Дмитрий Костюкевич

Холодные песни

© Дмитрий Костюкевич, текст, 2023

© Ольга Морган, обложка, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Об авторе

Дмитрий Костюкевич – «белорусский Дэн Симмонс», как его называют, – автор хоррора и мистики из Бреста. Получил два высших образования, трудился литературным редактором в журнале DARKER, побеждал в крупнейшем в Рунете конкурсе хоррор-рассказов «Чертова дюжина» и становился лауреатом премии «Мастера ужасов». Рассказы Костюкевича опубликованы в различных антологиях и журналах России, стран СНГ, США, Европы. Женат, воспитывает новое поколение авторов хоррора в лице собственного сына.

Предисловие

Все мы, отчаянные смельчаки, пишущие хоррор на русском языке, схожи меж собой. А особенно те, чье взросление совпало с перестройкой, с эрой Фредди Крюгера, заговорившего с нами гундосым кастрюльным голосом переводчика. Пока наши родители пытались выжить в новорожденных странах, мы открывали для себя Кинга и Баркера, Лавкрафта и Маккаммона. Мы рыскали по магазинам в поисках заветных книжечек с цветастыми вульгарными обложками, мы пропадали в видеосалонах, и до сих пор у нас не поднимаются руки выбросить коллекцию ужасов на ВХС. «Пусть себе пылится», – останавливаем мы жен, этих святых терпеливых муз, что время от времени все же поглядывают на нас задумчиво. Мы, пацаны из девяностых, уже пробовали себя в качестве хоррор-райтеров, тех, кто сбросит Короля с парохода современности. Первые пробы пера, викторианские замки и забытые богом городки штата Мэн. О чем же еще писать?

Мы повзрослели, нам, черт подери, стукнуло сорок или около того. Но увлеченные дети никуда не подевались, и, сидя в офисах или впахивая на заводах, мы, взрослые дядьки, размышляем об оборотнях, а наши дети говорят друзьям: «Подумаешь, бизнесмен! Вот мой папа пишет ужастики!»

Нужно ли тебе, читатель, знать, что Дмитрий Костюкевич – невероятно очаровательный, тонкий и приятный в общении человек? Пожалуй, такая анкета идет вразрез с представлением о настоящем авторе ужасов. Так что пусть он будет мрачным затворником, живущим на окраине Бреста в старом особняке, где сквозняки скрипят зубами. Штурман со шрамами на обветренном лице, что поведет вас по стране шорохов и криков.

Но творить в заточении иногда надоедает даже самому угрюмому отшельнику, и тогда Дима берет в напарники кого-то из коллег, недаром его называют мастером соавторских рассказов. Писать с ним в паре такое же удовольствие, как читать его, – ваш покорный слуга не убоялся слухов и, проникнув в черный особняк, создал с Костюкевичем «Мокрый мир» и «Век кошмаров», и в планах есть еще кое-что страшно интересное. Он кладезь идей, и его фантазия заразительна.

Велик соблазн назвать его белорусским Дэном Симмонсом, ведь, подобно создателю гениального «Террора», он часто работает с историческим материалом и, как никто, описывает ледяную ярость севера («Холодные песни», «Шуга», «Морские пейзажи»), он поражает эрудированностью, черт подери, он, кажется, знает все обо всем и при этом не выглядит занудным ни на йоту. Итак, Симмонс ли Костюкевич?

Русскоязычный хоррор давно вышел из андеграунда, из тени презрения солидных и важных, он продолжает обретать популярность и вес. Костюкевич – частый гость в тематических антологиях, он умеет быть разным, при этом сохраняя уникальный голос. Фантастика, постапокалипсис, морские приключения, эксперименты с поджанрами ужасов, и в каждом проекте – блистательный слог, изумительная атмосфера и филигранный психологизм. В отношении Костюкевича и в отношении русскоязычного хоррора в целом отпала необходимость привлекать публику надуманными ярлыками. И Диме ярлыки попросту не идут.

Я тороплюсь, читатель, потому что Одран вот-вот проснется и из дурного сна попадет в кошмар наяву. Вы скоро поймете, о чем я. Я мог бы без конца удивляться тому, как Костюкевич делает экшн и как этот эффектный, вкусный экшн не мешает тягучей атмосфере страха, свисающей с мачт его холодной, но страстной прозы. Как ему удается создавать из недомолвок эпизоды настолько кинематографичные, что перед глазами встают яркие сцены из несуществующих фильмов или книг. И как он сталкивает героев с неведомым злом, но при этом не превращается для своих персонажей в судью, в разгневанного Саваофа, а остается мальчиком, готовым удивляться. И бояться вместе с нами того, что ползет из страниц его рассказов, что вздымается под строчками.

Я всем сердцем люблю хоррор, и я счастлив, что у хоррора появилась эта книга.

Но хватит болтовни!

Комната уже наполняется запахом гниющих водорослей. Волны разбиваются о скалы, и голоса, звучащие из морских раковин, просят скорее перевернуть станицу.

«Ла Бургонь» плывет, и Одран беспокойно ворочается во сне.

Холодные песни начинаются.

Максим Кабир

Шуга

Ивин надевает гидрокомбинезон, натягивает маску и ласты. Коган вешает на спину Ивина баллоны, пристегивает сигнальный конец, закрепляет чугунный пояс, привязывает к руке товарища измерительную рейку, плоскогубцы, молоток. Желает удачи. Лицо Когана – пятнистое, коричневое от мороза, цвета промерзших яблок.

Ивин по-утиному выходит из заснеженной палатки и семенит к лунке, которую расчистили от успевшего нарасти льда. Шахнюк как раз загребает проволочным сачком, вытряхивает осколки на снег, затем распрямляется, становится рядом с Ивиным и хлопает его по плечу.

– Серега, как слышишь? – раздается в наушниках. Коган проверяет связь.

– Хорошо слышу, – отвечает Ивин. – Спускаюсь.

Рядом, повизгивая, крутится Пак. Красивый пес коричневой масти, названный в честь паковых льдов. Он тыкается лбом в ногу, затем задирает морду и смотрит на Ивина жалобно. Затылок Пака подрагивает, будто от боли.

Гидролог бросает взгляд на вздыбленные цепи торосов и ропаков – золотистые солнечные блики застыли над белым безмолвным миром – и погружается в прорубь.

Какое-то время свет его фонаря плещется в глубоком колодце, пробивается сквозь поднявшуюся шугу – рыхлую ледяную кашицу, затем вода в лунке чернеет. Ивин уходит под лед.

Под ним – черная океанская пропасть.

Вода обжимает костюм, шевелит резиновыми складками. Ивин скользит вниз, луч налобного фонаря упирается в бездонную тьму. Ивин поднимает голову и видит светлое пятно лунки. Начинает работать ластами – и пятно замирает, потом увеличивается.

Он парит среди острых вершин. Белые, голубые, черные, затаившиеся в темноте горы – перевернутые, они нависают над аквалангистом. Ледяные ущелья вглядываются зеленоватыми вертикальными зрачками. Приходит мысль: «Храм. Подводный храм».

– Намутил ты, Серега, – говорит Коган по телефону. – Расчищать не поспеваем.

Ивин приступает к работе.

– Первый – шестьдесят семь, – диктует в ларингофон. – Второй – тридцать два…

Придерживаясь ограждающего троса, Ивин плывет от репера к реперу: измеряет вмерзание или высвобождение стальных гвоздей. Диктует Когану:

– Третий – сорок один… Четвертый… – Он осматривает испод айсберга, подледный рельеф. – Четвертого не вижу.

Значит, выпал, когда стаял лед.

Плывет дальше.

– Пятый – двадцать девять… Шестой вмерз.

Дрейфующий остров заглотил штырь с биркой «6». Ивин вытаскивает его, как длинный податливый зуб, плоскогубцами. Перехватывает молоток и забивает репер в лед. Гулкий стук разносится по восьмиметровой толще льда. Ивин знает, что его слышат наверху.

Он роняет восьмой репер, и тот уходит на дно Ледовитого океана. Ивин смотрит вслед – на темную черточку, на точку, вглядывается в глубокую слежавшуюся тьму. Что упало, то пропало.

– Работаешь десять минут, – сообщает Коган.

Как быстро летит время в величественном подледном мире! Этот гармоничный мир, его перевернутые валы и гряды, языки и «бараньи лбы» снились Ивину по ночам. Иногда, открывая глаза, он лежал в темноте и сомневался, что все это существует где-то еще,

помимо его воображения. Каждый раз – под водой – не покидало ощущение, что ты на другой планете.

– Подтяни фал, – просит Ивин.

Здесь, подо льдом, он чувствует себя спокойнее, чем наверху, на связи, страхуя товарища, с обледеневшим фалом в руках. За того, кто погрузился, переживаешь сильнее, чем за себя. Напряжение выматывает. Мало ли что. Не в Черном море ведь ныряют. Если на глубине откажет аппарат – на остатках воздуха надо не просто выйти, а найти, куда всплыть.

На прошлой станции, год назад, Ивин услышал страшное: «Нет подачи воздуха». В наушниках хрипел голос ушедшего под лед товарища. Ивин налег на лебедку, тянул, как мешок. Молил, чтобы товарищ не запаниковал, не начал дергаться. Паника – это кислородное голодание и потеря сознания. Это смерть. Обошлось: вытянул живого.

– Как самочувствие? – спрашивает Коган.

– Отлично.

Ивин медленно шевелит ластами. Продолжает обход плантации реперов.

Иногда отталкивается от купола и висит, как замоченный, под ледяными «облаками». Океан красит лед в бирюзовый и голубоватый оттенки.

Здесь как в космосе.

«Чудеса божьи изумления достойны», – так, кажется, сказал Александр Македонский после того, как его подняли в стеклянном колоколе, подводном аппарате, из Средиземного моря.

Вчера на станцию прилетели кинооператор с помощником из «Центрнаучфильма», собираются снимать кино о гидрологах, готовятся к первому погружению. Привезли с собой две камеры, тридцатипятимиллиметровую и шестнадцатимиллиметровую в специальном боксе Массарского, такой снимали «Человека-амфибию». Красивый получится фильм, уверен Ивин.

– Серега, хорошо слышишь? – спрашивает страхующий Коган.

– Хорошо. Ты трави сигналку. Не жадничай.

– А ты не спеши.

– Понял тебя. Не спешу.

Он плывет к следующему штырю. Здесь подошва айсберга едва холмистая, выступы – сантиметров двадцать.

– Проверь фоторегистратор, – просит Коган. – Держат мои прокладки?

– Понял. Сделаю.

– Где ты сейчас?

– У тринадцатого датчика.

Ивин осматривает регистратор.

– Прокладки держат. Только немного заедает спуск… В остальном норма. Двигаю дальше.

– Работаешь полчаса.

– Так вот чего я проголодался.

– Скоро закругляться, Серега.

– Понял.

Ивин слышит далекий гул, будто ветер задувает в расселины, – это грохочут льды.

– Что за шум? – спрашивает Ивин. – Слышишь?

– Подвижки, – отвечает Коган. – Недалеко.

Ивин представляет, как приросшая к айсбергу льдина взрывается изнутри и у самого края начинают ползти, взбираясь одна на другую, льдины.

– Опасно?

– Нет. Мы нормально. Заканчивай, будем тебя поднимать.

– По…

Ивина неожиданно сдавливает в талии. Кто-то сильный и гибкий сжимает ноги. Гидролог опускает глаза и вздрагивает: его обвивает арктический спрут, еще не известный науке монстр. Свободные щупальца тянутся к маске, загубнику. Огромные льдистые глаза смотрят на Ивина.

Ноги стягивает обручем.

Ивин дергается изо всех сил, и осьминог тоже ворочается, выпускает из себя рой белых кристаллов. Становится темно, все заволакивает мелкими льдинками. Хватка не ослабевает.

Ивин больше не вырывается из объятий – подо льдом лучше не пороть горячку. Пока щупальца не захлестнули его руки, он тянется к ножу, одновременно пытаясь рассмотреть спрута. Обзор заслоняет рыхлая муть.

Шуга. Поднятый с глубин донный лед.

Он вывинчивает нож – один поворот, второй, третий…

– Серега, что у тебя?

…четвертый поворот, пятый… Нож высвобождается из футляра, и Ивин бьет осьминога.

Но монстра нет. Вокруг – лишь приставучая шуга. Ивин разгоняет ее рукой с ножом.

Страховочный фал, внутри которого пропущен телефонный провод, обвил ноги – Ивин запутался в тросе. Но это не все. Сигнальный конец натянут струной: зацепился.

– Серега?! – волнуется Коган.

– Погоди. Тут заклинило.

– Что случилось?

Ивин плывет по заклинившему фалу. Фал провисает. Ивин видит причину.

– Ну как? – спрашивает Коган.

– Зажало. По фалу не вернусь.

– Спокойно, спокойно. Серега, у тебя воздуха на десять минут. Сейчас спустим мигалку. Увидишь ее – отрезайся и выходи в запасную лунку.

– Понял.

Ивин смотрит на нож, но не спешит. Теперь у него есть запас троса для погружения. Где-то наверху парни – Шахнюк и Мартынцев, гидробиолог из института океанологии – бегут к запасной лунке, чтобы утопить в ней фонарь. Коган остается в палатке, в ухе Ивина.

– Видишь мигалку? – спрашивает Коган.

– Пока нет.

Ивин не поддается панике. Нужна холодная голова. Смотрит сквозь запотевшую маску на подошву льдины. Она давит, не хочет выпускать.

Успокойся.

– Теперь видишь?

– Нет.

Если замереть, то время остановится. Если замереть, не нужен будет воздух. Лед забудет о нем. Ивин прогоняет опасные дикие мысли.

– Выступ мешает. Опустись глубже.

Ивин уходит на глубину, поглядывая вверх, на изнанку льда. Высматривает мигающий свет – на глубине его не будут заслонять торосы. Он должен найти мигалку.

– Отошел? Видишь?

– Не вижу.

– Серега… Опустись ниже.

Ивин смотрит на глубиномер. Циферблат фосфоресцирует, как крошечная медуза. Выступ заканчивается, Ивин погружается и вдруг видит пятнышко света, оно подмаргивает.

– Есть! Вижу мигалку!

Ивин примеряется ножом к страховке.

– Режу фал!

– Пошел! – кричит в наушниках Коган. – Достаю!

Кажется, Коган думает, что вытягивает его. Но сигнальный конец, как и прежде, зажат безжалостным льдом. Ивин не чувствует натяжения – никто не тащит его к лунке, свету, лицам друзей.

– Еще немного, Серега. Давай. Видим тебя…

Ивин перерезает фал – наушники замолкают. Нет времени слушать. О чем говорил Коган? Наверное, Шахнюк или Мартынцев увидел сквозь шугу свет опущенной в лунку мигалки или что-то еще – и подумал, что это всплывает Ивин… Нет времени, совсем нет времени. Скоро закончится кислород.

Ивин огибает торос и всплывает к мигалке.

Шахнюк и Мартынцев ждут его наверху. Он видит их сквозь толщу льда в своем воображении. Гидролог

и гидробиолог сидят над запасной лункой, вода отливает свинцом – в ней кружат осколки ледяного сала. Ивин присматривается к напряженному лицу Шахнюка. Сосульки в окладистой бороде. Цепкие голубые глаза, в которых и экспедиции на ледоколах, и установка на океанском льду дрейфующих радиометеорологических станций, и подводное плавание. Рукодельный парень: если что, соберет снаряжение из подручных материалов – маску, трубку с шариком для пинг-понга вместо клапана…

У Ивина сдавливает в груди. Пальцы разжимаются, и нож медленно падает.

Ивин смотрит на подмигивающий свет.

Это не мигалка. А лампочка, которую сорвало и унесло течением с полигона.

Это обман, галлюцинация. Потому что лампочка не должна мигать… не должна даже светить – кабель оборван и тянется за ней мертвым хвостиком.

Мираж гаснет и исчезает в рыхлом облачке. Шуга уносит его прочь.

Ивин находит рукой огрызок фала. Минуту назад он перерезал единственную связь с теми, кто наверху.

Но его нить Ариадны оборвана.

Надо найти мигалку. Снова погрузиться и посмотреть? Или возвратиться к торосу, где застрял сигнальный конец? Хватит ли у него воздуха?

Ивин парит под ледяной броней. Над океанской бездной.

Надо искать выход… надо…

Перед глазами колеблются волнистые стены. Застывшие подтеки. Валы, пещеры и гроты.

Ивин проверяет кислородный прибор. Он снова чувствует страх, концентрированный, спрессованный в белую вспышку, похожий на страх перед первым спуском.

Решает искать запасную лунку. Слышит, что идет торошение, – если сожмет льдину, то лунка схлопнется.

Он разворачивается и плывет от выступа.

Шуга неприятно преобразила подводные хребты и впадины. В пятнах желтого света от фонаря нижняя поверхность айсберга перестает быть удивительно-привычной. Этот мир теперь существует в новых формах, играет ими, меняется.

Ивин плывет под бирюзовой долиной. По льду скользят переливы красок, но не смешиваются, не складываются в единый узор.

Луч фонаря шарит во мраке, выхватывает… дерево.

Ивин очень скучал по деревьям, по запаху леса, густому и живому. Но вмерзшее в айсберг дерево – мертво, одиноко. Оно переливается и ветвится в глубину. Пятиметровый коралл, слепленный холодом и течениями из тонких кристаллов. Хрупкое чудо. Изумительный мираж.

В любое другое время – только не сейчас.

Ивин оплывает дерево, не желая разрушить его случайным прикосновением, – мираж тут же рассыплется, сгинет, – но через несколько метров оборачивается, чтобы взглянуть еще раз. Ему кажется, что он услышал коралловый звон.

На дереве, выросшем посреди долины, висят мертвые люди.

Дерево острое и твердое, как алмаз. Кристаллические ветви проткнули тела полярников насквозь, раскроили куртки и брюки. Начальник станции висит на самой вершине, лицом в бездну, нож-ветка торчит из его шеи под кадыком; начальник звал подводников «нырками». Ивин узнает радиофизика, узнает радиста, узнает магнитолога… Волосы мертвецов развеваются, точно водоросли. Пустые глазницы смотрят на Ивина.

Тот отворачивается и плывет дальше. Этого просто нет. Этого просто нет.

– Поднимайся, – слышит Ивин в наушниках.

Этого тоже нет.

Он перерезал фал.

Он один.

Но как же хочется верить…

– Рома, – онемевшими губами произносит Ивин, – ты?

Только на этой станции с Романом Коганом они совершили больше пятисот погружений. А ведь до этого были еще три станции. Тысячи часов под арктическими льдами. Когану всегда нравился риск. Альпинизм, горные лыжи, подводная охота. Работал спасателем в горах Кавказа. Боксировал и прыгал с парашютом. Одним из первых попросился в группу для работы на Северном полюсе.

Ивин смотрит сквозь лед и видит Когана, который опускает руку в лунку, шарит в шуге, и что-то вцепляется в эту ищущую руку, и тянет…

Телефон молчит.

Он перерезал…

Ивин мотает головой, ищет взглядом мигалку и обмирает от страха.

Черными глазищами на него смотрит огромная голова с длинным крючковатым носом. Ивин медленно выдыхает. Выточенная водой скульптура теряет сходство с человеческой головой, но не до конца.

В воде светятся крупицы и бледные волокна льда. Такое бывает над станцией, когда летишь на самолете, но здесь, под водой? Шуга искрит в свете фонаря – уродливые города и лица.

Ивин чувствует пальцы, бегущие по позвоночнику, чувствует сквозь два шерстяных костюма и гидрокостюм жесткие прикосновения, которые исследуют его. Он разворачивается и видит что-то распадающееся, потерявшее форму всего мгновение назад. Перед ним плавает облако шуги.

Ивин уверен, что некоторое время назад это облако тянулось к нему чем-то похожим на когтистую лапу.

Он плывет дальше.

Вздрагивает, когда видит огонек. Мерцающий свет манит его в центр лабиринта.

Рваные зубцы и изогнутые складки. Глыбы подводного льда похожи на звериные головы. Ивин плывет по узкому коридору, слева и справа – мощные стены. Ивин осторожно работает ластами. Каждое движение дается с трудом – не только сопротивление воды, но и усталость. Ледяные чешуйки трутся о гидрокомбинезон, кружат у маски.

Ледяные дебри.

Под водой торосы кажутся выше поверхностных холмов. Они похожи на огромные паруса, поймавшие ветер. Но Ивину больше не кажется, что он в Стране чудес. Он не чувствует себя капитаном Немо.

Он по-прежнему видит подмигивающий огонек, держит на него курс, но расстояние как будто не сокращается. Он боится потерять ориентир, неверный свет.

Торосы словно парят в невесомости. Только задень – перевернутся, поплывут, кувыркаясь. Он действительно касается вершины одной из гряд, и рука проваливается в ледяную вату. Торос распадается мутным облаком и закрывает далекий огонек, но на секунду Ивину кажется, что он сунул руку в пасть аллигатора с мягкими зубами. Шуга пробует жевать его кисть.

Перед глазами гидролога взволнованно снуют белесые кристаллы. Ивин перебирает руками в поднявшейся буче. Он должен выбраться, должен успеть, пока в аппарате есть воздух. Дорога каждая секунда, но он не спешит, плывет медленно – и мрак расступается, подводный лес остается позади.

Он поднимается к исподу льдины и пробует его руками, словно ищет потайную дверь. Перед лицом оказывается глубокая впадина.

Ивин загипнотизированно смотрит в лакуну. Сейчас оттуда вынырнет льдистая рука, сожмет его до хруста костей и заберет в темноту. Он видит этот жуткий образ секунду-две, а потом смаргивает. Водит «дворником» по маске – «снимает туман».

Соберись.

Даже если огонек – обман, он может выйти через разводье. Оно недалеко от запасной лунки: черная трещина, от которой идет пар, будто океан дышит полной грудью. Так, так… Он взял от плантации реперов вправо по выступу и, кажется, сильно не петлял… Разводье должно быть там, за подводным хребтом.

Ты в это веришь?

Даже если он ошибается, то уходящая в глубь океана стена, на которую он сейчас смотрит, вполне может быть вставшим на дыбы огромным обломком льдины, а значит, он рядом с разломом…

Ты в это веришь?

Ивин плывет к отвесной стене дрейфующего острова. Волнистая голубоватая поверхность уходит вниз.

Ивин спускается. Подносит к маске циферблат глубиномера.

Пятнадцать метров. Ледяная стена не кончается. Ивин вытягивает руку, скользит пальцами на льду, и сонм мелких хрусталиков отрывается от айсберга и кружит перед лицом. Сквозь дымку воды видны темные глинистые прожилки. Гранулы грунта – прошлое планеты. В следующий раз надо прихватить бур – высверлить цилиндрик на анализ.

В следующий раз…

Стена обрывается. Ивин подныривает, мельтешит ластами.

В ушах стоит зловещий гул. Усиливается. Ивин видит, как по отвесной стене змеится трещина. Черная полоса делит мир пополам. В карманах ледяного склона едва заметно, словно дыша, шевелится тьма. Огромный обломок острова вздрагивает, отрывается и скользит на дно. Перед глазами мелькают застывшие волны голубого льда.

Ивина засасывает следом. Кружит, пытается сломать.

Он яростно сражается со смертельным водоворотом. Колотит по воде руками, перебирает ногами по тонущей льдине, отталкивается от края…

Вырывается и летит вверх с огромной скоростью – так кажется, потому что льдина уходит вниз, а Ивин стремится в противоположном направлении.

Ивин поднимает голову, и ему мерещится проталина. Он поднимает руку и упирается в лед, прозрачный, чистый, как стекло, лед, в котором гаснут солнечные лучи, – или многометровая толща светится изнутри.

Ивин колотит по льдине кулаками.

Замирает и медленно оборачивается. Что-то приближается из тьмы, в которой теряется луч фонаря. За складчатым рельефом будто лежит стремнина.

Фонарь испускает безжизненный свет, и Ивин спрашивает себя: что кончится раньше – батарейки или кислород?

Не может быть…

Он видит фигуры. Их две, они движутся в его сторону.

Мартынцев и Шахнюк? Спустились на поиски? Родные мои…

Мартынцев плывет немного впереди. Тянет руки. Ивин понимает, что на гидробиологе – на том, что он принял за гидробиолога, – нет маски. Видит стеклянное лицо, лишенные выражения глаза.

Вторая фигура, похожая на Шахнюка, тоже без маски, и это нисколько ее не смущает. Лже-Шахнюк плывет, прижав руки к телу, и вдруг резко изгибается на девяносто градусов, будто морской лев, и уходит на глубину.

Ивин отстегивает молоток.

Приближающийся лже-Мартынцев смотрит на него слепыми пористыми глазами. Тянет и тянет руки – они удлиняются, истончаясь; отделившиеся от предплечий кисти плывут к Ивину. Плоское лицо торчит на длинной кристаллической шее; над головой – нимб из взвешенных в воде ледяных игл.

Живые фигуры сделаны из шуги, ледяного сала и снежуры. Они серо-коричневого цвета из-за включений песка и земли, характерных для припая. Чешуйки льда очерчивают знакомую форму лица. Чересчур большую голову…

Ивина накрывает волна ужаса. Закричать мешает загубник.

Лже-Мартынцев все ближе.

Ивин пытается отплыть. Замахивается молотком.

Но фигура из шуги неожиданно распадается, превращается в кристаллическую осыпь. Вязкая масса летит во все стороны, заслоняя обзор.

Ивин не хочет выяснять, куда делась вторая фигура. Но лже-Шахнюк сам напоминает о себе, выныривая из облака шуги, в которое превратился лже-Мартынцев.

Фигура всплывает из тьмы под ногами Ивина. Рот лже-Шахнюка распахнут, не рот, а звериная пасть, внутри которой квадратные зубы, похожие на клавиши, зубы монстра – такие зубья образуются, если ломается нилас, эластичная корка льда.

Фигура дергается, копирует позы мертвого человека. Льдистые глаза смотрят прямо на Ивина.

Гидролог направляет чахлый луч фонаря в скалящееся лицо и, когда фигура замирает, словно заколдованная электрическим светом, опускает молоток. Удар похож на неспешный замах, перемотанный в обратную сторону. Молоток проваливается в голову твари. Лже-Шахнюк разлетается на мелкие куски.

Ивин смотрит вниз, будто там, на глубине, еще что-то происходит.

Поднимает взгляд. Куда плыть? И, словно мираж, вдруг видит в шуге над головой светлое пятнышко. Оно мигает, зовет.

Ивин плывет на моргающий свет. Льдистая крупа бьется о широкие ладони гидролога.

Он заблудился, но нашел выход. Он выберется. Всегда выбирался.

Всегда.

…побережье океана занесло снегом. Белым-бело. Но скоро белое станет серым, потом черным – накроет полярная ночь. Ивин потерялся на пути к станции.

Под полозьями нарт скрипел снег. Упряжка из восьми собак сибирских и колымских пород неслась по нескончаемой тундре. Собаки были разноцветные, как карандаши: белые, серые, бурые и черные. Глядя на них, Ивин отдыхал глазами от слепящего снега. В первой паре бежал бурый вожак по кличке Новый Год, выше остальных собак в упряжке, длинноногий, сильный, умный.

Но сейчас Новый Год едва волочил лапы, оглядывался на хозяина, не знал, куда бежать. Ивин остановил упряжку: пускай передохнут. Стянул рукавицы, достал портсигар, закурил. Началась пурга. Ветер пронизывал кухлянку, залеплял глаза, пытался вышвырнуть из саней. Как тут найдешь старую охотничью землянку, оборудованную под кормовой склад? В снежной круговерти он едва различал силуэты собак.

Новый Год постоянно останавливался, пытался свернуть. Ивин швырнул в него ледышкой. Пес закрутился на месте, заскулил.

Ивин спрыгнул с нарт и пошел на упрямого вожака.

Отходил дубинкой по бокам.

Новый Год ни в какую.

Ивин сдался, спрятался от ветра за нарты. Бездумно сидел, отхлебывая из фляжки спирт. Смотрел на свои большие руки, просто огромные в рукавицах, сжимал окоченевшие пальцы. Над опущенной к коленям головой мело и выло. Неужто все…

Ивин поднял голову и вгляделся в колкую серую мглу. Почти сразу заметил какое-то темное пятно. Сморгнул. Пятно не исчезло.

Он тяжело поднялся и пошел к пятну. Понял, на что смотрит. Упал на колени, стал грести снег, сначала руками, потом, сбегав к нартам, саперной лопатой. Раскопал печную трубу.

Вожак вывел его к землянке.

Ивин раскопал дверь и впустил собак. Взял в руки морду Нового Года, попросил прощения.

В землянке были дрова и керосин. Под шкурой, постеленной на нары, Ивин нашел замусоленную Библию с карандашными каракулями на полях. Заметки оставил какой-то охотник. Пережидая пургу, Ивин расшифровывал написанное: «Погода портится», «Сегодня холоднее, чем вчера», «Целое небо туч, идут с востока». На одной из страниц охотник написал: «Лопнул термометр, запасного нет». А дальше: «Сегодня снег злее». Через несколько страниц: «Слышу его, говорит со мной». В свете керосиновой лампы Ивин вглядывался в пляшущие закорючки: «Видел лицо на снегу, большое, будто кто крикнул снизу». Ивина охватило странное волнение. Последняя запись: «Меня вырвало снегом».

В землянке было душно, видимо, в щели набился снег. Над крышей подвывал ветер, Ивин лежал на нарах в полудреме с Библией на груди. Меня вырвало снегом…

Пурга закончилась на четвертый день.

Ивин парит между небом и землей. Между твердым небом и бездонной землей.

Он видит, как бьется сердце айсберга. Огромный цельный кристалл, реликтовый лед – он сокращается, сокращается, сокращается, и шуга течет, омывая остров.

Ивин парит между реальным и мнимым.

Он почти готов сдаться. Заснуть в неспокойных вездесущих кристаллах льда. Заснуть и проснуться в домике под гул ветра, который бежит над бесконечным океаном, цепляется за мачты и постройки, или в палатке, разбитой на краю ледяного поля; в палатке тепло, возле двухконфорочной плиты лежит Пак, на заколоченном ящике с неприкосновенным запасом сидит Коган, смотрит с прищуром, и уже вскипает чайник, и готова в кружке заварка…

Нет, надо бороться. Попытаться вырваться из-под пяты ледяного острова… Мысли расплываются, тянут на дно…

Пузырьки углекислого газа громко поднимаются вверх.

Над ним толща льда. Под ним Ледовитый океан, трехкилометровая бездна. Я могу упасть. Я уже падаю. И буду падать… долго, очень долго.

Ивина одолевает сонливость, голова кружится, в ушах шумит. Он пытается вспомнить, куда плыл. Редко, неглубоко дышит. Хочет закрыть глаза, но тут что-то жалит его в ногу. Обжигает крапивой.

Он открывает глаза и смотрит вниз.

В замутненной шугой воде удаляются длинные нити, развевающиеся под шляпкой фосфоресцирующего гриба. Он видит порванную штанину комбинезона – наверное, разрезал о падающий на дно обломок льдины – и чувствует подкожный жар. По коже словно провели горячей иглой.

Медуза… его ужалила медуза…

Откуда она взялась?

Он сосредотачивается на льдине над головой. Где-то должна быть лунка, или проталина, или трещина. Снова находит глазами моргающий свет, вспоминает, что это, чем может быть, и плывет к нему.

Чувствует эйфорию с примесью невнятной тревоги. Чувствует огонь в мышцах.

Путешествуя на собачьих упряжках, он грезил небом Арктики. Мечтал летать на ледовой разведке. Глядя в блистер, читать льды, изломы разводий, похожие на черные рты, предсказывать по ним будущее. Но арктическая навигация начиналась и заканчивалась летом, поэтому Ивин пошел в гидрологи.

Сейчас он как никогда далеко от неба.

Он видит просвет над головой. Лунку, забитую ледяной кашей. Мириады кристаллов поднялись с океанского дна в колодец.

Плохо соображая, Ивин лезет вверх. Работает руками, ледяные осколки рвут комбинезон. Перед глазами одна шуга, она строит ему гримасы, заползает под костюм. Идет и идет снизу.

У него кончается воздух… или уже закончился?

Ивина подташнивает. Он боится, что его вырвет… шугой и он захлебнется в нескольких метрах от спасения. Мышцы лица судорожно сокращаются, сводит живот.

Он застревает.

Нет, нет, нет!

В середине лунки из-за смерзания образовалась талия. Ивин не может сдвинуться с места. Сознание пульсирует, пытается прыгнуть во тьму, но ему удается собраться. Он отталкивается и снова погружается. Баллоны расширяют проход, сбивая шугу со стенок.

Он выскальзывает из колодца, начинает работать ластами и снова идет наверх. Сейчас он увидит лица ребят, солнце…

Руки уже не колотят по стенам – скребут.

Он снова застревает.

На это раз крепко, точно в тисках. Не может пошевелить плечами. Правая рука торчит вверх, тянется к просвету.

У Ивина слуховые галлюцинации. Он слышит то звенящую тишину, то скрежет трущихся друг о друга льдов, то… безумный крик.

Сердце колотится в груди, его сердце, раненое, испуганное. По телу бегут волны болезненных спазмов. Мысли путаются, но в этой карусели отчетливо проступают два слова: он живой.

Лед живой…

Капризное, враждебное, коварное существо. Вершина эволюции которого – айсберг. Тысячелетняя массивная глыба плывет по столбовым дорогам, покрывается голубоватыми прожилками замерзшей в трещинах воды, тает и шипит, отдавая частички воздуха, разрушается и стареет.

Лед сильнее человека, всегда был и всегда будет. На дне океана лежат самолеты, под лыжами которых раскололся лед. Льдины затирают суда в каналах, с трудом проложенных атомоходами и ледоколами-танкерами. Лед коварен. Всесилен. Смотри, человек, на его мышцы, на его кости, на его кровь…

Слепнущими глазами Ивин смотрит на шугу. Пытается отделаться от мысли, что она – нечто большее, чем кристаллы льда. Нечто намного большее.

Нет, не кровь… а мысли айсберга. Скверные, темные, рассерженные. Ивин почти уверен в этом.

Со всех сторон страшно трещит лед.

Сдохни.

Оживает телефон. В наушниках какой-то шум: треск, скрежет, с каким ломается припай, шуршание льдинок… и тяжелый стон, и чей-то голос, глухой, холодный.

Вода умеет помнить, так почему бы ей не уметь злиться? Накапливать злость?

Ивин закрывает глаза. На его руках и ногах – лед, глыбы льда. В баллонах закончился воздух.

Сдохни!

Теряя сознание, он понимает, что слышит голос айсберга, и уже не чувствует, как кто-то хватает его за руку.

Холодные песни

ОДРАН

Одран проснулся от кошмара. Мерзкие картины отложились в памяти.

Кочегар сел на койке и осмотрелся, весь дрожа. В иллюминатор лилось отраженное от воды лунное свечение. Мир по эту сторону толстого стекла, ужатый до размеров каюты, казался чужим и пугающим.

Одран зажмурился, надеясь, что в темноте под веками каюта преобразится, станет более знакомой и благосклонной, но сон смешал реальность последних дней и жуткие фантазии.

Во сне Одран снова поднимался на борт лайнера «Ла Бургонь», который стоял в нью-йоркском порту, снова бункеровал уголь, мыл судно от угольной пыли, нес первую вахту в глубине судна, выполнял приказы людей сверху, даже не зная, что происходит на ходовом мостике. Звучно шаркая лопатой о железные плиты, кочегар закидывал в топку жирный малозольный уголь. Котел просил еще и еще. Шлак покрывал машинное отделение, густой, сернистый. Лязгали чугунные топочные дверцы, сами по себе, будто играя с Одраном: успей закинуть лопату, пока мы открыты.

Дверцы замерли, распахнувшись, и тогда сон обернулся кошмаром. В жарком, ослепительном чреве топки возникла фигура. Кочегар вглядывался в топку и не мог понять, чем занят объятый огнем человек. Кажется, он фотографировал, но использовал для этого не громоздкий аппарат, а нечто более утонченное и диковинное. Никакой ручной фотовспышки, никакого ящика на треноге. Одран понял, что человек снимает мертвецов. Те сидели в креслах с подлокотниками, их головы сжимали фиксаторы. Кожа почернела, тела вздулись, в неподвижных глазах отражалось пламя. Вид покойников (утопленников) ужаснул кочегара. Он узнал некоторых из них: капитана Делонкля, офицера Пишана, второго механика Русселя, рулевого…

Одран почувствовал: в топке есть кто-то еще, он притаился прямо за передней стенкой, он ждет…

Вот что приснилось Одрану. Выбило из колеи.

До вахты оставалось больше часа.

Неожиданно Одрана бросило вперед, лицом в палубу. Каюта словно попыталась выплюнуть его тело, покрытое липкой пленкой кошмара, избавиться от него, но смогла лишь скинуть с койки. Инерционный удар застал врасплох, кочегар сильно приложился скулой об истертые доски: лицевую кость пронзила жгучая молния.

Одран тут же вскочил на ноги. Он проснулся окончательно.

С пароходом что-то случилось – кочегар ощущал это внутренностями. Но что?

К машине и котлам, в среднюю часть трюма, вела «парадная лестница кочегаров», закрытая для пассажиров. Путь до машинного отделения был похож на почти мгновенное перемещение – секунда страха и надежды на лучшее, растянутая в горячую струну. Одран сбежал по наклонному трапу, хватаясь за поручни, с ужасом глядя, как океан проталкивает в лайнер свое щупальце. Корпусная пробоина выглядела скверно, очень скверно; отделение заливала вода.

Надрывно трезвонил машинный телеграф, никто не откликался. Рядом с тумбой плавало тело вахтенного начальника, обваренным лицом вверх. Стрелка машинного телеграфа замерла в положении «Полный вперед».

Ревели топки, в раскаленные котлы с шипением хлестала вода.

– На палубу!

Кричал старший механик. Одран узнал его голос в оглушительном шуме ухающих двигателей, что было маленьким чудом. Бессмысленным, но все-таки чудом.

Жарко, как же жарко.

«Ла Бургонь» тонула. Захлебывалась океаном, глотала смерть разорванным металлическим ртом. И если не закрыть водонепроницаемые отсеки…

Одран кинулся задраивать двери: прижимал полотно к переборке клиновыми задрайками, благословлял резиновую прокладку, прижимал к переборке… На это ушло не больше минуты – целая вечность.

Закончив, он увидел, что машинная команда бежит по трапу к сходному тамбуру. Ботинки машинистов, механиков и кочегаров сотрясали узкие решетчатые конструкции: наверх, к крышке люка, прочь.

– Спасайся! – проорали с трапа. Кажется, второй механик. – Скорей, на палубу! Через десять минут пойдем ко дну! Скорей!

Машинный телеграф замолчал. «Что сейчас творится на ходовом мостике?» Мысль показалась неуместной: рубка словно находилась в тысяче миль над головой, а он, Одран, барахтался в аду. Ад пенился и бурлил. Кочегар был по пояс в воде.

Десять минут – вот сколько ему отмерено. Ему и судну, будто двум поклявшимся умереть в один день влюбленным. Одран застонал, потом зарычал. Ну нет! Он не умрет с этим великаном, чье паровое сердце отмеряет последние удары.

Одран стал пробираться к трапу. Его вахта закончилась, не начавшись.

Громоздкие котлы еще работали, не все, но работали, вливая в неповрежденные паропроводы лайнера предсмертные судороги. Огромные механизмы, суставы которых смазчики весь путь обихаживали масленками, взмахивали блестящими деталями. В лязге и грохоте сквозили фальшивые ноты, и на этот раз причина пряталась не в какой-нибудь мелочи – шпонке или гайке, а в агонии всей машины, которая разваливалась, умирала, в корчах своей ленивой гибели умудряясь принести человеку еще немного пользы. Движения.

Вибрировали переборки. Желудок Одрана кренился вместе с пароходом. Кочегар уже тянул руку к поручню, несмотря на то что до трапа оставалось три-четыре больших шага, тянул, чтобы выбраться из опасной воды, чтобы начать путь на палубу, когда…

Вокруг хватало гула, лязга и шипения, но новый звук заставил Одрана присесть, хлебнув воды с мазутом. Потолок раскололся. В машинное отделение рухнуло что-то большое и смертоносное. Расположенный над машиной световой люк – большой прямоугольный пролет – взорвался обломками застекленных рам.

«Дымовая труба», – понял Одран. Одна из двух конструкций, цвет, форма и положение которых определяли красоту лайнера «Ла Бургонь», сложное арматурное устройство… Сейчас оно не олицетворяло мощь паровой машины, а срывало трапы и людей вместе с трапами. Дымовая труба обрушилась на машину. Если бы Одран ступил на решетку нижнего трапа, то превратился бы в красную пену. Очередное чудо, на этот раз с отсрочкой нового – черного чуда забвения.

В бурлящей воде кружили раздавленные тела. Одран увидел старшего механика, затем другого мертвеца и содрогнулся – череп второго механика словно расплющило гигантское копыто. Кочегар застонал. Он угодил в ловушку.

В клетку.

Вода наполняла внутренности парохода, крен которого продолжал увеличиваться. Путь наверх был отрезан.

«Не выбраться, – подумал он, парализованный красным страхом. – Еще пару минут, и…»

Что-то коснулось его в воде, что-то холодное, но живое в своей подвижности. Не деталь сломанных механизмов, не рука или нога мертвеца, нет…

Одран закричал, не смог сдержаться. Кошмар снова змеился рядом. В изгаженной нефтяным маслом воде.

Он всматривался, но ничего не видел. Слева раздался всплеск. Озноб стянул кожу, превратил ноги в неудобные ходули.

Кто-то позвал его. Позвал нежно и в то же время властно. Душа кочегара ушла под мутную воду. Он снова закричал, чтобы вытошнить необъяснимый страх.

Всплеск. Теперь за спиной. Одран обернулся и увидел, как перед вентилем предохранительного клапана, перед манометрами с мертвыми стрелками взметнулся чешуйчатый хвост. Поднял тучу брызг и скрылся под маслянистой пленкой.

Огромный хвост с черным плавником. Такой хвост мог принадлежать рыбе размером с взрослого человека.

У Одрана не получалось сделать вдох. Возле правого бедра снова кто-то проплыл, кочегар почувствовал движение, угрозу, чужой тошнотворный интерес. Давясь криком, он медленно повернулся к переборке, с которой дымовая труба сорвала все трапы.

Над водой плясали тени. В затапливаемом машинном отделении Одран был не один. Что-то проникло в котельные через пробоину.

Одран подумал об акуле (хвост, что он видел несколько секунд назад, не был акульим, и кочегар почти жалел об этом), осмотрительном хищнике, который способен подолгу кружить рядом с жертвой, уменьшая круги, утверждаясь в своем превосходстве. Кочегар почти видел в темной воде длинное акулье тело. Рыба готовилась к атаке: горбила спину, опускала грудные плавники, нетерпеливо двигала хвостом. Что случится секундой позже? Оглушающий удар? Скальпирующий укус?

В колено Одрана что-то ткнулось, несильно, словно нос собаки. Кочегар стоял в воде, ни живой ни мертвый от паники и ужаса. Его сердце безысходно колотилось, в горле застрял комок воздуха.

Вода забурлила. Мазутное пятно перед Одраном порвалось, и на поверхности показался гигантский хвост, а затем спина неведомой твари, покрытая уродливыми горбами. В развороченную крышу смотрела тающая луна, и в ее скудном свете Одран видел, как всплывает и снова исчезает в воде воплощение черного безумия.

Он не мог умереть здесь… рядом с этим…

Насыщенный паром воздух обжег легкие. Машину раздирал жуткий гул. Механизмы варились в каскадах воды. Попробовать нырнуть в пробоину и выбраться у борта? Нет, не при таком напоре воды, в которой к тому же плавало… плавали…

Выхода нет. Выхода нет. Выхода нет.

Шум утих. В голове остался лишь плеск воды. Казалось, ад затаил дыхание. Одрана охватило неестественное оцепенение, хрупкое и едкое, оно разбилось, как только кочегар почувствовал более смелое касание, почти укус. Он закричал и ринулся к вентилятору.

Мысль о трубе вентилятора манила спасением. «Скоб-трап, в трубе есть скоб-трап! Он ведет на палубу, я выберусь, выберусь!»

Крен парохода затруднял движение, Одран будто взбирался на холм – на холм из рифленого железа, который уходил под воду. Машина щетинилась маслянистой сталью, путь преграждали балки и валы; он переваливался, подныривал.

У первой топки его настигли.

Хвостатая тварь ударила в пах, точно собираясь покончить с кочегаром столь унизительным способом. В его мошонке произошел небольшой взрыв. Боль сменилась облегчением, когда Одран увидел, что его атаковал не монстр, а старший механик… Голова мертвеца врезалась в его яички, вернее, он сам налетел на серый череп, рядом с которым на лоскуте кожи плавало оторванное ухо.

Судно дрожало – посмертные конвульсии, потому что все было кончено с того момента, как Одрана вышвырнуло из койки. Для лайнера – да, для кочегара… кто знает? Он был по-прежнему жив, пускай и с ушибленными яичками.

Не паниковать. Только не паниковать.

Машинное отделение превратилось в огромного пса, который вылизывал лицо Одрана горячим языком. Раз или два кочегар слышал за спиной всплеск, но не оборачивался. Вперед, вперед…

Оказавшись в вентиляционной шахте, Одран заплакал от облегчения. Слезы текли по грязным щекам. Ладони кровоточили, на приваренных к внутренней поверхности трубы скобах оставались лоскуты кожи. Он взбирался и взбирался: скоба, еще скоба, еще… Кто-то лез следом, но тяжело и медленно, словно не имел ног. Одран смотрел только вверх. Потому что внизу карабкалось нечто неправильное, несовместимое с рассудком.

Через две минуты – длинные, бесконечные – Жозеф Одран вывалился из раструба вытяжной трубы на деревянный настил палубы. Тут же приказал себе подняться на ноги.

Он оказался около тамбура, надстроенного над люком машинного помещения. Створки двери были распахнуты. Внутри, на ящике с ветошью, сидел человек. Скорее всего, кто-то из кочегаров или масленщиков, тот, кто успел взобраться по трапу до падения дымовой трубы. Глаза неподвижные, мраморно-холодные, лицо в каменноугольной пыли и свежей крови, не узнать. Кочегар или масленщик курил. Одран шагнул в тамбур, тронул бедолагу за плечо. Тот дернулся, поднес к трещине рта папиросу (Одран увидел пеструю от нефти, искалеченную кривошипом кисть) и затянулся, продолжая пялиться в невидимую точку. Из черепа, над правой бровью, торчала шляпка заклепки.

Одран отступил и осмотрел палубу.

Увиденное лишило его всякой надежды.

Настоящие чудовища были здесь, наверху, под рваным предштормовым небом.

ХЕНДЕРСОН

Оскар Хендерсон, капитан парусника «Кромантишир», стоял на палубе в туманной ночной тишине. Тишина… К голосу бегущего по волнам английского барка капитан давно привык, как к ударам собственного сердца.

По палубе скользила улыбка луны. Судно приближалось к району легендарного «острова призраков» Сейбл. Об этом говорили не столько карты, навигационные приборы и опыт Хендерсона, сколько непроницаемая дымка, вековая печаль океана. Про`клятый остров почти всегда кутался в туман, маскировал в густом мареве ловушки песчаных отмелей.

Но капитана тревожила не близость коварного Сейбла, а идущие навстречу, со стороны американского берега, суда.

С севера наползала крутая черная зыбь. Час назад Хендерсона разбудил вахтенный штурман – ухудшилась видимость. Чертов туман! «Кромантишир» шел правым галсом, шестиузловым ходом; полуслепой, но грациозный.

Ночной ветер набивал нижние и средние паруса, облизывал зарифленные брамсели. Горн на носу барка издал протяжный звук – струя воздуха, пропущенная ручным насосом через рожок, ударила в вибратор, – и капитан вздрогнул. Туманный сигнал давали каждые две минуты.

Потоптавшись у борта, Хендерсон направился на ходовой мостик.

За штурвалом стоял плечистый парень с красным лицом и рыжеватыми волосами. Вахту нес Александр Стюарт, третий штурман. Он приветствовал вставшего справа капитана.

– Туман, – сказал штурман со значением.

Капитан пригладил широкой ладонью черную бороду.

– Сейбл, Стюарт, – отозвался он, глядя в ночь, – треклятый туман острова Сейбл.

Напевный говорок Хендерсона странным образом противоречил его внешности, пропитанной солью и романтизмом дальних плаваний.

– Вы ведь знаете, как прозвали этот остров? Слышали хоть одно из его черных имен?

– Да, сэр. Кладбище Северной Атлантики, – ответил Стюарт без раздумий.

Капитан кивнул:

– Так и есть. А еще – Остров призраков, Пожиратель кораблей, Сабля смерти, Кладбище тысячи капитанов… – Он замолчал, будто тяжесть имен легла проклятием.

«Кладбище тысячи капитанов» – эхом звучало в голове Хендерсона. На столь мрачную репутацию Сейбл наработал сполна.

– Недавно вот столкнул два немецких парохода…

– Столкнул? – Стюарт покосился на капитана. – Остров, сэр?

Но не получил ответа. Капитан продолжал:

– Что интересно, пакетботами владела одна компания. Капитаны даже дружбу водили. «Гейзер», под командованием Моллера, вмещал две тысячи тонн. А «Трингвалла», за штурвалом которой стоял Ламб, – две с половиной тысячи. Капитаны слишком поздно заметили друг друга, а всё туман, высокий, выше грота. Моллер и Ламб успели дать машинам «стоп», но пароходы шли на полном ходу… Вы видите их, Стюарт? Видите неизбежность их жуткой встречи?

Штурман видел. В странном оцепенении смотрел он на капитана, словно на месте Хендерсона стоял Моллер или Ламб, только что рванувший рукоятку машинного телеграфа в положение «Стоп».

– Черт подери, это был явно не их день! Ламб положил руль на левый борт, а Моллер – на правый, точно сговорились! «Трингвалла» протаранила «Гейзер», как осадная машина – ворота крепости, ударила в борт позади грота. Пакетбот Моллера рассекло пополам, и если есть в этом преувеличение, то совсем малое. Семь минут – вот что осталось у «Гейзера». Семь минут на плаву. С парохода удалось спустить всего три шлюпки, одна опрокинулась. Океан забрал сто душ. От такой же печальной участи «Трингваллу» спасла таранная переборка. Судно черпало воду, но держалось – достаточно, чтобы ему улыбнулась удача. «Трингвалла» встретила «Висланда», южноамериканская линия, и Ламб пересадил на судно пассажиров и команду. Больше полутысячи человек! А если бы и они пошли ко дну?..

Капитан замолчал. Не мог избавиться от дурного предчувствия. Рассказ о столкновении пароходов – храни Создатель души погибших! – только усилил волнение. Хендерсон, чувствуя цепкий взгляд штурмана, хотел было продолжить, но услышал шаги, осторожные, почти извиняющиеся шажки, которые могли принадлежать лишь его жене.

Сигнал туманного горна ушел в хмарь. Женщина поежилась:

– Оскар, этот звук… Он разбудил меня.

– Всего лишь пущенный по трубе воздух, дорогая. Как дети?

– Спят.

– Проводить тебя до каюты?

Она всматривалась в густое марево впереди бушприта «Кромантишира», точно хотела разглядеть в нем… кого-то…

– Мне снилась Рени, – тихо сказала жена капитана.

…кого-то… их мертворожденную дочь. Сердце Хендерсона окатило ледяной водой.

– Смотри, Оскар, этот туман! Он словно стена, преграда, ловушка… Он не хочет, чтобы мы видели…

– Не говори глупостей, океан в этих местах всегда укрыт туманом.

– Но вдруг мы столкнемся с другим судном.

Супруга не спрашивала, она… Хендерсон отметил взволнованное лицо Стюарта. Капитан постарался сделать так, чтобы голос звучал уверенно:

– Это односторонняя трасса. Другие суда могут быть за нами и перед нами, но все они плывут в одну сторону. Возвращайся к детям, дорогая, а когда прибудем в Филадельфию, вместе посмеемся над твоими опасениями.

Женщина обхватила себя руками. На ней было простое, но изящное платье из узорчатой ткани с длинными рукавами и подчеркнутой талией; юбка струилась по бедрам и почти касалась палубы. Широкую шляпу украшали ленты и перья.

– Оскар, я боюсь. У меня плохое предчувствие.

– Ты просто не выспалась, – ответил капитан. – Смотри, уже светает.

Так и было. Мучительно рождалось утро. Туман распался на мутные полосы, сделался менее густым и опасным. Стараясь согреться, жена капитана принялась ходить по палубе. Два раза она останавливалась у фокмачты и прятала лицо в ладони, ее плечи тряслись, но затем она резко вскидывала голову и с истеричной решимостью шла дальше. Туда и обратно. Туда и обратно.

– Силы небесные, – произнес штурман, – ваша жена, капитан, она…

– Бланш просто напугана, – отрезал Хендерсон. – Туманом. Тяжелыми снами.

Когда к корме барка приближался стук каблучков, Стюарт косился на женщину. Он был тайно влюблен в супругу капитана. Влюблен в ее миловидное лицо цвета морской пены, грустное, изящное. Влюблен в ее тонкую шею, скрытую высоким воротником. В ее светлые пряди. В ее походку и голос. В ее имя: Бланш, Бланш, Бланш…

Штурман понял, что женщина стоит перед ним: его мечта, его наваждение, соль на его глазах; и, о силы небесные, как же она хороша. Ее глаза оттенка темно-зеленого жемчуга прятались в тени шляпы. Бланш смотрела на него… Она спрашивала…

– Хочешь услышать песню глубокой воды? В ней живут мертвые киты, чьи скелеты облюбовали дети придонной королевы. В ней тонут корабли. В ней жены капитанов облизывают члены матросов и офицеров. Хочешь услышать эту песню? Я спою ее для тебя, Александр, лишь для тебя.

Стюарту показалось, что ему срезали лицо, – оно горело, глаза застилала алая пелена. Он плохо понимал, что ему сказала Бланш, ее приглушенный голос был странным, пугающим, будто что-то мешало ей говорить… или говорило за нее.

Штурман дотронулся до своего лица, сухого и пылающего от стыда, от непонимания, от осознания того, что рядом стоит капитан и он слышал эти безумные, непристойные слова своей жены. Слова, которые не только ужаснули, но и возбудили Стюарта.

Ладонь стерла красную муть, зрение вернулось к штурману, и он увидел свою тайную любовь. Женщина стояла спиной к нему, глядя в туманную даль. Она обнимала себя за плечи и едва заметно раскачивалась.

Почему молчит капитан?

Стюарт повернул голову к Хендерсону. Тот ответил задумчивым взглядом и обратил лицо к жене. Он что, не слышал того, что сказала Бланш? Почему он смотрит на нее с тревогой, а не с яростью? Почему они оба делают вид, что ничего не произошло?

Штурман почувствовал тошноту. Неужели он все выдумал? Чертов влюбленный безумец, грезящий наяву… Но почему воображение подкинуло не взмах руки, взгляд, воздушный поцелуй или несколько ласковых слов?.. Почему оно родило этот чужой голос и пропитанное бесстыдством предложение?..

– Оскар, ты слышал? – обернулась Бланш к мужу. «Ты слышал, что я сказала Стюарту? Я предложила облизать его член», – пронеслось в голове штурмана.

– Что слышал? – спросил капитан.

– Гудок… там, впереди. Я думаю, это пароход.

Хендерсон и Стюарт прислушались.

– Тебе показалось, – произнес капитан.

– Я слышала пароходный гудок, это был он. Я уверена. Ты ведь знаешь мой острый слух, Оскар.

Хендерсон хотел успокоить супругу, возможно, снова предложить проводить в каюту, но Бланш резко развернулась и, не глядя на него, прошла мимо и стала спускаться по трапу. К каюте, где спали два младенца: младшие братик и сестричка мертворожденной Рени.

Руки Стюарта мелко дрожали. Рассудок дал крен, агонизировал. Он пытался осмыслить случившееся, воскресить перед внутренним взглядом призрак женщины, которая спрашивала: «Хочешь услышать песню глубокой воды?» Штурман хотел. Чтобы она спела, спела только для него. Даже если для этого придется спуститься на покрытое ракушками и костями дно, посинеть и разбухнуть от настырной воды.

Его чувства – едкое непонимание и обреченную решимость – перебил звук, который пришел из тумана и был очень похож на низкий голос пароходного гудка…

Капитан побежал вдоль левого борта к баку, где, навалившись на леерное ограждение над выступающим крамболом, стал вслушиваться в посветлевшую муть. Губы капитана шевелились – Хендерсон считал.

Не успел он досчитать до пятидесяти, как снова услышал гудок, ближе, яснее.

Ветер усиливался, волны разбивались о форштевень и хлестали по корпусу. Капитан сложил ладони рупором и прокричал:

– Эй, «воронье гнездо»!

Сверху, из корзины на фок-мачте, донесся зычный голос впередсмотрящего матроса:

– Капитан?!

– Хэлли, что видно?!

– Ничего, сэр!

– Смотрите в оба!

Океан принес новый, мощный звук. Гудок парохода. Сигналы разделяла минута.

– Большой! – крикнул капитан. – Большой!

Лицо Стюарта перекосилось от ужаса.

– Вижу! Вижу судно! – истошно завопили из «вороньего гнезда». – Слева по носу огромное судно!

Впереди «Кромантишира» из тумана вынырнуло черное туловище двухтрубного парохода с двумя «голыми» мачтами.

– Идем на него!

Галсы барка и незнакомого лайнера сходились – капитан понял это и без крика матроса. Длинное судно на большой скорости шло навстречу. Неотвратимо надвигалось из рассветной дымки.

– Силы небесные… – вырвалось из пересохшего горла Стюарта.

Хендерсон взбежал на корму, оттолкнул рулевого и принялся вращать штурвал. В этом почти не было смысла, он уже видел, как на парусник наползает тень, видел зеленые и красные ходовые огни, желтые зрачки иллюминаторов…

Что-то прохрипел Стюарт, что-то похожее на имя жены капитана – Бланш, а потом…

…на фок-мачте парохода Хендерсон увидел Рени.

Она выросла, его дочь, которую достали из утробы матери бездыханной, которая никогда не возьмет отца за руку. За три года, проведенные в стране мертвого детства, Рени превратилась в девочку с длинными темно-зелеными волосами и большими глазами, похожими на глаза рыбы. Но капитан все равно узнал дочь. На Рени было небесно-голубое платье, которое купила Бланш. Купила еще до того, как живот округлился, а глаза Оскара наполнились слезами счастья. «Дети выглядят особенно мило в розовом и небесно-голубом», – говорила Бланш. Платье было на завязках, никаких булавок, даже безопасных, вошедших в моду совсем недавно. Голову Рени покрывал голубой чепчик.

Они так долго ждали ребенка, первенца…

Рени ползла по колонне вверх, словно огромный паук, ее руки и ноги были неестественно вывернуты, а белое лицо обращено к Хендерсону… девочка… существо, похожее на девочку, добралось до фок-рея…

…а потом был удар.

Пояс тумана разорвало на части. Облако брызг достало до корзины впередсмотрящего. Рулевой и третий штурман не удержались на ногах, но Стюарт, не обращая внимания на разбитые о компас губы, тут же вскочил и ринулся к каютам.

Капитан врезался грудью в штурвальное колесо и на секунду задохнулся, ослеп. Он слышал, как свистят лопнувшие стальные штаги, трещит, ломаясь, рангоутное дерево, звенит и осыпается стекло.

Бом-утлегарь парусника, косо выдающийся перед его носом, пятидесятифутовым копьем проткнул стоявшую на кильблоках шлюпку, разворотил ходовой мостик и, прежде чем обломиться, разрушил часть средней надстройки. Осиротевший утлегарь превратил в щепы две шлюпки и рухнул в океан вместе с рваниной стакселей и кливеров. Там, где не выдержал деревянный брус, справился бушприт барка – наклонная мачта вскрыла борт парохода ужасной раной. Работа закованного в металл мясницкого ножа. Форштевень парусника, точно острие топора, на пятнадцать футов врубился в борт незнакомца.

Хендерсон попытался откашлять боль. С низкого неба, которое коптил черным дым пароходных труб, сыпались обломки мачт, клочки парусов и куски канатов. «Кромантишир» попал под дождь кораблекрушения.

Капитан вскинул голову.

Рени (не Рени, а огромный паук с ее лицом, демон!) исчезла, ее не было ни на фок-мачте, ни на фор-стеньге, ни на фор-брам-стеньге. Ее и не могло там быть – стеньги обрушились на палубу парусника, порвав такелаж и сломав два рея. Капитан испытал облегчение, но тут же захлебнулся волной нового страха: что, если столкновение сбросило «паука» с мачты и он упал на палубу «Кромантишира»? Что, если демоническое создание где-то поблизости?

Он стряхнул опасные для рассудка мысли.

Хвала небесам, удар получился скользящим. Барк шел шестиузловым ходом, а пароход, как предполагал капитан, в два, а то и три раза быстрее: суда столкнулись под острым углом и заскользили вдоль бортов друг друга. Это спасло «Кромантишир»… но не лайнер.

Пароход погубил якорь парусника.

Висящий над клюзом четырехтонный крючок впился в обшивку лайнера у ватерлинии и, волочимый якорной цепью, принялся срывать клепаные стальные листы и крушить иллюминаторы нижней палубы. В правом борту парохода, позади машинного отделения, образовалась большая дыра. Впередсмотрящий с марса лицезрел все акты трагедии: видел, как лапа якоря зацепилась за шпангоут лайнера, как лопнула якорная цепь.

Суда ударились бортами в последний раз и со скрежетом разошлись.

Вцепившийся в штурвал Хендерсон провожал двухмачтовый пароход взглядом человека, только что услышавшего роковой выстрел. Он вспомнил слова жены: «Оскар, я боюсь. У меня плохое предчувствие». Капитан тоже боялся – за людей на неизвестном судне без парусов.

– Встань за штурвал! – крикнул он.

Рулевой поднялся на ноги.

– Да… сэр…

Смертельно раненный пароход, в растерзанном борту которого торчал становой якорь «Кромантишира», растворился в молочном мареве, словно отправился на поиски мысли, потерянной в голове склеротика.

Хендерсон бросился к трапу.

Распахнул дверь каюты. Бланш держала на руках двух запеленутых плачущих младенцев, перед ней на коленях стоял Стюарт, протягивал руки и бормотал. В бортовом иллюминаторе за спиной женщины возникло лицо.

Лицо прижималось к стеклу. Темное, разъеденное, иссохшее, с красными чешуйками вокруг глаз и рта. Мертвая голова рыбы, человека, морской твари, его дочери. Рени. Хендерсон не знал, почему уверен, что в ужасном лице за каютным иллюминатором есть черты его дочери (он видел труп малышки всего раз, на руках у повитухи). Просто не знал. Впрочем, это не отменяло того ужаса, что он испытывал.

Тонкие, почти прозрачные губы открылись и произнесли всего одно слово. Беззвучное слово. Капитан понял его.

«Папа».

Он почувствовал внезапное головокружение, боль в висках.

Из больших сине-зеленых глаз мертвеца сочилась черная слизь.

«Иллюминатор глухой, его нельзя открыть, но если она… оно… прекрати!»

Думать следовало о живых – о людях на пароходе. О команде, из которой, кажется, никто не пострадал. О Бланш и малютках.

Хендерсон закрыл глаза и зашептал молитвы. Когда он снова открыл глаза, в иллюминаторе никого не было.

– Оскар, помоги мне! – взвизгнула Бланш. – Стюарт сошел с ума!

Капитан решительно шагнул вперед. Стюарт по-прежнему стоял на коленях, а его просительно вытянутые руки мешали Бланш проскочить к двери.

– Стюарт! Что с вами? Что вы себе позволяете?

Хендерсон положил руку на плечо парня.

Третий штурман никак не отреагировал. Мокрые от слез глаза с мольбой смотрели на Бланш. С мольбой и вожделением.

– Спойте мне, прошу вас… – лепетал Стюарт. – Спасите меня…

– Стюарт! – еще раз попробовал Хендерсон. – Опустите руки! Встаньте!

Он бегло осмотрел малюток: плачут, но целы. Сейчас это главное.

– Спойте мне о глубине и смерти… о любви…

Стюарт опустил руки и зарыдал, задыхаясь, поскуливая. Некрасивый плач сотрясал его мускулистые плечи. Из лопнувших губ штурмана капала кровь.

Капитан схватил Стюарта за воротник мундира и потащил. Детина весил что обломок якоря. Хорошо хоть не сопротивлялся.

– Закройся на ключ, – сказал Хендерсон супруге.

– Ты куда?

– Я нужен наверху.

Он отволок штурмана к борту, где тот свернулся калачиком и подвывал, затем потянул на себя створку двери; щелкнул замок.

Смешанные чувства капитан попытался изгнать приказами, которых ждала поднятая с коек команда. В голосе Хендерсона звучали хриплые, сдавленные нотки.

– Право на борт, держать в кильватер парохода!

Рулевой крутанул штурвал.

– Следите за сигналами. Осмотрите повреждения и доложите обстановку. Проверьте раненых. И уберите обломки с палубы.

Низкие пароходные гудки удалялись от «Кромантишира», вскоре они стали прерывистыми. «Зацепило паропровод», – с болью в сердце подумал капитан. Гудки лайнера смывало в сторону.

Пробили три склянки. Туман почти рассеялся. Ветер принес звуки выстрелов. «Ракетницы».

Доложили о повреждениях и пострадавших. Барк потерял бом-утлегарь, утлегарь и бушприт. В носу судна возникла течь, но вода залила лишь форпик. Водонепроницаемая таранная переборка оставила судно на плаву, но «Кромантишир» не слушался руля. Никто на борту серьезно не пострадал: синяки и царапины.

Хендерсон просигналил туманным горном и приказал второму штурману пустить в небо несколько ракет.

И тогда, стоя на палубе и глядя на красные вспышки, капитан понял… нет, почувствовал, словно пулю, которая угодила в кишки.

Сейбл.

Про`клятый остров.

И еще…

Хендерсон ошибался, думая, что мертворожденная дочь никогда не возьмет его за руку.

БРАЙС

На прогулочной палубе, под которой рабочие толкали тележки с отборным углем, а голые по пояс кочегары подкармливали жар топок, страдал от морской болезни Джон Брайс. Недуг заставил американца облокотиться на борт и жадно глотать влажный воздух.

– Джон? – позвала с шезлонга супруга. – Тебе плохо? Опять?

Брайс слабо кивнул. Второй день плавания, а Европа оставалась такой же далекой, как и вчера, – недостижимый клочок суши. Тошнота накатывала приступами, а передышки сулили еще большие мучения. Соленый воздух усиливал головокружение.

Брайс оторвался от блестящих поручней, повернулся к жене и попытался улыбнуться. «Надо вернуться в каюту, – подумал он, – это ужасно, когда женщина видит тебя таким».

Лайнер продвигался по Атлантическому океану. Палуба раскачивалась вместе с желудком Брайса.

Он был достаточно богат, чтобы путешествовать с супругой первым классом, наслаждаться послеобеденными сигарами и виски, но качка обесценила подобные радости. Какая разница, где зеленеть лицом и проклинать избирательность морской болезни: в роскошной каюте первого класса или в пропитанном эмигрантским потом помещении? «Зачем мне электричество? Чтобы увидеть собственную рвоту на ковре? Зачем мягкое кресло? Чтобы корчиться в нем?»

Конечно, ему следовало оставаться в каюте, провести утро в постели, как и первую половину вчерашнего дня с того момента, как пароход «Ла Бургонь» попрощался с американским берегом. Но, проснувшись, Брайс почувствовал себя вполне сносно для прогулки, для острого и сырого воздуха… и поплатился за это. Отвратительный недуг терзал и изматывал. В таком состоянии любые, даже самые сладкие планы на будущее казались гадкой усмешкой, как открытие бизнеса в чумном городе.

«Ничего, Джон, ничего… – успокаивал себя американец. – Всего пара паршивых дней. А потом тебя ждут новый континент, новый дом, новая жизнь с красивой женой-француженкой и заманчивой перспективой орущих карапузов…»

Он неопределенно махнул рукой в сторону лестницы, чтобы Патрисия поняла его намерения, и нетвердой походкой направился к надстройке, в которой размещались каюты и салоны первого и второго класса.

Одни пассажиры прохаживались вдоль бортов, другие отдыхали в креслах, укрыв ноги тонкими одеялами. Щетки матросов оставляли на досках влажные полосы. Пиллерсы и шлюпбалки блестели не хуже драгоценных камней.

Брайс почувствовал на себе чей-то пытливый взгляд. Молодая девушка, стоящая у ограждения вдали от группы хихикающих дам, не сводила с него глаз. Ее волосы были небрежно острижены у плеч, платье выглядело старым. Девушка растерянно шагнула навстречу, и тогда Брайс узнал эти большие синие глаза и удивительно красивые скулы. Когда-то он целовал и то и другое. Когда-то…

Головокружение усилилось, но другие симптомы морского недуга отступили. Брайса охватила болезненная тоска. Он кивнул девушке, затем спешно отвел взгляд и стал подниматься по лестнице. Оказавшись в узком коридоре, по левой стороне которого шли двери с номерами кают, там, где его не могли видеть ни супруга, ни девушка с красивыми скулами, американец остановился и сжал виски ладонями, точно у него неожиданно разболелась голова. Он словно увидел морского змея.

«Это невозможно… Как она оказалась на этом пароходе?.. Какое глупое совпадение, глупая встреча… опасная встреча…»

Он отнял руки от головы – ладони были мокрыми.

«Сейчас… все в порядке… она не осмелится подойти».

Восстановить самообладание Брайс не успел. Девушка приближалась к нему, и трудно было понять, чего в ее походке больше, робости или гнева.

Ее тоже поразила неожиданная встреча, но еще больше – его постыдное бегство.

– Ты ведь узнал меня на палубе, – тихо сказала она, изучая его лицо. – А я… я думала, что все умерло, даже ненависть… Если бы ты просто подошел, но ты…

Брайс чувствовал, как по телу растекается беспомощность. Ноги будто скрепили найтовом.

– Я здесь с женой… – промямлил он.

– Ах, с женой… А она знает? Твоя жена из первого класса знает, что ты за человек? Знает, как ты поступил со мной? С другими доверчивыми простушками?

Брайс задохнулся.

– Лизи, прошу тебя…. Других не было… Мы… ты… я испугался тогда…

Другие были, но сейчас это не имело значения. Только Лизи и то, что она снова появилась в его жизни… В его новой жизни, такой хрупкой, такой беззащитной перед синими сердитыми глазами.

– Мне жаль… – выдавил он.

– Тебе жаль?! – закричала девушка.

Сердце Брайса схлопнулось. Ему чудилось, что их разговор слышит все судно. Глаза Лизи стали водянистыми и пустыми.

– О, Джон… Тебе жаль… Ну конечно, тебе жаль. – Она больше не кричала, но ее спокойный голос пугал еще сильнее. – Жаль, что я стою здесь, перед тобой. Что говорю все это. Прошлое вернулось, и оно мучительно, как кривое отражение… Смотри мне в глаза, хоть сейчас смотри! Ты никогда не смотрел мне в глаза, только когда потел сверху… Что ты выискивал в них, мою глупость? У тебя такое лицо, Джон, о, ты бы видел! Но я не призрак, даже не надейся. Призраком стал наш ребенок… – Лизи провела рукой по плоскому животу, и Брайс подумал, что она заплачет. Но она не заплакала. – Сколько лет прошло? Ты считал? А я считала. Сейчас ему было бы пять лет… Но ты сбежал, а я оказалась в сточной канаве, а он, наш… мой бедный малыш…

Брайс не мог вымолвить ни слова. Лизи действительно казалась ему призраком, очень свирепым и опасным. Призраком прошлого, которое шло следом и ни секунды не отдыхало, медленно, но неуловимо приближалось к нему, даже по океану, и вот теперь стоит перед ним.

Проходящий мимо джентльмен с сигарой покосился на Брайса.

– Негодяй. Проходимец. Самоуверенный и наглый проходимец. – Она надвинулась, чеканя оскорбления, точно бракованные монеты. – Знаешь, через что мне пришлось пройти? Через какие грязь и унижения?

Он внутренне извивался от ее слов. Ветер приносил омерзительный запах – это гнили его мечты.

– Что, твоя жена лучше меня? О да, она ведь совсем другая, она тебе ровня, она богатая… Ведь так? Такую можно не только затащить в постель, но и показать друзьям. Такая родит тебе золотых малышей с первоклассными пуповинами…

Брайс тонул. Бездна затягивала его. Лайнер, палуба, двери превращались в черный ил, который пытался проникнуть в его поры, заполнить внутренности. Вокруг мелькали темные иссохшие формы.

Внезапно видения исчезли. Он снова оказался на пароходе, а лицо Лизи источало холодное презрение.

– Чего ты хочешь? – спросил он.

В синих глазах девушки вспыхнули злые огоньки.

– Наказать тебя, – почти прошептала она. – Вот чего я хочу больше всего. Я поняла это, когда побежала за тобой.

«Боже, могла ли Патрисия видеть это?» – подумал Брайс.

– Лизи…

– Я думаю, мне стоит поговорить с твоей женой.

– Нет… ты не посмеешь…

– Я? Ты так думаешь?

Он знал ее характер, знал очень хорошо. От ее мести можно только сбежать. Здесь, на лайнере?

– Я заплачу тебе.

– Купишь мою боль?

– Я заплачу тебе, – повторил Брайс, видя в деньгах единственную опору.

Ее красивое лицо, которое в минуты страсти выглядело слабовольным и отрешенным, сейчас выражало холодную уверенность, подкрепленную злостью.

– А знаешь, я подумаю. Жди меня ночью на палубе, там, где сегодня не узнал одну из своих любовниц.

– Ночью? В каком часу?

Лизи пожала плечами:

– Я приду в два, может, в три. В третьем классе время ведет себя очень капризно.

И Лизи ушла, прекрасная, молодая, решительная.

Оркестр репетировал в музыкальном салоне, библиотечные лампы ждали любителей литературы. А Джон Брайс стоял в коридоре у двери в чужую каюту. В удушливых объятиях вернувшейся морской болезни.

ДЕЛОНКЛЬ

Пароход «Ла Бургонь» направлялся в Гавр.

Серийный пакетбот сошел со стапелей верфи в 1885 году и обслуживал, наряду с «Ла Гасконью» и «Ла Шампанью», североатлантическую линию. Французский лайнер, способный развить скорость в восемнадцать узлов, мог принять полторы тысячи пассажиров. В каютах первого и второго класса было электрическое освещение, а отсеки для эмигрантов – просто были, тут не до удобств.

Второго июля 1898 года под завистливыми взглядами паровых буксиров пароход вышел из нью-йоркского порта. В Верхнюю Нормандию стремились семьсот двадцать пять человек: сто двадцать восемь членов экипажа, триста шестнадцать пассажиров первого и второго классов и двести восемьдесят один пассажир третьего класса. Сильно отклонившись от основного курса, в ночь с третьего на четвертое июля «Ла Бургонь» неслась на полном ходу через плотный туман, рожденный встречей теплого и холодного течений.

Молочная мгла появилась внезапно, поднялась над океаном высокой стеной. Опыт капитана Делонкля подсказывал, что такие туманы не рассеиваются с восходом солнца.

Туман…

Участие в морских кампаниях Франции принесло капитану орден Почетного легиона и отменную репутацию. Энергичный, выдержанный, культурный Делонкль в свои сорок четыре года слыл профессионалом морского дела. До этого рейса, второго в ранге капитана «Ла Бургони», он командовал пароходами «Нормандия» и «Ла Шампань».

Туман…

Прошлой ночью Делонкль изменил своей жене.

Супруга ждала его на берегу, как и пятеро детей, но капитан знал, что больше никогда не увидит их. Ничего, они справятся, они будут жить. Когда в сердце звучат холодные песни, знать, что твои дети вырастут и познают счастье, – этого достаточно. А он… он обречен на любовь. Его звала новая возлюбленная.

Делонкль застегнул пуговицы брюк, вытер руку о штанину, сел на койке и принялся зашнуровывать ботинки.

Скоро они встретятся. Он и его возлюбленная. Не в ее песнях, а на заправленной в туман простыне океана.

Для этого он изменил курс судна.

Капитан встал и взял жилет.

Минувшей ночью она пела, что ее зовут Молпе.

Молпе. Его последняя любовь.

Делонкль не верил в жестокие игры разума. Прошлая ночь была так же реальна, как и его карьера, его семья. Как боль.

Кровь перестала идти, но тонкая вязь ран под тканью рубашки горела и чесалась – капитан долго надевал жилет и китель, словно те были сшиты из рисовой бумаги. Там, под одеждой, была навигационная карта. Карта с новым курсом движения лайнера, проложенным намного севернее от трассы, которую рекомендовали судам, идущим на восток. Капитан тщательно вывел ее ножом на своей коже, слушая песню о гигантских морских черепахах с острыми рифами на спинах, а в это время холодная рука Молпе двигалась внизу его живота.

Или его рука. Не важно. Скоро. Скоро он снова будет с Молпе, навсегда.

Остальное – сон длиною в жизнь.

Сон глубиной в рассудок.

Лелеяли свой бедный сон;

Мечтая меж подводных лилий…[1]

Делонкль застегнул пуговицы кителя и, напевая, вышел на палубу.

Счетчик механического лага регистрировал число оборотов вертушки, буксируемой на длинном лаглине. «Ла Бургонь» шла со скоростью семнадцать узлов.

«Скоро. Я спешу к тебе…»

Когда он снова услышит песню Молпе, то шагнет ей навстречу – в океан. А судно? Первый помощник справится, возможно, даже примет командование по прибытии в Гавр. Каждому свое. Делонкль выбрал любовь.

Рассвет проредил туман на молочные ленты, обернул ими лайнер. Впередсмотрящие с фор-марса и бака не различали ничего дальше ста футов. Встречные волны бились о вибрирующий корпус парохода, в чреве которого ритмично стучала паровая машина. С интервалом в две минуты звучал протяжный гудок.

За несколько минут до того, как пробили две склянки, мгла ответила звуком туманного горна. Матрос в «вороньем гнезде» не медлил ни секунды – телеграфная линия, соединяющая марс и мостик судна, донесла до вахтенного штурмана Делинжа сообщение о встречном корабле.

Но все произошло слишком быстро. От Делинжа уже ничего не зависело.

Сигнал барка раздался прямо по курсу, вблизи «Ла Бургони». Из тумана выступили паруса.

Чтобы избежать страшного столкновения, штурман заложил руль влево, пробуждая мощные рулевые механизмы, и дал машинному отделению сигнал «Товсь». Рулевой по правую руку от Делинжа превратился в дрожащую скрюченную фигуру.

Стрелка компаса сдвинулась на одно деление…

Бушприт парусника ударил в ходовой мостик лайнера. Делинж бросился на пол и закрыл голову руками. Сверху раздались треск и шум, как раскаты грома. Посыпалось битое стекло, в тыльную сторону ладони впился осколок, штурман выдернул его и поднес к лицу – острая щепа.

Пахло промозглым отчаянием. Неизбежностью. Звук разрушений сместился ко второй грот-мачте: пароход словно раздирали пополам. Делинж пополз на четвереньках к машинному телеграфу. Пол устилали обломки. Можно было подумать, что в мостик угодило несколько пушечных ядер.

– Черт, черт, черт! – цедил сквозь зубы штурман.

Он откинул в сторону кусок гладкой доски и отшатнулся с распахнутым ртом.

– Черт… – повторил он с тяжестью в сердце.

Рулевому сорвало верхнюю часть лица. Похоже, обломок наклонной мачты парусника угодил парню в голову: вмял внутрь верхние кости челюсти, скулы и кости носа, забрал с собой почти всю кожу и глаза. По оголенному черепу струилась кровь. Делинж одернул себя – тошнотворная картина против воли притягивала взгляд.

Он поднялся на ноги и переступил через тело рулевого. Тумба телеграфа не пострадала. Штурман перевел рукоятку в позицию «Стоп».

На разбитом мостике появился капитан. Делонкль выглядел почти умиротворенно.

– Месье капитан, рулевой… Арно… мертв, – запинаясь, произнес Делинж. – Вы стоите… на его руке.

Делонкль шагнул назад, но так и не глянул под ноги. На его лице промелькнуло мрачное понимание, почти испуг. Он будто не до конца осознавал, что произошло, что происходит. Делинж увидел еще одного мертвеца – матроса на крыле мостика.

За спиной капитана возникло черное ошалелое лицо.

– Капитан, пробоина в котельной! – закричал кочегар с изуродованной рукой. – Рекой льет!

– Да? – тихо спросил Делонкль и моргнул.

– Порвало паропроводы!

Капитан дернул головой. Кажется, он приходил в себя. Вовремя. Делинж едва сдерживался, чтобы не влепить капитану пощечину.

Из кубриков высыпала палубная команда, матросы неслись наверх.

– Откачивайте воду! – приказал капитан. – Все на ручные помпы!

Пароход кренился на правый борт.

«Судно не спасти», – понял Делонкль и услышал Молпе. Голос его возлюбленной изменился, он стал груб, неприятен и стар, словно пело само время, гниющее у кромок истоков. Изменилась и песня: она не ласкала, а тянула вниз, в черную воронку отчаяния, в подводные пещеры, потолки которых покрывал сверкающий снег кристаллов, а стены облюбовали безумные рыбы с выпученными глазами. Молпе хрипло мурлыкала о красной воде, о неуемном голоде, о парусах, сделанных из кожи утопленников. Она больше не звала его в свои объятия – она смеялась над ним.

Даже сейчас капитан продолжал любить Молпе. Это была любовь икринки к безразличной матери, но без нее у Делонкля не оставалось ни единой преграды перед огромным ликом безглазого существа с рассеченными до кости скулами и сплетенным из водорослей языком.

«Пароход не спасти, и только я виноват в этом. Сколько людей погибнет сегодня из-за меня?»

Много. Очень много.

Уродливая живая маска – та, что всегда прячется за истинной любовью, – приблизилась, внутренности капитана сжались, по ноге побежала струйка мочи, но потом перед внутренним взором снова предстала Молпе, женщина без ног, красивая, как окатанный янтарь, как рассыпчатые облака над бирюзовым океаном, предстала и исчезла, и Делонкль остался один.

Один среди испуганных людей на тонущем судне.

Любовь, которая приблизила его к аду, теперь защищала его от ада. Любовь и была адом, круглой комнатой, оглохшей от грохота дверей. Но, пока не закрылась последняя дверь, он должен попытаться сделать хоть что-то… для тех, кого завел в эту геенну…

Вокруг разрушенного мостика собирались офицеры.

Несмотря на холодный ветер, капитан испытывал жар и озноб. Он шагнул к машинному телеграфу, положил клейкую, как заплаканная липой брусчатка, ладонь на рукоятку и перевел указатель на «Полный вперед». Сообщение ушло на приемник машины.

– Делинж, идем по компасу. Курс на север, с отклонением к востоку на десять градусов.

– Месье капитан, вы хотите?..

– Сейбл, – кивнул Делонкль и невесело улыбнулся. – Вот уж не думал, что буду считать удачей оказаться на его отмелях.

«Но до острова не меньше пятидесяти миль». Эту мысль Делинж оставил при себе. От нее было не больше проку, чем от паники, которая уже охватывала палубы и внутренние помещения судна.

Машина ожила. «Ла Бургонь» встрепенулась и, вздрагивая, устремилась вперед. Трюмы парохода заполнялись водой, океан подбирался к топкам, озлобленно шипели перебитые паропроводы. Верхушки мачт царапали низкое серое небо.

«Я должен командовать, но все, что я могу предложить людям, – это иллюзию спасения на берегах острова призраков».

Капитан заметил взгляд Делинжа. В нем читался мутный страх и осуждение. «Вчера я приказал ему изменить курс…» Невысокий тощий штурман всегда отличался завидными выдержкой и спокойствием, но близость смерти порой проделывает отвратительные фокусы с субординацией. Что ж, Делонкль понимал, что заслужил гораздо больше, чем неозвученный упрек, – заслужил все это. Делинж открыл рот, но ничего не сказал – зазвонил машинный телеграф.

Механик сообщил, что второе котельное отделение не продержится и десяти минут, вода скоро зальет топки.

Делонкль почти ощущал едкий угольный дым, заполнивший котельную, когда пробоины осевшего правого борта оказались ниже ватерлинии. Паропроводы взорвались, машина замолкла, винт лайнера замер. На «Ла Бургони» погас свет.

Песня Молпе оборвалась.

И тогда пришла обманчивая тишина, обрамленная шипением пара и криком какой-то женщины, донесшимся с палубы.

А потом закричал кто-то еще, и еще, и еще…

Словно разошлись отполированные доски, и глотка умирающего парохода исторгла безумный вопль.

СЕКОНДО

Удар.

Тяжелый удар сердца, необходимый, чтобы вынырнуть.

Тревога, которая терзала Секондо вечером, ушла с пробуждением. Говорят, что сон опустошает печали вчерашнего дня, переворачивает человека, сливая в бесконечную тьму яд и страх. Вранье. Ночной кошмар разбил итальянца, его тело треснуло, как керамическая ваза, и через расселину вытекла не только тревога, но и душа.

Еще никогда Мехелини Секондо не чувствовал себя таким пустым.

В кошмарном сне он смотрел. Стоял перед большим прямоугольным иллюминатором и смотрел сквозь толстое стекло, исцарапанное с другой стороны когтями, клыками и шипами тошнотворных тварей, а также обломками ногтей и зубов их жертв. И это было неплохо, потому что мир за мутным стеклом уже не казался… настоящим… Но он был, и в нем по палубе парохода ползли уродливые создания с чешуйчатыми грудями и пятнистыми хвостами. Полулюди-полутюлени с раздутыми головами, выпученными глазами и перепончатыми кистями. А еще там был гигантский моллюск. Белесый, студенистый, он перетек через борт и судорожно пополз по доскам. Монстр вытягивался, сужаясь в одном месте и расширяясь в другом, бледные щупальца рыскали по палубе и хватали кричащих людей. Несчастных обволакивала зеленоватая слизь, черепа пузырились, языки вываливались между черными распухшими губами… а потом, потом…

«Лети оно ко всем чертям, – решил Секондо. – Черным намерениям – черные сны. То, что быстро уходит, недостойно переживаний».

В этом была своя правда. К полудню кошмар истлел, оставив лишь пепел неясного беспокойства. А намерение отомстить Эрику Массо осталось там же, где и жило последний год, – в сердце Секондо.

Скоро он убьет Массо. Очень скоро – еще до того, как «Ла Бургонь» войдет в порт Гавра.

А как жить с чужой смертью, Секондо решит потом. Возможно, позволит пустоте, возникшей после смерти Сэвины, разрастись и поглотить себя. Эта мысль показалась ему заманчивой. Когда-то он жил ради Сэвины. Потом – сейчас – ради мести. Так что, когда Массо перестанет дышать…

Секондо сидел на койке и слушал голоса. Эмигрантские твиндеки ютились в чреве парохода – помещения без окон и электричества. Зато с тяжелым дыханием, стонами и жалобами пассажиров третьего класса. При слове «комфорт» тут по-прежнему закатывали глаза, даже пользуясь столовой, местом для курения и прогулочными палубами на носу и корме парохода.

Когда-то суда с эмигрантами называли кораблями-гробами. Трансатлантические маршруты «славились» немыслимой смертностью: в корабельной тесноте и антисанитарии пировали холера и тиф. Неприхотливые эмигранты были преходящим балластом. Сначала меловой прямоугольник на палубе, потом временные перегородки, затем ряды двухъярусных коек из неструганых досок, разделенные узким коридором.

Путь эмигрантов (условия плавания) немного облегчил акт, принятый американским конгрессом в 1848 году, и последовавшие за ним законы. Мизерный комфорт, а также быстроту переправы через Атлантический океан принесла капитуляция парусов перед паровыми машинами. Когда-нибудь пассажиры третьего класса получат отдельные каюты, но…

…Секондо это не волновало. Это не волновало пустоту.

Люди в помещении – в основном итальянцы, как и Секондо, – разговаривали, перекидывались в карты, перебирали убогий эмигрантский скарб, расправляли свои документы и вчитывались в них. Ритуал повторялся по несколько раз на день: сундучки открывались и закрывались, бумаги доставались и прятались.

На койку через проход села девушка. Секондо рассматривал ее украдкой: волосы до плеч, большие синие глаза, фигура, изящество которой граничило с болезненной худобой. Скорее всего, американка. Девушка путешествовала одна и ни с кем не разговаривала. В твиндеке она появлялась изредка, порой Секондо видел ее на прогулочной палубе – хрупкое изваяние у борта лайнера. Она чем-то напоминала его самого – искала, высматривала… нашла ли? Потому что он нашел. Да, наконец-то нашел убийцу своей сестры. Нашел Эрика Массо.

А еще она напоминала ему Сэвину.

У Секондо защемило в груди, пустота засмеялась. Сэвина была мертва, а девушка на противоположной койке жива, и это различие было непреодолимым.

Девушка чему-то улыбалась. Эта улыбка понравилась пустоте: холодная, ликующая, острая, как осколок стекла. Так улыбался он сам, когда увидел в порту Нью-Йорка Эрика Массо – мишень, которую целый год выцеливала стрела его мести.

То, что он разыскал Массо, было удачей. Или подарком пустоты. Потому что лейтенант военно-морского флота Эрик Массо упал очень низко – до уровня палубы, которую теперь драил вместе с другими матросами парохода «Ла Бургонь». Секондо с трудом узнал в матросе некогда сияющего самоуверенностью мерзавца, который обещал Сэвине вечную любовь и однажды, в пьяном приступе ревности, ударил ее ножом…

Массо потерял звание, офицерскую должность, уважение, лоск. Алкоголь? Вероятно. Теперь его домом был кубрик, где матросы при появлении капитана смахивали карты на пол.

«Ты умрешь на этом огромном корабле, Массо. Умрешь, как рыба, которую достали из сети и вспороли брюхо», – подумал Секондо, ложась на койку и закрывая глаза.

«Завтра».

ДЕВАЛЬ

В шлюпке, которая висела у борта, стоял человек с ножом. Держался за лопарь талей и обводил палубу безумным взглядом красных глаз. Если кто-нибудь приближался к вельботу, человек поднимал над головой кухонный нож с длинным лезвием и угрожающе скалился.

– Он сошел с ума, – сказал рулевой Деваль лейтенанту Пишану. – Я обойду справа, а вы слева.

Пишан, который отвечал за спуск шлюпки на воду, кивнул.

Деваль присел, взялся за рукоятку нагеля и достал его из гнезда кофель-планки.

Человек с кухонным ножом пританцовывал в вельботе. Он ничего не просил, ни на кого не кричал, просто защищал пространство шлюпки от чужаков, будто надеялся, что, когда океан сомкнет челюсти, суденышко защитит его.

На миг, краткий миг Девалю захотелось быть рядом с этим безумцем, под защитой деревянного тотема, по бортам которого лопастями к носу лежали основные и запасные весла. «Если я…» Рулевой подскочил к мужчине сзади и обрушил нагель на его затылок. Деревянный гвоздь ударил по черепу с неприятным пустотелым звуком. Красные глаза безумца закатились, и он вывалился на палубу. Нож стукнулся рукояткой о банку и упал на дно вельбота.

Деваль встретился глазами с Пишаном, лейтенант снова кивнул. Слов не требовалось. Через несколько секунд Пишан уже руководил посадкой пассажиров в шлюпку.

Когда заполненный людьми вельбот стал отходить от борта «Ла Бургони», лайнер круто накренился вправо, и над кормой оглушительно прокатился скрежет. Дымовая труба переломилась, раздавила снятую с кильблоков шлюпку и рухнула на световой люк машинного помещения.

Внутренности Деваля сжались от удара. Цепная оттяжка кормовой трубы рассекла пополам рыжеволосую женщину. Мужчина с двумя детьми на руках полетел за борт. Рулевой вцепился в поручни, глядя в воду. Всплыл только мужчина, он подгреб к плоту, на котором сидели матросы, но был встречен ударами ног. Матросы выкрикивали проклятия.

Деваль не мог поверить своим глазам.

– Черт с ними! – заорал офицер, четвертый механик лайнера, который стоял слева от рулевого. – Пускай спасаются сами! Дайте мне пистолет, и я перестреляю всех пассажиров!

Деваль не мог поверить своим ушам.

«Ты можешь поступить так же, – сказал чей-то голос в голове рулевого. – Спасай себя».

Деваль не мог поверить своим мыслям.

Он отстранился от ограждения и пошел в сторону. На лице выступили крупные капли пота, глаза стали потерянными и тусклыми, рот скосился в не заданном вопросе. Среди обломков шлюпки лежали раздавленные, сломанные тела… женские тела… У Деваля разболелась голова.

«Спасай себя».

На рулевого налетел матрос, сбил с ног, что-то промычал и побежал дальше. От матроса разило виски. Деваль и сам не отказался бы от глотка. Бесплотные голоса тоже.

Разум Деваля задремал.

Ночь выцветала в грязно-серый оттенок. По поверхности свинцового зеркала бежали гребни, над которыми плыли матовые испарения. В утреннем гомоне океана не было иных звуков, кроме крика, треска и шипения.

А потом он увидел лежащего на трапе мальчика. Ребенку было лет десять-тринадцать, понять трудно – страшная рана пересекала лицо, трещина, бездна, а не рана. Вокруг головы росла черная лужа.

«Кто-то ударил его топором», – подумал Деваль.

И проснулся.

БРАЙС

Брайс медленно прохаживался вдоль борта. Американца обуревали мрачные мысли.

«Возьмет ли Лизи деньги? – размышлял он. – Смогу ли я купить ее молчание? Почему расставание с женщиной может обернуться проклятием? Почему она плывет на лайнере, с кем?.. Я растоптал ее счастье, отказался от ребенка, но ведь она сама боялась забеременеть! Говорила об этом!»

Лизи стояла перед внутренним взором: ее прекрасное лицо, совершенная фигура, синие глубокие глаза. Она была из тех девушек, которые способны разжечь в мужчине страсть, даже облачившись в сшитое из парусины платье. Она была остроумна, легка, элегантна в своей бедности, но ненависть превратила ее в угрозу, прекрасную, но угрозу.

«Любил ли я ее?» – спросил себя Брайс.

Он замер у ограждения, глядя в стену тумана. Последняя мысль принесла холод и печаль.

Часы показывали начало третьего. На прогулочной палубе изредка появлялся заспанный стюард. Ночь не пугала Брайса, его пугала Лизи.

«Это все немилосердные шутки Всевышнего. Зачем он столкнул меня с Лизи? Такова его кара? Но в мире столько действительно ужасных людей, даже здесь, на этом корабле… А я… я просто не умею любить…»

Он некрасиво засмеялся, но тут же смолк, схватившись за грудь. Нет, ее сдавливала не тошнота (морская болезнь словно давала ему передышку, чтобы он мог прочувствовать другую боль), а… прошлое?

– Да что со мной? – пробормотал Брайс. – Боюсь какой-то девки… Даже если она заговорит… если… Патрисия поймет…

«Не поймет. И ее папаша тоже».

– Дождался?

Брайс дернулся. Обернулся.

Лизи ядовито улыбнулась, довольная произведенным эффектом.

– И много денег уместилось в карманы твоего дорогого пиджака?

– Я принес все, что было… Послушай, Лизи, я дам их тебе не за молчание, не поэтому… я думал… да, я поступил плохо… я испугался… я хочу сделать хоть что-то теперь, чтобы твоя жизнь…

– Не верю, – прервала его девушка.

– Но это правда! Правда! – почти со слезами твердил Брайс. – Правда!

– Не хочешь поделиться этой правдой со своей женой? Как ты ускользнул из своей роскошной каюты? Что ты ей наплел?

– Она спала, мне не пришлось… – раздавленно сказал американец.

– А вот это похоже на правду. На правду труса. И знаешь что, Джон, я долго думала вчера. Думала, как мне с тобой поступить.

– И? – прошептал Брайс.

– Мне не нужны твои деньги.

Американец открыл рот и, не найдя слов, закрыл, открыл и снова закрыл. А потом опустил голову, повернулся к океану и облокотился на ограждение. Лизи встала рядом.

– Мне жаль, – сказал он.

– Это я уже слышала. Ты превратился в скучного мужчину, Джон.

– Да, да, ты права…

– А! Теперь ты станешь во всем со мной соглашаться?

– Ты видишь? – спросил Брайс.

– Что?

– Огни, там в воде… Они такие же красивые, как и твои глаза.

Девушка рассмеялась.

– Ох, избавь меня от этого!

– Они красивые, – повторил Брайс.

Лизи взглянула на него с презрением, но тоже легла на борт и посмотрела вниз.

– Я ничего не вижу…

Мужчина резко присел, схватил ее за ноги и рванул вверх, толкая через поручни. Лизи вскрикнула, перевернулась и упала за борт. Всплеска он не услышал.

Брайс завертел головой, ожидая увидеть стюарда. Палуба была пуста. Нет… кто-то копошился у лестницы, серая тень… Вот она заскользила к носу судна, подпрыгнула и стала карабкаться по тонким ступенькам между вантинами, которые раскрепляли фор-мачту.

Лайнер издал пронзительный гудок.

Брайс моргнул.

Тень исчезла. Никто не взбирался по растянутым в ночи пеньковым тросам.

«Она угрожала мне… хотела погубить меня», – подумал американец.

Когда он доставал сигару, его руки дрожали. Это была дрожь облегчения, блаженной слабости.

Брайс отгрыз кончик сигары.

«Прошлое должно оставаться прошлым».

Колесико бензиновой зажигалки выбило из кремня трескучую искру, и мужчина глубоко затянулся, раз, другой.

Близилось утро. Сон не шел. Брайса устраивало и то и другое.

Он лежал на верхней койке в каюте первого класса и думал о своем освобождении. Теперь ему не угрожала не только Лизи, но и морская болезнь – Брайс чувствовал, что недуг отступил. Навсегда. Почему? Потому что он изменился. Сделал все для своей семьи и для себя и стал другим.

Стал сильнее.

«Бедная глупая Лизи, неужели ты думала, что сможешь играть со мной, угрожать мне? Месть – это удел сильных».

Раздался стук. Брайс поднялся на локтях и с недовольством посмотрел на дверь. Снизу шелестело дыхание Патрисии.

В дверь снова постучали.

Не страшась разбудить супругу, он спрыгнул на ковер и включил свет. Электрические лампы прогнали темноту, но не ночного гостя – тук, тук, тук. Брайс потряс кулаками. Сейчас, сейчас он откроет замок, схватит наглеца за грудки и хорошенько проучит. Так поступают победители.

Он подскочил к ручке, и в этот момент вспомнил юркую тень на палубе. Брайс похолодел. Вся решимость куда-то исчезла.

«Кого принесло в столь поздний час?»

– Кто там?

В ответ дверь заходила ходуном, со стороны коридора донесся пугающий своей странностью звук – словно кто-то втягивал в легкие воздух. Дюжина ртов. Брайса сковал невыразимый страх.

В створку ударили.

Американец попятился назад и покосился на жену. Патрисия лежала лицом к переборке и по-прежнему пребывала в спасительной власти сна. Новые и новые удары, способные в любой момент расколоть доски, будто звучали лишь в воображении Брайса. «Почему она не просыпается?» Жену не беспокоил ни звук, ни свет. Она даже не пошевелилась.

Дверь сотрясалась от страшных толчков.

– Что вам нужно?! – истерично заорал Брайс, не зная, чего хочет больше, разбудить супругу или прогнать того, кто раз за разом набрасывался на дверь, отступал и снова набрасывался.

«Кто это? Что это?.. Тень?»

Он почувствовал внезапную злость на Патрисию. Надвинулся на койку и грубо перевернул жену на спину.

– Проснись! Слышишь, проснись!

Патрисия не дышала. Ее лицо было белым и застывшим, уже не способным на мимические превращения. Брайс – слабый, напуганный, измотанный ударами в дверь – протянул руку, но тут верхняя губа Патрисии приподнялась, и из-под нее показалось что-то студенистое и извивающееся.

Крошечное щупальце.

С криком ужаса Брайс отскочил назад и ударился о привинченный к полу шкаф.

Дверь не выдержала. С треском разлетелись доски, и в две большие вертикальные дыры проникли огромные щупальца с алыми присосками. Бледные отростки тянулись к Брайсу, присоски сжимались и разжимались, сжимались и разжимались. Петли лопнули, в каюту ввалилась бесформенная туша.

«Осьминог, – промелькнуло в голове Брайса, – осьминог из самых глубин ада».

Осьминог источал жуткое зловоние. Брайс покачнулся от необоримого приступа тошноты и стал отступать. Он хотел закричать, но боялся, что его вырвет, как только он откроет рот.

Щупальца выстрелили вперед, однако американец каким-то чудом успел увернуться, и алые рты присосались к шкафу. Противно захлюпали и, разочаровавшись, отклеились. Существо продолжало втекать в каюту. Брайсом заинтересовались уже не две, а пять белых лап. Шестая заползла на койку и обвила голову Патрисии. По бледно-лунной коже потекла зловонная слизь.

Брайс лихорадочно искал выход, которого не было. Чем он мог защититься от этого существа? Куда сбежать? Иллюминатор каюты был глухим, а в дверной проем стремился ночной кошмар. Брайс боролся с желанием закрыть глаза. Будь он призраком, который умеет проходить сквозь стены…

Все пять свободных щупалец метнулись к нему, словно лопнувшие тросы. Трепещущая материя схватила, обволокла, удушила. Брайс будто угодил в плотную грязь. Он задыхался, пытался вырваться, а красный визжащий комок, до которого скукожился его рассудок, молил о пробуждении.

Брайса выволокли из каюты и потянули по коридору. Его голова билась о жесткие доски, тело же целиком исчезло в коконе из желеобразных лап. Ступеньки встретили его градом ударов. Осьминог тащил его вниз. Брайс чувствовал кровь и осколки зубов во рту, чувствовал, как через присоски из него утекают жизнь, желание сопротивляться.

Он увидел луну, и на глаза навернулись слезы жалости и обиды. Американец жалел себя. «Я через столько прошел, чтобы умереть в объятиях разбухшего студня?..»

Его голова перестала колотиться об углы и края, приподнялась. Ее поддерживало что-то холодное, но живое. Он попытался увидеть что. Луну заслонило лицо Лизи. Большие – нет, огромные! – синие глаза; прозрачная кожа, под которой пульсировали черные нити; хищная улыбка.

– Ты не можешь избавиться от меня, Джон, – сказала мертвая девушка.

Ее голос успокоил Брайса. Действительно, почему он хотел сделать это? По телу вместо высосанной осьминогом крови разлилось тепло предвкушения. Чувство страха сменил экстаз неизбежности. Брайс хотел было закрыть глаза, чтобы полностью погрузиться в новые эмоции, но лицо Лизи стремительно приблизилось, зубы впились в правое веко и вырвали его. Затем – левое.

Американец не закричал.

В снастях путалась луна, раскачивалась верхушка мачты, из трубы поднимался черный дым – субстанция ночи. Лизи улыбалась. Брайс хотел увидеть ее ноги – почему-то это казалось ему важным, – но не мог. Мертвая девушка не шла, а плыла над палубой, в ее руках лежала голова бывшего любовника.

А потом его подняли над бортом. Стеклянные глаза Лизи исчезли, Брайс приложился затылком о поручни и полетел вниз.

«Что ж, – подумал он, прежде чем в легкие хлынула соленая вода, – в конце концов, прошлое утащило меня за собой».

ВИКТОРИЯ ЛАКАССЕ

Она спаслась.

АД

Страх – это спичка, брошенная на горку пороха. Вспышка, и его уже не остановить. Паника на корабле – это пожар, бушующий в сумасшедшем доме. Или зверинце.

Страх и паника.

А потом – хаос.

Еще вчера по палубам гуляли нарядные люди, в пассажирском зале звучал беззаботный говор, кто-то хохотал, кто-то восторгался совершенством лайнера, дамы искрились и таяли в электрическом свете. Вчера…

Лайнер валился на правый борт, океан подползал к главной палубе. Близость воды – каких-то десять минут назад контролируемая, неопасная – в один миг лишила людей рассудка. Звериные вопли заглушали рвущуюся в трюм воду.

Охваченные страхом бедняки, полуодетые, разбуженные столкновением и криками, выбирались из помещений третьего класса. Твиндеки располагались дальше от шлюпочной палубы, чем каюты первого и второго класса, – путь к шлюпкам преграждали сотни других людей.

Не прошло и шести минут с того момента, как парусник вспорол борт парохода, а на палубах уже звучала адская симфония. Кораблекрушение породило безумцев.

Австрийские моряки, которые плыли в Гавр третьим классом, пробивались к шлюпкам при помощи ножей и револьверов. Совсем недавно им довелось чудом пережить другое крушение – пароход, где они несли службу, потонул у американского берега. И вновь океан предлагал им лишь неизбежную гибель. «Ла Бургонь» глотала воду, кричала о смерти. Австрийцы орали в ответ: не их пароход, не их команда, не их смерть. Лезвия ножей и горячий свинец выпрашивали спасение чужой кровью.

Австриец с красными влажными глазами полоснул офицера по выставленным вперед ладоням, а затем по лицу – оно разошлось красной трещиной. Люди-звери, подобно волне, сметали с пути офицеров. Форма и звания перестали что-либо значить. Только жизнь, только возможность уцепиться за нее жадными пальцами.

Жестокость австрийских моряков передалась итальянским эмигрантам. Обитатели третьего класса орудовали кулаками и ножами: расталкивали, калечили и убивали женщин и мужчин. Оказавшись на шлюпочной палубе, они окончательно лишились рассудка. Метались, срывали брезенты со спасательных шлюпок, прыгали в вельботы, резали, давили, рвали. На палубу лилась кровь.

Они убивали офицеров.

Сбрасывали в воду женщин.

Били ножами по рукам, которые передавали детей.

Снятая с кильблоков шлюпка, посадкой в которую занимался второй штурман Дюпон, была заполнена женщинами с детьми и стариками. Штурман перерубил топором фалини – перегруженное суденышко отошло от лайнера, – отдал стопора на шлюпбалках и стал потравливать трос талей. Над головой скрипел барабан шлюпочной лебедки. Вельбот вывалился за борт, достиг предельного положения и, клонясь кормой, начал спуск на воду.

Дюпон спешил. Шлюпка практически упала на волны и трусливо прижалась к левому борту, удерживаемая не отданными глаголь-гаками. Кто-то зарычал штурману в лицо, оттолкнул. Дюпон упал на колени, потянулся к топору, который лежал у палубного обуха.

Под ребра проникло стальное жало; настырное и холодное, оно, тем не менее, вскипятило кровь, заставило выпрямиться, застонать. Штурмана снова толкнули или ударили, он упал на сорванное леерное ограждение, по спине забарабанили тяжелые ботинки и босые ноги.

– Нет! Пожалуйста, нет! Тут дети! – заголосила женщина в шлюпке, она прижимала к груди наспех запеленутого младенца.

Трещала шлюпбалка, по тросам спускались итальянцы. Эмигранты, безразличные к детскому плачу и мольбам матерей, прыгали с лопарей в переполненное гребное суденышко.

– Убийцы! Мы все утонем! Убийцы! Да покарает вас Бог!

Вельбот начал тонуть.

Другую шлюпку удалось отцепить от талей, но женщины и дети вскоре тоже оказались в воде без спасательных нагрудников, за которые дрались в носовой части лайнера.

Большой деревянный ящик окружили матросы. Они доставали нагрудники, тут же исчезавшие в смердящей страхом толпе. На объяснения, как правильно застегивать ремни, не было времени. Люди выдирали друг у друга бесценные атрибуты надежды, завязывали в спешке на талии.

– На грудь! Крепите на грудь! – кричал белобровый матрос, но никто не слышал.

Его товарищи уже поглядывали на шлюпки – на последний шанс спастись. Сначала один, потом другой, третий… они бросали свои посты и обязанности, вытаскивали пассажиров на палубу, толкали за борт, а сами занимали их место в вельботах. Силой и жестокостью команда «Ла Бургони» не уступала итальянским эмигрантам и австрийским морякам.

Мак-Кеоуна, пассажира второго класса, оттеснили к сходному тамбуру. На его глазах итальянцы зарезали трех женщин, которые пытались забраться в шлюпку, а тела столкнули ногами за борт. Горло женщины, которую скинули последней, пузырилось кровью.

Пекаря Чарлза Дуттвейлера, чей дом и семья находились в Бремене, дважды стегнули сталью: нож рассек лоб и кожу над левым ухом. Его ранил матрос лайнера. Лежа на палубе и зажимая раны рукой, Дуттвейлер видел, как австрийцы спихнули за борт большой катер, закрепленный на кильблоках носовой палубы, и стали прыгать в воду.

Австриец выстрелил в мужчину с младенцем на руках. Джентльмен покачнулся, приподнял сверток с ребенком и растерянно глянул туда, где в темно-коричневом пиджаке дымилась маленькая дырочка. Голову мужчины покрывал цилиндр с узкими полями, возвышавшийся над творящейся на палубе бойней. Раненный в живот, джентльмен снова прижал младенца к груди и стал оседать…

Гаспар Куапель продирался к шлюпочной палубе. Бежавший перед ним австриец выстрелил в офицера, но промахнулся – каморы барабана опустели. Все двадцать камор. Трясущийся от страха Куапель был хорошо знаком с двуствольным револьвером в руке австрийца – держал такой же в собственном ломбарде, расположенном на бульваре Кур-Салейя в Ницце. Револьвер конструкции Лефоше, рассчитанный на стрельбу из верхнего или нижнего стволов, барабан с наружным и внутренним рядом камор под семимиллиметровые шпилечные патроны, складной спусковой крючок, курок с двумя бойками. Револьвер, что хранился под прилавком ломбарда месье Куапеля, был богато украшен гравировкой, палисандровые щеки рукоятки покрывала ромбовидная насечка – всем этим не мог похвастаться револьвер австрийца, с простой отделкой, но не менее надежный и смертоносный. Куапель часто открывал ящик под кассой и доставал тяжелое оружие с маркировкой «Campagnac Arquebusier à Bordeaux» в верхней части ствола, вертел в руках, целился в невидимых врагов, даже вспугнул как-то раз неудачливого грабителя… но никогда не относился к револьверу как к дьявольскому инструменту, способному так легко отнять жизнь… До этой минуты – нет…

Мир кренился в туман. На шлюпке, которая раскачивалась по левому борту вблизи ходового мостика, причитали женщины и плакали в голос дети. Молодой матрос возился с блоком кормовых талей.

– Женщин и детей вперед! – крикнул кому-то офицер, а потом повернулся к матросу. – Эй! Что у тебя?

– Заело! Сломалось! – во всю глотку гаркнул матрос. – А, дьявол! С меня хватит!

– Назад! Стой!

Молодой матрос остановился. Офицер приблизился.

– Куда собрался, мерзавец? На судне двести женщин и восемьдесят детей! А ты!..

– Я не хочу умирать! К черту! Лучше убейте меня!

– Ты их погубишь! Всех, кого бросишь! Всех, кому не поможешь! Кем хочешь умереть: гадом или человеком?! Делай то, что должен!

Матрос попятился. Только сейчас он заметил, что у офицера нет правого глаза… Вернее, есть, но мертвый, желто-красный, вдавленный в глазницу.

– Помоги им! Помоги кому сможешь! – крикнул офицер и бросился к другой шлюпке. Через минуту он умер – спрыгнувший в вельбот австриец выстрелил ему в лицо, аккурат между здоровым и раздавленным глазом. Но сейчас офицер, человек, который делал то, что должен, спешил к пассажирам, а матрос смотрел ему вслед.

«Я не нанимался погибать в этом аду…»

А потом:

«Помоги им».

Молодой матрос попытался.

СЕКОНДО

Пустота визжала.

Секондо не понимал, почему лежит на полу. Голова раскалывалась.

На палубе твиндека итальянец был не один – растерянные лица эмигрантов шарили в поисках ответов по стенам без иллюминаторов.

Секондо пополз вперед и уткнулся в койку синеглазой девушки, которая упорхнула в начале ночи (он долго не мог заснуть и видел, как она уходит), но так и не вернулась. На грязные простыни капала кровь. Итальянец коснулся рукой лба, нащупал липкую рваную рану. Он поранился при падении.

Дверь была открыта. Секондо понял, что твиндек опустел минимум наполовину.

«Сколько я пролежал без сознания?»

Пустота шипела:

«Массо!»

– Корабль во что-то врезался, – сказал пожилой мужчина, пытаясь встать.

– Что он говорит?

– Дева Мария!

– Нет! Это невозможно!

– Мы умрем!

Секондо отмахнулся от нарастающего гула голосов. Но… что сказал старик?

Если пароход тонет, то он не успеет отомстить!

Секондо встал и направился к двери. Мимо пробежали два парня с короткими ножами.

«В тебе нет стержня, Массо… ты падаль… Не смей умирать, пока я не доберусь до тебя».

Он выбрался на палубу.

«Что ты сказал ей перед тем, как ударить ножом? Что ты сказал моей Сэвине?»

Секондо обошел разрезанную пополам женщину. Между двумя частями тела лежала кишка, толстая, как трос, ее вытянуло из женщины и тоже разорвало. Обрубки словно тянулись друг к другу серыми щупальцами. На пальцах левой ноги висела черная туфля.

«Она дышала, когда я нашел ее… еще дышала… но все, что смогла сказать, – лишь твое поганое имя…»

Над палубой прокатился тягучий вой гудка. Небо выглядело больным и отечным.

«Она боялась тебя, Массо, боялась и любила…»

Около рубки толпились люди. Секондо наткнулся взглядом на загорелого мужчину и сжал кулаки с такой силой, что проткнул ладони ногтями.

«Ты грязь и нечистоты, которые были рядом с моей сестрой… лицемер и пьяница… ты – мясо, которое я разорву на куски…»

Нет, это был не Массо. Секондо издал стон разочарования. Пустота подхватила.

Помещения, расположенные ниже бридждека, заливало водой. Правый край палубы задирался все выше и выше, катились предметы и люди.

«Ты злой дух… и ты…»

Итальянец оказался в воде, около плота, за который схватился. К плоту гребли люди, хотя места на нем не было. Кто-то пытался отцепить пальцы Секондо.

Нос парохода скрылся под водой с жутким шипением. Набирающий силу водоворот подхватил живых и мертвых. Секондо оттолкнулся от плота, который влекло к краю водоворота.

«Ла Бургонь» погружалась на дно. Следом падал Секондо, черная воронка тянула вниз, но он рвал пальцами ее мягкие стены, колотил ногами, не сдавался, не сдавался, не сдавался…

Рядом мелькнула тень. Он ухватился за нее, за скользкий хвост, чудовище встрепенулось, но Секондо уже полз по бугристому телу, выковыривая зеленовато-коричневую чешую и погружая пальцы в холодную плоть. Туловище было твердым, как дубовая кора, с глубокими шрамами и коростой из мидий. Существо извивалось. Итальянец встретился с ним взглядом, и пустота прикрикнула на хвостатую тварь. Желтые мертвые глаза подчинились. Алый раздвоенный язык исчез в дыре рта.

Секондо оказался на поверхности. Он подплывал к мертвым и еще живым, заглядывал в лица. Некоторые трупы плавали вверх ногами, он переворачивал утопленников; спасательные нагрудники с надписью «Ла Бургонь» были завязаны слишком низко, по талии. Вокруг – обломки корабля, похожие на плоты, и плоты, похожие на обломки. Люди со звериной яростью сражались за спасательные круги, доски, места в шлюпках. За перевернутый вверх килем вельбот держались не меньше тридцати человек. То тут, то там над океаном раздавался крик, и несчастного навсегда укрывали волны.

Секондо искал. Он хрипел, молотил руками и кричал:

– Массо! Массо! Массо!

Итальянец понимал, что, вынырнув из глубин, он погрузился в другие – его пожирало магнетическое безумие. Где-то в океане жило что-то большое и опасное, и оно забавлялось, играя волей людей. Что это – древний гигант, остров или сам дьявол – Секондо не знал.

«Оно снова заснет, но прежде злобой своей собьет волны в кровавую пену».

Он схватился за обломок весла, набрал в легкие воздух и уже собирался снова выкрикнуть имя убийцы своей сестры, но тут увидел его.

Эрик Массо возвышался над заостренной кормой шлюпки и размахивал отпорным крюком. Вот он ткнул острым наконечником в шею мужчины, и тот скользнул под воду. Его место занял другой, люди цеплялись за борта, пытались подтянуться, но их сбрасывали ударами весел и крюков. Безжалостные лица матросов походили на подвижные маски.

Секондо подплыл к переполненной шлюпке с носа. Он схватился за планширь вельбота левой рукой и, когда рыжебородый матрос замахнулся крюком, ткнул его обломком весла в живот. Рыжебородый крякнул, согнулся пополам и повалился в воду. Итальянец ударил его еще раз, по голове, и забрался в шлюпку.

На него набросились сразу двое, замелькали багры. Удары сыпались на низкорослого Секондо, шипы и крюки жалили, из ран лилась кровь, но итальянец не отступал. Обладая редкой силой, он исступленно орудовал обломком весла. Первый упал на тела, которые, точно сардины, вжались в дно лодки, упал замертво. Рухнул за борт второй, из проломленного виска хлестала кровь.

Пустота просила еще, пустота пищала от удовольствия.

Итальянец ступил на банку – лицо и руки были липкими от крови, своей и чужой – и вогнал острый конец обломка в глаза матросу, стоящему на пути к Массо. О грудь Секондо бился отпорник со сломанным штоком, рожок крюка засел в ключице.

– Кто ты?! – Массо отбросил крюк и вырвал из уключины весло.

Он стоял перед ним в рваной, грязной робе, с искаженным яростью лицом.

– Сэвина, – сказал-прокашлял Секондо.

Матрос услышал, понял. Лицо осунулось, в глазах мелькнул… что?.. страх?

Секондо было плевать.

– Сэвина, – повторил он и шагнул через голову полуобморочного пассажира на следующую банку. Руки раскачивали шлюпку, будто щупальца спрута.

Массо обрушил на него весло. Лопасть с хрустом выбила плечо из сустава, итальянец выронил обломок весла, его ноги подкосились, но он устоял. Матрос снова замахнулся. Но тут Секондо прыгнул на него и, схватив рукой за горло, повалил на руль. Затем отпустил, но лишь для того, чтобы вырвать из ключицы крюк, чтобы вбить наконечник в шею врага, глубже, глубже… В лицо итальянца фонтанировала кровь врага, он слизывал ее, как нектар.

Глаза Массо остекленели.

И тогда Секондо встал и закричал. Окровавленный отпорник выпал из руки, а он продолжал кричать, словно исторгал из себя воспоминания и остатки разума – все, что мешало пустоте. А потом итальянец повалился на труп матроса, накрыл своим телом, рука свесилась за борт, и волны стали бережно смывать с нее кровь.

Когда его столкнули в воду, он уже не дышал. Секондо улыбался.

ДЕЛОНКЛЬ

На дно твое нырнуть – Ад или Рай – едино! —

В неведомого глубь – чтоб новое обресть! [2]

Разум капитана Делонкля будто рассекли надвое: одна половинка по-прежнему слушала холодные песни Молпе, его последней возлюбленной, прекрасной и жестокой русалки (капитан видел в воде серебристый хвост), другая – пыталась найти выход, хоть чем-то помочь людям на обреченном судне.

Делонкль, стоя под ходовым мостиком в окружении людей с несчастными лицами, рассказывал, как прыгать в воду, когда пароход станет опрокидываться. Он не пытался казаться бодрым и мужественным, эти понятия потеряли смысл. Капитан заранее попрощался с офицерами, которых обрек на гибель и которые сейчас пытались спасти женщин и детей. Последним он пожал руку штурману Делинжу, в чью вахту произошло столкновение.

– Они задавили мою жену… – отстраненно сказал пассажир с голыми младенцами на руках. Дети кричали, их кожа отливала синим. Кто-то снял с себя плед и набросил на малюток.

«Мне жаль…»

«Ты обманула меня…»

Из десяти спасательных вельботов, что имелись на борту «Ла Бургони», три разрушили утлегарь и бом-утлегарь парусника. Шесть спустили на воду. С устройством шлюпочных талей последней, десятой шлюпки сражались матросы и офицеры.

– Спуститесь на палубу! – кричал офицер с красной раной вместо глаза. – Мы не можем поправить тали, пока вы там!

Никто не послушался, даже не привстал. Люди в вельботе вцепились в банки, борта, чужие руки и плечи, и смотрели на тех, кому не хватило места. Офицеры едва сдерживали толпу.

Хватаясь за тросы, Делонкль приблизился к шлюпбалке. На него смотрели десятки глаз из красного стекла.

– Вы должны покинуть шлюпку, – попытался объяснить капитан, – иначе мы не справимся с неполадкой. Понимаете? Если не выйдете, шлюпка утонет вместе с лайнером.

Его словно не слышали. Ни один человек в вельботе.

«Уже скоро…»

У парохода оставались считаные минуты. Из-за крена несколько пассажиров скатились по спардеку и полетели в воду.

«Вот и все, ничего не исправить. Я должен быть на мостике, когда…»

Делонкль поднялся на ходовой мостик. Продвигаться мешали обломки. Следом за ним взошли второй штурман Дюпон и рулевой Деваль. Дюпон был бледен и слаб, кровь из колотой раны в боку пропитала брюки, сломанная рука болталась плетью. Штурман думал, что уже не выберется из-под ног обезумевшей толпы, но он смог – и теперь стоял рядом с капитаном. Они встретят смерть вместе. Штурман считал себя везучим чертякой.

На верхней палубе раздался возглас удивления. Молодой матрос показывал на что-то в воде.

Капитан проследил взглядом. В ста пятидесяти футах от лайнера играли серебряные блики.

«Молпе и ее подружки», – подумал он и сказал:

– Дюпон, ваша рана…

– Меня убьет не она, месье капитан, – ответил штурман, навалившись на машинный телеграф, но оставаясь на ногах, как и подобает офицеру.

Капитан кивнул, глядя на океан.

– Друзья мои, вы верите в русалок?

Деваль удивленно посмотрел на Делонкля:

– Месье капитан?

– В русалок, Деваль, в русалок острова Сейбл?

Штурман и рулевой переглянулись.

– Матросы верят, – сказал Деваль, – что того, кто гибнет в океане вблизи острова, ждет сатана.

– Он делает зомби из тех, кого забрала вода, – добавил Дюпон.

– Сатана? – Капитан криво улыбнулся.

– Возможно, змеиные хвосты [3] – это его дочери, – произнес Деваль. – Или существа за гранью, которые воздействуют на разум, заставляя людей видеть их не такими, какие они есть.

– Гипноз? – спросил Делонкль. – А что думаете вы, Дюпон?

Штурман разлепил тяжелые веки.

– Я знал одного рыбака, месье… Он клялся, что все старшие сыновья в их роду видели русалок, хоть раз, но видели. Иногда это была женщина с блестящим плавником вместо ног. Иногда бледнокожий юноша с серебряными волосами и чешуей на спине и животе. Иногда бесполое существо с коричневыми перепонками и жабрами, которое пищало, как мышь… Этот рыбак, он говорил, что нашел свою русалку после ужасной бури. Хвостатая женщина запуталась в водорослях, ее выбросило на берег… Он принес ее домой, кормил моллюсками, крабами и морскими раковинами. Жена рыбака научила русалку вязать и готовить… Женщина-рыба спала в бочке с водой, там и умерла…

Делонкль задумчиво смотрел вдаль. Девалю показалось, что капитан прислушивается.

– В Древней Греции, – сказал Делонкль, – их называли сиренами и тритонами. В Древнем Риме – наядами, нереидами и нимфами. Немцы и никсы дали рыбоподобным существам другие имена – ундины и гуделки. Шотландцы прозвали подводных жителей шелки, русские – лоскотухами. В лоскотух превращались утонувшие девушки…

В двадцати футах от парохода плыла обнаженная девушка. Ее длинные рубиновые волосы стелились по волнам, необыкновенно прекрасное лицо было обращено к капитану.

«Молпе…»

Молпе плыла быстро, очень быстро, быстрее дельфинов и любовных признаний. Русалка выпрыгнула из воды, и Делонкль увидел покрытые чешуей живот, бедра и огромный рыбий хвост.

«Моя Молпе…»

Русалка нырнула, но тут же снова взвилась в воздухе, вращаясь винтом. На спине Молпе не было кожи, капитан смог разглядеть ее внутренности: небьющееся сердце, позеленевшие легкие, сгнившие кишки.

Пароход громко затрещал и стал стремительно погружаться кормой. Туман смешивался с паром, крики с шипением. Люди прыгали в океан.

Ботинки трех мужчин на ходовом мостике скрылись под водой.

«Ты обманула меня… моя любовь», – подумал Делонкль.

Капитан потянул за линь аварийного гудка. Лайнер исторг последний агонизирующий крик.

– Простите меня, – сказал Делонкль стоящим рядом Дюпону и Девалю, а потом волны накрыли разрушенный мостик «Ла Бургони».

ОДРАН

Он осмотрелся. Мозг словно затуманил наркотик: какое-то время Одран видел судно через кривое зеркало. Верхняя палуба «Ла Бургони» казалась кляксой на белом полотне тумана. Кляксу наполняли черные тени.

Испуганные, паникующие, кричащие тени в проходах и коридорах.

Кочегар ударил себя по лицу. Помогло.

Помещения заливала вода. Люди стреляли и резали друг друга. Пароход протяжно гудел.

Из-за крена четыре шлюпки левого борта завалились на палубу. У шлюпбалок копошились люди. Единственный уцелевший вельбот правого борта был переполнен, за места в шлюпке шло неистовое сражение.

Бурлила вода, свистел ветер, шипел пар. А потом Одран услышал и почувствовал, как взрываются паропроводы, и понял: все кончено.

Он повернулся к вентиляционной трубе, из которой выбрался минуту или две назад. Из трубы выползала скользкая тварь с парными плавниками на чешуйчатой спине. Две тонкие руки с опухолями локтей; черные отвислые мешочки там, где у обычной женщины расположены груди.

Тварь подняла голову и посмотрела на кочегара.

– Возвращайся в ад, – сказал Одран. – Здесь справляются и без тебя.

Уродливая женщина-рыба зашипела.

Одран разбежался и прыгнул через ограждение.

После жара машины и палубного безумия – перед глазами кочегара стоял молодой человек с перекошенным лицом, который выхватил ребенка из рук сидящей в шлюпке женщины и швырнул за борт, – холодная вода показалась милостивой и спокойной. Как постель. Одран скинул обманчивость океана, вынырнул на поверхность и поплыл к вельботу. В нем уже было человек пятьдесят, но кочегар сумел найти себе место.

В шлюпку продолжали лезть люди. В конце концов она перевернулась, и все оказались в воде.

Одран услышал, как поет океан. Песня напоминала скрип непрочной лестницы, крутой и тесной, скользкой от смазочных масел; походила на стук листов слани, гофрированных и грязных; в ней слышался плеск трюмной воды, матовой и опалесцирующей.

Кочегар поплыл в обратную сторону. Он не был уверен, что песня раздается с какой-то конкретной стороны, скорее всего, она стекала отовсюду, как туман, но Одран должен был попытаться сбежать от нее, что-то сделать. Потому что его отец тоже пел, перед тем как взять короткий железный прут и…

Он плыл, плыл, плыл…

Через час его заметили со шлюпки «Кромантишира».

ХЕНДЕРСОН

Туман расползался клочками.

Потерявший руль «Кромантишир» медленно шел на северо-восток. С момента столкновения с неизвестным пароходом минул час.

– Вижу шлюпки! – прокричал матрос на баке.

К паруснику гребли два спасательных вельбота.

– Дайте сигнал, пусть подходят к правому борту, – сказал Хендерсон.

Второй штурман Литтл выполнил приказ капитана.

Команда барка поднимала людей на палубу. Хендерсон расспрашивал.

– «Ла Бургонь», месье, – говорил матрос Ле Корр, – наш пароход называется «Ла Бургонь»… назывался…

– Мы ш-ш-шли в Гавр… – говорил матрос Жандро; язык сводило судорогой. – Люди, к-к-когда начали т-т-тонуть… Они т-т-творили такое… Там с-с-столько тел…

– Вы сделали все, что могли, – успокоил капитан, хотя сам не верил в это: среди спасенных он не видел женщин и детей.

Когда английский парусник подошел ближе, Хендерсон различил переполненный плот. Люди цеплялись за обломки. В пелене дождя океан шевелился и стонал, но еще больше в нем было молчания и смерти.

Туман полностью рассеялся. Солнце осветило неспокойную воду над могилой лайнера. Капитан барка «Кромантишир» на секунду закрыл глаза и сжал кулаки, хотя это принесло ему сильную боль – на почерневшей правой ладони лопнули бледно-желтые пузыри.

Уцелевшие в кораблекрушении заметили паруса судна, которое потопило их пароход, и замахали руками – те, у кого оставались на это силы.

– Что ты собираешься делать? – спросила Бланш, встав рядом с Хендерсоном.

Она возникла неожиданно, но капитан даже не шелохнулся. Хендерсон смотрел на волны, глаза воспалились и затуманились, он часто моргал.

– Спасти всех, кого смогу.

«Всех, кроме себя».

– Оскар, я про Стюарта… и твой припадок…

Он какое-то время молчал.

– Ничего. Если Стюарту станет легче, а мне кажется, так и будет, то я ничего не стану делать. Что касается моего поведения… Мне жаль, что ты и дети стали свидетелями… Но, с другой стороны, хорошо, что этого не видела команда…

– Твоя рука… Оскар, когда ты пришел в каюту, она… Что с ней случилось, дорогой? Почему ты вел себя так странно? Почему ты просил меня сжечь платье Рени?

– Я не знаю… не помню… – снова соврал капитан. – Возможно, я обо что-то ударился… Извини, мне надо… – Хендерсон развернулся к баку и крикнул: – Бросайте трос!

– Я вернусь к детям… – прошептала Бланш.

Трос закрепили на плоту, но он лопнул. Та же участь постигла два других троса. Матросы ругались, люди на плоту паниковали. Наконец удалось: прочный канат связал спасательный плот и парусное судно, позволив промокшим до нитки, израненным людям оказаться на палубе «Кромантишира».

Хендерсон приказал выбросить за борт столько груза, сколько понадобится.

Хендерсон приказал подсчитать выживших.

Хендерсон ужаснулся полученным цифрам.

Из более семисот человек спаслись сто пять членов пароходной команды и всего пятьдесят девять пассажиров, среди которых была только одна женщина. Ни один ребенок не выжил.

Жуткий баланс с перевесом в сторону членов экипажа навевал мрачные мысли. Капитан смотрел на матросов «Ла Бургони», многие отводили взгляд. Единственным спасшимся офицером был штурман Делинж.

Делинж не прятал глаз. Как и слез.

В полдень к паруснику подошел лайнер «Грешиан», который следовал из Глазго в Нью-Йорк. «Грешиан» принял на борт спасшихся и взял «Кромантишир» (уровень воды в трюме барка достиг двух с половиной метров) на буксир до Галифакса. Прочь от безумной ночи и кошмарного утра четвертого июля 1898 года.

Позже Хендерсон опишет события того трагического дня. В отчете капитан умолчит лишь о двух вещах: о временном помешательстве третьего штурмана Александра Стюарта и о своей мертвой дочери, которая взяла его за руку, когда он смотрел на огни ракет, пущенных в небо с палубы «Ла Бургони».

Сначала прикосновение было почти приятным: легкое, морозно-щекотное. «Если не смотреть на то, что сжимает мою ладонь, можно представить… можно обмануть себя…» В онемевшую кожу проникли толстые иглы. Он опустил взгляд вправо и вниз и встретился с большими мертвыми глазами, в которых не осталось ничего от морской синевы и тропической зелени, ничего – только черная подвижная слизь. На шее Рени, поверх воротничка небесно-голубого платья, висело коралловое ожерелье. Щеки девочки ввалились, зубы напоминали осколки темного стекла. Завязки на спине разошлись: из-под ткани торчал мясистый гребень, покрытый шипами.

Хендерсон попытался вырвать ладонь и заскулил. Рука Рени заканчивалась клешней морского паука, с подвижным внутренним пальцем. Хитиновые зубцы проткнули ладонь капитана насквозь. Боль была густой, рдяной, незнакомой.

– Почему ты отказался от меня, папа? – глухо спросило существо. Из глаз текла черная слизь, словно Рени плакала. – Почему дал смерти встать между нами?

Хендерсон зарыдал. Он задыхался от страха и зловония.

– Я могу быть хорошей старшей сестрой. Я могу ухаживать за братиком и сестричкой.

Капитан сделал шаг назад, развернулся и побрел к каюте. На его руке висело демоническое создание с лицом Рени, но он чувствовал: она лишь форма, кукла, сгустившийся страх, которым управляет кто-то другой.

Злой. Большой. Древний.

– Па-па, па-па, па-па…

Хендерсон понимал – крохотной частью разума, погруженной в абсолютный кошмар, – что балансирует над краем бездонной ямы. Одно неверное движение, мысль – и он рухнет вниз, разобьется о стены, как зеркало. То, что происходило на судне, лежало за пределами человеческого понимания. От падения капитана удерживали карапузы в капитанской каюте.

Его живые дети.

– Ты не моя дочь, – сказал он, не глядя на раненую руку.

– Потому что я умерла? Папа? Папа!

– Ты не моя дочь. Потому что Рени в раю, в розовом или небесно-голубом раю.

Капитан наклонился, наступил ногой на существо, прижал его к палубе, сжал зубы и резко выдернул руку из клешни.

Хендерсон закричал.

А затем закричал еще раз.

Паукообразное существо осталось на досках. Оно повторяло: «Это я, папа, это я, папа, это я…»

Он решился осмотреть руку только в каюте, когда закрыл двери и занавесил иллюминатор. Ран от зубцов не было. Ладонь стала серовато-желтой, пульсирующей, кожа затвердела и растрескалась, на пальцах вздулись волдыри. Так бывает при обморожении.

Капитан умолял Бланш сжечь платье, которое та купила Рени и хранила в их парижском доме. Он просил жену не слушать голоса. Он плакал. Он закрывал малюткам глаза.

Он вышел к команде уже другим.

Прибытие в порт Галифакс, воды которого не замерзают круглый год, не утешило Хендерсона. Воздух Канады показался густым и грязным, гавань пахла будущим страшным пожаром [4]. Капитан смог заснуть только после двух бутылок виски «Канадиан Клаб».

По мере удаления от острова Сейбл к запертому в трюме Стюарту возвращалось здравомыслие. Третий штурман самостоятельно сошел на берег, долго рассматривал возвышающуюся на холме цитадель, а потом улыбнулся капитану. Улыбка вышла рассеянной, но обнадеживающей. В канадской гостинице он прибегнул к помощи веревки, табурета и свечного воска, которым залил себе уши. Тело штурмана нашли утром.

ПОЗОР

По прибытии лайнера «Грешиан» с взятым на буксир барком «Кромантишир» в Галифакс началось расследование. Фактом кораблекрушения занялось морское ведомство торгового флота Франции.

Из показаний очевидцев стало известно о многочисленных убийствах во время и после погружения парохода «Ла Бургонь». Австрийских моряков и итальянских эмигрантов, повинных в кровавых бесчинствах, конвоировали во Францию. Тень легла и на команду «Ла Бургони», как только сопоставили число погибших (или выживших, как сделал Оскар Хендерсон) моряков и пассажиров: двадцать три и пятьсот тридцать восемь.

Несколько свидетелей сообщили под присягой об убийстве кочегара Ле Жульена. Матросы палубной команды оглушили кочегара ударом нагеля и выбросили из шлюпки в воду. От американского священника Августа Пурги, американца Христофера Брунена и француза Шарля Лиебра суд услышал следующие слова: «Французские матросы уподобились зверям, спасающим свою шкуру. Они с бешенством отгоняли от шлюпок беззащитных женщин и детей». На что Поль Фагуэт, нью-йоркский представитель «Компани женераль трансатлантик», пытался возразить:

– В справедливость подобных обвинений очень трудно поверить. Наша компания…

Судья перебил:

– Тогда объясните суду смерть двухсот женщин, тридцати детей и пятидесяти младенцев. Вы можете это объяснить?

Фагуэт не мог.

Кораблекрушение лайнера «Ла Бургонь» вошло в историю морских катастроф под названиями «варфоломеевское утро» и «кровавое кораблекрушение».

Гневу мировой общественности французские судовладельцы могли противопоставить единственный аргумент: факт гибели всех, кроме штурмана Делинжа, офицеров «Ла Бургони». Офицеры до последнего исполняли свой долг, даже Делинж (свидетели крушения не имели нареканий в его сторону), который лишь чудом выиграл поединок со смертью: водоворот увлек его на глубину, но штурману удалось вынырнуть.

– Мы шли всю ночь полным ходом, вокруг был туман, – сказал в зале суда Делинж. – На лайнере горели ходовые огни и постоянно подавались гудки.

Ответственным за катастрофу признали капитана Делонкля, который по необъяснимым причинам изменил курс парохода (никто так и не смог ответить, почему Делонкль направил пароход в столь оживленный район судоходства) и погиб вместе с ним. С Хендерсона, капитана английского парусника «Кромантишир», обвинения сняли в конце сентября.

В течение судебного процесса и последующих месяцев на страницах мировых газет часто всплывало словосочетание «позор Франции». В «Нью-Йорк мэйл энд экспресс» писали: «События, развернувшиеся вблизи острова Сейбл, навсегда останутся в человеческой памяти как кровавая драма, подобной которой еще не было». Московская газета «Новости дня» сообщила о смерти борца Юсупова, плывшего в Гавр на борту лайнера «Ла Бургонь». «Нью-Йорк таймс» вышла с заголовком «Это был французский корабль, и с него спаслась лишь одна женщина» на первой полосе.

Виктория Лакассе. Женщина из второго класса. Женщина, которая спаслась.

– Ночью меня разбудили гудки, – сказала присяжным Виктория. – Я оделась и немного посидела в кресле, прислушиваясь. Муж спал. Мне… мне было тревожно. Затем я вернулась в койку, но не успела заснуть – меня швырнуло на ковер. На палубе, когда мы с мужем выбежали из каюты, было много людей. Другие пассажиры, они… напоминали привидений… привидений с испуганными лицами, в панталонах и сорочках… Мы с мужем спрятались под трапом, потому что боялись, что нас раздавят, затопчут. Но судно кренилось, мы побежали к борту, и нам удалось попасть в шлюпку… Офицер не мог справиться с тросами, шлюпка не опускалась… Мы вылезли и побежали к плотам. Как только оказались на корме, лайнер перевернулся, и мы упали в воду. Я плохо помню, как плыла… Кажется, я потеряла сознание… Пришла в себя уже на плоту, меня втащил муж… Вокруг барахтались люди, они кричали. А потом пароход ушел под воду и стал засасывать за собой плот… Нам повезло, плот ударился обо что-то и изменил направление движения, его отнесло в сторону. К плоту плыли люди, но, когда видели, что нет места, прекращали грести и тонули… Они сдавались… Тела, столько тел в воде… На горизонте были две шлюпки, они уменьшались, уплывали туда, откуда потом появился парусный корабль… Потом я узнала, что это он протаранил нас и что я единственная женщина, которая выжила…

На протяжении года человеческая жестокость на палубах парохода «Ла Бургонь» вдохновляла журналистов больше, чем победы и поражения испано-американского конфликта – первой войны, запечатленной на кинопленку.

ДЕВАЛЬ

Глубина.

Даже киту нужен глоток воздуха.

В легкие рвалась бездна. Сознание пульсировало, переваливалось через край беспамятства.

Деваль пытался полностью расслабить тело, примирить его с натиском холодной воды. Нет, бессмысленно. Глубина… Что-то плохое творится с кровью. Скоро не выдержит грудная клетка.

Когда-то он был неплохим ныряльщиком, когда-то…

Рулевой перевернулся в холодной черной воде. Как глубоко его засосало: на двадцать, пятьдесят, сто футов?

Несколько мгновений до смерти.

Давление на глаза и барабанные перепонки стало спадать. Наверное, вот она – уходящая жизнь, забирающая все, даже боль. Не так уж и плохо.

Он решился открыть глаза.

Дно воронки светлело, расширялось, словно неведомый могильщик остался недоволен своей работой и теперь выкапывал Деваля из жидкой ямы. Или он видит огни загробного мира? Фонари мертвого города…

Вода расступилась, и рулевой глотнул острый, как стеклянная крошка, воздух, забарабанил руками по мембране океана. Затем снова погрузился с головой, захлебнулся, пошел ко дну, но тут ноги уперлись во что-то твердое. Деваль из последних сил оттолкнулся – перед глазами плясали серые круги – и вынырнул.

Вынырнул лицом к острову.

Над полосой песка плыли тяжелые облака. Свинцовая пелена скрыла солнце, небо стремительно чернело. С дюн налетел посвист ветра; тонкий и гибельный, он крепчал с каждым судорожным глотком воздуха, с каждым гребком. Когда вязкое дно приблизилось, позволив Девалю идти, а не плыть, ветер уже безумно выл, сметая верхушки дюн в океан.

Остров Сейбл. Пожиратель кораблей. Кладбище Атлантики. Канадский дьявол.

Песчаные ладони хлестали по мокрому лицу рулевого. Деваль повернулся к туманному горизонту и лег на спину. Зыбь играла им, как корабельным обломком. Он старался грести, но не был уверен, приближается к полумесяцу суши или отдаляется.

«Шестьдесят миль… Даже пароход с исправной паровой машиной не добрался бы до Сейбла так быстро… Как я оказался здесь?.. как выжил?.. – Вопросы рыбешками бились в сетях охваченного лихорадкой разума Деваля. – Я тонул, но водоворот выбросил меня к острову… Или все это игры тумана?»

Ветер затихал, переходя с рева на свист. Кажется, шторм изменил свои планы: спрятал злость в копилку осенне-зимних безумств. Барашки опадали, стряхивая серые шапки пены.

Руки, а затем спина Деваля коснулись дна. Рулевой потерпевшего крушение лайнера «Ла Бургонь» по-рачьи попятился из воды, увязая в ненасытной отмели, в «океанской трясине», и оказался на берегу громадной песчаной насыпи. Снова показалось солнце, слева и справа выросли высокие тени.

Деваль завертел головой, пораженный увиденным.

Его окружали останки судов. Из дюн поднимался тиковый корпус клипера, упрекая небо сломанными костями мачт и рей. Зыбучие пески обнажали останки лайнеров – рыжие, в пробоинах, без малейшего намека на былую величественность. Котлы, пароходные трубы, гребные винты. Ребра шпангоутов, хребты килей. Удлиненный бак с раздавленными каютами. Кусок кормы с дырой якорного клюза.

Рулевой поднялся на ноги. Мокрый, обессиленный, но живой. Он стал тяжело взбираться на небольшой холм.

Сколько судов погубил Сейбл? Десятки? Сотни?

Остроносые ладьи викингов. Бретонские гулеты. Испанские и португальские галеоны, карраки и каравеллы. Урки, навио и паташи. Сосновые суда полуграмотных китобоев из Нантакета, некогда промышлявших в теплых водах Южных морей. Британские смэки, которым уже не суждено пройти на гротовых парусах под двойными рифами. Суда Вест-Индской компании. Парусные и парусно-паровые клиперы с грозной фигурой орла на носу.

Военные корабли, парусники, пассажирские и грузовые пароходы – зловещие утопленники.

Суда не воскресали – о нет, Деваль так не думал. Они были мертвы давно и бесповоротно. То, что сейчас предстало перед его взором, напоминало развороченный могильник. Стальной барк, палубу которого заметал желтый песок, был похож на оторванную верхнюю челюсть аллигатора.

Деваль достиг вершины и увидел в долине пароход. Пароход лежал на левом борту. В днище зияли две дыры с рваными краями. Вода и песок еще не успели уничтожить имя судна: «Хунгария». Рулевой слышал о лайнере «Хунгария»: остров-призрак сожрал его в 1860 году, почти сорок лет назад. Погибло больше двухсот человек.

Сейбл исторг пароход, все эти суда. Жуткие экспонаты в коллекции острова-убийцы.

«А что, если в будущем пароходы можно будет увидеть лишь на таких кладбищах? – подумал Деваль, крошечный и жалкий на фоне стальных мертвецов. – Корабли получат новые сердца, а закопченные трубы и паровые машины станут ненужными, как и гребные колеса. Не будет океанских лайнеров и трудолюбивых буксиров… Мальчишечьи мечты о море обретут новые формы…»

От столь долгой мысли у рулевого разболелась голова. Под ногой хрустнула «именная доска» с названием какого-то судна, но Деваль просто заковылял дальше.

Его окружали странные тени. Бледные, почти бесцветные, они дрожали поверх судов, будто живые пленки. Покрытые «тенями» корабли появлялись и исчезали, словно принадлежали другому миру и видеть их мог только Деваль. Например, обломки гигантского судна без кормы или…

Правее и немного позади переломанного на миделе парусника кто-то полз по песку. Отвратительная фигура, покрытая чем-то лоснящимся, – издалека ее можно было принять за ныряльщика в блестящем костюме, ныряльщика с перебитыми ногами…

Деваль понял, что ног нет вовсе, зато есть рыбий хвост, испещренный, как у макрели, черными точками. Губы рулевого задрожали.

Тварь приближалась. Кожа – серая, растрескавшаяся, покрытая осклизлыми ранами; глаза – огромные, запавшие, мертвые; приплюснутый сверху и заостренный снизу череп, мерзкое в своей злости лицо… морда. Из черепа уродливого создания торчали перепончатые уши, похожие на брюшные плавники.

Рыба, рожденная женщиной.

Деваль застонал и пошел прочь. Через каждые два-три нетвердых шага он оборачивался и смотрел на тварь.

«Русалка… голодная русалка… русалка… голодная русалка…» – плескалось в голове рулевого.

У русалки были острые темные зубы, она охотно демонстрировала их. Руки дьявольского создания напоминали искривленные кости, обтянутые бледной кожей; пальцы соединялись коричневыми перепонками.

«Разве русалки не должны быть красивыми? Упругая грудь, шелковистые волосы, белая кожа… и серебряный хвост…»

«Нет», – ответил чей-то голос. Деваль вздрогнул, словно в его голову пробрался большой черный жук. Говорящий жук.

«Но все же она поцелует тебя не любя» [5],– произнес другой голос, ужасно похожий на голос капитана Делонкля.

Рулевой снова обернулся. Ничего не изменилось.

Он ковылял вдоль острова. Русалка ползла за ним.

Так продолжалось несколько часов, может, дней. Силы вытекали из рулевого, как бурбон из треснувшей бочки. Он поднял камень (тот не так удобно лежал в руке, как нагель, но все-таки) и прижал его к груди. Он шел, а потом пополз. Расстояние между человеком и существом сокращалось.

Деваль закричал, потрясая камнем:

– Уходи! Прочь! Прочь!

Тварь замерла, подняла поросшее кораллами лицо. Уродливые жабры раскрылись, будто озлобленные рты. Деваль повернул голову туда, куда смотрела русалка, и увидел лошадей.

Табун появился из-за холма, он смахивал на мираж, жестокий, как и любой обман. Впереди бежал черный жеребец: мощное тело, мускулистый круп, сильные ноги. Дикий красавец с большими глазами и заостренными ушами. По широкому лбу хлопала длинная челка, такая же черная, как ночь в трюме. Остальные животные были под стать, но в вожаке чувствовалась особая легкость и грация. А еще – угроза.

Русалка закричала. Это был жуткий беззвучный вопль, во время которого пасть твари превратилась в огромную рану, едва не разорвавшую голову на две части, а хвост исступленно колотил по песку.

Копыто черного скакуна обрушилось на голову существа, и над холмами прокатился тяжелый звук, с каким один камень бьет о другой. Деваль вскинул руку в жесте облегчения и радости. Табун пронесся над русалкой, но, к разочарованию человека, удар вожака остался единственным.

«Ей хватит и этого!»

Тварь подняла голову. Из трещины в плоском лбу вытекала черная слизь. Русалка приподнялась на мосластых локтях, открыла и закрыла пасть, поползла.

– Эй, – прохрипел Деваль вслед лошадям, – вернитесь, она еще жива…

Животные не послушались.

Человек заплакал.

А потом засмеялся.

Да, тварь была жива, но едва двигалась.

Деваль пополз навстречу. В голове стучали черные молоточки. Он строил русалке рожи и тыкал в нее пальцем. Неожиданно она оказалась рядом, словно он на минуту-другую заснул. Деваль победно вскрикнул, схватился рукой за перепончатое ухо, прижал к песку, размахнулся и ударил зажатым в другой руке камнем. Еще раз. И еще.

«Будто колоть кокосы», – подумал за него кто-то.

Он бил до тех пор, пока не расколол череп на фрагменты, пока не разбрызгал черную слизь по песку.

Он немного поспал, а когда проснулся, понял, что ужасно голоден.

Мясо было жестким и отвратительно пахло, но черные молоточки вскоре заставили забыть об омерзении.

Пища несла не только насыщение, но и информацию. Перед ним лежал труп королевы русалок.

«Я ем королеву русалок». Деваль захихикал.

Королева. Среди океанских тварей, что обитали в придонной темноте у острова Сейбл, это означало не всевластие, а всего лишь старость. Просто самая древняя уродливая хвостатая баба, которая не успела забраться в воду, когда остров стал засыпать. Власть покинула это место, покинула на время, но для бывшей королевы русалок – навсегда. Теперь племя выберет новую королеву, водрузит на чешуйчатую голову венок из ломких белых кораллов.

Новая королева.

«Плыви сюда, – думал Деваль, когда в голове стихали другие голоса, – плыви, старушка, и я съем тебя, лежа на траве».

Мяса хватило на неделю.

Деваль перешел на дикий горох, осоку и цветы, что росли в долинах между грядами дюн. Секущий песок не оставлял шанса другой флоре, на острове не поднималось ни единого кустика.

Зато пески были щедры на старинные монеты, украшения, обломки мебели с герцогскими гербами, ржавые якоря, абордажные крючья, сабли, мушкеты… бесполезные вещи. Деваль выкапывал пряжки от сапог, пули и золотые дублоны, отчеканенные полтора века назад. Одну саблю с крестовидной гардой он заточил о камень, монеты сложил в разбитый череп королевы русалок, а пули выбросил в океан.

Иногда он кричал.

Иногда смеялся до кровавой хрипоты.

Иногда – во время ужасных ветров – лежал в яме и пел.

Распухший, страшный, с черной кровью,

Безмолвно слушая волну,

Склонясь к сырому изголовью,

Сегодня сладко я засну.[6]

Он исходил весь остров – песчаные холмы, дюны, трава, песчаные холмы, дюны, трава – и нашел озеро. Небольшой водоем с полусоленой водой недалеко от восточной или западной (Деваль не был уверен) оконечности Сейбла.

Озеро Деваль назвал Морем. Самый большой холм, высотой с три борта «Ла Бургони», нарек Горой. Себя рулевой все чаще величал Пожирателем Русалок.

Он ждал визита других тварей, не расставался с заточенной саблей, но до самого последнего вздоха, наполненного соленой водой, так и не увидел ни одной русалки. После – достаточно.

Океанские волны перекатывались через дюны и попадали в Море, одежда Пожирателя Русалок износилась, а кожа почернела и огрубела.

Рулевой погибшего судна смутно помнил, что на острове должны жить люди, спасательная команда, но никого не встречал, зато слышал голоса. Голоса напоминали звук, с которым за борт падает жемчуг. На западе (или востоке) ржавел металлический ажурный маяк, из песка торчали огрызки стен. Все это вполне могло принадлежать спасательной станции.

Сейбл пожирал корабли, здания, людей…

Мясо, Деваль думал о мясе. Он почти убедил себя, что мясо русалки было похоже на нежную телятину. Поглядывая на щиплющих траву лошадей, рулевой глотал слюну, но знал, что никогда не причинит вреда истинным хозяевам острова. Не потому, что благодарен, а потому что боится.

Откуда на Сейбле взялись эти выносливые скакуны? Их предки спаслись с погибшего на отмелях корабля? Были завезены? Вышли из воды? Родились в солнечном свете?

Деваль знал ответ, ему подсказывали голоса, но постоянно забывал.

Хозяева острова… или его надзиратели? Сейбл был злым островом, живым и кровожадным, он просыпался и кричал, и лишь копыта лошадей могли снова погрузить его в дрему.

На песчаных отмелях любили понежиться морские котики, но стоило Девалю приблизиться к лежбищу, появлялся табун. Вставал на пути, предупреждал раздувшимися ноздрями и всклоченными ветром гривами.

Однажды из песков Сейбла поднялся лайнер «Ла Бургонь». Пароход, затонувший в пятидесяти или шестидесяти милях от острова, месяц или два назад. Прошел сильный шторм, и зыбуны проклятого острова исторгли огромное судно.

В тот день Сейбл, точно хамелеон, окрасился в цвет океана, хотя Деваль об этом не помнил. Ослепительное падение солнца подарило красивый закат. Когда небо стало чернеть, над верхушками дюн тонко засвистел ветер. Рулевой моргнул, саданул себя кулаком по лбу и решительно поднялся. У него появилась цель.

Деваль стал разбирать лайнер и строить себе жилище. Инструмент подарили кораблекрушения. Он углубил и расширил яму. Укрепил стены. Он работал, ел траву и горох, спал, работал, ел, спал, работал…

Между слоями пароходного корпуса он наткнулся на два скелета: большой и поменьше. Скелеты отличались от других мертвецов «Ла Бургони». Желтые кости, избавленные от гнилого мяса и мышц, покрытые солью, – они лежали здесь давно, больше десяти лет. Скелеты рабочего-клепальщика и молодого подмастерья, которые погибли при постройке лайнера. Они были здесь всегда: и когда «Ла Бургонь» встала на линию Гавр – Нью-Йорк, и когда в 1890 году столкнулась с «Тореадором» (оба парохода остались на плаву), и когда получила от «Компани женераль трансатлантик» машины четырехкратного расширения, и когда была потоплена парусником «Кромантишир».

Два замурованных скелета. Рабочий и мальчик погибли сразу? Или умирали, стараясь перекричать грохот молотков клепальщиков? Деваль попытался представить, каково это – подыхать под стальной кожей огромного судна, но ничего не вышло. Мозг рулевого превратился в разлаженный механизм.

В голове Деваля жили незнакомые голоса, постоянно щелкал огромный рубильник, будто кто-то дергал по секторам переключатель машинного телеграфа. Иногда рулевой вспоминал свою жизнь до катастрофы. Воспоминания были похожи на картинки на мокром песке, а затем – щелк! – волна, новая мысль, клочок мысли, новый голос, новая песня.

Он перенес скелеты в свой дом-яму, но вскоре выкинул – соседи слишком громко разговаривали. Особенно мальчик.

О проклятии Деваль подумал всего раз. И едва ли это было самостоятельной мыслью. Возможно, о проклятии рассказали голоса. Поведали о мертвецах, сопровождающих лайнер «Ла Бургонь» в каждом плавании. О несмолкающем посмертном крике, который притягивает опасные создания островов и глубин. О «роковом» пароходе «Грейт Истерн», который разорил семь компаний, который неизменно возвращался из рейсов с жертвами и на котором в 1867 году путешествовал Жюль Верн, а после, вдохновленный, написал роман «Плавающий город». Когда в 1889 году «Грейт Истерн» пошел на слом, рабочие обнаружили между корпусами скелет «безбилетника».

Брошенные в песок скелеты скоро исчезли. Деваль не вспоминал о них. Как и о пароходе «Ла Бургонь», вновь похороненном в толще зыбучих песков.

Живой остров поджидал суда рыбаков и путешественников.

На отмелях бурунами кипел океан.

Всходило и садилось солнце.

Прибой окатывал подножия дюн.

В долинах паслись лошади.

Тощий, заросший, утративший человеческий облик Деваль разговаривал с океаном.

В один из безликих дней он ступил в воду, замер, засмеялся, прикрыв рот ладонью, сделал шаг, после паузы другой, снова захихикал, кивнул и уже не останавливался, идя навстречу океану, даже когда перекошенный ухмылкой рот и широко открытые глаза скрылись под пахнущей тухлым мясом водой.

ЛЮДИ-РЫБЫ

В исландских хрониках XIII века упоминается существо, пойманное в сети у замка Орфорд. Существо походило на человека, чье тело поросло шерстью, но с абсолютно лысой головой. Водяной жил на огороженном сетями участке моря и питался сырым мясом. Из него не удалось вытянуть ни слова. А потом он уплыл.

Вице-король и адмирал «Индий» Христофор Колумб изложил на бумаге встречу с тремя русалками. Полуженщины-полурыбы какое-то время плыли за его судном вдоль побережья Гвианы. Колумб отметил в дневнике красоту морских созданий.

Генри Гудзон, погибший во время бунта от ножа матроса, тремя годами ранее, в 1608-м, записал в корабельном журнале: «15 июня. Вчера один из моих людей, Томас Хилс, видел русалку. На его крики пришел Роберт Райнер. Оба моряка говорят, что за судном плыла странная женщина с черными волосами и белой кожей. Она с интересом рассматривала их, как дикари рассматривают кусочки стекла. Когда женщина перевернулась на волне, Хилс и Райнер увидели хвост, какой бывает у бурого дельфина, но в пятнах, будто хвост макрели. Трезвость моряков, когда они рассказывали мне эту историю, хоть и удивительна, но бесспорна».

Все тот же XVII век. Из мемуаров Ричарда Уитбурна, капитана английского флота, следует, что в гавани канадского острова Ньюфаундленд им была встречена мифическая русалка. Женщина-рыба обрадовалась англичанину, на ее красивом лице не было ни капли испуга. Испугался сам капитан. Голову русалки покрывали синие волосы, глаза были непропорционально большими и очень глубокими. Заметив, что человек боится, русалка поплыла от берега. Она часто оглядывалась на Уитбурна. На следующий день о встрече со странным существом капитану рассказали местные рыбаки: по их словам, русалка пыталась забраться к ним в лодку.

И снова XVII век. Уильям Дампир, известный пират и менее известный мореплаватель, стал свидетелем гнева тайфуна – его корабль отбросило на юг от побережья Китая. И там, на пути к Австралии, Дампир повстречал «водных дев, которые пели о прошлом и будущем». Работая над черновиками «Нового плавания вокруг света», наряду с данными о взаимосвязи течений и ветров Дампир упомянул о потерянных островах, которые обжили мертвецы. В его дневниках также нашлись заметки о прародителе людей-рыб – гигантском осьминоге из Карибского моря.

В 1717 году аборигены острова Калимантан (или Борнео, как настаивает экспедиция Магеллана) вытащили на берег «Земли манго» похожую на угря сирену. Тварь пищала и извивалась. Ее посадили в бочку с водой, в которой она умерла на пятые сутки.

В 1737 году рядом со столицей графства Девоншир в сети попалось четырехфутовое чудовище. Его выставляли на площади города Экстер. Выставляли мертвым. Русалку забили палками сами рыбаки: умирая, она стонала, как человек, и била по дну лодки хвостом. Об этом писали в «Журнале джентльмена».

В 1739 году матросы корабля «Галифакс» поймали, убили, поджарили и съели несколько невиданных существ, которые напоминали превратившихся в рыб упитанных детей. По словам команды, мясо было нежным.

В XIX веке, после того как частный капитал рассмотрел в информации товар, русалки стали желанными гостями газетных страниц. На реке Лиффи ирландец стрелял из пистолета в русалку; существо пронзительно закричало, нырнуло и больше не показывалось. Шотландское озеро Лох-Шин стало местом трагедии: появление людей спугнуло женщину с хвостом, которая скрылась в воде; на приозерном лугу остался обглоданный труп молодого парня. В Дании, на волне печатно-хвостатых сенсаций, даже создали королевскую комиссию по изучению русалок.

В трактате «Carmina Gadelica» рассказывается об удивительном создании, найденном на острове Бенбекьюла (архипелаг Внешних Гебридских островов). Шотландский клирик Александр Кармайкл описывает русалку как миниатюрную женщину с большой грудью и рыбьим хвостом без чешуи: «…будто кто-то очистил ножом огромный хвост кефали. Мягкая, водянистая, бесцветная кожа. Темные, жесткие волосы, о которые можно порезаться». Диковинное существо одели в саван и похоронили в гробу.

В 1881 году студенты нашли на реке Чарльз труп русалки. Вот что написал репортер бостонской газеты: «Женский торс и голова, лицо не отличить от человеческого. Вместо ног – серый хвост с розовым плавником. Пальцы существа оканчиваются длинными когтями, которые больше подходят орлиным лапам».

Одним из первых свидетельств существования русалок в XX веке стали слова Александра Ганна, который в 1900 году увидел облокотившуюся на риф женщину с золотистыми волосами. Ганн смог приблизиться к русалке на расстояние в шесть футов, что позволило рассмотреть детали: дугообразные брови, янтарные глаза, покрытые чешуей груди. Это случилось на севере Шотландии.

Потом случилось в Марокко. Затем в пригороде Замбии. Во Флориде. В Западной Сибири. Около островов Рюкю…

ХОЛОДНЫЕ ПЕСНИ ОСТРОВА СЕЙБЛ

Его звали Джонас Клима. Он родился в Зальцбурге, в Австрии.

Отец подарил ему фотокамеру, когда Джонас был совсем юным. Для мальчика это стало удивительным подарком. Он бродил по зеленым лугам, крестьянским дворам, старым паркам и фотографировал. Больше всего он любил снимать альпийских коров. И вот однажды Джонас сказал сам себе: «Ну что, может, я и стану фотографом. Мне это нравится».

Он стал учиться фотографированию: по семь часов в день, пять дней в неделю, три года. В 1986 году он открыл свою студию в Квебеке. Он снимал рекламу виски, кроссовок, женского белья, снимал показы мод. Ему повезло провести ряд успешных кампаний и стать знаменитым. Но Джонас не хотел остаться в истории просто рекламирующим моду фотографом. Он хотел сделать – снять – нечто настоящее.

В девяностые годы он увидел по телевизору передачу об острове Сейбл, расположенном у берегов Новой Шотландии, и его невероятных лошадях. Джонас с волнением смотрел на черно-белые кадры, на зернистые фотографии… «Я должен отправиться туда и снять все это», – сказал себе сорокалетний фотограф из Зальцбурга.

Одного желания попасть на Сейбл было недостаточно. Суперинтендант острова Сейбл пообещал: «Я подумаю». Джонас не стал ждать, он собрал вещи, оборудование и через два дня стоял перед суперинтендантом со словами: «Я здесь, в Галифаксе, и готов ехать на остров. Теперь все зависит от вас». Суперинтендант сказал: «Ладно». На следующий день Джонасу позвонили и сообщили, что самолет будет готов к шести часам.

Джонас стал снимать еще в воздухе. Ясный день, ни единого облачка под брюхом самолета. Сидя у иллюминатора, он смотрел через объектив фотоаппарата на узкий полумесяц, плывущий в синеве океана. Южный берег окаймляла белая пена прибоя. Металлические крыши строений и похожих на ангары домиков, удлиненное озеро, ажурные маяки, радиомачта – они блестели на солнце, а Джонас щелкал затвором.

Джонаса встретил инспектор Джери и его внедорожник, который доставил мужчин в центр острова, где располагалось три жилых строения (дом инспектора, дом сотрудников и гостевой дом), способных выдержать ураганный ветер и зыбучие пески, а также четыре служебных помещения (склад, кузница, столярная мастерская, ангар со стоящими на рельсах металлическими вельботами). Другие строения были связаны с жизнеобеспечением и инфраструктурой станции и снабжали научные программы.

На острове жили около трехсот лошадей. Одни, потомки кавалерийских скакунов, оказались здесь после кораблекрушения, других завезли с материка. Они уже не имели определенной породы, а были просто лошадьми острова Сейбл.

Уходя в двух-трехдневное путешествие, Джонас брал с собой оборудование (таскать его по острову требовало значительных усилий), термос с чаем и полоски вяленого мяса, упакованные в полиэтиленовые пакеты. Поначалу животные с любопытством рассматривали человека, разгуливающего по их полям, но со временем привыкли.

Его интересовали энергия лошадей, отношения, которые он установил с животными, с островом. Он брел за ними, рядом с ними, немного поодаль, у самых границ острова, держа камеру правой рукой у бедра. Иногда он приседал и подносил фотоаппарат к лицу, иногда отщелкивал серию кадров стоя. Животных нельзя было заставить вести себя определенным образом, позировать, как моделей-марионеток. Джонас просто оценивал условия и фотографировал. Как есть. Жизнь.

Сначала – зрительный контакт, поиск эмоции. А потом – камера, кадр, еще кадр. Он снимал их на фоне зеленых холмов, как они щиплют траву, скучают, резвятся. Портреты и групповые снимки. Фотографировал их на фоне тумана, который окутывал остров двести дней в году. Он запечатлевал на пленке статного черного жеребца, оберегающего стадо. Несколько раз вороной едва не создал Джонасу неприятности, пока тот не бросил попытки подойти слишком близко.

Он концентрировался на лошадях, игнорируя пейзажи и тюленей. Он искал тот кадр, ради которого приехал сюда. Он искал идеальный кадр. Тратил массу пленки (привычка со времен рекламных съемок), разговаривал с четвероногими красавицами и красавцами, снимал, снимал, снимал и

(щелк)

нашел.

Проявленный снимок отнял у него сон.

Джонас сделал его рядом с Голой дюной, у южного подножия которой лежала Долина лошадей. Здесь обитали около пятидесяти животных – восхитительное зрелище.

Он фотографировал утром, когда спряталась луна и начало всходить солнце. Лошади на светлом фоне. Шелест травы. И ощущение того, что этот день, даже ближайший час изменит тебя.

Так и произошло.

Снимок разрушил Джонаса. Испортил, как неправильно подобранный проявитель портит пленку.

Испортил. Да. Это верное слово.

На нем были лошади, только лошади (Джонас показал фотографию Рите, естествоиспытателю, которая провела на острове практически всю свою взрослую жизнь, и та всего лишь сказала: «Это очень красиво»), но

(это не все)

там было что-то еще. Животные словно прикрывали своими телами неправильную черноту, дыры в ткани мироздания. Джонас не мог объяснить проникший в него страх. Он уничтожил снимок, но тот остался жить в его голове.

Как и песни.

Песни острова Сейбл.

Остров стал общаться с ним, знакомить со своими мертвецами.

Первого мертвеца Джонас увидел через три дня после того, как сжег тот самый снимок. Покойник брел по отмели, а когда увидел фотографа, направился к нему.

– Помогите… молю… я со шхуны «Сильвия Мошер»… помогите…

Он не говорил – выбулькивал слова, но Джонас понимал его, к сожалению, понимал. У мертвеца был нереально, почти комично раздувшийся живот. Почерневшую шею опутывали веревки вен. Пустые глазницы утопленника заполнял мокрый песок.

– Помогите…

Джонас закричал, повернулся и помчался по песку в сторону станции. Он несся, плохо соображая, оставив у берега штатив с камерой. Мозг парализовал страх, алая пена, разум зациклился на мысли-команде «Беги!».

Мимо проплывали горбы дюн и встающие на дыбы лошади. Внезапно сквозь алую пену проник чей-то голос, он пел, и эта песня была похожа на холодный дождь, за пеленой которого прячется нечто непостижимое, уродливое и бесконечно злое.

Джонас обернулся и увидел, что мертвец идет следом. В каких-то десяти-пятнадцати шагах. Покойник протягивал к нему беспалую кисть.

Фотограф захрипел и побежал быстрее, хотя думал, что быстрее уже не сможет.

– Джери! Откройте! Джери! – Джонас забарабанил в дверь. Он почти не помнил, как добрался до станции. Он задыхался.

Через двадцать минут, сидя на кухне инспектора, Джонас пытался убедить себя, что виной всему солнце и переутомление.

– Вы ведь знаете историю острова. Сейбл коллекционирует кораблекрушения, как нумизмат монеты, – говорил Джери, устроившись на стуле напротив Джонаса. История Джонаса не удивила Джери: мертвец не произвел на инспектора должного – хоть какого-нибудь – впечатления. – Пейте, Джонас, это поможет.

Фотограф сделал глоток. Виски обжигал и действительно успокаивал. Сотня-другая таких стаканчиков наверняка решила бы все вопросы.

Эта мысль, несмотря на соблазнительность, была… не его.

Джонаса передернуло. Он действительно видел молящего о помощи мертвеца, или ему показалось? Безумие запечатленных в памяти картинок было слишком выпуклым и нереальным.

– В песке острова столько человеческих костей… – Инспектор заглянул в глаза Джонаса и чему-

то кивнул. – Призраки? Привидения? Почему нет? Это место идеально подходит для них. А еще для стрессов и странных мыслей.

– Но я… Меня не пугают все эти утонувшие корабли…

Не пугали до этого дня.

Джери поднял руку:

– Да, да, я знаю, что вы сами захотели приехать сюда, что были здесь счастливы в своей работе. Но – вы знали о порче, проклятии острова. И ваш разум воспользовался этим, выбрав момент слабости и превратив информацию в жуткое видение. Не вы первый и, боюсь, не последний. Прошлый смотритель покинул остров по схожей причине.

– Он… кого-то видел?

Инспектор кивнул.

– И слышал… Моряки, да и многие местные, по-прежнему не любят остров, даже несмотря на то, что последнее судно Сейбл слопал сорок три года назад, в сорок седьмом. Полакомился пароходом «Манхассент». Мы сняли проклятие. Лучи маяков видны за пятнадцать морских миль, в эфире постоянно слышны сигналы радиомаяка. Сейчас это заповедная зона, достояние Канады…

Какое-то время они молчали.

– Вы читали о том, что Сейбл движется? – первым заговорил Джери. – Остров меняет очертания. Сильные течения – Гольфстрим и Лабрадорское течение – сталкиваются, размывают песок здесь и намывают там. Благодаря этому Сейбл развивает безумную для куска суши, прикрепленного к мощной тектонической плите, скорость: двести метров в год. Он кочует на восток, двигаясь быстрее океанского дна. Геологи до сих пор хватаются за головы. Некоторые скорее склонны поверить в то, что остров – это живой кремниевый организм, таинственное существо, чем объяснить его неуклонное движение.

Следующие четыре дня Джонас провел на станции. Он не мог решиться на что-либо: уехать или продолжить фотографировать. В сердце фотографа поселилась липкая тревога, по ночам ему снился тот самый снимок, он приближался, точно огромный плакат на трассе, и прятавшаяся за лошадьми темнота разъедала мускулистые тела, просвечивала сквозь ребра… Джонас просыпался с криком, но, помимо снов, ничего не происходило.

Четыре дня.

А потом он увидел шхуну «Сильвия Мошер».

Судно поднялось из песка между электростанцией и метеостанцией и осталось стоять на киле. Сломанные мачты окутывал мерцающий свет, а вокруг бродили мертвые матросы. Они молили о спасении. Когда фонтаны песка ослабли, а небо очистилось, Джонас почувствовал что-то похожее на облегчение. Потому что, потому что

(щелк)

он знал, что рано или поздно Сейбл снова заговорит с ним. Песнями или видениями – какая разница? – но заговорит. И в этом ожидании хранился настоящий ужас, расшатывающий нервы, парящий над головой черной птицей. Если ждать слишком долго, можно сойти с ума. Или пропустить сотню-другую стаканчиков виски.

На следующий день к нему подошел обнаженный мужчина с блестящей кожей, красными жабрами и перепонками между пальцев.

– Я съел королеву русалок, – сказал призрак и захихикал.

Фотограф захихикал в ответ.

Через две недели, когда колеса самолета оторвались от острова, Джонас сидел спиной к иллюминатору, баюкал в руках початую бутылку виски и что-то напевал под нос о залитом кровью подиуме и длинноногих моделях с отпиленными ступнями.

Сейбл подпевал.

Быстрые сумерки

Ночь перед стартом Юрий Таболин провел в неясных обрывочных сновидениях, однако после подъема, в четыре тридцать, чувствовал себя вполне бодро и свежо. Он представил, что впереди напряженный день. Что в этот раз он доедет до стартовой площадки, поднимется на лифте к люку в бытовой отсек корабля… «Клизму делают всем, а летят только основные», – шутил Семен Павлович Мунх, командир дублирующего экипажа. Таболина подобные шутки нервировали. Вечно вторые! Лестница в космос – вот она, прямо перед носом, но им дозволено лишь потоптаться у нижней перекладины и отправиться восвояси.

Мягкий сухой пар обволакивал тело. В бане, лежа на полке, Таболин закрыл глаза и стал ждать, когда до него дойдет очередь на «стерилизацию». Космонавты обоих экипажей перекидывались короткими репликами; мыслями все были уже в полете.

На Таболина легла тень врача, в запрокинутой бутылочке булькнуло.

– Варвар ты, Алексеич, – сказал Таболин; спирт испарялся, отбирая у кожи тепло. – Внутрь надо втирать.

Влажная губка прошлась по засохшему ожерелью из крошечных ранок на предплечье. Дублер открыл глаза.

– Не чешется? – спросил врач. Его узкое лицо выражало совершенную безучастность.

– Нет, – соврал Таболин. Зудело так, что хотелось содрать кожу.

– Хорошо. Перевернись.

После обработки Таболин получил герметичный пакет с чистым бельем. Космонавты побрились, умылись и влезли в тренировочные костюмы; основной экипаж уложил гражданскую одежду в сумки, которые отвезут их семьям дублеры.

В гостиничном номере Таболин поборол ставшее привычным чувство разочарования и тепло пообщался с ребятами из первой тройки. Когда-нибудь подбадривать и напутствовать будут его. В комнате толпились врачи, методисты, начальники. Мунх сыпал анекдотами. Вася Кравуш, запасной космонавт-исследователь, по-женски звонко хохотал. Опрокинули по бокалу шампанского, заместитель начальника ЦПК выдохнул: «С богом!», и все вышли в коридор. Основные расписались на двери номера, в котором жили перед стартом. От вспышек блицев Таболин зажмурился.

Автобусы – с прогретыми двигателями – ждали во дворе гостиницы «Космонавт». Оба экипажа выстроились на крыльце в ожидании сигнала. Из динамиков громыхнуло: «И снится нам не рокот космодрома…»

Прошлой ночью Таболину тоже снился не рокот космодрома. Не было в сновидении и зеленой, зеленой травы. Зато была плесень – серое, шевелящееся, зовущее нечто, под которым с трудом угадывались приборы, переборки, иллюминаторы… люди?.. Он несколько раз просыпался, растирал кисти, сжимал и разжимал пальцы – ужасно ломило суставы, а потом снова срывался в это серое, шевелящееся, зовущее…

За спиной щебетал персонал гостиницы. Таболин шагал слева от командира (Мунх широко улыбался), Кравуш справа. В затылке Таболина разрасталась боль, зерно которой посеял всплывший в памяти кошмар. Пятьдесят метров сквозь коридор из приветствий – и они в автобусах.

Таболин будто расщепился. В его мечтах на борту автобуса, в который он поднялся, было написано «Звездный», в реальности – «Байконур».

«Байконур», транспорт дублеров, включил синий проблесковый маячок и тронулся следом за «Звездным». Автобусы и кортеж сопровождали милицейские машины. Прощаясь с Ленинском, колонна двинулась в сторону космодрома. До старта оставалось шесть часов.

– Но мечтаем скорей этот город покинуть… – пропел Мунх, расшторивая окно.

– Чтоб потом вспоминать, вам не понять почему… – подхватил Кравуш.

Таболин вспомнил другие строки из той же песни: «И гордимся мы им и его ненавидим. Он запомнится нам, этот город в песках [7]». Но озвучивать не стал. Причины для ненависти перевешивали.

Времена, когда Ленинск, как пелось, стоял в пустыне белой сказкой, давно прошли. После перестройки из прибрежных и степных аулов в город хлынули казахи, городская власть перешла к гражданским, армию сократили – все зашаталось и рухнуло, как развалившаяся на старте ракета. Начался разбой. По некогда чистым спокойным улицам пронеслась стая хищников. Парки высохли. Сгорели Дом офицеров и детский сад. Потемнели обелиски. Но разграбленные квартиры пустовали недолго. Ленинск стал опасным. По слухам, в черте города находили изуродованные трупы. Такое могли сделать звери, но могли и люди. Таболину часто снились разные мерзости. Изувеченные до неузнаваемости останки, словно человека вывернули наизнанку и вытрясли внутренности. Таболин даже чувствовал страшный смрад – в кошмарах, которые были не совсем кошмарами, потому что… он почти не боялся.

Колонна медленно потекла через КПП. Взгляд Таболина путался в спирали Бруно, что тянулась поверху бетонного забора. Космонавты жили как заключенные. Это и спасало.

Степь полыхала ярко-красным. Маковое море накатывало с двух сторон.

Сколько еще до «двойки» [8]? Час, меньше…

Таболин уткнулся лбом в дымчатое стекло и попытался представить, какие мысли витают в салоне первого автобуса. Что испытывал бы он на месте тех, кто ехал «в один конец»? Опустошающую радость? Смутную тревогу? Или окрошку из этих чувств? По телевизору крутили специально подготовленный видеофильм. Никто не обратился лично к дублеру Таболину, не напутствовал просто и искренне, лишь мелькнула (в памяти) фотография матери и отца, а затем на экране всплыло бодрое и усатое лицо Леонида Якубовича.

Стеклянные перегородки отделяли салон от входных дверей, у каждого борта стояло по шесть кресел, вентиляционная магистраль предусматривала подключение скафандра. В автобусе свежо пахло чем-то цветущим, отнятым у внешнего мира. Маками?

Колонна ушла с трассы влево и остановилась около монтажно-испытательного корпуса второй площадки. Последним из «Байконура» вышел Таболин.

Во время завтрака в МИКе он, молча уплетая красную икру и прихлебывая чай, поглядывал на командира первого экипажа. Тот не притронулся к еде, лишь взял со стола пучок зелени, кажется, петрушки, понюхал и завернул в пакет. Повезет на станцию – Уссаковскому, Алиеву и Рюшину, отвыкли ребята от вкусов и запахов, а на Землю не скоро, большие дела ждут… Подумать только, Луна…

Луна!

Четыре месяца назад автоматические модули ЛОМ-1 и ЛОМ-2 (Таболин слышал несколько забавных версий того, как утверждали аббревиатуру Лунный обитаемый модуль) прилунились в кратере Шеклтон. Их дистанционно разбудили с орбиты: трудитесь в поте систем и механизмов. Модули выгрызали из тени кратера водный лед. Впитывали высокими куполами солнечную энергию – спасибо «пику вечного света» [9]. Поддерживали оранжереи и бассейны с бактериями. Накапливали, измеряли, подготавливали, извлекали из недр. На РКС [10] контролировали работу и корректировали параметры, в ЦУПе не могли нарадоваться цифрам и графикам, особенно с полигонов по добыче полезных ископаемых. Пришло время первой экспедиции – меньше чем через месяц шлюзы первого и второго ЛОМов откроются перед человеческой настойчивостью.

Таболин ощутил укол зависти, дергающую боль бессилия. Запасной, вечный запасной… Интересно, испытывал ли что-то похожее Нелюбов [11]? У Таболина гудела голова, болел позвоночник.

– Перекур? – спросил Кравуш, молодой, русоволосый, преисполненный надежд: не на сегодня, так на завтра. – Тринадцать минут в запасе.

Таболин кивнул, дублеры направились в курилку. Похоже, Кравуша тоже мучила мигрень – парень массировал виски.

Дальше – снятие электрокардиограмм, измерение давления. Космонавты переоделись в стартовое белье и полезли в «доспехи». К новому дизайну модифицированного скафандра Таболин успел привыкнуть во время тренировок в гидроневесомости. Серебристый, многофункциональный, с более гибкими плечевыми, локтевыми и коленными частями, с упакованной в рюкзак системой жизнеобеспечения. Внутри скафандра уместился бы и человек гораздо крупнее дублера, но неудобств это не доставляло; пространственный шлем имел необычную форму, вытянутую в лицевой части. Таболин устроился в ложементе. Техник занялся проверкой скафандра: «Норма… норма… норма…» – словно сигнал датчика, а не голос живого человека. Герметичность, системы жизнеобеспечения – все в норме. Да и бог с ними, ему-то зачем? После проверки в скафандрах останется лишь первая тройка, а запасные облачатся в комбинезоны.

Дальше – беседа через стекло с большими людьми, беглое общение с журналистами.

Встали. Основные повернулись к дублерам. Командир первого экипажа хлопнул Таболина по плечу. Дублеру почудилось, что по небритому уставшему лицу командира прошмыгнули бугорки плоти, какие-то темные опухоли. Таболин не стал потакать – чему? галлюцинации? – и отвел взгляд.

Космонавты вышли из МИКа и под шквал аплодисментов погрузились в автобусы.

– Сегодня они, завтра мы, – довольным тоном сказал Мунх, и «Звездный» с «Байконуром» тронулись с места.

Колонна проползла сквозь кричаще-машущие шеренги. Таболин ласкал взглядом ракету-носитель; ракета высилась на старте. По дороге стелился туман, плотный, слепой, быстрый – вскоре Таболин мог различить лишь первый автобус, смутное подмигивание проблескового маячка. Космодром исчез. По стеклу поползли капли дождя.

Кортеж остановился. Передние двери открылись. Дублеры вышли из автобуса и стали мочиться на заднее правое колесо. Гагаринскую традицию надо чтить. Таболин с трудом выдавил на резину несколько капель, повернул голову и отметил, что в «Звездном» не опустили шторки. Странно. Правда, рассмотреть что-либо сквозь дымчатое стекло он не смог.

Основные стояли в скафандрах, приоткрытых ниже пояса. Первыми отстрелялись бортинженер и космонавт-исследователь. Командир не спешил. Прежде чем подняться в автобус, он повернулся в сторону Таболина, и у дублера перехватило дыхание. Клювообразное забрало было поднято, и на фоне темного, почти черного лица горели желтым огнем нечеловеческие глаза. Вспышка головной боли ослепила Таболина.

Когда он снова смог видеть, на обочине возле «Звездного» никого не было. Автобус не трогался, двери оставались открытыми. Белесое марево окутало серебристый кузов с оранжевыми и белыми полосами. Прямоугольные фары глядели глазами зверя. На мгновение Таболин снова увидел того, кто еще несколько минут назад был командиром первого экипажа, – уродливое лицо приникло к стеклу, оскалилось и пропало, и в тот же миг одновременно раздались выстрел и безумный крик. Таболин закрыл лицо руками, но продолжил смотреть сквозь пальцы. Вглядываться в дымку.

В салоне «Звездного» прозвучал еще один выстрел. Третий. Звуки борьбы. Таболин увидел, как из автобуса выскочило горбатое существо, чистое безумие. Тварь бросилась на четвереньках в туман, затем вскочила на ноги, и тогда грянул новый выстрел – и существо упало.

Таболина втащили в салон. Двери «Байконура» захлопнулись. Он упал (или его усадили) в кресло и открыл глаза. Лицо было мокрым от дождя и слез.

Шум бойни стих.

– Поехали! – крикнул кто-то из сопровождающих.

Автобус дублеров тронулся, объезжая «Звездный», точно место аварии. Возглавляющая колонну милицейская машина сдала назад и замерла между первым и вторым автобусом. Открылась передняя пассажирская дверца, почти сразу упершись в борт автобуса № 1. В щель просунулся автомат, затем – странный шлем, больше похожий на проволочную клетку с бритой головой внутри, и наконец – весь хозяин бритой головы, облаченный в снаряжение для дрессировки собак; он выбрался на крышу машины и взял окна «Звездного» на прицел…

– Что там? – громко спросил Мунх. – В кого стреляли?

– Ни в кого, – отрезал плотный человек в гражданском, в руке он сжимал пистолет – небрежно, у бедра, будто сигарету, о которой забыл. Таболин не помнил этого человека: ни кто такой, ни когда сел в автобус. – Как приедем, влезайте в скафандры.

Другая милицейская машина прошла левее. Ослепительно светили фары, помаргивал синий маячок. Сейчас включат сирену, которая яростно заклекочет… или уже включили, но он не слышит?

«Звездный» остался позади. Стоит. Так. Так. Так… что же случилось?!

Таболин стиснул ладонями виски. Суставы крутило, словно он дожил до артрита.

Слева и справа выскакивали из тумана голые, угрюмые, блестящие влагой кустарники, озаряемые огнями фар и прожекторов. Автобус потряхивало – водитель спешил, превышая установленную скорость. Сзади, точно на привязи, шла еще одна милицейская машина с красно-синим ореолом над мокрой крышей.

Вдруг подвижное молоко тумана расступилось, и придвинулась стартовая площадка с колоссом ракеты. Таболин осознал, что произошло. Не причину, а следствие. Случилась непредвиденная ситуация (он легко согласился сам с собой, что стоит думать о выстрелах, криках и горбатом существе именно так – как о непредвиденной ситуации), но запуск должен состояться. Автобус № 2 не возвращался на смотровую площадку, а…

Это было похоже на сон. Впрочем, за последний месяц сны сделались ярче реальности, так что Таболин не сильно терзал себя вопросами. Думал о другом: теперь они – основные. Они полетят.

Он – основной! Он – полетит!

Сердце наполнилось радостью, притупилась боль – в руках, позвоночнике, голове. Он оглянулся на коллег, но увидел нечто похожее на улыбку лишь на лице Кравуша. Круглолицый Мунх был мертвенно бледен и неподвижен.

Мгла осталась позади. Дождь закончился.

Никто с ними не прощался, не желал удачи. Не было и привычной толпы, вспышек блицев. К подножию ракеты их сопроводил человек с пистолетом.

– Делайте свою работу.

Таболин не возражал. Его мысли занимала орбитальная станция.

Вокруг ракеты клубился пар. Лифт поднял их к площадке – и вот уже техники помогают бывшим дублерам забраться внутрь. Таболин протиснулся в спускаемый аппарат и упал в кресло. Кравуш кряхтел, затягивая привязные ремни. Мунх смотрел на Таболина – хотел что-то сказать, спросить, поделиться безумными догадками, но молчал: их слушали по радио.

Предстартовый осмотр занял два часа.

Наконец вибрации ракеты усилились. Сердце дублера забилось быстрее. Таболин почувствовал прощальное движение кабель-мачты, корабль задрожал, как живой организм. Отошла мачта «земля – борт». В шлеме звучал голос инструктора, заглушаемый гулом двигателей:

– Контакт подъема!

– Летим… – одними губами сказал Таболин, сливаясь с устремленностью ракеты.

Плавно нарастали перегрузки. Космонавты следили за состоянием систем. Жестко, с «брызгами» отошла первая ступень, ракета сбросила головной обтекатель – и горизонт начал искривляться. Они впервые увидели Землю и окончательно уверовали, что она круглая.

Время от времени Таболин, стиснутый привязной системой, всматривался в напряженное лицо Кравуша. С коллегой было что-то не так. С Таболиным, впрочем, тоже – чесалось все тело, словно через поры лезли крошечные иглы. Больше всего зудела рана на предплечье. Почему ею не заинтересовался врач? Таболин не помнил, откуда взялась рана. Его тело и память молчали. Возможно, ответ крылся в снах.

Вторая ступень… третья…

– Вы на орбите, – сообщил инструктор и передал связь ЦУПу.

В ракету просочилась невесомость. Таболин смотрел в иллюминатор справа от кресла. В голове нарастал шум, ладони пощипывало. Что-то не так было с этим полетом, с основным экипажем, с Ленинском… Во всем прятался ужас.

Автобус… что там произошло?.. Господи, они ведь стреляли…

– Не крути, голова отвалится, – сказал Кравуш. – Успеешь насмо…

В спускаемом аппарате неожиданно потемнело, и голос космонавта-исследователя перешел в рычание. Мунх застонал.

– Что они с вами сделали? – жалобно произнес командир.

Таболин переводил взгляд с Мунха на Кравуша. Послышалось, разумеется, послышалось… Вот только что у Кравуша с лицом? Они ведь брились сегодня утром…

Его отвлек иллюминатор. Ракета плыла в тени Земли. Под ними был Тихий океан, скрытый грозовыми тучами. Как же красиво!

Глаза привыкли к тусклому свету корабельных светильников. Через два витка Таболин выплыл из скафандра и переоделся в полетный костюм. На коллег, особенно на Кравуша, он старался не смотреть. Напряжение сменилось усталостью. Таболин сунул ноги под резинку и, недолго поразмышляв, что считать верхом, а что низом, заснул.

Проснулся под «Ваше благородие» из «Белого солнца пустыни». Рядом сопел Кравуш. Лицо космонавта поросло жесткой щетиной, будто тот не брился неделю, – рыжеватые волосы окаймляли глаза и нос. Таболин потрогал свое лицо и удивился ощущениям. Мунха он обнаружил в кресле спускаемого аппарата – командир смотрел на бортинженера красными невыспавшимися глазами, которые словно застыли, и вместе с ними в глубине черепа застыло, окаменело сознание человека.

Приближалась станция.

Таболин почувствовал за спиной давящий, тяжелый, злой взгляд. Кравуш. В голове пульсировала тупая боль, грозила перейти в громоподобный рев. Наверное, от прилива крови. Таболин помассировал виски, сосредоточился на маневрах и сближении с РКС. Неподвижного Мунха, как и Кравуша, оставшегося в бытовом отсеке, он игнорировал. Автомат подвел ракету к станции. Толчок. Стыковка с модулем.

Снова окатила волна полного счастья, небывалой легкости. Неужели это реальность? Неужели не сон?

Таболин проверил герметичность стыка, дождался, когда выровняется давление, открыл люк и зафиксировал его на крючок. В корабельном иллюминаторе виднелся фрагмент солнечной батареи.

Станция казалась чужой. Враждебное пространство, дикая территория. Он готовил себя к этому, но ощущение неприятно поразило его. Их никто не встречал. Таболин не сразу уловил связь между ощущением и фактом.

Впереди было много работы, поэтому бортинженер выпрямил ноги и оказался в горизонтальном по-

ложении, головой к станционному модулю. Лежать в воздухе было удобно. Он перевернулся на живот, поднял колени к груди и поплыл вглубь комплекса, чтобы найти центральный пост – людей.

Внезапно за спиной раздался какой-то чавкающий звук; мысли в голове Таболина спутались. Он оттолкнулся от увитой кабелями стены и развернулся.

Мунха терзал зверь. Командир был еще жив, но не кричал – пустые глаза вращались в глазницах, а тело тряслось. Круглое и бледное, будто луна, лицо Мунха кривилось, губы беззвучно дрожали. Спасения не было.

Зверь грыз руку командира. Рвал, глотал. Куски плоти исчезали в клыкастой пасти. Во все стороны разлетались шарики крови – они танцевали в невесомости, словно радовались освобождению.

И тогда Мунх завопил.

От этого окрика – такого же пустого и дикого, как и глаза командира, – Таболин оцепенел. Он несильно ударился о потолок или пол и стал отлетать от корабельного бытового отсека, в воздухе которого пульсировали красные шарики. Он вытянул ноги, кувыркнулся, повис вниз головой и из этого положения увидел, как зверь схватил Мунха за горло, вскинул когтистую лапу и резко опустил. Брызнула кровь – будто огромная рыбина выстрелила в воде струей икринок. Из ужасной раны выпали внутренности. В глазах командира мелькнула долгожданная смерть, которой противилось тело.

Зверь полоснул наискось по лицу Мунха. Запах крови вытекал через открытый люк в тесное помещение станции. Кравуш принялся пожирать добычу. В шерсти путалась кровь.

Таболин подтянул ноги и поплыл. Прочь, прочь, прочь…

Добравшись до переходного узла, он обернулся и увидел закрытый люк.

К своему удивлению, Таболин не чувствовал страха. Легкое беспокойство – да, но не страх. Небывалый прилив сил излечил от боли в голове и руках.

Впереди мелькнула тень. Таболин искал причину беспокойства, но не находил. Станция мерзко воняла – старый, слежавшийся запах костей с гниющими останками.

– Новые хвосты! – с усмешкой донеслось слева. Или справа.

Таболин свернул. Он дрожал, словно долго напрягал мышцы и заработал судорогу. Крутил головой в поисках движения, голоса. Люки, которые попадались на пути, были не заперты. От модульного строения станции кружилась голова. Мимо пролетела книга «Жиль Гарнье: Средневековые рецепты».

Что-то задело ногу. Таболин открыл глаза (оказывается, он какое-то время плыл с закрытыми глазами), оглянулся и заметил удаляющуюся фигуру. Большая голова без шеи, горб, растопыренные пальцы, черные, длинные, острые. Таболин окликнул неестественно сложенного человека, но тот оттолкнулся от скобы и ускорился.

Бортинженер не стал его преследовать. Направление не имело значения. Станция подбрасывала вопросы, главный звучал так: что изменило этих людей? Что стало причиной уродливой трансформации? Возможно, ответы были у врача, который далеким утром обработал тело Таболина спиртом. Наверняка были. Но откуда уверенность?

Таболин передумал: сделал движение рукой, развернулся и, придав телу инерцию, последовал за горбатым существом. Несмотря на сбитое, неуклюжее телосложение, чудовище было проворнее и быстрее новичка; оно плыло по-собачьи. Таболин ускорился, но его отвлекали иллюминаторы.

Комплекс оказался между Землей и Луной, и бортинженер зажал рот руками – оттуда рвался странный, не свойственный человеку звук. Словно живые, двигались тени. Одна из них – его тень – захватывающе менялась.

В шлюзе появился силуэт человека. Таболин пересек лабораторию, но к этому времени шлюз опустел.

Движение за спиной! На другом конце лаборатории, откуда Таболин только что приплыл. На этот раз ему удалось мельком рассмотреть уродливую маску, заменяющую человеку лицо. Массивная голова, широкий лоб, по-звериному вытянутая морда. Маска выражала ярость и ласку, настороженность и угрозу.

– В прятки играете, – со злобой сказал Таболин, обращаясь к пустоте в том месте, где секунду назад было существо. Ему надоела эта беготня. – А вот хрен вам…

Глотка горела. Кровь жарко билась внутри сильного тела. Но внезапно все изменилось. На смену могущественной ночи пришел изматывающий день. Таболин стал вялым, ненастоящим, забытым. Станция превратилась в ловушку, из которой не было выхода. Его загнали в угол, как бешеного пса. Что дальше? Выстрел в сердце? Удар током?

Он уже тосковал по быстрым сумеркам и ощущению силы, которое те несли. Пускай они вернутся, и тогда он найдет выход. Скинет шкуру жертвы. Обратится в охотника. И неважно, какой станет его тень.

Он лег на спину и поплыл, не задумываясь, куда и зачем. Согнуть колени. Разогнуть колени…

Сзади раздался хриплый смех.

Таболин кувыркнулся, ожидая увидеть зверя, которым стал Кравуш. Или существо с длинными черными пальцами. Или уродливую маску, если, конечно, это были разные люди-звери. Однако увидел Уссаковского, командира экипажа, полгода назад принявшего смену на орбитальной станции.

Бортинженер не знал, почему понял, что перед ним именно Уссаковский. Голова командира подергивалась. Лицо слишком быстро менялось. Таболин мало что мог разобрать, кроме желтых глаз и длинных зубов.

Он глянул в иллюминатор. Станция скользила по лунному диску.

– Хорошо, ладно, – проговорил-прорычал Уссаковский. – А теперь – спать. Так быстрей привыкаешь.

Иллюминатор потерял Луну, и лицо командира перестало подергиваться и бугриться. Уменьшилась, сдулась, словно мяч, шея. Уссаковский протянул мускулистую руку, заросшую седой шерстью, и указал на люк над головой бортинженера.

Таболин молча повиновался. Его и правда клонило в сон.

– Займусь вторым, – сказал командир. – Третьего ведь уже нет?

– Уже нет, – подтвердил бортинженер.

– А ты, значит, не вкусил? Из сдержанных, выходит. Хорошо, ладно…

Тот, кто когда-то был Уссаковским, замолчал – голодные глаза укололи Таболина – и, хватаясь за скобы, поплыл в сторону стыковочного узла. К транспортному кораблю, где трапезничал другой зверь.

Таболин открыл люк и оказался в функционально-грузовом блоке. Светлый интерьер, скобы и резинки на стенах, два спальных места. Бортинженер забрался в спальный мешок и закрыл глаза.

– Проснись, – сказал врач человеку, сидящему за столом напротив Таболина.

У человека была смуглая кожа, нижнюю часть лица скрывала маска с крошечными отверстиями на уровне рта. Над черепом (его бы тюбетейкой прикрыть, подумал бортинженер) будто поработал опасной бритвой слепой цирюльник. Длинный войлочный халат – порван, запятнан грязью и кровью. Из-под стола торчала широкая ступня, вывернутая под неправдоподобным углом; рядом лежала сандалия из сыромятной кожи.

Врач ткнул казаха палкой. Тот дернулся, поднял голову и зашарил по комнате запавшими глазами. Его руки были связаны за спинкой стула.

Врач повернулся к Таболину:

– Руку на стол. Любую.

Дублер выполнил приказ, который лишь маскировался под просьбу.

– Ближе.

Таболин вытянул руку. Его кисть, обращенная ладонью к потолку, выглядела просительно и беззащитно. От связанного человека несло псиной.

Врач расстегнул ремешки и снял маску. Казах зарычал. От этого рыка, а еще от вони, заполнившей узкое помещение без окон, в памяти Таболина всплыл другой образ – покрытая коркой рана на его собственном предплечье. Только раны не было. Пока не было. Но Таболин уже вспомнил и кровь, и боль.

– Кусай, – велел врач и упер палку между лопаток казаха. – Один раз. И не вздумай грызть – усыплю!

На ладонь Таболина упала капля слюны, и тогда связанный человек…

– Проснись!

Кто-то толкал его в плечо… палкой? Нет, перед лицом маячила покрытая седой шерстью рука.

Сон принес облегчение. А еще – потребность увидеть ее. Луну. Отсутствие в блоке иллюминаторов ощущалось почти с физической болью. Поэтому Таболин выбрался из спальника раньше, чем разбудивший его Уссаковский махнул рукой: за мной.

– Он укусил меня, – сказал бортинженер, – тот человек…

– Человек? – Командир усмехнулся. – Хотя убивать умышленно – это очень по-человечески.

Они летели по станции, Таболин вспоминал (обнюхивал) свои сны. Теперь он помнил их все, они пахли его прошлым или будущим; но у двух или трех был чужой запах, принадлежащий другому племени из другого измерения, как сон о плесени, уничтожившей незнакомую орбитальную станцию, лишь отдаленно напоминавшую РКС.

– Твоя каюта. Вещи с транспортника уже перенесли.

Уссаковский пихнул его к зеркалу.

– Мы приближаемся к ней, – сообщил командир. – Посмотри на себя. Прими это до конца, и тогда боль уйдет.

Таболин подгреб к переборке, включил светильник, но не успел заглянуть в зеркало. Череп сдавило со страшной силой. Глаза полезли из орбит. Что-то распахнуло его рот изнутри. Тело охватил жар. Плечи подались вперед и вниз, утяжелились мускулами; руки и ноги распухли и удлинились, будто конечности больного проказой, их свело судорогой, которая заставила Таболина выгнуться и, как в бреду, завыть.

– Ишь как запел. Смотри, красавец, любуйся.

Бортинженер увидел крупную морду, и огрубевшую кожу, и шерсть, и широкие ноздри, и сверкающие золотистые глаза, и прямые желтоватые клыки. Отражение привело его в ужас и восторг. Он ждал, когда его новое лицо стечет с черепа и закончится очередной сон, но внутреннее чутье, победившее аргументы рассудка, подсказывало: ничего реальнее в его жизни еще не происходило.

Ничего прекраснее.

Уссаковский стоял рядом. Два зверя.

– Ну, с этим разобрались, – раздалось гортанное бормотание командира. – Меняться будешь постоянно, полтора часа на один оборот станции, сам понимаешь. О бритве можешь забыть. Ладно, поплыли. Поиграем в вопросы-ответы, и за работу. Распорядок дня никто не отменял.

Пылесборник рядом с каютой забился шерстью.

В служебном модуле было прохладнее, чем в каюте и функционально-грузовом блоке. Таболин просто отметил это – его перестроившееся тело не волновала температура на борту станции. Звуки жизнедеятельности комплекса – шум вентиляторов, гул кондиционеров, щелчки «Воздуха» – сделались громче, назойливее, но бортинженер понял, что может приглушить их в своей голове за ненадобностью.

Обновленный экипаж собрался в просторном служебном модуле. Командир Уссаковский, бортинженеры Рюшин и Таболин, космонавт-исследователь Кравуш. О судьбе Алиева, третьего члена экспедиции Уссаковского, догадаться было нетрудно.

Кравуш молча рылся в контейнере питания, избегая встречаться с Таболиным взглядом. Одутловатое щетинистое лицо; штаны и рубашка необъятного размера. Рюшин был в шортах, с обнаженным торсом – сплошные мышцы под жесткой черной порослью. Таболин испытал краткий прилив брезгливости к собственному костюму, который не снимал почти сутки.

– Налетай, – сказал командир.

Таболин выбрал кашу с кусочками мяса, фруктовые палочки из вишни, пудинг с тапиокой, кофе с сахаром.

Уссаковский обратился к Рюшину, который уплетал картофельное пюре:

– Системы?

– Отказов и сбоев нет.

– Атмосфера?

– В норме.

Командир кивнул, повернулся к Таболину:

– Валяй, спрашивай. Так пойдет быстрее.

Таболин спросил о том, что вертелось на языке:

– Мунх, наш командир… Почему его не изменили?

– Очередная традиция. Не такая пыльная, как сходить «на колесо», но – дай ей время. С первой экспедицией, заточенной под лунную программу, не все прошло гладко. Да и откуда гладко-то… Первые обращенные на орбите, ха! У одного из экипажа оказался иммунитет, но никто тогда не проверял – на Земле списали на хорошую подавляемость, замедленные процессы. Короче, как вышли на орбиту, двое других его схарчили…

– Двое других… – Таболин перевел взгляд с Уссаковского на Рюшина. – Из первой экспедиции?

– О нет! – Доброжелательно скалясь, командир поднял огромные руки. – То есть мы, конечно, тоже, но сейчас не о нас. Мы – первые лишь официально, был еще один лунный (или предлунный) экипаж. Первопроходцы. Отработали хорошо, рвались дальше, но их вернули для полного обследования, снятия, так сказать, мерки.

– И они согласились? – не поверил Таболин; мысль о том, чтобы добровольно потерять эти четыреста километров [12], утратить частично обретенного себя, была похожа на дорогу из битого стекла.

– Они думали обо всем племени, о будущем. Нам не выжить без овец, особенно овец высокопоставленных. Пока – нет. Без них нам до нее не добраться. – Кивать на иллюминатор не требовалось – все было понятно и так.

«Они, первопроходцы, были умнее и сильнее меня, – подумал Таболин. – Или глупее и слабее, потому что отказались от нее».

– Невосприимчивых, тех, у кого иммунитет, – продолжил Уссаковский, – научились отсекать анализом ДНК, но «традицию» сохранили. Экипаж из одного человека и двух зверей, слепых щенков, познающих мир, но стоящих четырех, а то и восьми обычных космонавтов. ЦУП просто рыдал от счастья, вчитываясь в доклады.

– Например?

– Ты удивишься тому, сколько сможешь продержаться в открытом космосе с дырой в скафандре. – Уссаковский мечтательно глянул вверх (единственно верный верх для существ, которыми они стали). – Когда мы окажемся там, думаю, доспехи вообще не понадобятся. Во всяком случае, очень на это надеюсь. А уж на Земле как надеются. Сейчас они готовы поверить даже в то, что мы способны есть лунный реголит и гадить гелием-три [13], а ведь всего год назад спорили лишь о том, обернется ли живущий на Луне волколак в полноземье обратно в человека.

– В разгерметизированном скафандре?.. – Таболин не успевал за Уссаковским. – В открытом космосе?..

– В нем, родимом. Вроде и помереть должен, а не спешишь. Этакий затяжной нырок, во время которого тебя не шибко беспокоит отсутствие воздуха. И космической радиации имеем что сказать! А быстрая регенерация, замедленный износ клеток, ночное зрение, неутомимость, ловкость и сила… Неплохой джентльменский набор, как считаешь?

Таболин не ответил. На иллюминаторы давила всеобъемлющая пустота, изгаженная межзвездным мусором, пронизанная космическим излучением. И где-то в этом огромном и пустом пространстве плыла она, та самая, что все эти годы не переставала звать и искать. Скоро она прильнет к «окнам» служебного модуля своим покрытым оспинами-кратерами лицом…

Станция продолжала падать на Землю, одновременно стремясь от нее прочь. Зыбкое равновесие. Парящая над горой песчинка.

Таболин подплыл к сверхпрочному кварцевому стеклу. Его внимание привлек интересный эффект. Звезды на теневой части орбиты, вблизи полюса, не двигались. При взгляде на неподвижные искорки казалось, что РКС – «песчинка» – тоже замерла. За секунду до того, как рухнуть на «гору». Потом бортинженер увидел Землю (яркое пятно Москвы, северное сияние), росчерк кометы – и полет продолжился.

Таболин повернулся спиной к большому иллюминатору.

Экипаж ежеминутно менялся.

– Вы знаете, что случилось с нашим основным экипажем? – спросил он.

– В подробностях, – ответил командир.

Бортинженер посмотрел на Кравуша. Уссаковский снова попытался улыбнуться неприспособленной для этого пастью:

– То, что случилось в «Звездном» по дороге к старту, – обратная сторона медали, противоположность врожденно привитым. У кого-то иммунитет, а кто-то страдает крайней чувствительностью к ее зову, лишен сдерживающих мотивов. Сомневаюсь, что нечто похожее повторится. На Земле сделают выводы, разработают тесты по отлову слишком восприимчивых.

Обдумывая, Таболин убрал отходы трапезы в резиновый мешочек, прикрепленный к краю стола, и загерметизировал его резинкой. Он хотел бы сказать самому себе, что насытился, но это было не так.

– Значит, дело не в форме Луны?

– В точку. Лунная фаза тут ни при чем. Дело не в солнечном свете, отраженном от ее поверхности, а в ее близости, которая провоцирует выработку фермента для трансформации.

В желтых глазах Уссаковского было предвкушение (говоря о ней, он тонко подвывал) и голод. Осознанный, контролируемый, но все-таки…

– Мы не просто другие. Мы другие, потому что она зовет нас, – сказал командир после паузы. – А теперь представь, как она обрадуется встрече с нами. Как вознаградит.

– Несоизмеримо! – вырвалось у Таболина.

– Хорошо сказано! Несоизмеримо уже дарованному. Когда между нами не будет преград – телесные метаморфозы прекратятся.

Таболин перевернулся на спину и закрыл глаза. Ему приснилось, что он лежит внутри покрытого плесенью скафандра и видит сон о том, как мчится по лунному полю и силы его лап хватает, чтобы перепрыгивать глубокие кратеры.

Проснувшись, он обнаружил, что они летят над дневной частью орбиты. Под ними, насколько хватало взгляда, стелился голубой океан – сплошная вода и облака причудливых форм и размеров: трезубец, перекошенное криком лицо, стая волчат… Сонная неспешность и величественность картины настраивали на философский лад. Таболин путался в нахлынувшей гамме чувств. Что это? Прилив наслаждения?

– Все еще волнует, так? – На плечо опустилась рука командира, космонавта нечеловеческой породы. – Это ничего. Пойми, прочувствуй, попрощайся с мачехой.

– Куба, – сказал Уссаковский чуть позже, – вон там – Варадеро… Городишко неземной, ха, красоты!

В голосе командира не слышалось ностальгии, скорее, остаточная потребность в словах.

– Командир… – Таболин поскреб по стеклу когтем. – Вы сказали: «Попрощайся».

– Двое останутся на станции, двое полетят к ней. Я и ты.

– Когда вы это решили?! – прорычал из угла Рюшин.

– Когда увидел в твоей пасти руку Алиева, – спокойно ответил Уссаковский.

– Но он…

– Это не обсуждается.

Таболин задыхался от эйфории. Двое полетят к ней…

Он видел многоразовый корабль, пришвартованный к модулю подготовки. Видел, как судно отходит от станции и берет курс на серебристый шарик, всегда повернутый к Земле одной стороной. Слышал, как нетерпеливо жужжит автоматика ЛОМ-1 и ЛОМ-2, утраивая силы по добыче минералов, металлов и водяного льда: скоро гости, другая жизнь. Прозрачные для солнечного света защитные купола, похожие на крылья бабочки, готовы развернуться над кратером Шеклтон, принять на себя удар солнечной и космической радиации, залетных метеоритов…

– На Земле считают, что могут контролировать нас, – донесся из черной бесконечности голос Уссаковского. – Что мы будем работать на них, пока не отладим дистанционное управление роботами-аватарами… Весьма удобное для нас заблуждение. Земля отказалась прислать нам самок. Они боятся, что мы сможем размножаться на Луне, ха!.. Хотел бы я увидеть их лица, когда они узнают о нашем последовательном гермафродитизме, который проявится в лунных условиях. Она многое для нас подготовила… она соскучилась…

Таболин вынырнул из видения и стал рассматривать свои руки. Свои лапы. Кто знал, что превращение в чудовище подарит такую свободу. Его тело, еще вчера восставшее против хозяина, обрело изменчивую целостность. Он больше не раздваивался, связки и сухожилия привыкли к перегрузкам и спринту крови.

Он вышел из тени, и теперь у него был шанс проявить себя среди существ, подобных ему. Таболин почувствовал, как сбрасывает шкуру вечного дублера, и в этот момент Рюшин, исторгнув низкий рык, поплыл на него. Рот космонавта превратился в огромную рану, обрамленную острыми зубами; глаза сузились и сочились желтым ядом; негнущаяся шея слилась с плечами.

– Ты не полетишь! – прорычал зверь. Слова давались чудовищу с большим трудом.

– Придет и твоя очередь, – сказал Таболин.

– Нет!

Рюшин, казалось, не летел, а полз, припадая на брюхо и поводя плоским широким носом. Позади него парил Уссаковский, не вмешивался – наблюдал с интересом. Рюшин щелкнул клыками и рванул к конкуренту.

Таболин проворно крутанулся и влепил зверю по зубам. Рюшин взвизгнул. Его подбросило вверх, но он изловчился и атаковал снова. Над Таболиным мелькнула всклоченная мохнатая грудь… Он перехватил противника за ноги, раскрутил и впечатал в иллюминатор.

Сбоку набросился второй зверь. Кравуш впился в ухо Таболина, и космонавты завертелись в воздухе бытового отсека. Таболин оторвал от себя смрадную слюнявую пасть и ударил лбом меж пылающих злобой глазищ. Кравуш дико завыл. Поджимая и распрямляя ноги, Таболин спикировал на спину хищника и, рыча, принялся колотить по затылку, полосовать когтями. На нем повис Рюшин. Таболин почувствовал рвущую боль в правой ноге, лягнул свободной, раз, второй, третий… продолжая заниматься мордой Кравуша, который вхолостую щелкал огромными челюстями, а потом – утих.

Таболин отпустил поверженного зверя и занялся Рюшиным. Хлестал широко расставленными пальцами (указательные стали длиннее средних), оставляя длинные кровоточащие царапины. Он вцепился зубами в холку, прижал соперника к стене и зарычал:

– Хватит? Или перегрызть тебе горло?!

В воздухе плавали шарики крови, большие делились на маленькие, отпочковывались.

– Хватит… – проскулил Рюшин.

Таболин разжал зубы, развернул Рюшина и всмотрелся в исполосованное лицо; кожа двигалась, череп уменьшался, раны затягивались.

– Тогда запомни эту попытку.

Рюшин кивнул. От него смердело страхом.

– А я запомню твой запах. – Прежде чем отпустить соперника, Таболин еще раз взглянул в лицо Рюшина, проверяя, какое произвел впечатление. Кажется, тот все понял.

– Хорошо, – кивнул Таболин и подплыл к командиру; оставалось еще несколько вопросов. – Подсеребренная вода?

– К твоим услугам. Немного неприятно, но полезно.

– Еда?

– Стандартный рацион плюс специальные белковые поставки – «грузовик» ходит раз в неделю.

– Расскажите еще. О нас… о ней…

Глаза командира подернулись лунной пылью.

– Когда-то наши предки попали на Землю на ее осколке. Они были крошечными и неприспособленными, но хотели жить и поэтому крепко вцепились в загривок эволюции. И они выжили, хотя едва не растворились в крови земных созданий. Они почти потеряли себя, забыли ее лицо. Многие – навсегда. Они стали рабами новых тел и лишь иногда, когда сильная кровь смешивалась с сильной кровью, становились хозяевами. Они прятались в пещерах, в лесу, в степи… Их убивали, и они убивали в ответ. А потом, когда вместо ружья на них направили микроскоп, у них… у нас… появился шанс вернуться домой, к ней. И тогда…

Таболин украдкой наблюдал за говорящим Уссаковским и думал об эволюции. Он верил в эволюцию. И овца может сравняться с волком. Вопрос только, путем обессиливания волков или отращивания клыков у овец.

Через какое-то время в иллюминатор снова заглянула растущая Луна, потерянный дом, где не бывает сумерек и рассветов.

В иллюминаторе

12 февраля

Второй день на станции. Мой второй визит на «Мир». И раз уж начал дневник «второй жизни» в космосе с числа «два», пускай оно принесет удачу. Удачу в квадрате!

Послезавтра закончится «Кошкин дом» – уйдут Безяев и Луцкий. Уплывут в транспортный корабль, расстыкуются и начнут снижение, любуясь цепочкой огненных шаров, скользящих по обшивке спускаемого аппарата.

А мы останемся на «Мире» до конца лета.

Второй раз «принимать» комплекс намного проще. Не надо учиться перемещаться по станции, пытаться понять все и сразу, глушить в себе страх не справиться. Правда, есть и минусы. Теряются новизна ощущений, радость открытий, эйфория невесомости. Красо́ты за иллюминатором по-прежнему завораживают (и серебро облаков на теневой части орбиты, и гроза над океаном), но ты видишь их не в первый раз.

Из-за трудностей с пилотируемой машиной (не было головного обтекателя) мы причалили к «Миру» на десять дней позже. Возможно, именно поэтому ребята, Безяев и Луцкий, ведут себя странно: точно не рады встрече, точно не домой завтра летят, а в открытый космос выходят. Не так встречают преемников. Нас два года назад принимали иначе – были и улыбки, и теплые слова, и хлеб-соль с вином в шприцах на подносе из крышки рационного контейнера. А сейчас… выгорели как будто ребята лицом к лицу с космосом, словно уже приземлились, а станция осталась сном. Помалкивают, на вопросы отвечают безразлично, почти машинально, про Землю ничего не спрашивают… вот это самое странное! Наш командир, Алексеевич, первый подметил. Сказал: «Словно по новым лицам и не истосковались. Новости им не нужны, а ведь внизу без них полгода прошло».

В первый день я не мог долго уснуть, все думал об этом. Вспоминал свою первую экспедицию, как всем экипажем готовились к возвращению после шести месяцев на орбите, как с нетерпением ждали смену, как радовались тогда прилетевшим Нурлану и Юрке.

Ну да ладно…

Что-то, безусловно, изменилось.

Изменилась станция. Она другая. Чужая, что ли. И дело вовсе не в добавочном модуле, оборудовании… Возможно, все дело в том, что теперь у меня иная роль. Я уже не новичок, а опытный «волк», должен сам помогать: минимизировать адаптацию Володи, подсобить как «старший товарищ». Возможно, дело в этом.

Надеюсь, все получится.

Как иначе! Земля ведь по-прежнему смотрит на нас, красуется в иллюминаторе. Большая и родная, как и два года назад.

14 февраля

Луцкий и Безяев даже не попрощались: не с нами, не со сменой Центра управления полетами. Закрыли за собой люк, проверили герметичность, надели скафандры – и привет.

Вооружившись фотоаппаратами и видеокамерами, мы ждем появления транспортного корабля в «окне», чтобы снять его маневр около комплекса, а после вход в атмосферу. Крюки, удерживающие транспортник, давно открыты, корабль отошел от станции, но мы его не видим.

Вдруг слышим голос Безяева: «Сейчас врежемся». Спокойный такой голос, не вяжется со смыслом сказанного. А транспортника все нет.

Алексеевич командует: «На корабль! Всем!»

Мы гребем в бытовой отсек, закрываем люк и чего-то ждем. По мановакуумметру контролируем давление, затем возвращаемся в станцию. В иллюминаторах – транспортный корабль, в шестидесяти-восьмидесяти метрах. Руководитель полета и операторы связи из ЦУП спрашивают, что мы видим. На Земле нервничают. Транспортник отдаляется от комплекса и теряется из виду, мы в тени.

Разлетаемся по отсекам. Когда выходим из тени, снова находим ребят – транспортник похож на яркую звезду, прикрепленную к черной простыне. Между «Миром» и кораблем метров пятьсот.

Мы с Володей в базовом блоке, Володя снимает фотоаппаратом. ЦУП приказывает снова укрыться в спускаемом аппарате, но мы не можем оторваться от «окон». Транспортник снова приближается к станции, которая полностью вышла из тени, расстояние стремительно уменьшается.

Ребята включают тормозной двигатель, чтобы сойти с орбиты. Корабль раскручивается. Мы можем только с ужасом наблюдать за этим приближающимся вращением. Если произойдет столкновение, спускаемый аппарат не спасет.

Но они проскакивают! Всего в каких-то двадцати-тридцати метрах. Мы с Володей плывем в каюту командира и видим в иллюминаторе, как удаляется транспортный корабль. Мы были очень близки к… Жутко это понимать.

Безяев и Луцкий не ведут репортаж о спуске. Об их приземлении нам сообщает ЦУП. Оператор дотошно расспрашивает о том, что мы слышали и видели. Случилось столкновение – так утверждает телеметрия. ЦУП говорит, что неисправно работала ручка управления и корабль на облете задел станцию. Мы этого не почувствовали.

Давление, к счастью, не падает. Мы поглядываем на приборы каждые десять минут. Словно заново родились. Но Земля встревожена, могли потерять комплекс.

15 февраля

Пятый день на «Мире». Входим в работу, осматриваемся, подстраиваем под себя. Не хочется жаловаться, но прошлая смена оставила много вопросов, подошла к сдаче станции безответственно. Нота недовольства Безяеву и Луцкому.

Выполняем медицинскую программу по адаптации к невесомости. У Володи острый период (отекает лицо, болит голова), я вхожу без проблем.

Мой талисман – игрушка, которую дал в полет сын, – пес Гуфи, друг Микки Мауса, поглядывает в «ночной» иллюминатор. Запоминает, чтобы потом рассказать Данику. И ведь будет что! Как прекрасна ночная Москва, как ошеломительна Арктика – лед, горы и сыплющий из облаков снег! Настоящая фантастика!

16, 17 февраля

Стул и аппетит в норме. К невесомости полностью привык.

Неприятное открытие: Володя обнаружил в интерьере белый налет. Плесень. Ее нашли также на тягах тренажеров и в углах обитаемых отсеков.

Связь с ЦУПом плохая, едва дозвонились. На Земле заинтересовались плесенью, но как-то вяло. Дали пару советов, просили прислать образцы.

Сделали гигиеническую уборку. Алексеевич орудовал пылесосом, мы с Володей – салфетками. Там, где бактерии успели сильно разгуляться, обработали фунгистатом.

Вроде вывели эту гадость, но с плесенью надо быть начеку. Космические микробы хоть и похожи на земные (зеленовато-белая пленка), но дай свободу – колония живо разрастется.

18 февраля

Сегодня состоялся ТВ-сеанс связи «ЦУП – БОРТ – ЦУП», поговорили с семьями. Качество картинки и звука было плохим. Настя вела себя как-то неестественно. Словно и не женаты восемь лет. Крутила головой, отвечала односложно, не спросила о касании транспортника со станцией (а ведь журналисты настоящую орбитальную драму раздули). Даник сидел и смотрел на свои колени. А потом картинка накрылась. ЦУП извинился и чуть позже наладил телефонные переговоры. Разговор с Настей без телекамер немного успокоил, но она меня не слышала, говорила сама, будто переключилась, расслабилась, сказала, что в гости приехали мои родители и вообще все хорошо. Вот и славно.

По поводу столкновения… тут ясности нет. Когда будем перестыковываться, снимем на видео элементы конструкции там, где случилось предположительное касание. Возможно, придется «выйти», чтобы детально проинспектировать корпус. Я готов к «прогулке снаружи станции».

20 февраля

Прошлой ночью снился спуск на Землю двухлетней давности. В деталях. Построение для ориентации. Включение и отработка двигателя. Репортаж Димы. Сход с орбиты и вертикальная дорога к Земле. Я снова слышал, как с треском пиротехники разделяются отсеки. Видел в иллюминатор, как кусками отлетает экранно-вакуумная теплоизоляция. А потом увидел лицо Володи, оно было снаружи, за окном, и его покрывало что-то серое…

Неприятная концовка, проснулся встревоженным.

Такое ощущение, что на «Мире» (кроме меня, бортинженера Володи Мозякина и нашего командира Константина Алексеевича Дулая) есть кто-то еще. Поганое ощущение. Хочется сбросить его, облететь комплекс, все его отсеки и модули, чтобы удостовериться в том, что и так очевидно: кроме экипажа из трех человек, на станции больше никого нет.

Связь с Землей нулевая. Многочисленные операторы ЦУП и Наземных измерительных пунктов – куда все делись? Почему молчат?

Прошло десять дней. Полностью адаптировались, распорядок дня налажен, работаем по австрийской экспериментальной программе. Особенно эффектно выглядит забор крови из вены.

Скучаю по дому. По Насте и Данику.

21 февраля

С плесенью справиться не удалось.

Нашли плесневый грибок на кабелях и разъемах рабочего отсека. Но особо старательно вредитель потрудился над иллюминатором модуля «Квант». Оптические характеристики упали, на «окне», а также на эмалевом покрытии оправы видны растущие колонии. Кварцевое стекло будто протравили там, где обосновались мицелии.

Снова навели чистоту. Потом облетели весь комплекс – искали других «гостей». Я добрался до модуля «Спектр». Когда влетаешь в модуль или блок по стенке, а не потолку, получается забавный эффект: словно попадаешь в разные помещения. Это как войти в квартиру вверх ногами – и не узнаешь сразу, где очутился.

В темноте я стал искать панель освещения, которая находится за люком. Неожиданно рука наткнулась на что-то странное, теплое, живое под тканью. Меня прямо пробрало, я одернул руку и с опаской заглянул за люк.

Хорошо, что не вскрикнул. Там прятался Володя, в темноте я нащупал его ногу. Через пару секунд мы оба хохотали.

Так Володя пошутил надо мной.

Вечером ЦУП передавал что-то бредовое, безумное даже…

Завтра допишу, пора на боковую (ха, в невесомости это выражение точно не появилось бы, видели бы вы каюту космонавта и его отдых в спальном мешке), уже три часа нового дня.

22 февраля

Так вот, связь с ЦУП-ом восстановилась на несколько минут.

В эфире были только вой помех и голос, не похожий на голос ни одного из операторов. Что-то монотонное и невнятное. Иногда казалось, что нам читают какую-то инструкцию задом наперед.

Володя нервничает. Алексеевич хмурится. Мне тоже радоваться нечему. Поговорили на резких тонах, все втроем. Это нехорошо. Нарушили джентльменское соглашение (о запрете на ругань и претензии до обеда), которое приняли еще до стыковки. Микроклимат отношений экипажа очень важен, здесь недопустима бестактность. Потом остыли – извинились, Володя, правда, скорее, пробурчал.

День прошел смазанно.

Вечером «добавил» командир: Алексеевич поделился сном, в котором я теряю поручни во время «выхода» и меня уносит в открытый космос. Не самые приятные образы – если отлетел, то станция не спасет. Спасибо, Алексеевич.

23 февраля

Заменили блоки станции согласно регламенту.

Завтра перестыковка.

24 февраля

Володя трудится в спускаемом аппарате. Я работаю с видеокамерой – инспектирую.

Отстыковались от «Кванта», стали облетать станцию к переходному отсеку. Ищем следы столкновения транспортника с «Миром». Если не найдем, придется «выходить» с Алексеевичем.

Командир – настоящий ас, летит вокруг комплекса, я снимаю, правда, качество не ахти. Ничего не находим и стыкуемся. И тут я что-то замечаю в «окно» бытового отсека. Мы бросаемся к иллюминатору.

К наружному покрытию станции прилип… скафандр.

Пытаемся сообщить ЦУПу, но связи по-прежнему нет, доклады уходят в пустоту.

Скафандр за бортом!

Что происходит?

26–28 февраля

Несколько дней готовились к «выходу».

Температура внутренней обшивки в том месте, где к ней прилип (как?) скафандр, не вызывала опасений.

Вовремя заметили «сюрприз» с выходным люком. Кто-то из прошлой смены, Безяев или Луцкий, забыл зафиксировать ручку штурвала. Если бы мы случайно толкнули штурвал, что нетрудно при тесноте, то в щель приоткрывшегося люка рванул бы воздух из станции. А дальше – даже думать тошно. Может, успели бы в базовый блок, а потом в транспортный корабль и домой – а может, и нет.

Послужит нам уроком на будущее. Хорошо хоть обошлось. Космос – он ведь не прощает. ЦУП «ожил», но прислал лишь ролик с фотографиями родных и друзей, на телефонные звонки не отвечал. Мы решили пока не сообщать о просчете предшественников.

Подготовили инструмент, скафандры. Ответственное дело: герметичность, связь, прочее. Близкое «дыхание открытого космоса» едва не поссорило с Алексеевичем, опять нервозность. А потом командир замкнулся, работал молча.

Прикрепил фотографии Насти и Даника в каюте.

Из головы не выходит скафандр за бортом. Вот и антропоморфный пес Гуфи вглядывается в «ночь». Принюхивается.

29 февраля

К 3:30 мы с Алексеевичем надеваем белье, костюмы водяного охлаждения (комбинезон и шапочка с трубочками), медицинские пояса и влезаем в скафандры. Я помогаю командиру, потом вхожу сам. Надуваемся и глядим в «окно» шлюзового отсека. Там, под нами, Африка.

Страха нет. Я знаю, что буду осторожен – ради Насти и Даника.

Операции шлюзования проходят нормально. Мы проверяем герметичность люков и скафандров и сбрасываем давление в шлюзе до нуля.

В 5:05 открываем люк и оказываемся в вакууме. Станция находится в тени. Космос встречает нас бездной звезд в ночи, звезд много, и светят они ярче, чем когда смотришь через иллюминатор.

Алексеевич фиксирует люк крючком и устанавливает защитное кольцо. Я выбираюсь следом.

Снаружи станция ершится солнечными батареями и модулями, вокруг плавают частички краски и экранно-вакуумной теплоизоляции.

Цепляя карабины, пробираемся по трассе. Восходящее солнце заставляет опустить светофильтры. Люк в шлюз остается позади. Мы осторожно (с острыми кромками звездных датчиков следует держать ухо востро) продвигаемся к бытовому модулю.

Связь паршивая, я слышу только обрывки слов командира и сыплю вопросами, от чего Алексеевич только раздражается. ЦУП молчит.

Цель уже близко. Я отстаю, используя в основном инерцию скафандра. И снова приходит тень – я включаю освещение на шлеме и едва не врезаюсь в спину командира, в шторку, закрывающую агрегат АСОЖ [14]. Выныриваю сбоку, косясь на ненадежный с виду карабин и страховочный фал, ведущий к кольцевому поручню. Вижу лицо Алексеевича за стеклом, оно бледное.

Фонари освещают корпус, в который вмялся скафандр «Орлан-ДМ», словно кто-то швырнул его в станцию. Жесткая кираса, составляющая со шлемом единое целое, вдавлена в наружное покрытие. Рукава и оболочки штанин плавают в вакууме. Герметичность вроде как не нарушена.

Я смотрю на скафандр, потом на командира. Он кивает. Я тяну скафандр за рукав. С усилием, но удается отлепить его от станции. Креплю страховкой к своему скафандру и разворачиваю. Светофильтр опущен и не открывается, мы ничего не видим. Рукав пустой на ощупь. Кирасу покрывает какая-то слизь, видимо, она выполняла функции «клея».

После небольшого отдыха возвращаемся. Под нами плывет ночная Канада, видны огни рыбацких лодок. Мы будто летим над планетой, мы – я, Алексеевич и пустой скафандр.

Горизонт голубеет, раздается красным. Такому действу можно поклоняться. Проплывая возле иллюминатора своей каюты, я заглядываю в круглое окно и вижу Гуфи. Игрушку покрывает желтая плесень. Мне становится не по себе.

Осматриваю резиновые кольца, открываю люк и вхожу в шлюз. Время: 6:55.

Шлюзуемся, ждем, когда выровняется давление, выбираемся из скафандров. Хочется в туалет, хочется глотнуть коньяка, хочется сделать так, чтобы мы вернулись без жуткой находки.

Оставляем скафандр в шлюзе. На борту.

1 марта

Скафандр был забит плесенью, не покрыт изнутри, а полностью ей заполнен. Когда Володя открыл

его, то из снаряжения хлынула зеленоватая пыль. Микроскопические грибы неуловимо закружились по шлюзовому отсеку. Невесомость!

Помещение и скафандр вычищали долго, пыль и плесень упрятали в пылесборник. Снова инспектировали станцию в поисках налета – пострадала не только моя каюта, но и другие уголки «Мира». Все тщательно протерли и собрали. Потом сами отмывались в «бане» – в тепловой кабине.

2–7 марта

Ничего не помогает. Микроорганизмы возвращаются.

Заметили, что у воды появился неприятный привкус. Через два дня в отсеках стало резко пахнуть.

Завтра Международный женский день, а настроения на поздравления нет абсолютно. ЦУП наконец-то вышел на связь и сказал, что они не смогут организовать телевизионный сеанс с семьями – никто не придет в главный зал управления, чтобы увидеть нас.

Володя постригся «под ноль». В невесомости этот процесс выглядит довольно забавно, но снимать не хотелось. Володе нездоровится.

Вечером я занялся физкультурой: беговая дорожка и велосипед.

8 марта

С праздником, дорогие женщины. Извините, что на бумаге, с опозданием.

Отношения внутри экипажа рассыпаются на глазах. В лучшем случае Володя и Алексеевич просто избегают встреч и общих работ.

Я провел несколько часов у иллюминатора, смотрел на Землю. Планета вовсе не выглядит беззащитной, скорее, уставшей. В переходе Земля – Космос чувствуется некая гармония: черноту сглаживает свет звезд, луны, неба, самой Земли. Белое перетекает в голубое, голубое – в синее, синее – в черное.

Поговорил по телефону с Настей. Остался осадок. Она повторяла одно и то же: «Устала ждать, устала ждать, устала ждать…» Потом прервали.

12 марта

Может, я схожу с ума? Начались проблемы с головой? Так рано?

Утром в бытовом отсеке видел Безяева. Он плавал под потолком, поверх комбинезона был надет свитер, а голова походила на изрубленный кусок мяса. Из ран вылетали шарики крови. На трубах и кабелях висела бахрома плесени.

Галлюцинация – а чем это еще могло быть? – исчезла, когда я приволок в отсек Володю. Мы поругались, глаза бортинженера были красными и злыми, мне казалось, что он хочет меня ударить. Уговор не ругаться в первой половине дня давно забыт.

Ночью долго не мог заснуть. Колотилось сердце.

17 марта

С подъема начала надрываться сирена. Я уже привык не застегивать молнию спальника на всю длину – выскакиваю, как только срабатывает аварийный сигнал. Комплекс «гудит».

Отбивая звук, лечу к посту управления. Сирена смолкает и снова включается, интервал в несколько секунд. Служебный модуль слыхом не слыхивал об аварии, но сигнал орет – мертвого поднимет. Заблокировали звук.

18 марта

Снова видел Безяева. Снова мертвого. Но крови было больше, словно убили его вот-вот. Заплесневелый бытовой отсек заполнили темно-красные головастики.

Почти не спал ночью. А когда заснул, мне снился Даник, играющий на полу ванной комнаты с красными леденцами.

20 марта

Отказал насос откачки конденсата. Ну, теперь сирена хотя бы гудела по делу.

Я разобрал колонку и увидел, что торцы и фильтр забиты какими-то кубиками ядовито-желтого цвета. Снова проделки плесени, с которой уже никто не борется. Я поковырялся внутри проволокой и извлек из колонки желтого червяка, покрытого коричневыми пятнами. Отвратительную змею, новую хозяйку станции. И это в герметичном орбитальном водопроводе!

22 (?) марта

Плесень – везде, всюду. Такое впечатление, что она была всегда, но мы ее не замечали. Тончайшие нити грибка колышутся под потолком, на стенах, в углах, на трубах, люках.

Махровое царство, серое, желтое, красное, зеленое. Все шелушится, покрывается черными и коричневыми точками, разноцветной корочкой и пленкой.

25 (?) марта

0:31. Сирена. Вырубилась вычислительная машина № 1 и СУД [15]. Развалилась ориентация, питания не хватает – низкие приходы. Перешли на минимальное потребление электроэнергии. Комплекс затих: помалкивают вентиляторы пылесборников, частично отключено освещение. «Мир» беспомощен, мы беспомощны. ЦУП молчит, тут явно дело не в баллистике. Почему это не волнует Володю и Алексеевича?

27 (?) марта

По-прежнему экономим электроэнергию. Гиродины, сверхточные органы ориентации, затормозились. Дрейфуем. Слушаем шепот плесени.

(?) апрель

Володя стал совсем нервным, диким. Он перестал кашлять, но не выглядит здоровым. Я волнуюсь за его рассудок… или не волнуюсь… это трудно объяснить. Иногда кажется, что именно так и должно быть. Что так правильно.

Что-то меняет нас. Плесень?

Вирусы разрушают «Мир». Приборы выходят из строя один за другим. Мы абсолютно не контролируем ситуацию.

Сломался сигнализатор дыма и противопожарный датчик. Потом отказала система «Воздух» в модуле «Квант». Кое-как запустили. Вечером снова аварийный сигнал – система регенерации воды из урины. Сменили резервуар сбора остатка. Постоянно рычали друг на друга, и в конце концов Володя ударил меня в лицо. Я ответил. Покувыркались в невесомости, но остыли.

Снилось, что бью по лицу Володи молотком.

(?) апрель

Задыхаюсь. Задыхаюсь. Задыхаюсь…

Перечитал свои записи и стал задыхаться. Будто проснулся под водой. Откуда столько спокойствия в словах, эта ужасающая отстраненность? Мы едва не потеряли комплекс из-за неполадки в управлении транспортника! К станции прибило заполненный плесенью скафандр! Все ломается, постоянно ревет сирена! Эти ссоры, драка с Володей, накатывающая волнами агрессия! А призрак мертвого – убитого! – Безяева…

Реально ли все это? Я не знаю… Сейчас, когда мне страшно и не хватает воздуха, – не знаю!

А еще эти разговоры в моей голове. Они появились недавно. Параллельно размышлениям слышатся посторонние голоса: словно два незнакомца спорят по телефону. Словно кто-то подключился к моим мыслям…

(?) апрель

Галлюцинация. Опять Безяев, но на этот раз с Луцким. Кошмар будто отмотали на начало.

Я видел, как Луцкий подплывает к Безяеву со спины с трехствольным ТП-82 в правой руке. Космонавтов вооружают охотничьим пистолетом для защиты от зверей, для охоты и подачи световых сигналов в случае посадки в безлюдной местности. На нашем транспортном корабле был такой же.

Луцкий размахнулся. К рукоятке пистолета крепился приклад-мачете. Удар пришелся Безяеву в темечко, влажно чавкнуло. Лезвие мачете удалось извлечь из черепа не сразу. Луцкий перевернул напарника и принялся рубить лицо. Делал он это без спешки и излишней силы замаха, чтобы совладать с отдачей.

Кровь собиралась в шарики, растекалась пленкой по потолку. В бытовом отсеке не горели лампы, но видно было хорошо – светилась плесень на стенах.

Лицо Луцкого – лицо убийцы – было абсолютно спокойным, болезненно-бледным, истощенным, но спокойным. Закончив с Безяевым, он взвел два курка, приставил пистолет к виску и стал чего-то ждать. Шарик крови подплыл к его рту, ударился о тонкие губы и отлетел. Луцкий опустил пистолет, отсоединил мачете и отбросил в сторону, ТП-82 швырнул в другую.

Он казался реальным, когда проплывал мимо меня. Реальным, как приборы на стенах. Меня затошнило.

Я следовал за ним до шлюзового отсека, но убрался в каюту, как только понял, что собирается сделать Луцкий. «Выйти». Даже учитывая тот факт, что в открытый космос надумал выбраться призрак, я не хотел находиться рядом.

Ночью я видел Луцкого за «окном».

Он уплывал.

(?) апрель

«Грузовик» не пришел. Не причалил к станции, не привез запахи лимонов и яблок, почту, посылки из дома, разносолы и сладости. Модуль «Квант» забит «мусором», скоро его негде будет складывать.

(середина?) апреля

«Мир» похож на огромный организм, который болен. Слизь. Белесые следы. Бактерии портят оптику, безжалостно грызут оборудование, лакомятся облицовкой. Но плесень видится не причиной – следствием. Знаете… как слезы после обиды, а не сам удар.

(?) апрель

…за иллюминатором что-то двигалось, ворочалось в звездном сне, терлось о корпус станции закрытым веком…

…я смотрел, как ледяная ночь меняет формы, играет черными красками…

(?) май

Грибок. Мерзкий налет. Плесень.

Она выделяет какой-то газ, ведь так? Поедает станцию, разрушает оборудование и системы… Насколько опасны ее «дыхание», ее споры? Могла ли плесень стать причиной перемены в поведении Володи? Замкнутости Алексеевича? Моей апатии?

Или все это из-за «мертвого дома»? Из-за стресса? ЧП с СУД случилось несколько недель (месяц?) назад. На станции погас свет, замолчали вентиляторы, заснули приборы. «Мир» превратился в «мертвый дом» с тремя разругавшимися в хлам родственничками. Очень сильный стресс. У меня начались головные боли, особенно невыносимые, когда мы с Володей и Алексеевичем пытаемся реанимировать комплекс. Голова проходит, только когда я остаюсь один в своей каюте. Галлюцинации не повторялись… Безяев умер, а Луцкий ушел в космос.

Мы ждем с Земли приказа о срочной посадке, но связи нет.

(?) май

Вечером включили вычислительную машину (все-таки ЦУП за нами наблюдает?), но СУД снова выдала аварию, и все вырубилось.

Экономим «ампер-секунды».

(?) май

Мне страшно. Очень страшно.

Почему этого почти не видно по записям?! Дневник ведет кто-то другой: безразличный, пустой я, который просыпается лишь изредка, последний раз в апреле (?).

Все происходящее на «Мире»… оно не может быть реальным! Мы больны! Экипаж отравлен! ЦУП не отвечает, потому что знает что-то, потому что не собирается нас…

Я по-прежнему слышу чьи-то разговоры в своей голове. Параллельную линию. Концентрировался час или два, чтобы разобрать «переговоры», но смысл услышанного тут же забывался… Правда, я почти уверен, что кто-то кричал, просил о помощи, а его собеседник отвечал: «Нет, нет, нет…»

За стеной стучат! Володя? Алексеевич?

Я больше не вынесу…

26 мая

Реанимировали СУД, раскрутили гиродины.

После построения ориентации вернулась связь через ретранслирующие спутники. Узнал, что сегодня 26 мая.

ЦУП устроил телефонный сеанс с домом. Хотелось бы, конечно, «встретиться с родными в комнате № 23», но тут выбирать не приходится. Главное, хоть какой-то сигнал наладили. Настя рассказала, что у нас дома гостят мои родители и все хорошо. А потом резко отключилась – и ни слова про Даника. Я растерялся, еще долго спрашивал у трубки, звал.

Черт…

Только сейчас, описывая события дня, я понял…

Голос Насти. Это была запись. Она повторила все то же самое, что и больше двух месяцев назад. Не она – пленка.

28 мая

Застал Володю, когда он ел.

Вокруг подбородка и губ бортинженера колыхались серые нити, словно водоросли в воде. Плесень покрывала и кусок торта, который Володя приготовил вчера из творога, орехов, печенья и изюма. Володю это не смущало.

Я видел, как он сидит, как старательно пережевывает отравленную пищу, и его черные, точно смола, глаза. И как он смеется, глядя сквозь меня.

Я понимаю, что описываю странные, даже жуткие вещи. На комплексе творится что-то необъяснимое, но… что мне остается? Связи с ЦУПом нет. Члены экипажа превратились в отшельников. Любое совместное дело, направленное на выживание, выливается в конфликт.

Все это ненормально. А вот вести дневник – это кажется правильным. Единственно правильным. Это успокаивает, какое бы безумие ни выплеснулось на страницы.

Потому что, когда я пишу, все уже случилось. Прошлое, которое оказалось не настолько сильным, чтобы отнять у меня будущее.

Я еще здесь.

Мы здесь.

29 мая

Много размышляю.

Заметил одну странность. Злость, желание причинить боль возникают, только когда кто-то есть рядом. А когда я один, обволакивает некая отстраненность, вот как сейчас, во время написания дневника. Очень трудно вспомнить смысл слова «паника». Очень трудно поверить в то, что отражаешь на бумаге.

Это похоже на анестезию чувств…

1 июня

Станция поросла космическими грибами. Изоляцию проводов и труб покрывает густой налет плесени, стены затянуты живой пленкой. Кормовая часть модуля «Квант» окутана белым налетом. Микробы, которые не боятся ни холода, ни радиации, плодятся и размножаются. Окисляют все, что способно к окислению. Им здесь нравится.

Мне – нет. Постоянно кружится голова, тошнит, скачет температура.

(?) июнь

Володя плавает по станции со сложенными на груди руками и закрытыми глазами. В волосах запекшаяся кровь – наверное, от ударов. Иногда он говорит: «ЦУП затопит станцию». Или: «Вернулись другие». Или: «Оно посмотрело на них». Он говорит сам с собой, на мои вопросы почти не реагирует, хорошо если приподнимет веки и глянет, и то недобро.

(?) июнь

Научился «отключаться» от разговоров в голове. Представляешь тумблер – щелк! – и нет голосов. Только собственные мысли…

(?) июнь

Вчера Володя убил Алексеевича.

Мы все торчали в базовом блоке, впервые за последний месяц или два. Командир крутил педали, я читал «Мастера и Маргариту», Володя смотрел в иллюминатор, а потом выплыл и вернулся уже с молотком.

Он орудовал им долго, словно автомат, словно Луцкий с мачете в моей галлюцинации. Я даже не попробовал его остановить, просто смотрел, вздрагивая при каждом ударе, но не чувствуя ни страха, ни жалости. Молоток не отскакивал от черепа Алексеевича, я почти видел, как внутри полой ударной части движутся металлические шарики, рассеивая энергию отдачи.

А потом Володя покинул станцию. Вошел в скафандр и улетел.

Он улыбался через стекло шлема, когда пустота засасывала его.

Я запихал Алексеевича в «Квант». Едва удалось.

(?)

У меня прекрасные жена и сын… Я их так люблю… Мне так повезло…

Но сейчас я в аду. В аду, который не могу понять, но который очень хорошо понимает меня.

(?)

В иллюминаторе нечто черное, враждебное, бесконечное, мертвое. Космос.

Что мы знали о нем? Что хотели узнать? Мы собирали информацию по крупицам, словно снимали чешуйки отмершей кожи с тела необъятного монстра, всматривались в телескопы, посылали сигналы… Но что, если тьма почувствовала нас, увидела нас, услышала нас?

Что, если на мгновение, бесконечно малое земное мгновение угольная бездна приблизилась к станции и приникла лицом к иллюминатору? Что, если она заглянула в тех, кто был тогда на «Мире», и осталась в них едкой плесенью?

Что, если Безяев и Луцкий никуда не улетали? (Кто тогда сел в транспортник вместо них? Кто? Она? Пыльца ее взгляда?)

Что, если они улетели, но пустота запомнила их? Но как же тогда другие… все эти люди, которых я вижу на борту? Кто они? Как она увидела их? Или в одном человеке можно рассмотреть всех остальных?

Что, если теперь она смотрит на меня их глазами? Что, если я…

????

Утром я видел Настю. В бытовом отсеке. С молотком. С тем самым молотком, которым Володя убил командира. Прежде чем скрыться за углом и исчезнуть, она обернулась. Лицо моей жены – призрака, галлюцинации – покрывала пленка из волокнистых грибов…

Мне кажется, что я долго не выдержу. Что предел уже близко… за следующим люком, за круглым стеклом, что прячет Солнце, и Землю, и слепки времен года, которые меняются каждые полтора часа… Еще один шаг, одно слово, одно видение – и в голову хлынут тьма, хаос, безразличие смерти.

Или все это уже было? Уже пройдено?

Я боюсь телефонного сеанса связи с семьей, с Настей. ЦУП давно не организовывал «встреч», ЦУП молчит, но теперь это не кажется предательством… Нам всем надо немного тишины и одиночества, полного одиночества, чтобы отдохнуть, справиться… переждать.

Переждать что?..

Все.

Пускай она забудет о нас, пускай ее глаза (глаз?) закроются…

…

Слезла кожа с пяток… теперь как у младенца… Правда, эта плесень, она примеряется и ко мне… Салфетки справляются плохо…

Снова отказала система «Воздух».

…

нетнетнетэтогонетничегонет

язадыхаюсьвоздухзадыхаюсьэтонеяпочтивсегданеянея

спаситенасспаситенасспаситеменяменяменяспасите

…

Вернулся Володя. Скребется в люки, стучится в иллюминаторы.

Я не пущу его. Не хочу. Не могу.

Это не он.

Шлем его (уже не его) скафандра покрыт плесенью, но визор тщательно протерт, и я вижу черные глаза и синюю кожу за ним. Силовая и герметическая оболочка перчаток повреждена, одного пальца нет.

Володя облетает станцию снаружи, но всегда возвращается к иллюминатору бытового отсека. Иногда я прихожу туда, и мы смотрим друг на друга через сверхпрочное кварцевое стекло.

Станция движется по терминатору, отчего кажется, что вечер затянулся и я барахтаюсь в нем, как насекомое в клею. День-ночь. Это раздражает, уж лучше бы что-то одно – свет или тень. Без разницы.

…

А что, если нет никакой бездны? Нет глубины, сотканной из пустоты и звезд, взгляд которой способен…

Что, если есть только человек?

…

Что, если в иллюминаторе только мы?

Мы и плесень.

Дрожь

1. РАДИК

Испуганным сердцем набухало лето, в горле семнадцатилетнего Радика Шарипова комом стояла любовь, под городом жила ракообразная тварь. Ужасный монстр с четырьмя глазами, усиками и щупальцами на голове, утащивший в разлом тетю Одиху.

«Если бы не землетрясение, я бы не встретил Лилю», – часто думал Радик.

«Если бы не землетрясение, не погибла бы тетя», – тянула мысль-противовес.

«Ничего не вернуть, – звучал в голове родной голос, – хватай то, что есть». Одиха всегда находила нужные слова, умела успокоить, приподнять над лёссовой пылью ташкентских дворов. Смерть не отняла у нее этот дар.

Лиля жила в двухъярусном вагончике на участке с надписью «Стройпоезд Волгоградской области». Радик заприметил ее на стройке: кареглазую, белокурую, самую красивую девушку в Ташкенте! Подойти и пригласить на танцы решался долго; наблюдал, как она работает, как болтает с низенькой подругой, которая – чем? как? – сразу понравилась Элеру.

– Две взял? – спросил Радик.

– Ага. – Друг потряс доказательством. Внутри пакета нетерпеливо, тяжело постукивало: Элер завернул бутылки в газету. – С тебя лимонад и мороженое.

– Заметано. Главное, про магнитуду и афтершоки девчонкам не впрягай.

– Ну о-очень смешно.

Отец Элера работал техником на Ташкентской сейсмостанции и редкими кухонными вечерами делился с семьей подноготной катастрофы. Элер впитывал, чтобы потом похвалиться перед Радиком:

– Пять и два магнитуда была при первом толчке. По шкале Рихтера – так сейчас сейсмические волны меряют. Это не много, но тряхануло крепко, потому что очаг неглубоко, сечешь?

Пройдясь по смолкающим улицам – вечером и ночью запретили движение транспорта, чтобы не поднимать пыль, – друзья дотопали до некрашеного занозистого забора. Строительный городок охраняли милиция и добровольные патрули.

– Слышь, Эл. Что с Дюймовочкой делать будешь? – справился Радик, устраиваясь в теньке. – Зерном кормить?

– Поцелуями, – светился Элер.

– В макушку?

– У меня-то план готов. А у тебя, Рад? Хочешь про большие неприступные сиськи покумекать?

Радик пригрозил кулаком.

Уже которое утро он просыпался с мыслями о Лиле (иногда они прятались за окалиной кошмара, в котором гигантский жук забирал тетю Одиху в подземное царство). Открывал глаза, смотрел на старую арабскую картину, которую вернул на стену после первого, самого сильного подземного удара, и мечтательно улыбался.

«Если бы не землетрясение…»

В ту ночь он пробудился от толчка. Дом словно наградили увесистым пинком. Радик увидел, как падает за кровать картина, услышал, как валятся с насиженных мест вещи. «Война! Сынок, вставай!» – причитала мама. Они выбежали во двор, в поднявшуюся пыль и многоголосье. Кто-то кричал про бомбардировку, кто-то про оставшиеся в квартире документы, кто-то про обрыв телефонной линии. От пыли щипало в глазах. Трещали деревья и здания. С фасадов валились гипсовая лепка и штукатурка. Радик ощутил, как на него переползает общий панический страх. Люди выстроились посередине улицы – змейка между рядами домов. «Беги к тете», – сказала мама, и он побежал. По старому городу будто прошлись авиационные бомбы: от универмага остался огрызок торцевой стены, стрелки на больших часах остановились на пяти двадцати трех. Приближаясь к дому Одихи, он услышал грохот, дорога под ногами пружинила и стонала. По улице стучали гусеницы невидимых танков. А затем он увидел дом тети и…

– Идут, – толкнул локтем Элер.

Девчонки приближались со стороны ворот. У маленькой Светы были открытое детское личико и алые губы. Рядом с Лилей она казалась милым, но все-таки придатком к красоте подруги.

– Заждались? – спросила Лиля. Поверх синего платья она надела кофту сочного апельсинового оттенка.

– Немного… – начал было Радик.

– И вечность готовы! – пропел, перебивая, Элер. – Вино будете?

Света прыснула в кулачок. Лиля прищурилась.

– Чуть-чуть.

Радик потянул пакет из рук Элера.

До парка, расположившегося за авиационным техникумом, добрались через час.

Лавки облюбовала молодежь: парни нависали над девушками или сидели на корточках у острых коленок. Возле мусорных урн валялись смятые пачки, окурки, этикетки от пломбира. Проходя мимо здания игротеки, Элер ударился в воспоминания:

– Когда я был маленьким, сюда один чудак заглядывал. Коллекционер. Приносил игрушки разные, показывал всем. За уши отец не мог меня оттянуть. И пляшущие медведи, и поющие птицы, и хлопающие тарелками обезьяны…

– Сказка! – радовалась Света. И так просто у них с Элером складывалось, что и впрямь сказка, словно всю жизнь друг друга знают.

На танцплощадке кипело и плясало. Мелкота висела на заборе, смеясь и тыкая пальцами в старших братьев и сестер. Объявление на кассе предупреждало, что в джинсах вход воспрещен. Стоящие полукругом лавочки пестрели яркими оттенками платьев.

Объявили белый танец, и Света потащила Элера в центр площадки. Лиля смотрела на подругу и задумчиво улыбалась. Радик искал взглядом тележку мороженого, но находил лишь милиционеров.

– Следующий медленный наш, – сказал он, решившись.

– Хорошо, – ответила она.

Ждать пришлось пять быстрых танцев, а потом, после уместившегося в одно мгновение медляка, пахнущего ее волосами, они пили лимонад и ели мороженое.

Гремели колонки. В воздухе звенел девичий смех.

Радик смотрел на Лилю. Полногрудую девушку, чьи белокурые волосы рассыпались по оранжевым плечам. Она указала пальцем на сцену и что-то прощебетала. Он не расслышал, хотел переспросить, но вдруг что-то почувствовал, оглянулся и увидел, что на Лилю пялятся стоящие у ступенек эстрады парни. Один широколобый, коренастый, с загорелым лицом. Другой – низенький, плосколицый, с маленькими глазками. Широколобый кивнул товарищу, провел ладонью по ежику волос и стал протискиваться сквозь кучку подростков.

Радика охватил гадкий, размягчающий мышцы страх.

Парень приблизился.

– Потанцуем? – спросил он у Лили.

Она глянула на него, слегка приподняла брови, усмехнулась глазами и покачала головой:

– Извините.

– Ты с этим? – Широколобый кивнул на Радика. Сзади маячил плосколицый.

– А что? – с вызовом спросила Лиля.

У Радика пересохло во рту. Он искал в себе силу и презрение, чтобы сдвинуться с места, что-то сделать, сказать. Поиски затягивались.

– Танцевать с тобой хочу.

Наглец протянул руку к запястью девушки. Лиля завела руку за спину.

– Отвали! – выдохнул Радик, закрывая собой Лилю.

– О, подружка заговорила! – оскалился широколобый.

Плосколицый хохотнул:

– Отойди, пацанчик, по-доброму советую.

Руки и ноги Радика мелко вибрировали, но он надеялся, что это не заметно остальным.

– А не то что?

Как он ненавидел этот страх, эту слабость в теле! Он дрался давно, в пятом или шестом классе, дрался из-за боязни унижения, потому что все смотрели, гоготали, стравливали. Победил, разбил задире губу, порвал рубашку, но колотился каждый раз при новой встрече, не знал, как себя вести, если окатят злобой, угрозами, жил вязким ожиданием падения. И ничего не мог с собой поделать, а ведь и в драмкружок подался, чтобы перестроиться, научиться если не быть храбрым, то хотя бы играть роль храбреца. Кино закрутило, увлекло, снимать стали, с Кудратом Ходжаевым познакомился, с Хикматом Латыповым, зимой кинопробы прошел в фильм «Смелость» – вот ирония, обхохочешься. Стихия не отменила съемок, лишь обновила декорации, толпы зевак собирались на разрушенных улицах, а в устоявшем здании «Узбекфильма» кипела работа. Правда, старались без нужды внутри не задерживаться. Радик делал вид, что нисколечко не боится, – крепкие стены, крепкие нервы, но все это было напускным.

К тому же одно дело – дом, а другое – человек.

– А не то всё. – Широколобый хищно улыбнулся, потом прищурился. – Знакомая мордашка… Актеришка, да? Что, перед девочками этим козыряешь?

– Чего тебе?

– Я же сказал… – Парень вздохнул, будто объяснял несмышленому малолетке. – С девочкой красивой танцевать хочу. А тут ты столбом стал. Ну-ка, брысь.

Он шагнул, обходя Радика, и снова попытался схватить Лилю за руку.

– Не трогай, дурак! – вскрикнула она.

– Грабли убери, – неуверенно предупредил Радик.

Широколобый показушно нахмурился.

– Ну вот, – сказал он, словно в реакции девушки был виноват Радик.

– Что тут? – резко спросил Элер, выныривая из-за спины плосколицего.

– Влюбляемся, ссоримся, – пожал плечами наглец. Под мешковатым пиджаком бугрились мышцы. – А ты кто? Режиссер?

– Дирижер, – фыркнул Элер.

На них смотрели десятки лиц.

– Ребята, не надо! – пискнула Света. – Пойдем отсюда.

Элер даже не повернулся.

– Самый здоровый? – спросил он у широколобого.

– Проверить хочешь?

– А пошли! За сцену!

– Айда.

Элер отдал Свете пломбир и направился за сцену. Радик поплелся за другом, в желудке ныло, ладони покалывало. Он чувствовал взгляд Лили и проклинал себя за нерешительность, страх. Элер – другое дело, сразу включился, кулаки сжаты, уверенный, цельный, если и страшно ему, то в удар этот страх запихнет, в чужое лицо, а он, он… Почему всегда ступор, почему желе в руках и ногах? Как тогда, на Кашгарке, среди раскиданных до основания домов, на обломках саманной крыши тетушкиного дома, с которой он увидел исчезающую в разломе Одиху, ее перекошенное, бессмысленное в смерти лицо и, секундой раньше, чудовище, огромное насекомое, обхватившее тело тети короткими мощными конечностями, терзающее его клешнями. Парализованный ужасом, он стоял и смотрел, не в силах хотя бы закричать, а в ушах звучала призывная трель закованной в панцирь твари, уползавшей с добычей в нору.

В сам Ад.

– Тебе, фраер, девок мало? – услышал Радик голос Элера.

Они стояли на заплеванном бетонном ободке за ракушкой эстрады.

– Тише, тише, – с вызывающим спокойствием ответил широколобый. – Чего разорался, не видят тебя девчонки.

– Что-о?!

Плосколицый подтолкнул товарища:

– Хули ты с ним цедишь? Вломи.

Вокруг них собиралась толпа.

– Да жалко ущербных.

– Ты где здесь ущербных увидел?! – прорычал Элер. Он толкался с противником взглядами.

Радику хотелось одернуть, урезонить друга: он не знал, как себя поведет, если начнется драка.

– Урой соплю, Клыч! – подзадоривал плосколицый.

– А-а… Глаз много, менты кругом, не дадут размяться как следует. Наука мимо пройдет, – лыбился Клыч.

– Ссышь? – лыбился в ответ Элер.

– А мы узнаем. Давай завтра словимся, два на два?

– А давай!

– Тогда забиваемся. – Широколобый надвинулся на Элера, голова к голове, чтобы не услышал весь парк.

Зрители расстроенно загудели. Радик выдохнул: завтра. Он снова провалился из одного омута в другой. Увидел тетю в черно-белом крепдешиновом платье, белый с красной каймой платок, концы которого были связаны узелком – «чтобы не забыть о делах», черную дыру в фундаменте…

– Пошли к девчонкам, – сказал Элер, и Радик вынырнул. – Завтра с клоунами разберемся. На Кашгарке стрелу забили.

Радик поравнялся с другом.

– Туда же не пускают. – Он старался держаться бодро, хотя внутри ныло и клокотало. На Кашгарке…

– И что? – Элер поднял руку и замахал девушкам. Он улыбался во весь рот. Преданный друг, воин, победитель, и не беда, что сражение перенесли.

– Ничего, – тихо произнес Радик.

Они еще немного потанцевали, а потом Лиля сказала, что им пора. Шагая под фонарями аллеи, из одного желтого круга в другой, Радик успокоился, переключился на близость Лили, ее дыхание, уставший, но веселый голос.

Он поцеловал ее, или она его, а потом они стояли под каштаном и подглядывали с понимающими, глупыми улыбками на долго целующихся Элера и Свету.

– Не оторвать, – шепнула Лиля. – Пошли, догонят.

Радик кивнул, чувствуя новый прилив зависти: друг и здесь шел напролом.

Провожая девчонок, он старался не думать о завтрашнем дне.

Получалось плохо.

2. ЛИЛЯ

За неделю до ташкентского землетрясения Лиле Славиной стукнуло девятнадцать. После семилетки в родной Дубовке она окончила Волгоградское строительное училище и уже год работала штукатуром-маляром.

Двадцать седьмого апреля их бригаду погрузили на машину и доставили в Управление спецмонтажстроя. Перед собранием выступил русоволосый бригадир Антон, которого Лиля часто видела во снах, очень близко и истомно. Антон рассказал о страшном землетрясении в Ташкенте, о дружбе народов, взаимопомощи и мобилизации.

– Нужны молодые специалисты и строители, – объявил бригадир, – добровольцы, которые примут участие в восстановлении Ташкента. Кто может? Судимым руки не тянуть!

Через три дня комсомолка Лиля смотрела в окно вагона стройпоезда «Волгоград – Ташкент». Рядом сидела миниатюрная Света, ее подруга. «Женский» вагон полнился голосами. Лиля думала о тюбетейках, мешках с урюком на базарной площади, невыносимой жаре и раскаленном песке, в котором можно варить куриные яйца. Она не знала, чего ждать от Ташкента.

– Как мы там будем? – спросила Света, словно прочитав ее мысли. – Где они воду берут?

– Поживем – увидим, – пожала плечами Лиля, а потом улыбнулась. – Парня тебе найдем.

– На верблюде?

Девчонки захохотали.

Маленький ташкентский вокзал встретил улыбчивыми лицами, цветами, узбекскими дойрами, похожими на пионерские барабаны, и золотыми бликами на длинных духовых трубах, сурнаях. Строителей принимали с неслыханными почестями. Лиле поднесли букет красных роз, обернутый в газету, она укололась о шипы, но с благодарностью зарылась лицом в шелк лепестков. К ее плечу прижалась голова Светы, глаза подруги блестели, под острым подбородком благоухали розы.

В зной вокзала прибывали поезда из Пензенской, Челябинской, Саратовской областей. Играла музыка, толпа кричала: «Спасибо!» Аванс, но Лиля знала – будет за что, и очень скоро, уж они постараются. Она начинала влюбляться в Ташкент, в этот разрушенный стихийным бедствием город на краю Союза, пахнущий горным ветром, пылью, спелыми персиками и красным портвейном. В город, который еще не видела, но уже чувствовала.

Поселили на юго-западе столицы, в районе Чиланзара. Сначала жили в армейской палатке, потом перебрались в вагончик, вместе с еще четырьмя незамужними коллегами. Девчонкам намекнули на общежитие тракторосборочного завода в скором будущем, а пока они обитали на колесах в строительном городке, под присмотром патрулей, сформированных из работниц фабрики «Малика». Узбечки угощали ароматной самсой и сытной шавлей, напоминающей клейкий плов (Лиля быстро впитывала все местное, колоритное), пили вместе с девушками-строителями чай и рассказывали о городе.

Ей перестал сниться русоволосый Антон, все чаще в сновидениях она брела по ташкентскому «бродвею», по опутавшим Алайский рынок улочкам. Город жил на асфальте: палатки-квартиры, палатки-аптеки, палатки-столовые, палатки-амбулатории, почтовые палатки. Под навесами по-спартански горели лампочки. Глинобитные, одноэтажные дома – те, что не превратились в руины, – стояли пустыми, растрескавшиеся стены подпирали контрфорсы. Ввалившиеся крыши, зубастые оконные рамы, лозунги на уцелевших дувалах: «Трясемся, но не сдаемся!», «Ташкент скоро станет лучшим городом страны!» Со временем в сон стали просачиваться тревожные звуки или, скорее, ощущения. В пятки проникал подземный гул, усиливался с каждым шагом, срастался с костями невидимыми щупальцами. Из широкой трещины, изгибы которой задавали маршрут Лили, словно пар поднимался другой звук-ощущение – шум работающего огромного мотора или механизма. Живого механизма.

Лиля всегда просыпалась, когда рокот обретал плоть, сгущался до тени, до движения… когда из трещины появлялась…

Лапа. Девушке казалось, что она видит лапу гигантского насекомого или животного. Три темно-бурых острых зубца, а следом – потолок окуренного темнотой вагончика.

Своевременное спасение от кульминации кошмара.

Первый месяц работали по двенадцать часов в день, без выходных. На месте скромных жилищ, махаллей, и на свободных площадях Чиланзарского района стали проклевываться панельные многоэтажки с видом на восхитительные фруктовые сады. Затем ввели смены. Грузовики забирали в семь утра; у высокого тряского борта хорошо думалось о советском Вавилоне, который Лиля отстраивала не только для кого-то, но и, возможно, для себя. Те же самые грузовики привозили в обед ароматный борщ и наваристую шурпу. К стройпоезду отвозили в пять вечера, уставших, приглушенно-звонких, обласканных взглядами местных парней.

На свидание – первое свидание за год – она согласилась легко. Симпатичный мальчик, высокий, зеленоглазый, господи, до чего же банально, и пускай, пускай банально, как и приятная фатальность в его взгляде, когда он смотрел на нее через ограду строительной площадки, ждал ответа. Она истосковалась, устала от молчания внутренних струн. Ах да, у него были успокаивающий, как перестук колес, голос и суетливый многословный друг-хвостик (приглянувшийся Свете Элер). Опять банально? Пускай.

Зеленоглазый мальчик, Радик, излучал щекотную самоуверенность. Девчонки строили, парни помогали разбирать завалы. Лиля сказала: «Да».

Вечером парни повели их в парк.

И был обжигающий глоток портвейна, всего один, но показавшийся нужным, и танцы, и пломбир в хрустящем стаканчике, вдавленном торопливыми пальцами, и шоколадное эскимо, и снова танцы. В парке Горького собралось столько народу, что

Лиля невольно вспомнила о поездах на ташкентском вокзале. Танцплощадка превратилась в перрон, наводненный парнями и девушками, а по аллеям, обрамленным акациями и чинарой, тянулись к эстраде все новые и новые составы.

Элер крутился вокруг Светы и почти не замолкал:

– Отец с Уломовым работает, директором станции, так того на следующий день после землетрясения в ЦК вызвали. А там не только Рашидов, но и Брежнев с Косыгиным, прилетели из Москвы, доклада ждут. И тут за окнами крик, шум. Брежнев подумал, что снова тряхнуло. Ан нет! Гол на «Пахтакоре» забили минчанам. Знаете, что тогда Брежнев сказал Рашидову? Сказал: «Так у вас, наверное, и землетрясения не было. Футбол один…» А потом толкнуло на четыре балла, афтершок…

– Это что? – участливо спрашивала Света.

– Повторные толчки, – весомо пояснял Элер. – Первый месяц постоянно трясло, сами знаете, но это ничего, даже хорошо. Отец говорит, что так подземные слои напряжение сбрасывают.

– Интересно.

Элер кивал: интересно, еще как интересно.

– И без мистики не обошлось. У меня бабушка в трехэтажке возле Госпитального рынка живет. Перед той ночью ей померещилось странное свечение, от земли исходило, а еще шум, прямо под домом. И не ей одной.

– Так вы в палатках живете?

– Радик – нет, его улицу только припугнуло, хотя не все в дома вернулись. А вот я теперь под открытым небом. – Элер легонько, неуклюже-нежно толкнул Свету в плечо. – Так что стройте быстрее, не хочется у костров зиму встречать.

Землетрясение, землетрясение, землетрясение. Все кружило вокруг землетрясения. Как сиденья цепочной карусели.

От Радика пахло вином, всклокоченной молодостью и желанием. Он почти не отходил от Лили, но говорил мало, забавно косился на внушительную холмистость ее груди (она знала, какое впечатление на мужчин производят ее формы, особенно под ярко-оранжевой индийской кофтой), даже едва не подрался с другими ребятами. Из-за нее. Это было приятно. Но, но, но…

Что «но»?

Но. Она старше его на два или полтора года…

Но. Он наивно самонадеян и легкомыслен, молодой актер все-таки… А еще носит старые туфли с промятыми носами, а ведь настоящий мужчина должен…

Но. После той жуткой ночи, которую они с девчонками провели в вагончике под кроватями, а с внутренней стороны двери трясся «замок» из колючей проволоки… После той ночи, в которой бесновались пьяные звери-люди, еще не выветрился страх…

Но. Ее посещала мысль об отъезде, такие разговоры все чаще звучали в стройпоезде…

Но… Все это было не важно. Рядом с Радиком она не чувствовала того самого вязкого трепета. Не испытывала мучительно-сладкой дрожи.

Она поцеловала Радика недалеко от парковых ворот, на углу игротеки. Поцеловала быстро и невесомо, в благодарность за этот вечер, такой же быстрый и невесомый. Ей понравился вкус его губ, ее рассмешили его волнение и мигом слетевший апломб, но все было так легко, даже мысли, поэтому она просто поплыла дальше. Он взял ее за руку, она разрешила, и они раскачивали лодочку из ладоней на волнах городских сумерек.

Парни провели их до строительного городка и попрощались. Одного из них Лиля видела в последний раз.

А следующим вечером она влюбилась.

Грузовик вез к вагончику, заменившему дом, чаю и вечернему концерту. Она смотрела на ошпаренные солнцем улицы, на людей в их сухих руслах, взгляд остановился на молодом мужчине, стройном, в элегантном светлом костюме и ярко-красной рубашке. Его рубашка так весело бы смотрелась рядом с ее любимой оранжевой кофтой. И тут она увидела его туфли. Черные, блестящие, крикливо-модные. Что делает такой мужчина в этом пыльном городе? У Лили закружилась голова. «Это он…» – прошептала она, машина свернула, мужчина в блестящих туфлях исчез, а толчки не прекращались – в сердце, в желудке, в ладонях.

Это он… ее мужчина.

Засыпая, она надеялась на скорую встречу под тенью опущенных век, но ей приснилась уродливая лапа с когтистыми пальцами, скребущая по обломкам сырцового кирпича.

3. ЭЛЕР

Район Кашгарка, в «яблочко» которого саданул кулак землетрясения, закрыли от посторонних. Восстановительные работы стихали лишь к ночи, а ранним утром строительный интернационал снова закатывал рукава. Большой хашар: сотни загорелых рук и горящих глаз, которые видели в руинах новый Ташкент. Кто-то – свой новый дом, в котором останется жить, создаст семью, как сделали в позднефеодальный период китайские купцы из Кашгара.

Элер понимал, что центральная часть города – да и весь Ташкент – уже никогда не будет прежней, одноэтажной, одичало-зеленой; колхозным полям и камышовым болотам придется подвинуться. Над развалинами, которые расчистили танками (во время работ башни боевых машин были мирно повернуты назад), поднимались остовы будущих многоэтажек. Воплощение национальных стилей братских республик.

– Как думаешь, у кого краше выйдет? – спросил Элер.

– Что?.. – не сразу врубился Радик. – А-а… У белорусов.

– А вот фиг тебе! У украинцев лучше!

Радик растерянно кивнул. Так быстро сдался в едва наклюнувшемся споре? Элер открыл рот, тут же закрыл. Миниатюра: рыба на песке.

Он понял, что Радик боится предстоящей разборки, но виду не подал, не упрекнул. Элеру тоже было страшновато, но по-другому, с примесью предвкушения справедливой расплаты: дерзких скотов надо наказать, иначе снова прижмешься спиной к стене. Даже первобытные люди во время охоты опасались мамонтов, ведь так? Главное – научиться использовать свой страх.

– Солдаты! – Элер увлек Радика за огрызок стены, изрезанной зигзагообразными трещинами.

Два армянина в пропыленной военной форме свернули к глинобитному уютному особнячку, чудом уцелевшему на правой стороне улицы. Во дворе их встречала старушка, такая же ветхая, как и жилище, приглашала на узбекском к столу. Солдат и строителей кормили всем городом. Угощали сигаретами и улыбками. В Кашгарку ведрами передавали мошхурду, маставу, чай.

– Айда! – шепнул Элер, и они продолжили путь по еще неразобранным завалам коммунальных дворов.

Крытые толем черные крыши провалились внутрь приземистых сараев. Мазанки торчали из земли острыми обломками. Элер поднырнул под одинокую бельевую веревку, обошел присыпанную глиняной крошкой хонтахту, при виде которой вспомнил, как напугал младшую сестренку. Стукнул по столешнице и выбежал из армейской палатки с криком: «Началось!» С Анорой случилась истерика, даже скорую вызвали. Н-да, глупо вышло, мелкая ведь впечатлительная: даже после небольших толчков то и дело бегала на улицу проверить, не появились ли в земле трещины. Ох, и влетело ему от родителей!

– А знаешь, кто на следующей неделе прикатит? – спросил Элер.

Радик без интереса дернул подбородком: ну?

– Марсель Марсо!

– Это кто?

– Французский клоун… или мим.

– А-а.

– Кстати, в чем разница? Ты ж у нас, Рад, ближе к зрителю.

Радик нагнулся, чтобы поднять камушек, и только потом ответил:

– Мимы больше под взрослых заточены.

Через улицу бульдозер нахраписто доламывал стену, рядом пыхтели два трактора. Экскаватор грузил мусор на самосвал. На горизонте высились клювастые силуэты кранов. Друзья подождали, пока проедет дребезжащий ЗИЛ, и сквозь поднявшиеся клубы пыли перебежали на другую сторону.

Траву и листья платанов покрывала густая пыль. Сломанные ветки напоминали паучьи лапы. Бульвар дарил тень, укрытие. Справа виднелось старое узбекское кладбище. Каково было мертвым, когда трясло и подкидывало? Вот уж действительно «перевернуться в гробу»…

Скоты – Клыч и его мелкий кореш – ждали в условленном месте: прятались в дверном проеме сильно пострадавшего дома. Справа от входа болталась на единственном гвозде табличка «Стол РАСКРОЯ».

Клыч неприятно улыбнулся, поманил рукой и отступил внутрь мастерской. Элер сжал кулаки. Света просила не ввязываться (он не говорил ей о «стрелке», но она почувствовала), такая красивая и добрая, большеглазый ангел. Он сказал ей, что все будет хорошо, а потом для слов не осталось воздуха – они целовались и целовались даже на ходу.

Да, все будет хорошо. Но только не для двух скотов в помещении. Спускать такое Элер не привык, особенно если кто-то наезжал на его друзей.

– Эл… – начал было Радик.

Элер глянул на друга и подмигнул:

– Ща по-быстрому все решим и к девчонкам на стройку рванем. Беру на себя здоровенького.

Радик перестал терзать пальцами нижнюю пуговицу рубашки и нарочито невозмутимо кивнул. Сжал зубы, изображая решительность. «Уже неплохо, – подумал Элер. – Рад справится. Должен». Контролировать страх – первый шаг к победе над ним. Ведь его друг боится не этих скотов, а того, что его трусость выплеснется наружу. Боится позора. Как когда-то и сам Элер, в школе, где его и еще парочку ребят гнобила шайка старшеклассников: ставила к коридорной стене и прописывала пендели. А потом случилось маленькое чудо. Одноклассник Элера ответил обидчикам, отважно шагнул под градом стрел, словно древний самурай, ведомый верностью и долгом (книги о самураях любил отец Элера), и его примером заразились другие, чьи колени еще секунду назад стучали друг о дружку. Элер вступил в бой последним, устыдившийся собственного страха. Отлип от стены и повернулся к страху лицом. И в этом сражении истаяла его трусость, а он вырос в Воина, ярость которого не уступала тому, кто первым проявил бесстрашие. Книги и опыт не врут: путь к доблести часто лежит через стыд. Проверенный временем кодекс. Сработает и с Радиком.

Элер ступил в проем без двери. Коснулся костяшками кулака раскрошившейся кромки необожженного кирпича.

«Какие планы на завтра?» – спросил он Свету, когда они расставались.

«Жить и любить», – ответила она.

Элер сморгнул: не сейчас.

Если не считать кирпичного и деревянного лома, в мастерской было пусто. Все вещи вынесли хозяева или мародеры, кто знает. Патрули ввели после случаев воровства. Пол в дальней части помещения обвалился в подвал. Темнота в дыре выглядела зловеще. Не самая мудрая мысль – драться здесь, но ведь не делиться же ею со скотами.

Клыч хищно осклабился, обнажив желтые зубы:

– Ну что, актеришки…

Элер не дал ему договорить. Влепил кулаком в нос, а потом добавил, уже падающему, в ухо. Второй удар вышел слабым – кулак чиркнул, а не впечатался, – но первым Элер мог гордиться. Мог, но не стал: рано.

Он подскочил к корешу Клыча. Тот вскинул к лицу руки. Элер со всей дури приложился коленом в пах. Плосколицый болезненно взвыл и рухнул на колени, схватившись руками за промежность. Элер пнул его под ребра, еще раз, и еще, парень опрокинулся на пол и сжался в клубок, будто кучка тряпичного мусора. По пыльным щекам текли слезы.

Элер замахнулся для нового удара, но решил, что хватит. С этого – вполне. Он повернулся к Клычу, который поднимался на ноги с невесть откуда взявшимся металлическим прутом в руке. Недоделанный самурай с расквашенным в кровавую юшку носом.

Элер бросил короткий взгляд на Радика. Друг с приоткрытым ртом застыл на фоне светлого прямоугольника дверного проема. Что на его лице? Восхищение или страх? Куда он смотрит?

Времени на размышления не было. Элер саданул Клычу ногой. Подошва мощно въехала в солнечное сплетение. Прут брякнул о пол. Противник повалился рядом с дырой.

– Сука… – выдохнул он, пытаясь подняться. Следовало отдать Клычу должное.

– Лежать! – рявкнул Элер.

Скот послушался.

– Ну что, фраер, так нормально? – Элер присел на корточки. – Аргументы ясны?

Клыч коротко кивнул, слизал с верхней губы кровь. Элер посмотрел на второго:

– А тебе, ущербный?

Кивок, тихий скулеж. У этого можно было и не спрашивать, еще долго яички баюкать будет. Как сказал бы всякий самурай, внезапность – решающий козырь.

– Вот и славно.

Элер хлопнул по коленям и уже собирался позвать Радика (свой страх друг не победил, все произошло слишком быстро даже для самого Элера, так пускай хотя бы насладится унижением ублюдков), когда услышал странный звук, усиливающийся, вытекающий из провала. Звук был мелодичным и звонким, словно льющимся по огромному рогу, от узкой части к широкой. Он напугал Элера до чертиков, как если бы ласковый голос позвал его из раскопанной могилы.

А еще движение… видимое лишь в лакуне воображения, глубоко, очень глубоко под городом, где в разломе кристаллических плит билось черное сердце сейсмических толчков. Первый раз в жизни Элер усомнился в полезности (и безопасности) знаний, потому что картинка, вложенная в голову словами отца, попыталась утащить его на самое дно… Если у этого места было дно.

Элер отшатнулся от Клыча, от дыры, от мелодичного звука. Самурай, усомнившийся в приказе господина. И, кстати, кто его господин? Страх?

Круг замкнулся.

Он обернулся – ударился взглядом о лицо Радика, бледное, потное, неподвижное. Губы друга шевелились, он что-то шептал. «Мертвый мим», – подумал Элер, парализованный подземной мелодией и видом Радика, приближающегося к краю излома бетонной плиты.

– Рад… – Он поперхнулся.

Что Радик собирается делать? Проявить инициативу, чтобы сломать неуверенность? Добить поверженного Элером противника? Отсюда медлительность и неестественное спокойствие – друг борется с собой?

– Я знаю, ты хотел как лучше, – сказал Радик, глядя между лежащими в пыли скотами, прямо в дыру. – Я не хотел видеть ее мертвой, и ты забрал Одиху.

У Элера отвисла челюсть. В груди копалась холодная ладонь, стискивала и царапала.

– Я знаю, ты – это я, – бесцветно, будто лунатик, произнес Радик. – Мы едины.

Из правой ноздри Клыча текла густая струйка крови. Он попытался отползти в сторону, но Радик наступил ему на ладонь. Клыч вскрикнул, его глаза сделались загнанно-безумными, он завертел головой, словно не зная, чего опасаться больше: нарастающего глубинного звука или раздавившего его пальцы парня.

– С тобой я не боюсь, – сказал Радик звонкой пустоте, а затем убрал ботинок с кисти Клыча и выстрелил ногой в подбородок. Будто пробил пенальти.

Клыч тяжело качнулся назад, ловя беспомощными руками ногу-обидчицу, свою единственную надежду, пальцы скользнули по ботинку, и он рухнул в яму, которая уже казалась Элеру бездонной (нет, он был уверен в этом, как и в том, что настоящий самурай на его месте не стоял бы каменным истуканом).

Из провала выплеснулся полный страдания крик.

Радик издал короткий смешок.

Элеру подчинялись только глаза. Он видел, как кореш Клыча ползет на четвереньках к двери. Как Радик хватает его за шиворот футболки и тащит обратно, как бьет кулаком в затылок, в шею, механически, без разбора. Смотрел на это, словно через грязную витрину. В ушах гудело. Звук превратился в противную трель (стрекотание горящих сверчков) и теперь исходил не только из норы – из горла Радика.

Разум Элера на секунду затуманился. Через Кашгарские ворота в город входили караваны, над Великим Шелковым путем поднимались облака алой пыли, стоящие вдоль дороги безумцы пели бессвязные песни, стенки бесконечных колодцев содрогались от ударов когтистых лап…

Из норы показалась голова чудовища: темно-зеленая, с двумя парами глаз и частоколом игольчатых зубов. Распахнутую пасть обрамляли щупальца и усики-антенны. Голова твари наполовину пряталась в панцирном кольце. Из бурой хитиновой брони торчали две широкие короткие лапы – лапы гигантского крота.

Плосколицый пронзительно заверещал. Радик толкнул парня к краю, и трехпалая клешня смахнула лицо вместе с криком. Воздух окрасился красными брызгами. Тело рухнуло в дыру.

Тварь неуклюже подалась из норы, расправила над продолговатым телом крылья – из двух длинных чешуек они превратились в треугольные паруса – и захлопала ими. Помещение наполнили чирикающие звуки. Тот самый стрекот, который вначале показался Элеру мелодичным. Его издавали трущиеся друг о друга крылья.

«Как она распрямляет их под землей? – будто во сне подумал Элер. – Сколько же там места?»

Радик присел напротив поющего чудовища. Он насвистывал. Глаза в глаза.

– Не бойся, – сказал Радик.

Элер различил золотистый блеск – от дыхания Радика на морде огромного насекомого зашевелились шелковистые оливковые волоски, – а потом два длинных тонких щупальца потянулись к человеку, обнюхали, потрогали… и присосались к шее под челюстью.

По телу Радика прошла волна дрожи.

И тогда Элер закричал. Это был не крик ужаса, не только он.

Это был самурайский удар в самое сердце опутавшего тело страха.

4. СВЕТА

– Лиль, ну хватит. Вот еще, нашла по ком слезы лить.

– Ты видела, как он на меня посмотрел? – всхлипывала Лиля. – Видела?.. Как на пустое место…

– Да он сам пустое место! А ты, апельсинчик, – Света погладила по мягкому ворсу ярко-оранжевой кофты, – мечта для любого!

– Ага, как же…

– Так же! Вон Радик слюни пускает и уже давно, мне Эл сказал. Ну хватит…

За окнами вагончика темнело. Две лампочки сочились густым желтым светом. Света подумала о строительном городке, о районе Чиланзара, о Ташкенте… Мысль растеклась по бескрайним равнинам, полетела над полынью и верблюжьей колючкой, над выгоревшими осокой и мятликом.

Узбекистан. Сухая земля, сухие люди, а Лиля – влажная, ранимая.

Сухие люди? Тут она, конечно, перегнула… Элер, ее Элер, вон какой живой, бойкий, точно весенний ручей, всего один вечер вместе, а уже несет ее, делится накопившимися за зимнюю спячку словами. О городе, о землетрясениях, сильных, страшных, не раз природа Ташкент трепала, люди и здания гибли, трясла и толкала, последний раз – двадцать лет назад, за два года до рождения Элера…

В отличие от Лили, Свету не смущала разница в возрасте. Да, она старше Элера, и что с того? Ведь главное – откликаться на настоящие чувства. Не упустить то, что рядом.

Элер был так похож на Юрия Гагарина, его азиатскую версию. Во внутреннем кармане Светиной куртки, висящей у двери, лежала небольшая фотография, которую она вырезала из заметки в «Комсомольской правде» и уплотнила клейкой лентой. Она влюбилась в доброе открытое лицо Гагарина пять лет назад (как и половина девушек страны, наверное). Первый человек в космосе. Самый лучший и правильный. На фотографии Гагарин был в скафандре, с открытым стеклом шлема; снимок сделали на космодроме Байконур.

«Элер – мой Гагарин, – подумала Света, поглаживая подругу по распущенным волосам. – И Лилька своего Гагарина найдет, обязательно. Вот только перестанет засматриваться на щеголей в блестящих туфлях, нос от простых парней воротить, и тогда…»

Света задумчиво улыбнулась.

«Главное – не упустить свое».

Она была первой, кто поднял руку на собрании бригад в Управлении спецмонтажстроя, когда объявили о мобилизации сил на восстановление Ташкента. И Элера она поцеловала первой, как только прочитала желание в его глазах. Она уже видела себя в этом городе, подумывала устроиться на учебу в вечернюю школу рабочей молодежи, а потом они снимут с Элером квартиру в одном из построенных ею домов…

– Козел… – выдавила Лиля и шмыгнула носом.

Света промокнула щеки подруги. Руки Лили лежали на подрагивающих коленях, пальцы нервно перешептывались, разбегались, сбегались; Света раз или два пыталась дать Лиле платок, но пальцы отталкивали сложенную вчетверо ткань, будто противного ухажера.

– Козел, – согласилась Света. – Чего о козлах убиваться?

Вагончик качнулся. Через секунду снова, сильнее.

– Что это? – испугалась Лиля; она каждый раз задавала этот вопрос, не могла привыкнуть.

– Афтершоки, – успокоила Света, – повторные толчки. Это нормально, так Эл сказал.

Подземные толчки усиливались. Земля под вагончиком подпрыгивала. Звякнули сложенные в коробке запасные лампы. Света увидела, как в одной из них вспыхнул люминофор. Кажется, об этом Элер тоже говорил – о странных явлениях перед землетрясением.

– Трясемся, но не сдаемся. – Света попыталась улыбнуться.

Они были одни. Остальные девчонки ушли гулять (запрет на вечерние прогулки за пределами стройпоезда – «чтобы Саратовскую область не позорили!» – отменили две недели назад), и слезливая тишина, повисшая в двухъярусном вагончике, впервые смутила Свету. Кольнула тревогой. «Почему Элер не пришел вчера?» Да, они не договаривались – зачем? Он ведь такой понятливый, такой предусмотрительный… Может, что-то случилось с сестрой, родителями?

Света выронила платок и поднесла ко рту ладонь. «Господи, а что, если…»

– Лиль? – сказала Света. – Помнишь ребят, с которыми наши мальчики в парке поцапались?

Лиля глянула на подругу покрасневшими глазами, кивнула. На столе подпрыгивала посуда, дребезжали столовые приборы, падали на пол сладкие абрикосы.

– Они ведь вчера встретиться условились, я по глазам Эла поняла… А вдруг…

– Да все с ними хорошо, – отмахнулась Лиля. – Ну, пару фингалов друг другу набили.

Толчки теряли силу. Смолкал гул подземного трактора. Ну, вот и все… Ничего страшного.

«Все будет хорошо», – так ей сказал Элер. Однако сердце Светы чувствовало: не все. Иначе пришел бы вчера или сегодня… Может, еще придет?

Она с неусидчивой надеждой посмотрела в окошко. На улице горел фонарь. Послышались шаги. За стеклом проплыло лицо. Радик!

Света вскочила с кровати. Значит, пришли! Значит, и вправду все хорошо!

В дверь постучали.

– Это они! – радостно сказала Света.

– Вот и забирай себе обоих, – буркнула Лиля, но тоже встала и подошла к зеркалу.

«Молодец, апельсинчик». Света направилась к двери, в которую методично стучал Радик или Элер. «Вот ведь не терпится», – улыбнулась она. Ей и самой не терпелось. Ее Гагарин вернулся и победил землетрясение.

От внутренностей стены исходило голубоватое свечение. Света обратила на это внимание, когда открывала замок.

– И ста лет не прошло… – сказала она, распахнув дверь, и осеклась.

На приставной деревянной лестнице стоял Радик. Он смотрел поверх головы Светы. В этом не было ничего странного, она давно привыкла к насмешкам о «росте Дюймовочки», даже мама любила пошутить по поводу большого выбора платьев в «Детском мире». Пугающая странность заключалась в глазах парня, безучастных, стеклянных, неживых. В его белом, как натровая известь, лице…

Света услышала протяжный грохот, идущий из-под земли. Над строительным городком взметнулась яркая вспышка сиреневого света.

– Что… что случилось? – слабым голосом спросила девушка, отступая вглубь вагончика, будто в дверном проеме стоял не Радик, а вестник смерти. – Что-то с Элером?

Радик шагнул внутрь. Его пустые глаза блеснули в свете лампы – белесые, с воспаленной каймой, свободные от человеческих мыслей. Со вздувшейся, словно у утопленника, фиолетовой шеи, свисали в сумрак улицы темные нити, живые водоросли. Кожа натянулась и казалась ужасно тонкой, воспаленной, лимфатические узлы выступали уродливыми буграми.

– Это все из-за тебя… – невыразительно, едва различимо прошептал Радик, повернув голову к перегородке, за которой перед зеркалом сидела Лиля. Его клокочущий голос пронзил тело Светы неподдельным страхом. – Я убил их из-за тебя. Я больше не боюсь тебя потерять. Я… – Он сделал еще шаг и судорожно схватил ртом воздух, будто вспомнил, что надо дышать. – …больше не люблю. Не помню как.

Под ногой чавкнул абрикос, Света уперлась поясницей в стол. В другом конце вагончика закричала Лиля – Радик появился перед ней, нашел ее затуманенными глазами. К крику подруги добавился визг Светы.

За Радиком в вагончик вполз отвратительный монстр. Громадное насекомое с массивными передними лапами. Над головой вибрировали коричневые с шишками на концах усики. Длинные щупальца впились присосками в шею парня, они извивались, вздувались и опадали.

Насекомое… оно… вело Радика на поводке.

Света увидела, как на спине монстра поднимаются загнутые книзу жгуты, расправляются в чешуйчатые крылья, которые упираются в потолок и стены. Девушка хлопнула ртом, желая произнести имя подруги, но из легких вырвался жалкий хрип.

Пучок бегущих под потолком проводов неожиданно заискрил, одновременно с этим за спиной девушки разбилось окно. Гигантский крылатый рак, или крот, или сам дьявол добрался до Лили и вскинул вверх клешни. Радик забрался монстру на спину.

– Мамочка! – вскрикнула и тут же затихла Лиля.

Света не видела, что стало с подругой, потому что зажмурила глаза, потому что за спиной продолжали сыпаться на пол осколки, а чьи-то руки подхватили ее под мышки и потянули из пахнущей железом и персиками клетки.

– Осторожно… Сейчас, маленькая… Сейчас…

Она узнала голос Элера, и из глаз, которые Света решилась открыть, брызнули слезы.

– Лиля…

Элер покачал головой:

– Поздно. Прости, что не пришел раньше, я следил за… ним… Осторожно!

Он повел ее в сторону, в обход развороченного изнутри холмика рядом с углом вагончика. Подошвы туфель вязли в комках земли. Элер с ног до головы был грязным. «Он что… полз по подземному ходу за чудовищем?»

Опираясь о руку парня (в другой Элер сжимал металлический прут), она завертела головой: где же патрули? В этот момент кто-то закричал из той части стройгородка, где жили семейные пары.

– Сюда! – Элер потянул ее к забору.

– Ай!

– Извини…

– Да нет. Там! – Она показала.

У высокого тополя шевелилась трава. Земля вдруг поднялась вулканом. Из жерла показались широкие когтистые лапы, а затем четырехглазая, охваченная панцирем голова.

Другое рыхлое пятно проступило перед Светой, стало вспучиваться. Элер подскочил и вонзил в центр прут. Из недр земляного вулкана раздался пронзительный свист.

– На забор! – закричал Элер. – Лезь на забор!

Света вцепилась в горизонтальную перекладину и стала карабкаться. Пальцы горели от заноз. На полпути она обернулась и тут же пожалела об этом.

Огромное насекомое неуклюже мчалось на них, отталкиваясь от травы шестью короткими лапами. Усики-антенны гипнотически покачивались, щупальца целились в людей кожистыми копьями.

На мгновение Света услышала голос… или, скорее, ощущение голоса, его осторожное касание – он уверял, что она так многое упускает, что убегать незачем, что это и есть настоящее, искреннее, теплое… Она увидела исходящее от травы свечение, земля и «кротовьи» горки сделались прозрачными, под ними вспыхнули тоннели, они горели оранжевым, голубым и желтым, пересекали подземные гнезда, соединялись и разбегались, углубляясь в окаменелую плоть, сплетаясь в космический лабиринт, по которому в хитиновых ракетах мчались счастливые люди…

– Маленькая, пожалуйста, быстрее! – Элер взбирался следом, звук его голоса разрушил неумелые чары, отмычка выпала из замочной скважины. – Не слушай их, не верь… Хватайся!

Она отвернулась и вцепилась в протянутую руку.

Элер спрыгнул с другой стороны и помог ей слезть.

Фонарь за забором с громким хлопком взорвался, осыпался тающими искрами.

– Бежим! – сказал Элер.

И они побежали.

5. ОН, ОНА

Его примеру последовали другие: отделялись от целого. Они мечтали стать кем-то так долго, что, когда это удалось Радику (он взял имя познаваемого), коллективная общность разрушилась, словно изгрызенный ходами земляной вал.

Ему нравилось быть самостоятельной единицей, пользоваться чувствами и мыслями познаваемого (не нравился лишь способ общения), строить нового себя. Эмоции познаваемого стали настоящим лакомством. Он развивал их, доводил до предела, затем разрушал, превращая в новые, более сильные и сахаристые. Он не просто самоотождествлял себя с Радиком, он стал им. Даже решил, что оставит имя, когда познаваемый прервет биологическую отзывчивость и ему придется искать новый образец.

Радик попрощался с той, которая теперь называла себя Лилей, и последовал своей дорогой. Иногда под землей, иногда – и это случалось все чаще – на поверхности. Он встречал новые личности, обретших собственное «Я» сородичей, радовался за них, но и злился: их желания и цели не всегда совпадали. Он думал об эмоциях, которые испытает, совершив некогда запретный акт убийства себе подобного, и от этих мыслей его тело наполняла приятная дрожь…

Закончив, она почувствовала себя счастливой. Познаваемые годились не только для обретения личностного сознания – они оказались идеальной пищей. Трапеза принесла ей гораздо больше, чем насыщение. Еда насытила разум, утолила чувство обиды и неполноценности.

Она посмотрела на исторгнутый желудком мокрый ком, который некогда был светлым костюмом, ярко-красной рубашкой и черными блестящими туфлями, и зажмурилась от наслаждения. Ей захотелось спариться, вырыть и уплотнить гнездо и отложить яйца. Как же прекрасно…

Она сообщила об этом Радику, но не услышала ответ. Сигнал не дошел. Они теряли связь друг с другом. Лиля не расстроилась.

Ее желудок грела любовь.

6. ОНИ

Они бежали.

Нет, сначала был гул…

Гул. Толчок. Элер пробудился оттого, что его сильно тряхнуло. Стена наклонилась на него, а потом встала на место. Еще не до конца понимая, что происходит, он стащил с соседней кровати сестру и накрыл собой. Трещали стены. Сыпалась штукатурка. В комнату вбежал отец: «На улицу, живо на улицу! Это землетрясение!» Элер вскочил на ноги и с ужасом уставился в пол. Сестра исчезла. Там, где она лежала, зияла темная дыра, тоннель в преисподнюю, по которому поднимался холодящий кровь стрекот. Кто-то дернул за рукав: «Элер!» Он обернулся, собираясь сказать отцу, что Анору забрала похожая на жука тварь, уволокла под землю, но вместо этого открыл глаза…

– Элер! – позвала, будто издалека, Света. – Вставай, уже утро.

Кошмар отступил. Его место занял другой. Сразу несколько: слоистый пирог отчаяния и страха. Съехавшие набок крыши домов, упавшие наружу стены, перевернутые трамваи, разорванные армейские палатки, контролирующие людей огромные насекомые… Его сестра, Анора, на спине стрекочущего монстра…

Семья Элера погибла. Превратилась в мертвый придаток новых хозяев города, которых освободило землетрясение.

– Эл… – Теплая ладонь Светы легла на его закрытые глаза.

Он хотел быть с ней сильным, но сейчас Света не нуждалась в этом панцире, и Элер заплакал, и плакал долго, содрогаясь всем беспомощным телом, как насекомое с оторванными лапками… Лапка-мама, лапка-папа, лапка-сестра, лапка-друг…

– Не надо, не думай об этом, – попросила Света. – Расскажи мне что-нибудь. Что угодно.

– Не сейчас…

Он встал и подошел к краю крыши. Единым фасадом тянулись одноэтажные дома махалля. Переулки-подъезды, тупички, тенистые задворки с топчанами, поверх которых были постелены курпачи. «Как скоро сюда доберутся жуки?»

– Вода может подсказать, что приближается землетрясение, – произнес Элер, глядя на поднимающееся над низиной красное солнце. – Надо делать анализы. Если в воде увеличивается содержание радона, жди беды.

– Радона?

– Это инертный газ. – Он опустил веки, заметив что-то бесполезно-соблазнительное в вязком течении мыслей. «Вода…»

Света обняла его со спины.

– Ты их тоже слышал?

– Да. Особенно в норе, когда преследовал то, что забрало Радика.

– Но они не убедили тебя?

– Не успели. К тому же я боролся.

– Как?

Элер безрадостно улыбнулся:

– Поставил в каждое ухо по маленькому самураю.

– Я серьезно. – Света уткнулась губами в его шею, заскребла руками по груди.

– Я и не шучу… Ладно… Хм, может, жуки не успели привыкнуть ко мне. Не нашли, как докопаться… – Элер тяжело вздохнул, освободился от объятий Светы, развернулся и сам обнял ее, вжал в себя. Стал ее панцирем и будет им впредь.

Света затихла, почти не дышала. Грелась, пряталась. Она думала, что Элер закончил, но он продолжил:

– Я был слишком зол на тварь, полз за ней, будто в алом тумане. Она превратила моего друга в куклу. Проникла в его голову, нашла щиток и щелкнула рубильником. А вот мой щиток не нашла. Не знаю, почему… Может, как раз из-за моей злобы…

– Или у тебя нет рубильника.

Элер поцеловал ее в волосы, думая о своих чувствах к этой миниатюрной девушке, о страхе ее потерять или обидеть (а может, и разлюбить), о самурайском кодексе, слепых и порой смешных принципах… «Выключатели могут быть черными и белыми, – подумал он, – ведь так? И кто знает, какие лучше замыкают провода новых желаний…»

– Сомневаюсь, – сказал Элер.

В мыслях он вновь бежал со Светой мимо фабрики «Малика», в огромных окнах которой не горел свет. Мимо старой консерватории, кричащих людей и выбирающихся из нор чудовищ. Бежал к Алайскому рынку, чтобы спасти свою семью.

А потом – чтобы спастись от нее…

У палатки рыдала темноволосая девушка, она повторяла: «Кольцо, я потеряла кольцо…» Из темноты за ее спиной появились гадкие щупальца, и девушка замолчала.

Над краем широкой трещины горбился с двустволкой в руках седовласый старик; взводил курки, дергал за спусковые крючки, снова взводил курки… Кажется, старик не понимал, что в патронниках ружья – стреляные гильзы.

На крыльцо вышел голый по пояс мужчина с мраморной кожей. В каждой руке он держал по младенцу. «Я больше ничего им не должен», – сказал мужчина и…

Элер и Света не останавливались. Асфальт подпрыгивал. Со стен полуразрушенных домов сходили остатки штукатурки. Вились новые трещины. Через одну из щелей Элер увидел часть комнаты, внутрь которой упали жестяные накладки и деревянные перекладины крыши… Они бежали и бежали…

– Что они такое? – спросила Света.

– Не знаю… Но они нашли путь на поверхность. Землетрясение открыло разлом.

– Но почему напали только сейчас?

– Возможно, они присматривались. Изучали. Возможно, даже не были злыми изначально. Но нашли того, кто научил их бояться и убивать из-за этого страха.

– Радика, Лилю, остальных… Их уже не спасти?

– Нет. Ты же видела. – Элер прикусил губу; он попытался, и его мама… она просто порвалась и опустела, как бурдюк с вином, когда он перерубил ножом щупальце.

– Да… – прошептала Света.

Какое-то время они молча стояли и смотрели на просыпающийся осколок нового мира. Голова Светы лежала на его груди. Элер чувствовал себя ронином, самураем без господина, и, если бы не Света, это чувство было бы абсолютным.

– Что нам делать? – спросила она.

«Жить, – подумал он, – любить». Но не сказал вслух. Вместо этого поднял руку и показал на север, на теряющуюся за холмом железнодорожную колею. А затем помолился о дожде, самом яростном ливне со времен Ноя.

Грязные воды

– Цель поездки? – спросил пограничник.

– Работа волонтером. В Рэд-Баши.

Пограничник штампанул визу на два месяца, и я с багажом вкатился в крошечный зал аэропорта Белиз-сити.

Встречающих в красных футболках с надписью «Рэд-Баши» не наблюдалось. Неужели уехали без меня?

Перрон у выхода почти пустовал, на парковке стояло несколько такси, черные парни завтракали у полевой кухни. Я вернулся в здание, проигнорировал обменник – выяснил заранее, что везде принимают американские рублики, – сунулся с вещами по лестнице на второй этаж.

У входа в паб лежала гора чемоданов и сумок. Народ кушал за длинными коммунальными столами. Я стал расспрашивать про Рэд-Баши.

– А, это ты Шведов? – спросил парень в синей футболке.

– Он самый.

– А мы тебя ищем!

– В пабе?

– Тебе не написали?

– Написали искать красные футболки с эмблемой.

– С майками накладка вышла, – сказал встречающий. – Кидай вещи. Через два часа последний рейс с новичками, будем ждать.

Я устроился в уголке, взял кофе с бутербродом, слушал, наблюдал. Много молодежи, несколько старперов, как я.

В две тысячи двенадцатом я побывал на раскопках комплекса Эль-Параисо в Лиме. Объект прятался в фавелах, малопривлекательных для зевак. Пирамиды в Лиме похожи на мусорные свалки. Думал, пробегусь по развалинам, пощелкаю. Остановили, стали расспрашивать. Но, видимо, перуанцев впечатлили хорошее такси, на котором я прибыл, и моя немаленькая комплекция – по итогу пустили. Сопровождающий провел меня по древнему городищу. Территория была довольно большой – пирамида плюс какие-то сооружения, шла активная разработка. Сопровождающий сказал, что копают здесь не только археологи из Лимы, но и волонтеры. И меня осенило! Я вспомнил, как волонтерствовал в Анапе на раскопках античного поселения Горгиппия. Отличное было время! Копать для науки мне понравилось.

Надо сказать, что турист из меня неважнецкий. Нет в крови такого, чтобы просто ползать и глазеть, да еще за деньги. Ну побывал в Перу, галочку поставил, испанский попрактиковал, а уже дома, в Москве, задумался. Что, если вернуться в Центральную Америку не туристом, а добровольцем-копателем? По делу. Нашел веб-сайт со списком экспедиций. Некоторые брали волонтеров не-студентов, даже таких великовозрастных, как я, чтобы подкопить монет на частные практики. То бишь копайся в земле за свои кровные. Я и не против. С заявкой на летний сезон засуетился в феврале. С Перу не сложилось: то экспедиция в горах, то никто не отвечает. Расширил круг, наука везде важна. Всплыл вариант в Белизе, проект по спасению наследия майя, за главного – профессор Джон из Калифорнийского университета. Расписание гибкое, цены не кусаются, заезды по две недели. Профессор ответил лично, оставил о себе приятное впечатление, и я подписался на проект в Рэд-Баши. И вот я в Белизе.

Наконец прибыл рейс, и парень в синей футболке объявил подъем. Мы загрузились в старенький чикен-бас (списанные американские школьные автобусы в Центральной Америке гоняют как рейсовые). Вещи свалили у задней двери, расселись и покатили в направлении лагеря Рэд-Баши.

Волны Карибского моря накатывали на барьер городского бульвара. По улицам шастали мулаты и негры. Пылились магазинчики и дома-будки.

Впереди меня сидела молодая и красивая девушка. Мы разговорились, выяснилось, что она русская еврейка из Штатов, зовут Нира, занимается культурной антропологией и в Рэд-Баши едет полноценной аспиранткой.

Мелькнула будка дорожных сборов (чикен-бас даже не притормозил), потянулись пампасы. В полях попадались какие-то дома и хозпостройки, одинаково похожие на сараи. Прекрасные тропические рощи чередовались с сухим черным дуболомом. Нира сказала, что так крестьяне расчищают поля: рубят сельву, жгут, а золой удобряют почву.

Проехали мимо кладбища с поднятыми над землей могилами, городка с церквушкой, ухоженных полей; автобус попер на холм, и показался лагерь Рэд-Баши.

На вершине холма стояло главное здание, низкое и разлапистое. На обзорную площадку вышли старожилы. Посмотреть на нас, новобранцев. Вдоль дороги, ведущей к «Большому дому», припали к земле жилые вагончики, «кабаньи» по-местному.

В лагере жило человек шестьдесят: сорок студентов и добровольцев, двадцать персонала. Была обслуга из местных. Каждые две недели двадцать человек уезжали, двадцать приезжали.

Мне выделили отдельную кабанью. Оказывается, старперам делают такие поблажки. Студентов селили по двое.

– Когда отправляетесь в поле, закрывайте ставни, – сказал комендант лагеря, – не то зальет.

– Дожди?

– Каждый день. Льет не долго. Долго сохнет.

Возле моего сарайчика росло одинокое дерево – хороший ориентир в темноте. Между кабаньями были натянуты бельевые веревки. Внутри – две кровати и два стула. Простыню, подушку и полотенце я привез с собой, как и оговаривалось.

Я сложил два поролоновых матраса на правую кровать, распаковал сумки и двинулся на собрание. День приезда отводился на знакомство с лагерем, а руководство, в свою очередь, знакомилось с новичками.

Новички собрались на палапе, под натянутым пологом стояли столы, гамаки и стулья. Каждый по очереди вставал и рассказывал о себе. Потом инструктаж. Потом экскурсия по лагерю. Здесь душ с артезианской водой (воду качали из подземного резервуара, профессор сказал, что ее можно пить без кипячения). Здесь туалеты, септики, не бросать использованную бумагу – забьются танки. Здесь лаборатория, камералка. Здесь коммунальный центр: слева столовая с главной кухней, справа – «народная» кухня, кабинеты, общая комната, которую называли «кают-компанией», комната с холодильниками. Грязные вещи оставляйте у столовой, мешки подписывайте. И так далее и тому подобное.

После ужина забурился в кабанью и заснул без задних ног.

Утро первого трудового дня.

Побудка в шесть часов. Я продрал глаза в темноте, оделся и вышел из сарайчика. Упал на стул в восточном конце палапы и, потягивая местную колу из общинного холодильника, встретил рассвет. Солнце поднималось над холмами, над развалинами древних поселений майя.

Почистил зубы и направился в столовую. В столовой властвовала огромная меннонитская повариха с двумя пухленькими дочками, которые постоянно косились на студенток в шортах и майках. Поварихи носили цветастые платья до щиколоток. Кормили хорошо, от пуза.

Я отстоял очередь за добавкой и вернулся за длинный стол. Руководство сидело отдельно. Большинство аспирантов, начальников групп, за своими столами. Группа молодых девушек-археологов – за своим. Такие вот столовые компашки.

Меня прибило к компании, «ядром» которой был Лотар, немецкий аспирант тридцати лет. За нашим столом оказалась и красотка Нира. После университета ей светила ссылка в магазин отца, и она рванула в Рэд-Баши. Нира хорошо смотрелась с Лотаром, но у Лотара в лагере была подружка, тоже аспирантка. Еще была молчунья Хейли из Манитобы, студентка. Была Эмили – дама лет пятидесяти, секретарша в квебекской клинике, волонтер. Англичанин Фрэнк – полненький и рыженький увалень. Фрэнк работал в Лондоне брокером, а потом решил податься в аспирантуру по антропологии майя, его взяли в Оксфорд. Камила – венесуэлка, профессиональный археолог, звонкая и худенькая. Шарил – заводная и энергичная американка, тридцатилетняя лесбиянка и хипстер, здоровая, как мужик. Шарил носила мужские майки, демонстрируя небритые подмышки и тату. Был еще восемнадцатилетний паренек, Глен, решивший перед университетом хлебнуть археологии; трудный подросток с женскими чертами лица. Такая вот «наша банда».

Позавтракав, я переоделся и прихватил инструмент. На пятачке перед столовой ждали старые пикапы. Начальники раскопов разобрали людей в бригады. Лотар взял меня на раскоп № 85.

В кузове прилично трясло. Над гравийкой висело облако пыли.

– Ты чего в кузов залез? – спросил Лотар.

– А куда?

– Старикам можно в кабине. – Лотар хлопнул меня по плечу (я чувствовал, что мы подружимся).

– Так то старикам.

Пылили вдоль фермерских полей. Страшно представить, сколько денег и сил вложили в эти зеленые поля меннониты. В Рэд-Баши жила группа меннонитов, бежавших из канадских прерий. Купили земли, обустроили общины, занялись сельским хозяйством. Профессор Джон втерся в доверие к одной из таких общин – купил на холме участок, организовал лагерь.

У водопоя паслись коровы индийской породы (Камила сказала, что брама очень популярна в тропиках). Затем свернули к джунглям, дорога пошла круто вверх, но траки вытянули. По склону доползли до широкой поляны.

Вот и настоящие джунгли! Хотя, если начистоту, ничего особого в этих джунглях нет – ну лес и лес, тонкие зеленые деревца, разве что обезьяны-ревуны в ветвях шастают – вот главная экзотика.

Выгрузились, потащили к раскопу бутыли с водой и бидоны с обедом. Лотар шел впереди, на голове – ковбойская шляпа, на хипповой куртке – канадский кленовый лист, в руке – мачете.

Небо заволокло зеленой пеленой сельвы. Внизу почти ничего не росло – лишь толстые корни, о которые я несколько раз споткнулся, да тонкие голые прутики с кустиками. Лотар махал мачете, что тот Индиана Джонс. Мачете разрешалось носить лишь «штабистам»: техника безопасности, все такое. Впрочем, джунгли здесь были сносные – можно продраться и без мачете. И видимость нормальная.

Наша бригада вышла на расчищенную тропу, помеченную желтыми лентами, которая привела к раскопу. Затянутый джунглями городок майя: поляна – центральная площадь, холмики – здания. Самый высокий холм с раскопанной верхушкой (четырехугольной, как Земля в представлении майя, площадкой) – пирамида.

– Что там? – кивнул я на пирамиду.

– Профессор надеется, что дворец какого-нибудь царька, – ответил Лотар.

На раскопе № 85, кроме меня, новичками были Нира, Шарил и Камила. Еще были две студентки-дылды из старожилов, Лотар назначил светленькую старшей. Итого шесть человек. В тяжелых работах группам помогала парочка местных индейцев – ставили тарпаулины, разбирали большие камни, валили деревья.

За предыдущие сессии оказалась не только раскопана верхняя площадка пирамиды, но и начат угол западной стороны.

– Ну-с, приступим, – сказала светленькая, свежеиспеченная начальница.

Я надел резиновые перчатки и полез с мастерком на крышу пирамиды. Копать было трудно – постройку затянуло почвой, корнями и камнями. Корни приходилось рубить кайлом, камни обкапывать и вынимать. К тому же с моими габаритами было тесновато, особенно в компании девчонок. Поэтому я вызвался выносить ведра с землей.

Отвал находился в тридцати метрах от пирамиды. Просеивал каждое третье ведро. Сначала показывал подозрительные находки Лотару (он рассказал, что в археологии оказался случайно, подумывал после колледжа об армии, но потом переклинило), который тоже носил ведра или чертил профили. К концу смены я немного вкурил, что к чему. Когда попадались осколки кремней и керамики, складывал их в пластиковые мешочки с метками. Хорошая такая полевая практика.

Студентки-дылды и Шарил выкапывали верхушку, Нира и Камила – угол пирамиды. Рыли, что те землеройки. С Шарил понятно, она десятикилограммовые камни одной рукой выкидывала, но остальные! Выносливые, красивые. Только смотреть на их стертые колени было больно – но ничего, молодые, нарастет.

Полог джунглей прятал от прямого солнца, но жара и влажность доканывали и в тени. С меня текло в три ручья. Мучила одышка. Каждые два часа я опрыскивался спреем, чтобы отвадить москитов (их не было в лагере, потому что на холме постоянно дул ветер). Ужасно хотелось пить. Стоишь весь такой мокрый и хочешь пить. Даже если только что вернулся от бутыли.

Рабочий день подходил к концу, я как раз возвращался к раскопу с пустым ведром, когда услышал, как вскрикнула Нира. Мы с Лотаром обежали пирамиду, спрыгнули в траншею.

Оказалось, сошел слой грунта с камнями, открыв подкоп, сделанный мародерами. Нира отряхивалась от земли. Мы заглядывали в дыру. Пирамиду вскрыли давно – грабители проломили кладку, а потом, уходя, засыпали камнями.

– Там что-то есть, – сказал Лотар, протиснувшийся мимо Ниры.

Из дыры выполз скорпион. Лотар перерубил его мачете.

Над нами бесновались обезьяны, ухали туканы. Ревуны швырялись ветками. И чего взбеленились? Будто почувствовали что-то. Они и до этого выражали свое недовольство нашим присутствием, но не так бурно. Одна темпераментная птица спикировала на Ниру и попыталась тюкнуть большим ярким клювом. Нира вовремя закрыла голову руками, а я махнул мастерком, отгоняя.

– Какое-то тело! – крикнул Лотар. – Ребенок!

– Похоронная камера, – сказала Камила.

Вот так первый день в джунглях! Шуму поднялось о-го-го. Посмотреть на мумифицированный детский трупик сбежался народ с других раскопов.

Осторожно извлекли, завернули в пластик, понесли к джипам на носилках. Тело было покрыто окаменевшей землей, понятны лишь общие очертания.

– Фотографии только для себя, – предупредил профессор, – чтобы в Сеть не попало!

Профессор похвалил Лотара. Лотар похвалил Ниру и Камилу. Все были довольны. Кроме туканов, обезьян и мертвого ребенка.

Перед отъездом раскоп затянули тарпаулином, собрали пустые бидоны и бутыли и покатили в лагерь, грязные и усталые.

Вечером, сидя в меннонитском кафе через дорогу от лагеря и записывая впечатления от прошедшего дня, я представил, что мои записи – литературное произведение. И вот кто-то их читает, заранее зная, что с героем не случится ничего непоправимого. Забавно представлять себя героем. Хотя мне не нравятся рассказы в форме дневника, как раз из-за того, что герой «заранее бессмертен». Но вот что подумал. Это ведь с мемуарами все так однозначно. А есть еще как бы «найденные» дневники, в которых повествование может оборваться в любой момент, и гадай потом, что там с бедолагой. Да и читал я парочку рассказов, где герой все «я» да «я», а в конце взял да помер, мол, «я начал заваливаться в бездну». И вот откуда он все это нам рассказал? Из бездны? Нет, о «бессмертных» героях думать приятней. Впрочем, я не собираюсь влипать ни в какие неприятности.

Утром лагерь жужжал, как рой москитов.

Трупик ребенка оказался вовсе не трупиком, а глиняной фигуркой. В камералке находку бережно очистили от земли – тут-то и прояснилось. Не такая большая ценность, как древние останки, но тоже не фунт изюму.

На завтраке к нам подсел профессор Джон.

– Весьма интересная находка! А какое состояние!

– Это идол? – спросил Фрэнк. – Или игрушка?

– Не то и не другое. Майя делали таких человечков, алушей, чтобы те охраняли поля. Делали из глины, редко из воска. – Профессор помассировал свой крючкообразный нос, будто собирался чихнуть. – Я поговорил с Юмой, нашей посудомойкой, она майя, – уточнил он для новичков. – Показал фотографии, и она подтвердила мои догадки. Ее старик был ах-меном, знахарем, он рассказывал ей об алушах. Не думаю, что сегодня кто-то использует алушей для защиты посевов. Все забывается, утрачивается.

– Ух ты! – сказала Шарил. – А как эти садовые гномики отваживали воров? Как пугало?

– Кидались камнями, насылали болезни, – ответил профессор.

– А-а, – протянула Эмили, – суеверия…

– Не суеверия, а верования. Для изготовления алуша шаман использовал кровь животных, затем хозяин мильпы клал фигурку под дерево или в ямку, оставлял подношения богам и уходил. Ночью алуш оживал…

– …и заступал на дежурство, – закончил Лотар.

Профессор кивнул, ничуть не обидевшись на то, что его перебили.

– Почему кровь именно животных? – спросил я.

– Чтобы алушу передались их свойства. Хотя, по другой легенде, в рот алуша втиралась человеческая кровь, кровь мужчины, хозяина. – Профессор хлебнул остывшего кофе. – Повезло, что мы нашли целого алуша. Обычно их разбивали после сбора урожая.

Кто-то спросил, зачем.

– Индейцы верили, что если этого не сделать, то поле зачахнет. Они находили место, где спит алуш, – а он спал только в полдень, – и разбивали его камнем. А на следующий сезон лепили нового защитника.

До отъезда на раскопки я хотел попасть в камералку, чтобы глянуть на диковинного глиняного алуша, но дверь оказалась закрытой. Я немного постоял, надеясь, что вернется Каспер, заведующий лабораторией, но не дождался.

Траки остановились среди меннонитских полей. Профессор выскочил из кабины и побежал к бульдозеру, который утюжил холм. Начальники раскопов припустили следом. Профессор долго о чем-то спорил с фермером или наемным рабочим, вернулся злым и хмурым.

– Что-то серьезное? – спросил я у Лотара.

– Еще одна пирамида… была.

– Они ее что, просто сносят?

– Ага. Это же их земля. Если государство пронюхает про памятник, то сразу за собой застолбит. А фермерам это надо?

Вот так здесь дела делаются. Стоит холм на краю поля – может, храм, может, что-то еще, – а археологам не подступиться. Возни с документами не оберешься. Земля частная, с хозяевами ссориться не с руки. А меннониты не любят, когда на их земле памятники вырастают. Зачем им памятники? Раз-два бульдозером – и порядок. Можно сеять. А государство… а что государство? Столько памятников кругом, всех не наохраняешься.

Вкатили на знакомую поляну, пикапы показушно развернулись – приехали.

Двинули к раскопу № 85.

До поездки в Белиз я наивно представлял археологию как долгий поход команды матерых копателей сквозь непролазные джунгли, с проводником из местных, с ночевками и смертельными опасностями. Поход к затерянному городу, о котором проводнику поведали старейшины. А на деле – вот оно как. Куда ни залезь, где ни копни – древние руины, культурный слой.

У джунглей хороший аппетит. Полторы тысячи лет назад здесь были дороги из утрамбованного щебня, город, поселки, поля в низинах, ирригационные системы, каналы. А как забросили – джунгли тут как тут, ням-ням.

К нашей бригаде присоединились профессор Джон с супругой (его бывшей студенткой). Ниру и Камилу отправили на другой раскоп. Я заметил, что девушки расстроились. Профессор объяснил, что в подкоп в ближайшее время все равно никого не пустят, сначала надо снять нагрузку со стен пирамиды.

Я работал по старой схеме. Рубил корни, таскал и просеивал землю. Профессор и Лотар расчищали угол пирамиды. Супруга профессора писала в толстую тетрадь и фотографировала. Во внутреннем помещении (в таком могли разлечься с десяток-другой глиняных человечков, этих алушей) оказались камни и свежие следы, будто кто-то ползал по многовековой пыли. Профессор и Лотар сошлись на том, что это игуаны – прятались ночью от дождя.

Работали по два часа с пятнадцатиминутными перерывами. В пол-одиннадцатого собрались у бидона с водой, перекусить прихваченными из столовой булочками. С утра у меня крутило желудок, поэтому ограничился двумя кружками воды.

Шарил сыпала шутками, студентки-дылды гоготали в голос. Приходил кто-то из дальней группы, консультировался с профессором. Москиты и влажность высасывали остатки сил. Я сидел на бревне и смотрел на пирамиду.

Рубя корни, я заметил странное поведение муравьев. Насекомые держались подальше от дыры в кладке, обтекали ее, словно гнездо врагов. Широконосые обезьяны продолжали хулиганить – брезент над траншеей и верхушка пирамиды были завалены палками.

После перекуса, высыпая грунт на раскачивающуюся сетку, услышал звук удара по дереву. Не придал этому значения. Стук повторился. Я огляделся. Наверное, ревуны или туканы. Хотя показалось, что звук исходил снизу.

Желудочные боли намекнули, что до лагеря лучше не тянуть. Я отставил ведро и углубился в джунгли. Официальные «туалеты» имелись по обе стороны от тропинки, помеченной желтой лентой, – в лес уходили красные ленты, чтобы не заблудиться, но я боялся не добежать.

Прихватил с собой кайло, чтобы расчистить в сельве немного личного пространства. Да и мало ли – ягуар. Пока сидел на корточках, казалось, что ко мне кто-то подбирается, крадется сквозь густые кусты. Оборачивался – никого. Нам говорили о змеях, но за два дня я видел лишь одну, та проворно заползла на дерево.

Закончив с безотлагательными делами, встал и внимательно осмотрелся. Меня не покидало ощущение чьего-то присутствия. Я стал продираться к раскопу. Стоило забраться в джунгли чуть-чуть глубже, как они загустели, превратились в сплошную стену. Мне померещилась какая-то тень, слева – наверное, кто-то из бригады. Я свернул туда.

Я шел и шел, несколько раз запнулся о корни. Повсюду торчали тонкие стволики, похожие на кривые карандаши. А кайло не очень-то приспособлено для рубки.

Я остановился. Все понятно. Заблудился. Легко потерять направление, когда не видно неба. Теперь я не был уверен, что видел за гущей кустов человека, – тень была низкой, юркой.

Я пошел в другую сторону.

Над головой метался надрывный крик туканов.

За мной кто-то шел. Присутствие обозначилось очень четко и пугающе. Я снова остановился и обернулся. Тот, кто меня преследовал, тоже остановился, его не было видно, но тишина была весьма красноречива. Я уверил себя, что это какое-то безобидное животное. Сейчас главное – выбраться. Или лучше оставаться на месте и начать кричать?

Я отбросил этот вариант (пока) и двинулся дальше. Что-то последовало за мной. Я рывком обернулся и успел заметить мелькнувшую справа фигурку. Показалось, что в кустах скрылся маленький человечек. Темно-красный карлик.

Мое лицо словно онемело. Я покрепче сжал рукоятку кайла и ломанулся через лес. Спотыкался, царапал руки и лицо, озирался на переплетение веток. Еще несколько раз мне казалось, что в кустах мелькает маленькая фигурка, движение коротких ручек. Останавливался, чтобы отдышаться. Воздух дрожал от комариного писка.

Вокруг были джунгли. Слева и справа, впереди и позади, сверху и даже снизу – змеистые корни расползались в разные стороны. Я был в древесном коконе, в ловушке. Кажется, я позвал на помощь. Но тут же заткнулся – крик мог привлечь не только людей.

Куда же идти? Однажды со мной случилось такое в Перу: нагулявшись в парке, я решил срезать и по итогу заблудился, несмотря на указатели, вышел не там, где хотел, намотав лишний круг.

В спину ударил порыв ледяного ветра (будто приближался сильный дождь, но откуда ветру взяться в густом лесу?), справа прокатился низкий шуршащий звук, похожий на смех.

Я пошел на лес грудью, скорее, от отчаяния и страха и неожиданно вывалился из влажных зарослей. Зацепился ногой о веревку, натянутую между колышками, и растянулся на земле. Веревки делили раскоп на квадраты.

– Эй-эй, полегче! – оторвался от черчения профилей Лотар. – Нулевую точку не завали. Ты где ползал? Ладно, погнали.

– Куда?

– Как куда. Брюхо набивать.

На обед. Выходит, я проплутал больше часа.

Обедали на поляне с траками. Как и в столовой, разбились на группки и застучали ложками. Холодная еда, приготовленная заранее.

Я забрался в кузов пикапа и уселся на борт. Накрапывал освежающий дождик.

Перебирать в памяти произошедшее в джунглях не хотелось, но я немного покопался. Удары по дереву. Потеря направления. Тени в кустах.

Ох и коварные эти джунгли!

* * *

В лагерь возвратились в полпятого.

До выезда в магазин оставалось полчаса. Я переоделся, простирнул и развесил рабочую одежду (хлопковые вещи сохли на веревках больше суток, к стиралке постоянно была очередь, меня спасали штаны и рубашки из синтетики, которые сохли за пару часов) и вышел на пятачок перед столовой, к ярко-оранжевому минибасу. За рулем смолил Томас, веселый лохматый старик, который организовывал ежедневные поездки в универсам. Томас был ветераном вьетнамской войны; волонтерством он лечил психологические проблемы.

Желающие забрались в машину, и мы поехали. Поездки в магазин виделись мне отдушиной, глотком цивилизации. Универсам располагался в пяти километрах от лагеря. На выезде мы встретили бегущую Ниру. И где силы берет на пробежки после дня в поле? Томас посигналил девушке.

В небольшом универсаме было все, от еды до электроники. Принимали кредитки. Я побродил между стеллажей, прикупил лимонада для работы в джунглях. На улице возле патрульной машины стояли два индейца-солдата в военной форме. Из автобуса выбирались пыльные фермеры.

– Слушай, Томас. А с мачете через границу пустят?

Томас смолил, не помню его без сигареты.

– Без проблем. Сельскохозяйственный инвентарь.

Я вернулся в магазин и купил себе мачете и кожаные ножны. Увезу как сувенир.

После магазина я принял душ, поужинал в столовой под тихие протесты желудка и засел с «бандой» в меннонитском кафе. За кассой хозяйничала девушка в длинном платье-халате, ей помогала молодая индианка. В кафе были вкусное мороженое и почти дармовой Интернет (доллар за пароль, который никогда не меняли). Мы уселись на веранде и погрузились в телефоны.

Хейли ругалась с парнем по-французски. Лотар с подругой выбирали обручальные кольца. Нира разговаривала с отцом. Фрэнк смотрел футбольный обзор. Камила и Шарил беседовали, уплетая мороженое. Интерес Шарил к Камиле явно выходил за рамки дружеского. Вокруг Глена крутились молодые студентки, он показывал им свои фотографии. Я проверил российские новости, а потом мило побеседовал с Эмили. Кажется, она со мной заигрывает. Не знаю, что из этого выйдет, хотя секретарша из Квебека вполне ничего себе, подтянутая, загорелая. И что во мне нашла? Или я просто старый фантазер?

Продолжить общение не позволили рези в желудке.

Всю ночь я промаялся с пищеварением. Что поделать – тропики. В лагере постоянно оставалось несколько человек, страдавших от диареи. Пришла моя очередь.

Профессор прикрепил меня к камералке, если, конечно, позволит здоровье. После завтрака, который я пропустил, мы с Каспером двинулись в лабораторию. Каспер намеревался посадить меня на промывку и сортировку. Я предвкушал интересный опыт и сачковую работу – отделяй себе керамику от кремней и биообразцов. Может быть, повожусь с атомным спектрографом. Да и алуша хваленого увижу.

Не тут-то было.

Глиняный человечек пропал. Пластиковый контейнер оказался пуст, на мягкой подстилке лежала лишь бурая пыль. Я стоял у стеллажей с пронумерованными экспонатами, пока Каспер, хватаясь за голову, носился по лаборатории.

Позвали профессора. Я впервые увидел Джона взбешенным по-настоящему (у разрушенной бульдозером пирамиды была легкая степень бешенства). Он ругался на чем свет стоит.

Комендант обыскал сарайчики. Профессор собрал всех, включая персонал. Если среди нас и был вор, то он очень умело изображал растерянность и полное непонимание. Ничего выяснить не удалось!

– Значит, статуэтка была живой, раз смогла уйти, – сказала Юма.

– И куда она пошла? – скептично спросил Лотар. – Вернулась в пирамиду?

Посудомойка покачала головой. Она выглядела испуганной.

– Сначала он напакостит тем, кто его нашел. А если его сделали злые люди, то всему лагерю.

Профессор прервал эти ненаучные разговоры. Бригады выехали на раскопы с опозданием.

Весь день я сидел на порошках, помогал мрачному Касперу в камералке, думал о своем.

Какие пирамиды майя считать значимыми? Я что-то читал про пирамиды ацтеков, Теночтитлан и прочие, а вот про пирамиды майя… Пришлось подтягивать знания на месте.

Когда пожаловали испанцы, цивилизация майя уже была в упадке, политических центров не было, богатств не водилось, майя ютились на краю империи ацтеков. На мертвые города с пирамидами майя, подножные ресурсы туризма, стали натыкаться в конце позапрошлого века. Потом отуристили Канкун, Чичен-Ицу, Тикаль, Паленке, и закрутилось. Столько их, пирамид этих, здесь оказалось – мама не горюй.

Вечером решился прокатиться в магазин.

Выезжая из лагеря, увидели Ниру. Только в этот раз все было по-другому. Нира не бежала, а ползла по шоссе на четвереньках.

Мини-бас остановился, все высыпали на дорогу. Увидев Ниру, я испытал ужас. Остатки волос вздыбились на моей голове. Лицо, шею, руки и ноги девушки покрывала кожная сыпь. Коричневые, красные и фиолетовые узелки и бляшки. Девушка явно подхватила какую-то кожную инфекцию, но я никогда не видел, чтобы болезнь действовала так быстро: если Нира вышла на ежедневную пробежку, значит, еще полчаса назад чувствовала себя хорошо. Ее лицо деформировалось, стало похоже на маску из гнилой коры.

Томас выплюнул сигарету, подхватил девушку на руки и отнес в машину (к своему стыду, я не смог отреагировать так же быстро, как пожилой вояка). Камила расплакалась.

Ниру показали врачу в лагере, а потом отвезли в клинику Белиз-сити. Бедняжка подхватила каких-то паразитов, которые поедали ее плоть. Профессор сказал, что, скорее всего, виноваты москиты. Самка москита отрыгивает паразитов при укусе в ранку. Но ни Джон, ни врач не могли объяснить столь быстрое развитие болезни. По дороге в город у Ниры началась лихорадка.

После ужина я сидел на веранде кафе. Сегодня на мороженое и Интернет собралось всего несколько человек. Все были подавлены произошедшим с Нирой. Девчонки постоянно проверяли себя на наличие ранок и воспалений.

Я думал о словах профессора и поварихи – думал об алушах. О том, что они могут насылать на людей, которые вторглись на их территорию, страшные болезни. Я ввел пароль и загуглил. И конечно, нашел много чего, только усилившего беспокойство.

Один из сайтов любезно сообщил, что, когда умирает хозяин алуша, тот поступает в подчинение бога посевов и лесов, или начинает прислуживать пещерным духам, или охраняет постройки и сокровища. Если сунется кто-то из смертных – получит камнем по голове либо заболеет.

Другой сайт выдал несколько случаев, в которых винили алушей. В девяностых во время строительства моста на шоссе Канкун – Плайя-дель-Кармен не выдержала одна из опор. Мост перестроили, но он снова рухнул. Инженеры разводили руками. Позвали лидера общины майя, который посоветовал сделать подношения и провести ритуал. Мол, стройка находится на территории алушей, и без их согласия ничего не выйдет. Провели ритуал, сделали подношения, соорудили под мостом домик для алушей. Мост стоит и по сей день. Другая история: в Чичен-Ице рухнула крыша концертной площадки (готовились к приезду самого Элтона Джона). Опять-таки не спросили разрешения у алушей. Исправились, концерт состоялся. На алушей вешали пропажу туристов, которые терялись в пещерах, лесах и пирамидах, и детей (некоторые возвращались с историями о лесных «друзьях»)…

Вечером мы сидели с Эмили на палапе. С запада дул прохладный ветер, причесывал песочный пол.

– Смотри, – сказала Эмили.

За нами наблюдала игуана. Странные у нее были глаза, красные, как угольки. Я свистнул, и ящерица уползла в сумерки.

Мы забрались на обзорную площадку и смотрели, как солнце тонет в мутной пелене. Эмили достала через кого-то бутылку крепкого мексиканского спиртного, и мы сделали по несколько глотков.

Небо расчистилось, проступил Млечный Путь. Такого не увидишь в пионерлагерях! Огромная светящаяся туча. Облако звезд. Это великолепие натолкнуло Эмили на далекие от романтики мысли.

– Одиноко сейчас молодым, – сказал она.

– Почему?

– Проблема поколения. Девушкам не хватает парней.

– Ну как же. Есть тут парочки. Кое-кто о свадьбе подумывает.

– Это единицы. А остальные даже без парней. И не только здесь, у меня дочери двадцать пять…

Эмили взяла меня за руку и легонько сжала. Видимо, не только ее дочери не хватало мужчины.

Перед тем как сдвинуть и застелить кровати в своем сарайчике, я проверил простыни на наличие скорпионов.

Я не знал, чем обернется этот порыв, но что случилось, то случилось, и я был этому рад. Иногда, знаете ли, приятно почувствовать себя молодым. И не только с мастерком в руке.

Проснулись от каких-то звуков.

– Что это? – спросила Эмили.

По кабанье кто-то ползал снаружи – невидимые существа без названий. Я старался не обращать на эти звуки внимания, не получалось.

Я встал – составленные кровати скрипнули бортами – и включил фонарик.

– Не выходи, – тихо сказала Эмили.

Что-то пробежало прямо под окном, я подошел и шире распахнул ставни. Шум на секунду прекратился, но порыв злого ветра бросил в лицо сухой рассыпчатый смех и капли дождя. Я посветил в ночь, потом закрыл ставни и достал из сумки мачете.

– Что ты задумал?

– Выйду, осмотрюсь. Наверное, игуаны.

– Не ходи, – повторила она.

Я и не хотел, но, когда в твоей постели лежит испуганная женщина, забраться под простыню – не самый храбрый поступок. Я надел шорты и вышел из сарайчика под усиливающийся дождь.

Сделал несколько шагов в направлении коммунального центра и вдруг споткнулся обо что-то твердое, выронил фонарик, который упал и потух, наклонился и нащупал какой-то предмет. Ножки, ручки, маленький человечек.

Внутри меня все сжалось. Фигурка полыхнула красными глазками, выскользнула из-под руки и умчалась прочь. Я нащупал фонарик и вернулся в кабанью.

– Одевайся. В главном здании будет безопасней.

– Что там?

– Не знаю.

До коммунального центра мы добрались мокрые насквозь. Здесь было электричество. Мы прошли в комнату с холодильниками, Эмили взяла себе местный спрайт, я – пиво. Эмили записалась в журнал на стене: не самый плохой способ успокоиться – делать привычные вещи. Потом мы услышали голоса из кают-компании и направились туда. Увидев Фрэнка, Шарил, Глена и тройку студенток, я испытал облегчение.

До этой минуты был почти уверен, что вчера вечером в облике игуаны к нам явился алуш. Что он хотел сказать своим красноглазым взглядом? Что люди потревожили его сон в поросшем джунглями городище? Но компания других членов экспедиции сделала эти мысли нелепыми. Все было привычным и понятным – и стол, заваленный заряжающимися таблетками и телефонами, и книжная полка, и доска объявлений. Просто ливень и ночь в Рэд-Баши. Просто события последних дней…

Но в руках Фрэнка и Глена были мачете, оба пялились в окно, высматривая что-то за пеленой дождя. Эмили прижалась ко мне всем телом.

– Вы тоже их слышали? – спросил Фрэнк. Его веснушчатое лицо было бледным.

Я кивнул.

– Да, – растерянно сказал Фрэнк, – да. А Глен видел.

– Они хотели забраться ко мне в окно, – произнес паренек.

– Кто? – не выдержала Эмили.

– Эти маленькие уродцы.

– Они? – спросил я. – Их несколько? Но ведь мы нашли одного…

– Да откуда мне знать! – пискнул Глен. – Может, остальные прятались в пирамиде!

– Спокойно, – сказал Фрэнк. – Надо разбудить профессора.

– Если эти твари не разбудили его раньше!

Шарил зыркнула на паренька, и тот притих.

– Нам нужен шаман, – заявила какая-то из студенток, когда мы выходили из здания.

Профессор жил вместе со своей семьей в просторной кабанье с электричеством. Ливень стекал с холма грязными потоками, стучал по голове и плечам. Впереди шла Шарил, светила мощным фонариком, от которого было мало толку. Следом шагал я, в правой руке – мачете и фонарик, в левой – ладонь Эмили. Замыкал Фрэнк. Студентки и Глен остались в кают-компании, видимо, паренька весьма впечатлил ночной визит странных существ.

Совсем не к месту в голову лез недавний разговор с Каспером (или это мысли постфактум?). Вот жило-было древнее племя майя, науку развивали, религию, культуру, календарь и письменность изобрели. Верили в богов охоты, плодородия, стихий, небесных светил. А потом взяли да исчезли, схлопнулись вместе с городами. Голод, эпидемия? Где тогда останки или массовые захоронения? Разорения варварами? Где следы разрушений? Хотя – не совсем так. Это только города схлопнулись, а сами майя никуда не делись – так и живут, со своей цикличностью в мифологии, с непостоянными богами, то «добрыми», то «злыми». Вот Советский Союз развалился – русские ведь не испарились, просто империя не регенерировала.

До кабаньи профессора мы не дошли. Услышали крик. Приглушенный дождем, он доносился от главного здания. Кто-то вышел на улицу или прибежал в поисках защиты.

Я выпустил ладонь Эмили и побежал. Ошибся направлением – немудрено, бегать сквозь «водопад» довольно трудно. Но ошибка оказалась «удачной». Я выскочил из дождя под навес палапы и едва не налетел на человека, катающегося в грязи.

Это была Камила. Я не успел.

Камила лежала на спине, ее омывали мутные потоки, мимо проплыл сломанный стул. Я сделал шаг. На груди Камилы высилась горка грязной глины, я сделал еще один шаг и только тогда понял, что вижу алуша.

Глиняный человек обернулся.

Я навел луч света на лицо фигурки и ужаснулся. Глаза алуша были большими, словно распахнувшимися на пол-лица, и горели красным. Острые бурые зубы косо выпирали из пасти. Стойки палапы трещали, сдерживая ливень сверху, но не с боков. Лицо алуша блестело от крови.

Он прыгнул на меня, и я ударил – отмахнулся – мачете. Глиняная фигурка отлетела в сторону и исчезла в темноте. Я слышал, как алуш убегает. Посветил под ноги и увидел, как поток уносит прочь отрубленную руку. Кусок глины. Бурые когти, загнутые полумесяцем, оторачивали короткие колбаски пальцев.

У Камилы не было лица. Алуш выгрыз его.

Со стороны дороги, под фонарем, промчалось низкорослое создание. У этого алуша было две руки. Значит, их действительно несколько. Но почему, почему они ожили?! Только потому, что Камила и Нира нашли вход в пирамиду? Или потому, что меннонитские фермеры разрушили древний храм, проехались гусеницами бульдозера по останкам Ах-Пуча, повелителя царства мертвых?

Теперь кричали с разных сторон. Я вспомнил об Эмили, сердце сжалось.

Я бросился к коммунальному центру. У дверей прыгали несколько человек. Подбежав, я понял, что они втаптывают в грязь алуша. Тельце раскололось на крупные осколки и уже не представляло угрозы.

– Хватит! – закричал я. – Все внутрь!

Лица казались незнакомыми. Один мужчина баюкал на груди искалеченную кисть, из обрубков указательного и среднего пальцев струями била кровь, смешивалась с водой. Над моей головой просвистело что-то тяжелое. Ночь засмеялась. Я ввалился в тамбур, надеясь, что Эмили внутри. Что все, кто был на улице, нашли защиту в стенах здания или укрылись за закрытыми дверями и окнами своих будок.

Эмили я обнаружил в столовой главной кухни. Она отстранилась, когда я подошел.

– Ты меня бросил.

– Я пытался помочь… Там была Камила, она…

– А кто помог мне?

Она встала и ушла к группе молодежи.

Ко мне подбежал Лотар. В мокрой шляпе и с мачете.

– Эй, дружище, ты как?

– Да так.

– Это какая-то чертовщина! Гномы из пирамиды! Кажется, я убил одного!

Он отдышался и спросил, не видел ли я его подругу. Я показал на группу, к которой примкнула Эмили. Кому-то оказывали помощь, кого-то искали, в помещении стоял гвалт.

Грянула молния, окна наполнились серебристым светом. А потом в них полетели камни. Справа от меня осыпалось стекло. Я вжался в простенок. Девушки закричали, мужчины стали переворачивать столы.

В окно просунулась маленькая рука. Мокрая глина была похожа на ссохшуюся кожу, покрытую трупными пятнами. Я подождал, когда появится блестящий оскаленный череп, и рубанул мачете. Голова алуша покатилась по полу.

На подоконник запрыгнул другой человечек, складки глины изображали костюм земледельца. Он и его собратья, маленькие божества смерти и гниения, явились отомстить за руины храмов, за оскверненные колодцы и лабиринты. Вылезли из зловонной дыры ада, фонтанирующей кровью и кусками тел.

Я размахнулся и разрубил алуша от глиняной макушки до глиняной задницы. Половинки маленького тела словно застыли в смерти. Из пустот сыпалась земля, выползали насекомые.

Камень больно ударил мне в плечо. Я упал, перевернулся на спину и стал отползать. На меня надвигались два алуша. Тянулись когтистыми руками, сверкали голодными красными глазами. Я выставил перед собой мачете, алуш прыгнул, лезвие чиркнуло по его виску, острые зубы щелкнули возле моего лица. Уродливый ребенок, в которого вселился дьявол. Я схватил его под мышки и отбросил в сторону.

Второй алуш упал коленками мне на грудь, как осколок скалы, выбил из легких весь воздух. Юркое создание рассекло мне щеку, когти царапнули по скуле. Немного выше, и я остался бы без глаза. Эту оплошность алуш намеревался исправить вторым ударом. Но неожиданно отлетел с отрубленной рукой и глубокой раной на груди.

Лотар отволок меня за стол. Сунул в руку оброненное мачете. Разорванная щека горела огнем, я приложил ладонь и почувствовал, как на нее льется кровь. Майя считали, что в крови человека находится душа. Я зажал рану плечом.

В столовой и коридоре шел бой. Слышалось гадкое чавканье и глухие удары. Крики и смех. У меня плыло перед глазами.

Шарил и Лотар сражались за десятерых. От меня было мало проку, но, кажется, я выбил из строя двух или трех злобных созданий. Людям в столовой удалось оттеснить алушей и забаррикадировать окна столами.

Дождь прекратился. Над лагерем вставало солнце, и вместе с первыми лучами к нам на помощь пришли обезьяны. Ревуны швыряли камнями в глиняных человечков. Сбрасывали алушей с крыш на пикапы и незатопленные участки земли, и те разбивались на куски. Обезьянам на улице помогал Томас. Пожилой вояка носился между кабаньями и орудовал кайлом.

Уцелевшие алуши бежали прочь. Я видел, как их глиняная плоть дымится на солнце.

Боги слепили человека из красной глины и меда.

Глиняные люди были хрупкими, глупыми, ползали на четвереньках.

Боги растерли их в пыль и сотворили человека из красного дерева.

Деревянные люди оказались строптивыми и бездушными.

Боги утопили их в черном ливне и создали человека из кукурузной муки.

Маисовые люди оказались излишне сообразительными и хитрыми.

Боги укутали их туманом, окружили тайнами. Так родились первые предки майя.

Черный потоп уничтожил не всех деревянных людей. Обезьяны – потомки деревянных кукол, созданных Прародителями, Творцом и Созидательницей, поэтому обезьяны так похожи на человека.

В ту ночь погибли четыре человека. Камила, Глен, светленькая студентка-дылда и младший сын профессора. Джон превратился в призрака: жалкую тень того энергичного жилистого старика, который работал на раскопах будто двадцатилетний. Многим, включая меня, потребовалась врачебная помощь. Мне наложили больше десяти швов.

В обед в лагере побывал шаман. Не знаю, кто его пригласил. Потом шамана увезли к раскопу № 85. Я сомневался, что это поможет. Убитый горем профессор обмолвился о консервации объекта. Похоже, пирамиде с раскопа № 85 не суждено стать памятником. Я молюсь об этом всем сердцем.

Я с ужасом ждал ночи. Времени суток, когда просыпаются алуши.

– Все места имеют своих хранителей, – сказала Юма, к которой я пришел за ответами. – Индейцы забыли о священных существах, заменили их святыми из Испании. Но забытые не значит мертвые.

Потом была полиция и военные. Рэд-Баши – это не совсем Белиз, а пузырь, созданный меннонитами и администрацией в Белизе, и вот он лопнул. Всех допросили. Военные остались в лагере. Думаю, все только обрадовались присутствию солдат с автоматами. Индейцы из прислуги в лагерь не вернулись.

Утром я узнал, что Нира умерла в больнице.

Лагерь Рэд-Баши закрыли. Людей вывозили партиями. Эмили уехала днем раньше.

Чикен-бас доставил меня в крошечный аэропорт Белиз-сити.

Готовясь к поездке в Белиз, вечность назад, я планировал переночевать в Белиз-сити, глянуть местный музей, но быстро передумал: Интернет пугал криминалом, статистикой грабежей и убийств. Вот вам и рай для престарелых американцев, о котором кричат рекламные проспекты!

Белиз основали английские пираты, которые поначалу отсиживались на островах, а на берег совались только за провиантом. Потом стали валить и продавать махагониевый лес. Торговать оказалось выгоднее, чем скакать с саблями по чужим палубам. На рубку леса завезли африканских трудяг. Испанцы, конечно, возмутились, но против британских пиратов не сдюжили. Белиз стал английской колонией. Когда рухнула испанская империя, обиженная Гватемала пыталась выйти к морю через Белиз, свою бывшую провинцию, но не вышло. Компромисс нашелся двадцать лет назад – Гватемала признала Белиз и получила часть территориальных вод, все довольны. Ну, почти.

До отлета оставалось два часа, поэтому я кинул багаж в пабе и увязался за Лотаром, который искал варианты на парковке. Лотар с подругой собирались ехать в Гватемалу, в какую-то деревушку, недалеко от майяского Тикаля. Я не спрашивал, что у них там за дела.

Когда я спустился, Лотара взяли в кружок черные зазывалы:

– Куда едем, куда надо?

Лотар ответил. Подруга смотрела на черных испуганными глазами.

– А! Будет вам автобус! Скоро будет! Экспресс! Тридцать баксов!

– Идет.

Нас отвели в какой-то дворик с офисами. На входе стоял полицейский с автоматом. Я не доверял черным зазывалам – кинут и глазом не моргнут, но Лотар знал тут побольше моего.

У одного черного была недоразвитая кисть. На нормальной, пропорциональной телу руке – кисть ребенка с пальчиками-наперстками. Он держал ее на груди и перебирал пальчиками, будто готовил руку к забегу.

Я вышел на перрон и плюхнулся на деревянную скамейку колониального образца. Подождал немного. Не дождавшись, вернулся в здание аэропорта. Поднялся в паб и заказал два пива. Потом еще два.

За стойкой сидел смуглый сухой старик.

– Извините, не подскажете, что значит «Белиз»? Понимаете по-английски? По-испански?

Он отвернулся. Через несколько минут глянул на меня желтоватыми глазками в красных прожилках и сказал, что во всем виновата одноименная река: майя называли ее «грязные воды».

Ага, подумал я, и меня едва не смыло этим потоком. Я заказал старику пива.

Плохо помню, о чем думал в самолете на пути в Майами (возвращаться в Москву через Флориду было выгодно).

Маленькие ручки, маленькие ножки.

И зубы.

А вот и эпилог, последняя страница записок, за которой может быть что угодно. Потерянное бессмертие.

Лотар умер. Это случилось в Гватемале. Об этом написала его подруга. Она ответила, когда я перестал ждать. Никогда не думал, что в письме может быть столько страха. Она сбежала, как только узнала, от чего умер Лотар. От камней, которые ему затолкали в глотку. «У него были такие глаза…» – написала она. В каждом многоточии мне мерещился ее полубезумный взгляд, который отрывается от телефона и шарит в тенях за спиной – не притаилось ли там чего.

Я писал и другим, всем, кого смог найти в Интернете, но, кроме подруги Лотара, ответил лишь профессор Джон. Его письмо показалось мне… онемевшим. Как голос человека, которого едва слушаются губы. «Есть другой способ, – писал профессор. – Не только разбить куклу. Нужна кровь женщины. Кровь мужчины оживляет куклу. Кровь женщины (если только ее не убила кукла) защищает. Я обмазался ее кровью».

Не хочу думать, что прячется за последней фразой.

Порой, когда я лежу в своей кровати в кромешной темноте, стоит только закрыть глаза (можно и не закрывать) и протянуть взгляд через океан, мне видится, как глиняные куклы пробираются сквозь джунгли, сквозь поля и города, сквозь ночь, целенаправленно и упрямо, шажок за шажком. Или бегут, обернувшись стремительным зверем. Или летят.

Они идут за мной. И за другими. За теми, кто нарушил границу вверенной им территории. Они хотят наказать «воров». В конце концов, после смерти хозяев, после смерти целой цивилизации у них нет иной цели.

Каждую ночь я кладу под подушку купленное в Белизе мачете. Оставляю у двери и под окнами плошки с кукурузным самогоном. Выиграть минуту порой значит выиграть все.

Акулы-людоеды Красного моря

Отельного гида зовут Рагаб. Герман записывает в блокнот. Юля хмыкает и кивает на диктофон, который торчит из нагрудного кармана «гавайки» Германа. Он улыбается жене, словно оправдываясь: «Ты же меня знаешь».

– Когда вы гулять по городу – все хотеть ваши деньги, – талдычит гид, низенький, кругленький, смуглая версия Доцента из «Джентльменов удачи». – Все думать, что турист богатый, большой кошелек. Они приставать, предлагать экскурсии без гида. Гадкий обманщика, шакалы! Зачем без гида? Гид помогать привезти хороший воспоминания. Рагаб знать, что турист долго копить, чтобы приехать отдохнуть…

Юля шикает на Костика, который рвет буклеты, потом нарочито зевает. Ей хочется на солнышко, на соленый воздух, увидеть море – вчера в потемках, по прилете, они увидели что-то темное и тревожное. Оно лежало между каменистым берегом и померкшим горизонтом; черная громада, а не море. Герман снова виновато улыбается: «Потерпи немного».

Стас и Света – друзья, с которыми прилетели, – вместо собрания двинули с семилетней Алисой, ровесницей Костика, на пляж. И правильно сделали: каждый год один и тот же развод. Один и тот же «Рагаб».

– Турист потом жаловаться, что экскурсия плохо, автобус опоздал. А Рагаб предупреждать. Турист сам выбирать обманщика, сам виноват. Только Рагаб отвечать за хороший поездка. Королевский яхта, пустыня, батискаф, пирамиды… Рагаб готов сделать вам, только вам – большой скидка на все экскурсия!

«Процент с продаж! – усмехается Герман. – Это тебе не мелочь по карманам тырить». Схема проста. Трансферный гид обрабатывает турпакетников в автобусе из аэропорта, внушает: без отельного гида – пропадете! Останетесь без страховки, пропустите обратный вылет!.. Как же. А информационные стенды на что?

Герман пришел на встречу с гидом, потому что собирал материал для книги. Зря только семью потянул – надо было отпустить Юлю и Костика к долгожданной воде, а свой писательский крест нести самому.

Из зала спрашивают, Рагаб нехотя объясняет:

– Только местные напитки, хорошо? Бар на терраса, бар на пляж бесплатно для вас. Те, кто сам предлагать, это не отель, надо платить.

Звучит другой вопрос. С грустным лицом гид рассказывает, что Синайский полуостров лежит на границе между Африкой и Азией, а Шарм-эш-Шейх примостился в азиатской части. Этого Герман не знал: гуглил только про акул-людоедов.

– А что с акулами? – интересуется он с заднего ряда.

Костик закрывает журнал с яркими рыбками и смотрит на отца.

– Акуль нет, – отвечает гид. – Зачем спрашивать?

Герман улыбается. Его подзадоривает недружелюбие гида.

– Как зачем? Пишут, что кусаются вовсю. Ноги, руки – ням-ням.

– Ну-у, знаете! – возмущается большая белая тетка. Она пришла на собрание в закрытом, хвала Аллаху, купальнике и соломенной широкополой шляпе. На плечи наброшено пляжное полотенце.

– Акуль нет, – повторяет Рагаб. – Безопасно. Барьер стоять.

– И как, крепко стоять? – Германа несет. – Что за барьер? Сетка на столбах? Трещотки? А если рылом акульим тюкнуть – устоит?

Гид мотает головой. Гудит кондиционер.

– Не сетка. Тяжелый решетка далеко вдоль берег. Надежный.

– Ага. Значит, оградка ваша под водой, чтобы лодки ходили, так? А если прилив? Не перепрыгнет рыбина?

– Нет опасность. Акуль не плавать там, где купаться турист.

– А раньше? По телевизору такие ужасы показывали. В кинотеатр не ходи.

Юля толкает его локтем.

– Да что вы, в самом деле! – Большая белая тетка скручивает полотенце в жгут, будто собирается отшлепать Германа.

– Проблем быть, – нехотя признает гид. – Закрывать много пляж, возить купаться в заповедник. Но их решать! Теперь о’кей.

Герман поворачивается к Юле:

– Странно, если бы другое ответил. Разнарядка: все о’кей, никаких проблем.

– Хватит уже, – тихо говорит жена.

Но буря посеяна.

– Точно не опасно? – спрашивает чернявая нимфетка, прилипшая к нескладному долговязому парню. – Я читала, что не все пляжи открыли. Что опасно…

– Жить опасно! – хохочет нескладный. Чернявая отстраняется – колышется грива вьющихся волос – и игриво хлопает парня по плечу.

Все говорят, перебивая друг друга:

– Так есть акулы или нет?

– Я все равно плавать не собиралась! Только в бассейне!

– На дайвинг пускают?

– А что мне этот забор? Один черт – страшно!

– Главное – солнце есть!

Костик осматривается. Потом бьет кулаком по воздуху:

– Вот как акул надо! Сильно! По носу!

В конференц-зале становится тихо.

– А пацан дело говорит! – Мордастый мужик с приплюснутым носом одобряюще смеется.

Костик опускает глаза. Герман треплет сына по волосам.

– Больше ни звука, – предупреждает Юля. – Развел тут.

Герман застегивает рот на невидимую молнию.

После собрания Рагаб ловит их в вестибюле. Мрачнеет, когда Юля отказывается от экскурсий.

– Раз не ехать, тогда писать отказ. Сами за себя отвечать.

– В смысле? – подбоченивается Юля. – У нас страховка от вашей фирмы.

– Так не делать. Надо отказ.

– Не будем мы ничего писать.

– Юль, пошли, – говорит Герман. – Что ты ему объясняешь.

Рагаб недобро смотрит из-под кустистых бровей:

– Зачем людей пугать? Про акуль говорить?

– Чтобы не расслаблялись.

Герман берет Костика за руку и идет к выходу. «Нехороший ты человек, Рагаб, злой, как собака».

Их догоняет Юля:

– Оскотинится теперь, разговаривать не будет.

– И черт с ним.

Герман закуривает на террасе перед столовой. Достает смартфон.

– Ну, – журит Юля, – при ребенке?

– Я на отдыхе, – отвечает он, пытаясь оседлать халявный вай-фай.

Завтракают на веранде. Герман берет омлет с помидорами, ветчину, сыр, два тоста, по которым размазывает кубики маргарина; Юля – мягкий сыр с хлопьями, круассаны и половину грейпфрута; Костик рвется на море, капризничает – Юля уговаривает его на блинчики с сиропом, долго дует сыну на чай. Кофе гадкий, но какой есть.

Араб в будке выдачи с ленцой забирает карточки и сует в окошко полотенца. Полотенца бледно-бежевые, с грязным оттенком, они сыроваты, но Герман молчит.

У бассейна нет мест, локти не расставишь – все-таки побаиваются акул; на кой тогда в Египет сунулись, чем Турция не угодила?

Костик гонит мяч к пляжу, а там уже машет рукой Стас и прыгает счастливая Алиса. Море, небо – все как на картинке. Все, кроме пляжа: грубый песок скатывается к каменистым плюхам, поросшим моллюсками и водорослями. Пирс уходит глубоко в море, первый спуск метрах в двухстах от берега.

– Мель – только на попе сидеть, – говорит Герман.

– Зато детям хорошо.

Сухие и чешуйчатые, торчат из песка пальмы. Ветер шевелит пучки листьев. Волейбольная сетка, футбольные ворота, раздевалки и душ. Под соломенными зонтами, грязными и дырявыми, пустуют ряды деревянных шезлонгов.

– Акуль нет, – говорит Герман, подойдя к друзьям. – Барьер стоять.

– Чего? – не понимает Стас.

– Гид обидчивый попался.

– Других не водится. – Света подтягивает треугольные чашечки бикини, кивает Стасу на лежак. – Зайчик, подвинешь?

– Конечно, котик. – Стас вытаскивает шезлонг из мелко-полосатой тени.

Герман внутренне ежится.

– А я про акул сказал, – хвалится Костик, – как их бить.

Возле него кружит Алиса.

– Мам, можно нам покупаться?

– Одним нельзя.

– Я с вами, – говорит Герман.

– И меня возьмите, – говорит Стас.

– Ура!

– Стоять! – Юля лезет в пляжную сумку. – Сначала всех кремом намажу.

– И меня? – шутливо подступает Стас.

Герман отмечает, как мешкает, смутившись, жена.

– Только своих.

– Зайка, подай крем, – говорит Света. – На столике.

Герман вглядывается в темную полосу воды за длинным пирсом: где там защитный барьер? Юля принимается за его плечи. Крем холодит кожу, прикосновения жены почти ничего не будят внутри, под кожей.

«WELCOM» – приветствует надпись на доске для серфинга, которую воткнули в песок у входа на пирс. Ленивые волны омывают ржавые сваи. Герман, Стас, Алиса и Костик идут по сухим доскам, Стас предлагает наперегонки, срывается первым, дети улюлюкают и бегут. Герман улыбается, щурясь от яркого солнца.

– Уверен? – спрашивает Стас, положив руку на перила лестницы.

Герман смотрит на пожилую пару у оранжевых буйков. Лазурная, в солнечных прожилках вода. Белое, чистое дно, ни камушка. Глубина – взрослому по грудь.

– Странно, что волнуемся мы, а не жены.

– А-а, – отмахивается Стас. – Им бы пригореть равномерно.

Спасатель сидит на скамейке в метре от лестницы, его лицо обращено к дальнему концу пирса, который оканчивается небольшой площадкой и спуском к коралловому рифу. Расстояние приличное, но Герман различает цепь, перегородившую вход на площадку, и красный запрещающий флаг. «Ты туда не ходи, ты сюда ходи. А то акула башка откусит. Совсем мертвый будешь».

Костик застегивает жилет – настоящий, на пенопласте, он им очень гордится.

– Ладно! – Стас хлопает по парапету. – Акулы ждут. Кто первый? – Видит глаза дочери. – Да шучу я! За мной!

Он ныряет, отплывает немного и возвращается к лестнице.

– Как вода? – спрашивает Герман.

– Сказка!

Они резвятся в прозрачной солнечной воде, Костик не достает до дна, но жилет держит хорошо, Герман подныривает и хватает малышню за лодыжки, Стас прыгает бомбочкой – брызги искрятся на лету, дети отплевываются и смеются.

Герман поглядывает на море за оранжевыми буйками. Что, если там мелькнет серая туша, крупный плавник? Успеет ли он схватить Костика и выбросить на пирс? Сможет ли хотя бы пошевелиться?..

Он стягивает со ступни коралловый тапочек, выливает из него воду, поправляет стельку. Бесполезно: скоро опять сползет, будет раздражать. Купил, называется, акваобувь…

Накупавшись, возвращаются к шезлонгам.

– Гера, за пивом? – предлагает Стас.

Герман накидывает на плечи футболку.

– Где наливают?

– Предлагаю незамедлительно выяснить.

Пляжный ресторан выглядит заброшенным. Проходя мимо, Герман заглядывает в грязные окна – перевернутые стулья на столах, мусор на полу, пятна сажи на стенах крошечной кухни. Веранда завалена всяким хламом.

За рестораном прячется захудалый бар. На розливе – бармен с красивым скучающим лицом. На раздаче хот-догов, картошки фри и мороженого – никого.

Стас читает именную табличку.

– Мухаммед, четыре пива.

В пальцах бармена хрустят стограммовые одноразовые стаканчики. Мухаммед криво улыбается. Тянет на себя ручку пивного крана, наполняет стаканы и протягивает Стасу.

– Два пива красавчику.

Стаканы Германа просто плюхает на стойку, расплескав.

Стас относит пиво на столик под навесом и возвращается.

– Мухаммед, сделай-ка еще две ром-колы.

– Откуда, красавчик? – спрашивает бармен. – Украина? Беларусь?

– Россия.

Бармен кивает и улыбается.

– Две ром-колы, – напоминает Стас.

Мухаммед ковыляет к мини-бару, припадая на левую ногу.

– Синдром короткой ноги, – говорит Герман за столиком.

На пляже аниматоры вяло зазывают на йогу, боччу и волейбол.

– Где все? – спрашивает Герман у Светы.

– В песке ковыряются.

Юля и дети бродят по щиколотку в воде, что-то высматривают. В руках у детей ведерки для песка: красное у Алисы и прозрачное, из-под майонеза, у Костика.

– Пап, мы звездочек ловим!

– И много поймали? – Непослушную акваобувь Герман оставил у шезлонга и теперь осторожно ступает по колким плитам.

– Они прячутся!

Герман опускается на корточки рядом с Юлей. Руки жены в воде, желтоватой от водорослей, Юля тянет за крошечную волосатую лапку, которая выглядывает из щели между камнями. Отпускает – и лапка исчезает.

– Боюсь оторвать.

Спустя полминуты из миниатюрного грота снова выползают гибкие мохнатые лучи, вьются в воде, ощупывают камень. Герман осторожно дергает за лапку – пальцам щекотно, но морская звезда крепко сидит в убежище. Если оторвать – из лапки ведь вырастет новый организм?

– Они не ядовитые? – спрашивает Костик.

– Не больше нашей мамы, – говорит Герман и получает болезненный тычок под ребра. – Ну-ка, посторонись.

Герман переворачивает плоский камень.

– Звездочки! – пищит Алиса.

Потревоженные обитатели берега – сантиметровые диски с пятью шевелящимися лучами, светло-коричневые, иглокожие – ползают по взбаламученному дну. Малютки скорее похожи на безголовых осьминожек, чем на пятиконечные звезды.

Герман ловит и бросает в ведерки. Три звезды – Алисе, две звезды и крабик в раковине – Костику.

Дети сыплют вопросами:

– А как они ходят?

– А где у них глазки?

– А как едят?

Герман обещает узнать.

Костик ставит ведерко с морскими звездами на столешницу умывальника. Он украсил «аквариум» камешками.

– Беги сюда, – зовет Герман из комнаты. – Гости ждут!

Костик выбегает из ванной комнаты и застывает с приоткрытым ртом в изножье двуспальной кровати.

– Ух ты!

Герман подмигивает Юле: он рассчитывал на эту радость, когда утром, перед собранием, оставил в прихожей доллар. Из полотенец уборщик накрутил-наскатывал парочку белых лебедей. Клювы птиц сведены, шеи изгибаются в форме сердца. Повсюду розовые лепестки. Костик заползает на кровать – счастливое лицо маячит в окошке-сердечке.

– Сфоткай!

– Я в душ, – говорит Юля.

Герман включает Костику телевизор, пытается пробраться за занавеску к Юле, но его изгоняют из ванной. Герои мультфильма «Юные титаны, вперед!» разговаривают на арабском. Герман и Костик лежат на кровати, между ними – влюбленные лебеди.

Через полчаса в дверь робко стучат: пришла Алиса. Их номер через один по коридору.

– Идете на обед? Мама и папа почти собрались.

– Заходи, парламентер, – говорит Герман. – Костик тебе что-то покажет.

Сам он выходит из номера, закуривает и, облокотившись на парапет, стряхивает пепел во внутренний дворик под квадратной галереей. Внизу странный, немного пугающий сад: искусственные цветы, покрытые слоем пыли. «Может, написать об этом рассказ?»

– И по ночам мертвый ветер шевелил пластиковые бутоны и…

– Ты там с кем разговариваешь? – спрашивает Стас.

– С читателями, – отшучивается Герман.

– Фляжку взял, писатель?

– Сейчас исправлюсь, красавчик.

– Ну тебя!

Традиция «обеденной фляжки» (как и отдыхать семьями) сложилась в прошлогодней Хургаде. Местный виски, ром и иже с ними едва язык щиплют. Закупались в аэропортовом дьютике.

Герман наполняет фляжку армянским коньяком, включает кондиционер, закрывает дверь на балкон, запирает за собой обшарпанную деревянную дверь и спешит на голоса семьи и друзей, которые скатываются по внешней лестнице корпуса.

Алиса дергает Свету за юбку:

– Мама, хочу лебедя!

– Вы что, деньги оставляли? – спрашивает Света.

– Доллар, – говорит Юля. – Герман специально наменял.

– А смысл? Номер лучше убирают?

– Костику нравятся сюрпризы, – встревает Герман.

Света непонимающе качает головой. Герман сдерживается. «Целый доллар! Огромная сумма за улыбку ребенка!»

В столовой они сдвигают два стола в центре зала и разбредаются вдоль линии раздачи. Мимо Германа проходит с полной тарелкой гид Рагаб, глядит с прищуром. Герман усмехается. В очереди к бару мужик с плоским носом – тот, что похвалил Костика на собрании, – просит у бармена плеснуть водки в пиво: «А то совсем градуса нет», – и подмигивает Герману.

Закончив с тушеными кальмарами, овощами и коньяком, Герман достает листы с распечатанной информацией. Читает, подчеркивая то, что может пригодиться в работе над романом.

Дети убегают за пирожными.

– Что? – спрашивает Герман, отрываясь от распечаток.

– Тебе сладкого принести? – повторяет Юля.

Жена немного располнела после родов и все эти семь лет продолжала удаляться от идеала. По сути, сейчас он жил с совсем другим человеком, внешне и внутренне, но не сказать чтобы это сильно его волновало. Порой он сознавался себе, что его действительно волнуют только книги. Книги, которые он еще не прочитал и не написал.

А именно сейчас – роман об акулах-людоедах Красного моря.

Он безучастно кивает и возвращается глазами к тексту.

«Акулы нападают на курортников у берегов Синайского полуострова… Решением губернатора объявлен „красный“ уровень угрозы… Запрещены купания и подводные плавания на побережьях Шарм-эш-Шейха… Штраф за подкармливание акул и бесконтрольную рыбную ловлю… Прибыла команда иностранных экспертов…»

Юля по-прежнему нависает над ним.

– А?

– Пожелания есть?

– Кокосовых печенюшек возьми, если будут. Этих, воздушных.

Юля уходит, и Герман продолжает:

«Эксперты-океанологи предполагают, что причина в мертвых овцах, которых сбросили с грузового корабля в окрестностях курорта: акулы обезумели от непривычной пищи… Президент ассоциации „На глубине“ обвинил рекордную температуру воды, которая вызывает жор… Губернатор не исключает провокацию „Моссада“: акулы-людоеды были выпущены в Красное море, чтобы разрушить туристическую индустрию…»

Информацию подготовил дома. Начал читать в самолете.

«Сооружение на пляжах Египта подводных преград, которые защитят от акул места купания… Но многие туристы приезжают в Шарм-эш-Шейх за кораллами, а крепить противоакульи сети там, где дно обрывается на большую глубину, – дорого, хлопотно и ненадежно из-за длины столбов…»

Юля ставит перед ним тарелку с печеньем и кружку чая.

– Спасибо.

– Обращайся.

Дети играют в прятки. Стас приносит блюдо с нарезанной дыней.

– Боисся акул? – спрашивает, глядя через руку Германа на распечатку.

– Акуль нет. Барьер стоять.

– А если заплывут?

– Значит, жаждут общения.

– А если пожрати?

– Значит, судьба…

– Ой, хватит вам! – говорит Света. – Всегда эти акулы были. И кусали иногда тех, кто на кораллы полезет, только замалчивалось. – Мама Светы работает в турфирме, через которую брали путевки. – А сейчас просто раздули до небес!

– Кто раздул? – спрашивает Герман. – Власти Египта? Им-то зачем?

– Кушайте дыню, – отмахивается Света.

Дыня оказывается невкусной.

Море, аквапарк, ужин с жареными колбасками и сардинами.

Вечером аниматорша собирает малышню на детскую дискотеку: ходит кругами – змейка растет. Безмолвные дети тянутся за нарядной тетей, как за гамельнским дудочником. Уходят в сторону амфитеатра. Костик и Алиса идут последними, ни разу не оборачиваются.

Небо темное, но жарит так, будто над головой постоянно распахивают сотню духовок. За синтезатором топчется диджей. Юля и Света танцуют на террасе, Герман и Стас тянут пиво.

Бочком подгребает тощий негр в безрукавке на голое тело.

– Не танцуете? Почему?

– Мужчины не танцуют, – говорит Стас.

– Давайте на особый вечеринка. – Тощий дергано кивает в сторону моря.

– Где?

– На пирсе.

– На пирсе?

– Да. В самом конце.

– И что там?

– Там хорошо.

Глаза зазывалы кажутся Герману странными: водянистые, пустые. Негр, как заведенный, давит на козелок своего уха, словно хочет избавиться от серной пробки.

– Спасибо, – говорит Стас. – Мы пас.

Тощий уходит.

Стихает музыка, ведущий приглашает на караоке. Стас приносит из бара две текилы со спрайтом.

– Похоже на «Буратино». Помнишь советский лимонад?

Герман пробует и кивает.

Среди отдыхающих есть Цой, Лепс, Высоцкий. Настойчивая Ваенга поет в нос две композиции подряд. Смешнее всего наблюдать за Шуфутинским – голым по пояс, загорелым докрасна парнем в солнцезащитных очках, с белым крестиком на груди. Своей очереди с нетерпением ждет нескладный парень с собрания, его чернявая подружка («Ей есть восемнадцать?») после каждой песни вскакивает, визжит и хлопает в ладоши.

– Я в амфитеатр, – говорит Герман, – детей гляну.

Он идет по дорожке из камня, слева высятся пальмы («пусть тебе приснятся пальмы Шарм-эш-Шейха…»), по стволам которых ползет свет подножных прожекторов, и мрачная торцевая стена трехэтажного корпуса, справа горят витрины аптеки и сувенирного магазина. Герман ныряет в арку с выцветшей непритязательной вывеской «Theatre club», шагает по центральному проходу. Дети резвятся на сцене, их тела вспыхивают под ярким светом прожекторов. Три ряда стареньких стульев заняты родителями, которые загородились смартфонами. Из колонок несется: «Арам-зам-зам…»

Руководит блондинистая аниматорша, та, что собирала детей, – Герман мельком видел ее на пляже. Все у нее крупное, внушительное: скулы, зубы, задница и грудь. Герман загипнотизирован. Глядя на сцену амфитеатра, на крупную задницу аниматорши, он начинает обкатывать в уме колкости, но вскоре понимает, что втюрился. Запал на аниматоршу в первый день отдыха с женой и сыном. «Арам-зам-зам…»

Желтая маечка, короткая юбка в разноцветный горошек. Гипертрофированная сексуальность. Крупная, да, но не мягкая, как Юля.

Костик вертится рядом с тетей, послушно повторяет движения. Показалось, или сын тоже пялится на черные бусы, которые подпрыгивают на полной груди?

– На каком языке песня?

Дети орут, перебивая. Тянутся к микрофону.

– Правильно. На испанском. А теперь давайте посчитаем на испанском до трех.

Герман идет покурить. Он уверен, что одна сигарета сделает его счастливым.

– Сыграем в «горячую картошку»?

– Да!

Аниматорша приседает, и Герман видит ее трусики. Багрово-красные, как спекшаяся кровь. Он выкуривает две сигареты подряд.

Подходит Юля.

– Волнуешься? Он уже самостоятельный.

– Мало ли что. Незнакомое место, люди.

Герман не смотрит на сцену – вдруг Юля что-то поймет по его глупому лицу.

– А теперь родители помогут деткам станцевать последний танец!

«Станцевать танец, станцевать танец, станцевать…» – хватается за тавтологию Герман.

Костик видит их и машет, подзывая.

– Потанцуешь с сыном? – говорит Юля.

– Давай ты.

– Как всегда.

Он поджигает новую сигарету и смотрит, как Юля идет к сцене, поднимается по ступеням. Скользит взглядом по аниматорше – сглатывает.

Колонки грохочут: «Соку-соку бачи-бачи соку-соку вира-вира…»

Он просыпается по зову мочевого пузыря. В номере черным-черно – глаза успели привыкнуть лишь к темноте мертвого сновидения – и душно. Кондиционер на ночь не включали – мало ли гадости какой надует, там ведь плесень годами нарастает.

Герман пробирается на ощупь, поскальзывается на чем-то в коридоре – хватается за стену, чтобы не упасть. Через несколько минут возвращается в кровать с влажным махровым полотенцем, накрывается им, прислушивается: семья спит.

Снова просыпается и видит, что Юля сидит на кровати. Неподвижная поза, лицо повернуто к шкафу. Или это обман темноты, и сейчас жена смотрит прямо на него? Черные глаза на сером лице…

– Эй! – зовет он.

Юля не шевелится.

На Германа будто наваливается призрак – странное давящее ощущение растет. Он поднимает руку, собираясь коснуться жены, но почему-то медлит.

– Юля… Все хорошо?

Так и не решившись, поворачивается к тумбочке, шарит рукой, сбрасывает на пол блокнот, нащупывает смартфон. Вспыхивает экран. Герман моргает, щурится: три сорок три.

Через проход на кровати ворочается Костик. Громко скрипит зубами – перемалывает впечатления первого дня.

Герман оборачивается к Юле и дергается от неожиданности.

Теперь она и вправду смотрит на него, ее глаза блестят, отражая пыльцу света.

– Все хорошо, – говорит она, ложится на бок, спиной к нему, и массирует ухо.

В последний раз его влажно выталкивает в реальность ранним утром. В прерванном сне голое тело аниматорши покрывали песок и крошечные морские звезды, глаза закатились до белков – не помня себя, она елозила по Герману неспокойными широкими бедрами. Исступление и дикость, дикость и исступление. Во сне не было ничего запретного.

Чтобы убедиться, он сует руку в трусы. Поллюция у тех, кому хорошо за тридцать… Что ж, бывает, он даже гуглил причины. Долгое половое воздержание (активирует творческие способности, ага). Сильные страхи. Как говорится, нужное подчеркнуть.

Герман выбирается из кровати. Занавеска пропиталась утренним светом. Он осторожно откатывает балконную дверь, расширяя оставленную на ночь щель. На цыпочках проскальзывает в ванную.

– Непроизвольно семяизвергся, – говорит отражению в зеркале и намыливает трусы.

Застирав, развешивает на настенной сушке, оборачивает бедра полотенцем. Выдавливает на зубную щетку ментоловую гусеницу, чистит, сплевывает и усаживается со щеткой на унитаз. Юля бы не одобрила… Герман съеживается от воспоминания о ночном пробуждении: сидящая на постели жена, неподвижная серая фигура…

Его внимание привлекает ведерко на раковине. То самое, из-под майонеза, приспособленное Юлей под пляжные игры Костика. Герман встает, склоняется к застоявшейся воде, смотрит сквозь прозрачную стенку.

Выложенное камнями дно, крупицы песка, неподвижная ракушка – крабик то ли заснул, то ли издох.

И ни одной морской звезды.

«А что, если?..»

Герман открывает дверь и приседает на корточки. Даже при задернутых шторах видит мокрый след на полу коридора. Нагибается ниже, лицом к самой плитке, и замечает что-то темное под низкорослым холодильником. Брезгливо выковыривает пальцем. Кивает, глядя на раздавленную морскую звезду: догадка подтвердилась.

Так вот на чем он поскользнулся ночью.

– Такси! Верблюд-такси!

Верблюд покрыт тяжелой многоцветной попоной, всюду кисти и бахрома. На животное неуютно смотреть. Герман приподнимается на локтях и разглядывает погонщика в белой с красным орнаментом куфии и белой сорочке в пол, то есть в песок, потому что араб плетется вдоль берега. «Как у них эта национальная роба называется?»

Сегодня на пляже многолюднее – народ перебрался от бассейнов. Между соломенными зонтами, островерхими шляпами волшебников, снуют зазывалы.

– Экскурсии не интересуют?

– Май фрэнд! Прогулка на яхта!

– Лучший массаж! Недорого!

Жару разбавляет приятный ветерок.

– Ваши звезды ноги не сделали? – спрашивает Герман.

Стас отвлекается от планшета, на котором смотрит какую-то сериальную бурду про ментов. Это почти забавно, учитывая, что он работает в уголовном розыске. Или почти грустно.

– А? – Стас дергает за провод наушника.

– Морские звезды. Вчера наловили. Наши ночью удрали, вернее, одна свалила, а другой не повезло. А ваши?

– Алиса не донесла, жалко стало. В море отпустила. – Стас довольно фыркает. – В естественную среду.

Герман садится на край шезлонга. Море изумрудное вблизи и темно-синее у горизонта. Костик и Алиса возвели песочный замок и теперь наполняют ров. Света загорает, стоя по щиколотку в воде: длинные худые ноги, костлявая фигура. Герман ищет глазами Юлю, не находит, переключается на катера и яхты, маленькие на таком расстоянии, и тут взгляд прикипает к другому пятнышку.

Прямо напротив пирса, на самой линии горизонта, стоит черный контейнеровоз. Герман берет смартфон, фотографирует судно, увеличивает и читает надпись на борту: «GOTTX». Не совсем обычное имя. Работая над повестью «Пена», Герман дотошно изучил вопрос: названия грузовых судов обычно состоят из двух-трех слов. Или это аббревиатура?

Контейнеры расположены в шесть-семь ярусов над палубой и почти скрывают надстройку; а сколько их в трюме? Контейнеры длинные и ржавые, Герман различает несколько площадок для негабаритных грузов – пустых, со сложенными торцевыми бортами.

Герман отвлекается от судна, скользит взглядом по пирсу, по каждой опоре, словно ведет молоточком по брускам ксилофона, извлекая разные оттенки тишины, и наконец видит Юлю.

Та плывет лицом вниз. Руки и ноги жены широко раскинуты в стороны, как у четырехконечной звезды. Тихая волна прокатывается между сваями, пытается загнать под настил… тело его жены. Тело. Он думает о Юле как о теле, неподвижном теле в приливном море, и эта мысль ужасна.

Он вскакивает и бежит, хочет закричать – привлечь внимание идущих по пирсу людей, но тут ноги Юли тонут. Она встает, поднимается над водой, которая волнуется вокруг рыхлых бедер, и идет к берегу. Герман останавливается, отшатнувшись, будто наскочил на стену. Бешено колотится сердце, но страх уже отпустил. Что-то вскрылось внутри… артерия облегчения.

Он машет Юле, но она не отвечает, хотя, кажется, смотрит прямо на него.

– Что там? – кричит Стас.

Герман оборачивается и жестом показывает: все хорошо.

Подходит к Костику.

– Не хочешь прогуляться на соседний пляж?

– Конечно! Крутой замок мы построили?

– Самый крутой, что я видел.

Они идут босиком (Герман пытался починить коралловые тапочки, но суперклей разъел стельку) по горячему песку, Костик пританцовывает. Герман отмечает знакомые лица. Большая белая тетка, которую на собрании возмутил вопрос Германа об акулах, сидит у самого берега, словно потеряла равновесие и плюхнулась в воду. Мужик с плоским носом делает зарядку, лопатки его заросли рыжеватым волосом. Шуфутинский – солнцезащитные очки, белый крестик на красной груди – болтает с чернокожим аниматором.

Над зубчатой крышей заброшенного здания в ярко-голубом небе полощутся флаги Египта, России и Украины. У трех пальм спилены верхушки. Вокруг перевернутого катера наросли кучи мусора, шелестит растрепанный каталог.

Герман трогает Костика за плечо и кивает на мужчину, который держит в руках прозрачно-мутную медузу. На голове мужчины нелепая матросская фуражка, он улыбается мальчику лет десяти, спрашивает взглядом: ну, хочешь подержать? Мальчик мотает головой. Медуза похожа на холодец, который сбежал из миски. Герман задумывается, использовал ли он хоть раз в своих произведениях слово «холодец».

– Пап, мы уже на другом пляже?

– Да.

Деревянные шезлонги здесь выкрашены в белый цвет, а в пляжных зонтах нет брешей – соломинка к соломинке. На запястьях отдыхающих синие браслеты, тогда как на руке Германа – желтый (у Костика – розовый, такими окольцовывают детей, если попросить на стойке регистрации).

Вода буквально кишит отдыхающими, и Герман невольно оборачивается, чтобы глянуть на полупустой пляж, на котором остались Юля и друзья.

– Пап, а сколько звезд этот отель? Пять?

– Думаю, все шесть.

– А так бывает?

– Нет. Я шучу.

– А почему мы в такой не поехали?

«Потому что он почти в два раза дороже».

– Ну, ты же сам с мамой выбирал.

– На видео он лучше казался.

– Но тебе ведь понравился аквапарк?

– Да! Хочу на большую горку!

– Вот прогуляемся – и пойдем.

Они подходят к пирсу. У пятизвездочного отеля он короткий, метров сто, и похож на букву «Т». «Ну, хоть пирс у нас длиннее».

Пестрят паруса для виндсерфинга. Новички учатся стоять на доске, вцепившись в поперечину, ловить парусом ветер; опытные глиссируют вдалеке. В прошлый отпуск Герман попробовал и виндсерфинг, и водные лыжи – чтобы убедиться, что это не его.

Герман и Костик заходят по щиколотку в воду – и никаких каменных плит. Дети восторженно голосят. Людей на пирсе – как в очередях тридцать первого декабря. Герман разглядывает отдыхающих – ищет типажи.

Молодой мужчина с руками, забитыми татуировками, неожиданно резко уходит под воду, и девушка, которая протягивала ему с пирса маску с трубкой, пронзительно вскрикивает. В накатившей волне цветные руки мужчины колотят по воде, взбивают пену. Девушка закрывает ладонью рот, ее глаза выпучиваются. Ей – как и Герману – кажется, что отлив тащит мужчину в море.

Весь во власти этого зрелища, Герман делает шаг к пирсу, и тут мужчина выскакивает из воды. Подпрыгивает над тонкой пенной пленкой, отплевывается и смеется. Он всего лишь пошутил. Жестоко разыграл свою девушку или жену, которая теперь готова его убить. Всего лишь… Но Герман живо представляет другую картину: красную от крови воду, и красную пену, и глубокие борозды на боку мужчины, алые лоскуты…

– Учиться на доске? Недорого?

Герман поворачивается к инструктору в гидрокостюме.

– Сколько?

– Двадцать!

– Фунтов?

– Зачем фунты? Доллары!

– Спасибо.

Возвращаясь, Герман смотрит на яхты и катера, которые скучились напротив соседнего отеля, будто там больше солнца и радости. «Зато у нас есть контейнеровоз». Герман переводит взгляд.

Черное судно уплыло.

– До конца понтона дошли? – спрашивает Юля у Германа.

– Это не понтон. Понтон – это плавучий мост.

– Интересно, – отстраненно говорит Юля.

Герман хмурится. А как же «В книжках своих умничать будешь»? Такой ответ больше подходит Юле.

– Мы на соседний пляж ходили.

Но Юля уже отвернулась.

Герман освобождает сумку, кладет туда полотенце, футболку Костика, крем от солнца.

– Не хотите в аквапарк? – спрашивает он Стаса.

– Хочу! – встревает Алиса. – Можно?

Стас качает головой:

– На море приехать – и в хлорке купаться?

– Позицию понял.

Алиса хнычет.

– Пива на обратном пути захвати, – просит Стас.

– А что с пляжным баром?

– Кеги закончились.

Герман кивает.

– Привет!

Герман оборачивается, и у него толкает в сердце: эти скулы, грудь, бедра… Крупное черно-белое наваждение. Аниматорша останавливается у лежака Светы, улыбается. На ней черные шортики, белая рубашка-поло, белая бейсболка; на шее висит свисток.

Все здороваются.

– Здравствуйте… – выдавливает Герман.

– Как отдыхается? Вчера приехали? На зарядку не хотите?

Света садится и отвечает с улыбкой, словно аниматорша («Мария», сообщает именная табличка) пришла лично к ней.

– А чего народу так мало? – спрашивает Стас.

– Рамадан. Так что вам повезло, что толпы нет.

– А я думал, из-за акул, – вставляет Герман.

Маша отмахивается, как от глупости:

– Вот закончится рамадан – сюда черные съедутся. А сейчас они все злые, не едят, не пьют, работать не хотят.

«То-то бармены такие хмурые».

Герман смотрит то на ступни аниматорши, то на Юлю. Лицо жены обращено в сторону моря, в выпуклых стеклах отражается кусочек пляжа, но у Германа возникает ощущение, что Юля за ним наблюдает. Он касается ее руки:

– Мы с Костиком в аквапарк.

Юля медленно кивает.

Маша рассказывает Свете о вечерней программе. У нее мягкий звенящий голос.

Костик тянет в сторону аквапарка.

Герман проходит мимо аниматорши и чувствует кожей игольчатый ток. Выдумывает его.

Дорожка петляет между корпусами. Дворики с прямоугольными бассейнами, цветущий олеандр. На балконах сохнут полотенца и купальники. Табличка «EXIT» на стене арки. Стрелка показывает в ту сторону, откуда они пришли. Костик бежит вперед – там, по левой стороне, за низким разноцветным забором, замерли Кинг-Конг и Годзилла. «Из чего их делают? Гипс?» Качели, горки, стенд с программой, вывеска «KIDS FARM».

Они проходят сквозь амфитеатр, который при свете дня похож на настоящую помойку. Вдоль стен – смятые пластиковые бутылки, куски дерматина и поролона. В углу за сценой валяется картонный трон, отороченный гирляндой из фольги. Змеятся грязные кабели, у настенного электрического щитка сорвана дверца. Все присыпано песком и битым кирпичом. Ветер похлопывает плакатами.

Как будто у отеля нет хозяина.

Перед ними еще один дворик, окруженный зданиями песчаного цвета. Герман замечает движение на крошечной террасе, где стоят плетеные стулья и столик с пепельницей.

Это высокий мужчина в мокрой робе – с рукавов капает вода, на темной плитке хорошо видна набежавшая с одежды лужа. «Свалился в бассейн?» Большими ладонями в рукавицах араб что-то зачерпывает из садовой тележки и бросает – сеет – на террасу. Рабочий двигается неспешно, даже заторможенно. Герман думает, что он пьян.

Араб резко оборачивается. У него густая черная борода – это непривычно, потому что все сотрудники гладко выбриты, наверное, политика отеля, – отчего он похож на разбойника из восточных сказок. Глубоко запавшие глаза отсвечивают холодно и тускло. Араб вытягивает вперед руку, будто уверен, что она начнет удлиняться; из плотной рукавицы выскальзывают несколько темных подвижных комочков, и рабочий исчезает из виду – Герман и Костик свернули за угол.

Перед ними вход в аквапарк. Шумит падающая вода. Костик мчится к горкам.

Герман на всякий случай оглядывается – вдруг бородач идет следом.

Преследует.

– Пап, а круто я с синей горки съехал?

– Ты молодец, даже мне страшно было.

– Правда?

– Правда.

– А можно ты в следующий раз не будешь меня ловить?

– Сначала научись плавать.

– Но у меня жилет!

Они поднимаются по внутренней лестнице на второй этаж. На стенах галереи висят керамические плафоны в форме амфор, розовые и коричневые. Внизу – кусочек дворика с искусственными цветами и открытая дверь в номер, который завален строительными материалами.

– Смотри – мама!

Юля замирает, медленно выпрямляется и встает напротив двери в номер Стаса.

– Привет, – говорит Герман. – Что делаешь?

Юля бездумно смотрит на него. Герман пытается отделаться от мысли, что жена что-то подсовывала под дверь.

– Хотела постучать.

– Зачем?

– Ключ не подходит. Не могу попасть в наш номер.

Герман поднимает руку, чтобы постучать.

– Их нет, – говорит Юля. Протягивает ему карту-ключ.

– Пап, можно я попробую?

Герман вручает ключ сыну и идет следом. Юля за ними.

Костик вставляет карту в приемник – загорается красный огонек. Сын не сдается. Красный. Красный. Красный. Герман забирает у него карту и пробует сам. Замок не открывается.

– Подождите здесь. Сбегаю на ресепшн.

Он останавливается у лестницы.

– Костян, давай со мной. – Глупо, но он не хочет оставлять сына с Юлей. – Наперегонки!

В вестибюле сидит Рагаб. Склонившись над столом, заполняет какие-то бланки. Поднимает голову, видит Германа и мрачно улыбается с предвкушением: говорил же, будут проблемы! Герман проходит мимо, кладет ключ на стойку регистрации и объясняется с администратором на ломаном английском. Тот кивает, отходит к компьютеру и возвращается с новой картой.

Минуя гида, Герман торжественно помахивает ключом: «Смотри, Доцент, и без тебя справились!»

Полка над холодильником пуста – был доллар, нет доллара. Уборщики проявили фантазию: с люстры на вешалке для одежды свисает скрученная из полотенец морская звезда. Настоящий шедевр, который почему-то пугает Германа. Но Юле нравится, она любуется инсталляцией, и Герман, пожав плечами, уходит в ванную.

Когда возвращается, Юля по-прежнему стоит напротив звезды – лицо почти касается махровых лучей. Костик смотрит мультфильмы.

В столовой мало людей. Герман занимает столик у окна, выходящего на бассейн. Появляются Стас, Света и Алиса.

Уплетая курицу-гриль с макаронами, Герман наблюдает за парочкой арабов. Лет тридцати, у мужчины аккуратная бородка, женщина в бежевом платке, на запястьях у обоих вытатуированы кресты. Христиане.

– Дядя Герман, а что такое легенда? – спрашивает Алиса.

Он подбирает слова:

– Ну, это взрослая сказка. Вымысел или искаженная правда о событии или человеке. Легенда становится частью определенного места. Например, в нашем отеле ходит легенда о черной аниматорше, которая собирает детей на вечернее шоу и уводит за кулисы. И никто оттуда не возвращается.

Алиса обнимает себя за плечи.

– Бр-р-р, у меня мурашки.

– Напугаешь детей, – хмуро говорит Света. – На анимацию ходить не будут.

– Буду! – уверяет Костик. – Там тетя классная!

Герман смотрит на сына.

Девочка задает новый вопрос:

– А акулы-убийцы – это легенда?

Герман ловит напряженный взгляд Светы. Улыбается Алисе:

– Давай лучше про другие легенды. Слышала о подвигах Геракла?

Она, качая головой, перебивает:

– Дядя Герман, а вы узнали о морских звездах?

– Узнал. – «Хоть вай-фай и сопротивлялся». – С чего начнем?

– С еды!

– Логично. – Герман отодвигает пустую тарелку. – Морские звезды – хищники и лопают морских улиток, моллюсков и всякую мелочь вроде планктона. Рот у них внизу, на животике. Звезда хватает моллюска лапками, присасывается к раковине и раздвигает створки. Потом – внимание! – запускает внутрь свой желудок, переваривает моллюска и выпивает…

Почти все лежаки заняты телами или полотенцами, но пляж все равно остается до странности тихим, каким-то онемевшим.

Герман и Стас с семьями устраиваются на шезлонгах третьего ряда. Обгоревшая Света прячется в тени плетня на армированном каркасе. Ветер пытается опрокинуть плетень.

– Зайчик, поправь.

Стас послушно встает и наваливается на раму всем весом, вгоняя в песок острые концы прутьев.

Герман смотрит на друга с небольшой завистью. Стас – надежный, учтивый, всегда уравновешенный. Или видимость? Все эти поцелуйчики на людях. Зайчики, котики… В распечатке об акулах Герман отметил следующее: «Примитивные виды акул откладывают яйца, остальные – вынашивают акулят до двух лет».

«Может, и нам с Юлей придумать прозвища? Акулочка ты моя… акулинушка…»

Герман и Стас идут в бар за пивом, но возвращаются с ром-колой. Герман передразнивает Мухаммеда: «Нет пива, красавчик, скоро подвезут».

Люди гуляют по щиколотку в воде. Кто-то забрел по пояс, по грудь. Кто-то неуклюже ныряет головой вперед и гребет от берега. Герман видит парочку – кажется, нескладный и нимфетка, – которая плывет «звездочкой» лицом вниз.

Герман закрывает глаза – воздух пахнет солью, теплый ветерок гладит кожу – и почти сразу засыпает.

Когда открывает глаза – лежаки слева и справа пусты. Юля оставила ему полотенце, а Костик (кто же еще?) – засохший панцирь краба на столике.

Герман смотрит на море и надеется, что еще спит. Мужчина с плоским носом ложится на живот, волны омывают его волосатую спину. В воде еще несколько людей – все раскинулись «звездочкой», их относит к горизонту. «Я что, пропустил занятие по водной йоге?» В лазурной глубине проплывают длинные темные тени.

Герману чудится прикосновение к волосам. Он вскакивает с лежака и стряхивает с головы… что бы там ни было. Смотрит на песок под ногами – песок бугрится, осыпаясь на вершине, словно в него закапывается какая-то мелкая дрянь.

Герман снова оглядывается на море. Купальщики исчезли. Зато в конце пирса собралась целая толпа.

Между рядами бредет сутулый араб – разравнивает песок полутораметровой металлической трубой. Пропустил внутрь веревку и таскает за собой, как плуг. Другой работник поправляет лежаки. Он кладет на соседний шезлонг тюк с полотенцами и нагло смотрит на Германа.

– Чего тебе?

– Надо, чтобы ровно стояли.

– Я еще загораю.

– Шесть часов.

– Да хоть десять.

– Это работа, брат. – Араб стоит над душой. Лицо черное, гладкое, пустое.

«Да пошел ты».

Из сморщенного уха выглядывает какой-то тонкий прутик, сокращается, удлиняется. Герман моргает – разумеется, показалось. Из уха араба торчит пучок жестких черных волос.

– Ты еще здесь?

Араб ждет.

– Хрен с тобой, брат, – бурчит Герман, встает, бросает полотенце на тюк и забирает карточку.

Небо темнеет, море лоснится и перекатывается. Дальняя площадка пирса полна людей, маленьких, голых, неподвижных. На горизонте тускло горят мачтовые фонари.

С террасы доносится безумно-разгульная музыка: какие-то вудуистские барабаны, камлания, смешанные с битами и усиленные акустической системой. У Германа подпрыгивает желудок.

На амфитеатр опустились сумерки, темнота скрыла разруху и запустение. Составленные пирамидой стулья, выпотрошенные, с гнилым поролоном.

«Этот отель… словно мертвый тупик».

Герман идет к бару, возвращается со стаканом ненастоящего «Буратино», закуривает у мусорных урн – четырех глиняных кувшинов с полиэтиленовыми мешками. Смотрит на сцену. Аниматорша в китайском халатике – другая, не та – водит с детишками хоровод. Деревянные палочки торчат из прически девушки, заостренные концы погрузились в мозг – так кажется Герману.

Он смотрит на стену напротив. Фанеру покрасили черной краской, нарисовали театральные маски: трагическая маска, маска слепца, комическая маска, размытая припадочным криком физиономия и несколько типажных масок. Они обрамляют нарисованное женское лицо – печальное, живое, со слезами в глазах.

Он тушит сигарету в песке на дне пепельницы и против воли снова смотрит на плоское лицо. Девушка вот-вот заплачет, она следит за Германом, как те картины с вездесущим взглядом. Кто ее обидел? Может, он?

Герман стряхивает абсурдную мысль, но она вьется рядом, перетекает разводами черной краски, дурманящими подобиями концентрических спиралей – узоры двигаются по листу фанеры, засасывают психологические маски и обвиняющее лицо. Справа вспучивается пленка, разлинованная, как шахматная доска, на черные и белые квадраты с логотипами отеля. Плакат бугрится, будто кто-то пытается проникнуть с той стороны – толкает руками, лапами, тычется лицами, мордами.

Герман не хочет засвидетельствовать чье-то рождение. По неспокойному полиэтилену скользят полосы света. «Всего лишь ветер», – успокаивает себя Герман и смотрит сквозь ячеистый потолок в темное небо. Луна полная, серебристо-тусклая; покачиваются кисточки старых пальм.

Герман опускает взгляд. Видит мусор в углах, обрывки воздушных шаров, клочья поролона. Видит разводы на сиденьях стульев, стянутых проволокой по ножкам. Видит рисунки краской прямо по доскам и плитам: зеленолицый из «Маски», Майкл Джексон, Мэрилин Монро, Боб Марли, вальсирующая парочка – у девушки отломилась фанерная нога. Видит пенопластовых фараонов и покосившуюся будку диджея.

Дети, совсем крохи, танцуют у самого края сцены. Неужели всем плевать?

Это печальное лицо, эти глаза с пленкой слез, это помутнение…

Фальшь, кругом фальшь. Стоит лишь посмотреть в другую сторону, вовне – и перед глазами расцветает тлен, декор осыпается, проступают язвы. Разруха. Обманка. Фальшивый фасад семейной жизни, любви, верности… ложь, запустение, хаос…

Герману дурно, он валится спиной на металлическую конструкцию, которая поддерживает глиняные кувшины-урны, и едва не опрокидывает ее. Кажется, весь зал оборачивается к нему, стихает музыка, античный театр умирает, дети шипят десятками рассерженных ртов, Герман разворачивается и идет прочь. Впереди и слева из сумерек вырастают две огромные фигуры. Кинг-Конг и Годзилла. Герман понимает, что вышел к детскому клубу. Противно скрипят цепи качелей (он помнит, что они запаяны в пластиковые трубки), на которых никто не катается. Герман разворачивается и идет в обратную сторону, вытряхивает из пачки последнюю сигарету, чиркает зажигалкой – желтая вспышка освещает плачущее лицо, разделенное по линии носа бескровной раной, пустые глазницы, Герман жмурится, налетает на что-то костлявое, растянувшееся поперек дороги, отскакивает, обходит слепо по траве, открывает глаза. Видения исчезли. Цепочка огней уходит к морю, светится аптечная витрина…

За столиками террасы сидят счастливые люди, скрипач виртуозно играет на инкрустированном стразами инструменте. Горят фонари и фонарики, сияют глаза, а мир за этими глазами… зачем думать об этом?

Кто-то машет ему рукой. Серебрится и переливается платье, лицо скрыто в тени. Герман машет в ответ и идет навстречу.

Звонкий, яркий, пенный мир обволакивает, тянет в студенистое великолепие, в ночь, у мира суставчатые пальцы и красные глаза, а потом на плечо Германа ложится чья-то рука, и хриплый голос шепчет на ухо:

– Замри.

Он отдергивается, всматривается в бледное в свете фонарей лицо. Перед ним Маша, ее крупные скулы, зубы, грудь. У Германа обмирает сердце, когда она шепчет:

– Скучаешь?

Он противится искушению поцеловать этот большой красный рот.

– Немного.

– Понимаю. – Она приближается, касается бедром. – Знаешь, как я отдыхаю? В свой единственный выходной.

– Нет.

– Превращаюсь в туриста. Надеваю браслет другого отеля, пять звезд, и ем королевские креветки, пью коктейли. Главное – не примелькаться.

– Откуда браслеты?

– Девочки знакомые дают. Из отелей.

На Маше черное блестящее платье – так выглядит ночное море под воспаленной луной.

– А что с этим отелем?

– В смысле?

Он отступает под ее напором, шажок за шажком, все происходит будто бы случайно, и они оказываются за высокой пальмой; прикрученный к стволу светильник не работает.

– Да какое-то все… заброшенное, что ли. Не ухаживает никто.

Она мелко кивает:

– В точку. Хозяин уехал – и всем пофиг. Где твоя жена?

Вопрос застает врасплох. Герман не знает: они почти не разговаривали вечером, он не застал Юлю с Костиком в номере – нашел в столовой, но те почти сразу ушли на анимацию.

– Наверное, на детской дискотеке.

– У меня тоже был муж. – Герман хочет спросить: «Почему тоже?», но молчит. – А потом взял да уплыл, даже хвостиком не махнул… Тебе не холодно?

Ему жарко.

– Погрей меня.

Она протягивает сложенные домиком кисти, и он накрывает их ладонями, руки у нее ледяные, он осторожно растирает озябшую кожу, и Маша жмурится от удовольствия. Герман смотрит по сторонам. В паху ноет и тянет. «Что я делаю?»

– А теперь ты, – говорит она.

– Что?

– Закрой глаза.

Он подчиняется. Стоит в темноте – ее руки исчезли из его рук, он остался один, не чувствует даже Машиного дыхания.

– Не подсматривай.

Что-то касается его щеки, холодное, шершавое – прикосновение неприятно, и Герман открывает глаза. И тут же отшатывается от Маши. Ее лицо похоже на маску одержимости.

– Закрой глаза, – приказывает она без интонации.

– Что ты делаешь?

Он пятится.

Она больше ничего не говорит. Надвигается на него, и тогда он видит, что у нее в руке. Крошечная морская звезда, Маша держит ее большим и указательным пальцами за диск, темные лучи извиваются – он знает, что в бороздках сидят гибкие трубочки с присосками, ножки звезды, рассказывал об этом детям…

Она… она хотела засунуть звезду ему в ухо! Подсадить в мозг!

Он бросается сквозь криво подстриженные кусты и бежит не оглядываясь. Чем дальше от террасы, тем темнее – фонари горят вполнакала, к стенам прилипли желтые пятна света. Герман не разбирает дороги. За спиной остаются детская площадка с мини-зоопарком (в клетках кричат обезьянки), глиняная башня голубятни (в круглых окошках мелькают серые крылья)… «Они ведь их едят, арабы… фаршируют и уплетают за обе щеки… или это другие голуби?»

Он делает крюк вокруг бассейна и выскакивает к беседке со столами для пинг-понга. Знакомые качели, скамейка. Лестница на второй этаж корпуса.

Ни в одном окне не горит свет.

Под раковиной, в самом углу, прячется ведерко с морскими звездами. Твари шевелятся, перебирая лапками. Герман смывает их в унитаз и моет ведерко с мылом.

Возвращается в комнату.

Юля спит. Он смотрит на жену, смотрит другими глазами – глазами испуганного человека, который предал доверие, едва не изменил. «Какое красивое у нее лицо, какое родное», – думает Герман и влезает под одеяло, рядом с сыном, который перебрался на их кровать.

Костик вскрикивает во сне и зовет маму.

Греясь в воде, Герман и Костик заплывают далеко от буйков. Костик плывет в жилете, старается. Солнце косо уходит вверх, отражается в море, слепит глаза. Они заплывают за пирс, Герман видит под ногами верхнюю перекладину противоакульей решетки.

До коралловых рифов рукой подать.

Первым огромную рыбину видит Костик. Орет: «Акула!», барахтается в воде. Герман толкает его в сторону кораллов и плывет следом.

Монстр выпрыгивает из воды, крутится в воздухе и грохается набок с громким шлепком. Уходит на глубину и появляется прямо под Германом. Левую ногу пронзает острая боль. Герман изворачивается и бьет акулу по носу. Хватка ослабевает, но рыбина тут же прихватывает другую ногу. Жуткая морда мотается из стороны в сторону, повсюду красная пена. Герман упирается в шершавую кожу, зазубренную чешую, снова бьет акулу по морде, вырывается и что есть сил гребет. Костик уже на рифе, это хорошо, это главное…

Герман забирается на кораллы, сын помогает ему встать. Колени Германа подкашиваются, и он садится. Откашливает соленую воду. Ноги горят огнем, глубокие борозды сочатся темной кровью. Боль отдает в позвоночник, ребра. Костик заикается, пытаясь что-то сказать. Герман кашляет и моргает – он не видит своей правой ступни.

Акула взвивается высоко над водой и падает на его искалеченные ноги…

Герман просыпается в поту, сдергивает простыню и, тяжело дыша, пялится на свои ноги. Целые, невредимые. Костик резко вздыхает и поворачивается набок. Герман обнимает сына, хочет, чтобы тот проснулся, что-нибудь сказал, но Костик лишь зарывается лицом в подушку.

На часах половина пятого утра.

Герман идет в ванную, долго умывается холодной водой, мягкой, кишащей местными бациллами.

Понимает, что не сможет заснуть, – и встречает рассвет на балконе с бутылкой питьевой воды, сигаретами, блокнотом и ручкой. Рисует морских звезд.

Герман пребывает в состоянии беспрестанного головокружения. Его преследует навязчивая слабость.

Он бродит по территории отеля, слушает диктофонные записи, сделанные Костиком за день до вылета.

«В Египте мне нравится море, оно теплое и хорошее. Бассейны нравятся. Там все бесплатное… Блины вкусные, напитки, кока-кола, спрайт… Торговаться можно с пяти долларов до одного, мы накупим сувениров… Уже сложили чемодан, мамины купальники, их тысячи… Вещи упаковали в вакуумный пакет, но он снова надулся…»

Герман заглядывает в приоткрытые ворота. Какой-то закуток у самого забора. Ржавчина под облупившейся краской. Целлофановая пленка, пластиковые трубы, гипсокартонные огрызки. Сломанная лопата, черные мешки с мусором.

«Новый отель будет прямо в пустыне, магазинчики все внутри, свой аквапарк, куча горок, двенадцать взрослых, девять детских… Выход в море коралловый, без ботиночек можно поколоть ноги… Еще там есть театр, и можно кушать на пляже, есть рестораны разные, детский клуб…»

Амфитеатр. Снова шевелится натянутая на трубы брезентовая ткань, по ней ползают черные тени. Кто-то прижимается к брезенту с испода, давит, скребет.

Герман подходит – в ушах отдаются удары сердца, пушок волос дыбится на шее – и заглядывает под парусину. «Там люди… люди с морскими звездами в ушах…»

Там никого нет, только ветер.

«Папа читал, что в новом отеле всех покусали акулы… тех, кто далеко плавал… Хищники жрут кого попало, могут даже лодку прокусить, если хотят есть… и лодки тонут всегда… Я взял бы „калаш“, поплыл бы и стрелял бы по акулам…»

Отель притворяется живым, но это ложь. Отель мертв. Всего лишь наспех намарафеченный мертвец. Стоит присмотреться – увидишь трупные пятна; обойти – взгляду откроется дыра в затылке.

Отель мертв, а его персонал – трупные блохи.

Герман тащится дальше. Он словно потерял скорость на водных лыжах и теперь тонет, медленно погружаясь в кошмар. У ночных страхов искаженное чувство времени.

«Может, отель лишился не только хозяина? Что-то ушло, и теперь некому сдерживать зло?»

Он стучит и тут же открывает дверь, заходит. В номере царит влажный земляной запах.

Герман застывает в коридоре.

Уборщики сотворили из полотенец… Это отдаленно напоминает человеческую фигуру, несколько переплетенных фигур, у которых не хватает частей. Красные лепестки похожи на раны, пятна крови…

«Господи, что это?»

Нечто смутно-ужасное угадывается в изгибах, деталях, формах, будто головоломка запоздало собирается в голове.

Оказывается, обычные полотенца могут до смерти напугать.

Костик сидит на прикроватной тумбочке и смотрит на это; телефон валяется на полу. Юля стоит на кровати, ногами на подушках, и улыбается. Из ее левой ноздри, как из пещерки, высовывается волосатая лапка. Герман рассказывал детям, что на кончиках лучей морских звезд расположены глаза – глазные пятна, различающие свет и тьму.

Лапка укорачивается и вытягивается. Укорачивается и вытягивается.

Юля холодно смотрит на Германа. В ее глазах нет сочувствия. Нет ничего. Разве что…

Там целое море.

Герман выскакивает из номера.

* * *

Он пересек барьер. Капкан захлопывается, и зубья-вопросы впиваются в мозг.

Морские звезды управляют людьми, но как?.. Берут под контроль мозг, меняют поведение? Насколько сильно их влияние? Какими они делают своих марионеток? Добрыми? Злыми? Безразличными? Правильными – соскребают сомнения и фальшь?

Герман разжимает дуги капкана – мысли уходят.

Воздух тягостно жаркий. Герман смотрит вокруг подслеповатыми глазами морских звезд. Мостик через главный бассейн… Беседки для массажа… Цветастые клумбы…

«Меня проглотила акула, но я не умер… Люди с черного корабля убьют акулу, вспорют ей брюхо и найдут меня… наполовину переваренного, кричащего…»

Он хочет напиться.

Возле пляжного бара ни души.

– Две водки, – говорит Герман.

Хромоногий бармен качает головой.

– Виски? Ром? Текила?

Ничего нет.

– Налей пива.

– Кончилось.

Герман сжимает кулаки:

– Кто за бар отвечает?! Кому жаловаться?

– Брат, зачем жаловаться?

– С кем разговаривать? Я тебе мальчик, что ли, от бара к бару бегать?

– На ресепшн сходи.

– О’кей, Мухаммед. Схожу.

Он разворачивается, но не успевает сделать и двух шагов.

– Погоди, брат! Пиво привезли!

Бармен долго меняет кег. Наливает пиво. Он держит стакан так, что его длинные черные пальцы наполовину внутри. Грязные ногти омываются чахлой пеной. Безучастное лицо обращено к морю.

Герман отходит и выплескивает пиво под пальму, швыряет стакан на песок. «Что, проглотишь и это дерьмо?»

Он читал, что египтяне умеют «глазить» как никто другой. А еще – что время здесь течет по-иному.

Возвращается к стойке.

– Тебя что, не учили, как… – Герман запинается.

Рот бармена распахнут, нижняя челюсть выдвинута вперед. Араб наклоняется, чтобы Герман мог лучше рассмотреть то, что устроилось на языке за неровными белыми зубами.

Морская звезда нагло колышет лучами, прежде чем исчезнуть в глотке мужчины.

Мухаммед ложится грудью на стойку. Взгляд Германа падает на поварской тесак за поясом бармена. Мухаммед извивается, ползет, и тесак выскальзывает, скатывается по спине – Герман делает шаг вперед и подхватывает нож.

Тут же отпрыгивает.

Бармен перебирает в воздухе руками, как паук, плетущий паутину. Мучительно медленно он переваливается через стойку, кувыркается, встает. Герман отступает за пальму. На какое-то время араб скрывается из виду, а потом выходит, припадая на короткую ногу, из-за чешуйчатого ствола и тянет к Герману смуглые руки.

– Пошел на хер!

Герман отмахивается тесаком.

Лезвие впивается бармену в растопыренную ладонь, между средним и безымянным пальцами. Акульим плавником рассекает кожу и мясо.

Мухаммед не кричит. Даже не кривится. Дергает рукой вверх, и тесак расщепляет кисть почти до запястья. Брызжет кровь.

Герман вырывает тесак из кровоточащей клешни – ладонь распадается на двупалые куски – и снова рубит, отскакивает и кричит.

Бармен падает навзничь. Пятиконечные кукловоды выползают из страшной раны на шее Мухаммеда.

Герман скулит и поднимает голову на шум за барной стойкой.

Распахивается дверь. Из подсобного помещения появляется Рагаб.

– Не взять с собой ваучер, ай-ай, – говорит гид. – Рагаб предупреждал, будет большой проблема.

В его руках нож для разделки рыбы.

Он обходит стол с кофемашиной, открывает другую дверь, распашную, слева от пивного крана, и идет на Германа.

– Компания менять время вылета чартарного рейса.

«Чартерного», – невольно поправляет Герман.

В высоком небе кричат чайки.

Герман машет перед собой тесаком, но это не останавливает Рагаба. Он наваливается на неблагодарного туриста и опрокидывает на песок. По щеке гида, от угла глаза, сочится полосой кровь, рот открывается, шире, шире…

– Слезь с меня! Доцент, отвали!

Рагаб ползет по нему, пухлый, короткий, медленный. Герман заносит тесак над затылком гида, но боится ударить – это словно полоснуть самого себя. Рагаб прилип, как огромный живот, опухоль… К тому же… снова ударить человека ножом? Снова убить? «Господи, господи…»

Герман пытается скинуть одержимого. Что-то больно царапает левую руку – нож Рагаба зацепился за браслет на запястье Германа, вспорол кожу.

– Не надо… нет… – просит Герман.

Гид вырывает нож и медленно поднимает для удара. Герман опускает тесак. Раз, второй, третий.

Холодная кровь заливает глаза.

Он сталкивает с себя неподвижное тело и поднимается на ноги. Колени подгибаются, Герман наклоняется, упирает руку в бедро и судорожно дышит. Другая рука по-прежнему сжимает тесак. С лезвия капает кровь.

Распрямившись, он видит других.

– Нет, – говорит Герман, – нет, нет, нет…

Их много, больше десятка.

Они окружают его. Большая белая тетка в соломенной шляпе. Мужик с плоским носом. Шуфутинский – на красной груди болтается крестик, уже не белый, а зеленый, покрытый окисью. Нескладный парень с черноволосой подружкой, вьющиеся волосы которой кишат морскими звездами. Арабы-христиане из столовой. Тощий негр в безрукавке…

Они наступают.

Герман тюкает себя по лбу рукояткой ножа, мир моргает и становится ярким и дремотным одновременно.

– Да… – говорит он.

Орудуя тесаком, врезается в строй. Рубит, режет, кричит…

– Я акула! Акула! Я вас сожру!

Одержимая толпа расступается перед одержимым человеком, и он несется к бассейну. На пути встает аниматорша с крупными зубами. Корка песка на ее голом теле похожа на коросту.

Он широко размахивается и сносит ей голову. Одним ударом. Оказывается, такое возможно не только в кино – вот она, голова в бассейне. Тело Маши валится на плитку, изливается красным в хлорированную воду.

Голые ступни (он потерял шлепки) скользят по кафелю, Герман с трудом переставляет ноги. Пробует пальцем нож, как в той передаче, где кузнецы соревнуются в мастерстве, – на лезвии сколы и зазубрины.

– Я акула…

Он видит приближающихся Стаса, Свету, Алису, за ними – Юлю и Костика.

«Только не Стас… не моя семья…»

Герман сворачивает к морю. Трясет головой, проводит по лицу дрожащей рукой. На ладони – кровь, много чужой крови. Он будто макнул в нее руку.

В правом ухе что-то шевелится, ползет по слуховому каналу, и Герман надавливает на козелок ребром ладони. Это похоже на щекотку, но ощущение почти сразу пропадает.

Его охватывает страх.

Что, если звезда… целый выводок морских звезд пробрался ему в голову? Сегодня, вчера, вечность назад… Что, если тонкие лапки завели его в мертвый тупик и он видит мусор искаженной реальности? Что, если заражен… захвачен только он?

Но ведь это его мысли, его чувства! Он бы заметил разницу… или нет?

А может, им плевать на его мысли. Зачем им этот хлам, главное – его мускулы, кости, плоть. Его вкусные слепые глаза.

Песок обжигает ступни, Герман идет к пирсу, к людям, которые столпились на смотровой площадке.

Какая бездонная, манящая глубина ждет его впереди…

Теперь он уверен – он знает: морские звезды всего лишь приемники, биологические микрочипы, которые наконец поймали сигнал, зов.

Вопрос в том, кому удалось пробиться сквозь шум его прошлого и настоящего. Кто ведет его по узкой деревянной дороге над гладкой блестящей водой.

Возможно, акулы.

Акулы-людоеды Красного моря.

Очередь

Очередь к иконе опоясывала храм.

– Ты шутишь? – спросил Дима.

Настя извинилась улыбкой:

– Это же Маркианушка. Она всем помогает, всех слышит.

«Прямо-таки всем?» – подумал Дима, но промолчал.

Очередь казалась бесконечной. Ее хвост выползал за переносные ограждения и сворачивал к церковной лавке. Дима поднял глаза на храм. Желтый фасад с белыми колоннами, лизенами [16] и карнизами. Башенка с куполом, позолоченный крест над темной луковицей. Дима где-то читал, что купола-луковки символизируют мужскую силу, плодовитость, наслаждение. Этакий титанический необрезанный фаллос; спасибо язычникам.

– Мы тут до ночи простоим, – сказал Дима. – А нас Паша ждет.

Настя достала из сумки платок и повязала на голову.

– Не до ночи… А Паша просил позвонить, когда управимся. У него свои дела, и вообще он хороший, поймет.

– Когда успела понять, что он хороший? Я вас только час назад познакомил.

– Чувствую, – улыбнулась Настя. – Он ведь твой друг. Помог тебе.

– Помог, – кивнул Дима.

– Кто последний? – спросила Настя у шеренги затылков. «Очередники-паломники».

– Я, – ответила грустная тетка в белом платке.

– Мы за вами.

Диму так и подмывало спросить: «Что дают?» Снова сдержался, разумеется.

– Кто последний? – прошептал он шаблонную фразу, прочно вошедшую в генотип советских людей и доставшуюся по наследству их детям.

Давно он не видел таких очередей – монолитного солдатского строя! – а уж чтобы угодить в эту паутину… Дима живо представил огромные очереди прошлого – за мебелью, бытовой техникой, со списком и номерами на руках, перекличками и выбывшими; очереди, в которых сближались, предвкушали близкое счастье, в которых нервничали и истерили. Очередь к иконе матушки Маркианы вела себя спокойно, чудес хватит на всех; наверное, так же вела себя очередь в Мавзолей. Да, не те нынче очереди… Десять человек перед тобой – уже паника.

– А нельзя просто записку написать или что-нибудь в этом духе?

К ним повернулось несколько голов в платках и шарфах.

– Тише… – попросила Настя. – Потерпи часик, ради меня.

– Да какой часик. Тут бы за три …

– Постой, а я займу очередь к мощам.

– А это разные очереди?

– Да. К мощам Маркианушки – у другого храма. Прикладываешься к гробу, целуешь, просишь искренне, место благодатное. Там еще цветы раздают, их можно высушить, а потом заваривать.

– Чай из одуванчиков… – вздохнул Дима.

– Я быстро. Свечи куплю.

Настя ушла. Дима тоскливо оценил перспективы. Иконы еще не видно, а терпения осталось на донышке. Он посмотрел на колокольню, из-за которой выглядывало приземистое здание, расписанное фресками. «Где у них столовая? Или правильно будет – трапезная?» В животе просительно урчало.

В поезде они с Настей перекусили печеньем и чаем. Паша встретил на вокзале, подвез к монастырю. Настя умела уговаривать – она и поехала-то с Димой ради того, чтобы икону святой увидеть, попросить… семейного уюта, детишек здоровых? «Счастья для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженный».

Дима достал телефон и написал Паше: «Засада, брат. Застряли часа на два, не меньше». Сообщения были единственной связью – роуминг для звонков Дима не включал: дорого.

С Пашей он познакомился на заработках в Москве. Оба подрядились на строительство коттеджа. С Белорусского вокзала Диму отвезли на загородную свалку, забрали у него паспорт и поселили его в ржавом автобусе. Колес у автобуса не было, окна без стекол занавешивали грязные тряпки. Диму, Пашу и других «строителей» заставили перебирать мусор. Работали без выходных: извлекали драгметалл из бытовой техники, реставрировали мебель, искали антиквариат. Питались отбросами, грелись у костров. Свалку охраняли амбалы с травматическим оружием, стреляли по поводу и без. Через охранников можно было достать выпивку (единственное лекарство от простуды), но деньги у Димы быстро закончились. Выручал Паша. За последнюю сотню «зеленых» Паша устроил им побег: договорился с водителем мусоровоза – так сплоченные лишениями друзья, страшные, грязные, тощие, оказались на заправке для дальнобойщиков, а дальше – автостопом по домам-городам. Рабство продлилось четыре месяца.

Дима поднял лицо к кресту на фоне стерильного неба: «Ну и где ты был эти четыре месяца?»

За ним заняли очередь несколько человек, хоть какая-то отрада – уже не последний. Дима задумался, насколько будет уместно, начни он читать в очереди книгу. Не молитвенник, а любимую фантастику. Во внутреннем кармане куртки лежали «Рассказы о пилоте Пирксе» в мягком переплете. Он нашел книгу на свалке (удивительно, как много книг выбрасывают люди и как мало икон), перед самым побегом. О замызганной книжонке, единственной вещи, которую прихватил из ада, пропахшего нечистотами и горелой пластмассой, он вспомнил спустя год, когда Паша позвал в гости.

Вернулась Настя. Очередь за это время продвинулась на один шаг.

– Ну как ты?

– Как вкопанный.

– А я свечи купила.

– Рад за тебя.

– Ну Дим…

Мимо них проехала инвалидная коляска с тощим парнем, корчащимся в судорогах. Коляску толкала сгорбленная старуха.

– Таким тоже в очередь?

– Без очереди. И с маленькими детьми не надо стоять.

– Давай я пройдусь, украду младенца, и мы…

Она толкнула его в бок.

– Не смешно. – Лицо Насти приблизилось. – Маркианушка немой родилась, зато с голосом Боженьки в голове, даром творить чудеса. Людей исцеляла, никому не отказывала. И после смерти помогает, икона ее и мощи…

Впереди стоящие сделали шажок, Дима и Настя повторили. Дима почувствовал, что на него кто-то смотрит. Девочка лет восьми в красном платке. Вжавшись плечом в стену храма, она внимательно изучала Диму. Затем подошла.

– А я ресницы сожгла. – Девочка показала пальцем на правый глаз.

Дима моргнул.

– Ой, как ты так?! – всплеснула руками Настя. – Осторожней надо…

Девочка недослушала и, юрко виляя между взрослыми, углубилась в очередь. Остановилась у парня с рюкзаком, дернула за рукав.

Дима пожал плечами: «Пускай попросит у Маркианы новые ресницы».

О житии блаженной матушки Маркианы Дима прочитал в поезде, тайком от Насти. Для чего? Чтобы аргументированно спорить? Найти в истории святой изъяны?

Жизнь Маркианы подавали под соусом духовного подвига, самоотречения и терпения. Родилась в конце позапрошлого века в крестьянской семье, многодетной и бедной, как водится. Немая от рождения. С шести лет проявились способности к целительству. В скитаниях ее сопровождали толпы страждущих. В военное время и пик репрессий помогала узнать судьбу пропавших людей. Умерла в первый год хрущевского правления, свою кончину предсказала за пять дней. Спустя сорок лет была канонизирована. И потянулся к монастырю поток паломников, и не иссякает по сей день.

Икона, висящая на стене с противоположной стороны храма, приблизилась на полшага.

– А почему икона на улице, а не в церкви?

– Чтобы Боженьку видеть.

Дима открыл и закрыл рот. Мысли ворочались вокруг жития немой женщины. «Знакомая история… При жизни арестовать хотели, ни крова над головой, ни еды нормальной, а после смерти почитать и молиться начали…»

– Насть, а может, мне нельзя здесь? Верить ведь надо…

Она погладила его по плечу.

– Место святое, чистое. Если пришел, значит, есть вера, хоть маленькая, угасшая, но есть.

– Так ведь я с тобой пришел.

– Все равно. Когда к иконе подойдешь, сразу почувствуешь.

– Что?

– Легкость. Любовь.

– Давай ты за меня их почувствуешь? А я тебя подожду в сторонке.

Настя не стала спорить: уже говорили об этом в поезде.

– А курить здесь можно?

Она глянула на него уже без терпения и улыбки. Он примирительно поднял руки: шутка.

К ним обернулась женщина в зеленом платке, которая держала под руку лысеющего мужчину в черной рубашке.

– Нам Маркиана с ребеночком помогла. Долго не получалось, четыре года лечились, все без толку. Тогда я отпуск взяла и каждый день сюда приходила, к мощам и иконе прикладывалась, просила матушку. А как месяц прошел, узнала, что ребеночка мне Господь послал. – В глазах женщины стояли слезы. Мужчина смотрел куда-то поверх головы Димы.

– Чудо! – просияла Настя, заглянула Диме в лицо. – Правда?

Дима кивнул.

Через сорок минут они свернули за угол. Очередь причудливо закручивалась по рельефу церкви. Дима облокотился на ограждение. Хорошо, если треть пути прошли…

Он распрямился, нашарил в кармане книгу, но доставать не стал. Настя прижалась к нему, положила голову на плечо. Было тепло и безветренно, но казалось, что Настя озябла.

– Бога нет… – произнес Дима одними губами.

Настя вздрогнула. Услышала.

– Зачем ты так говоришь?

– Это из «Золотого теленка». «Бога нет, – сказал Остап. – Есть, есть, – отвечали ксендзы».

– Не говори так.

– А то что – уйдем?

– Я не уйду.

– На вокзале ночевать будешь?

– Если надо – буду.

– С бродягами?

– Боженька защитит.

Пришло сообщение от Паши: «Скоро освобожусь. Вы как?»

– Паша скоро подъедет.

– Подождет твой Паша.

– Вот так даже?.. – выдохнул Дима.

– Пускай Библию почитает в машине.

Дима вдруг разозлился:

– Больше ничего, кроме этого вороха нелепостей, не посоветуешь?! Никакой другой книжки? – Он распалялся. Благо не кричал – его удивило, сколько раздражения умещается в шепоте. – Как может Бог или кто там Заветы написал – Святой дух? – создать столько бредовых суеверий? Ты хоть сама вдумывалась в то, что читаешь? Логику включить слабо?

Лысеющий мужчина и его жена шагнули вперед.

Настя опустила лицо в ладони.

– Не хочу тебя слушать.

– Почему? – Он уже понимал, что перегнул палку, но слова лились по инерции. – Правду не любишь? А видела, на каких машинах священники твои катаются? А пакеты какие за крещение берут? Посредники эти между небесами и землей. И Бог… что он хорошего сделал? Лучше бы Бога в родителях искали, в друзьях, в доброте, справедливости…

Его легонько толкнули в спину. Случайно или подгоняют? Что решит этот шажок?! Дима хотел обернуться, но очередь снова пришла в движение, и он подчинился вялому потоку. Взял Настю за плечи – она по-прежнему прятала лицо в ладонях – и продвинулся вдоль ограждения. Может, раскупорится, быстрее потечет?

На Диму недобро смотрела тетка в белом платке, но, как только он перехватил ее взгляд, отвернулась.

Настя опустила руки. Лицо было сухим и неподвижным.

– Я сейчас приду.

– Куда?

– В туалет.

Дима остался в человеческой реке, которую вновь сковал лед. С проклюнувшейся головной болью и чувством вины. Зря он так с Настей… глупо… Зачем он на нее давит?.. Что, если бы Настя стала доказывать, что его любимые книги – нелепые выдумки? Она ведь так редко что-то у него просит, его отдушина, спасение…

Они познакомились три месяца назад. Настя помогла Диме пережить некрасивый развод, вновь почувствовать себя кому-то нужным. Даже с работой помогла – через знакомых нашла место в строительной компании. Деньги, конечно, пыль, точнее, их отсутствие, но сколько же он натерпелся от этой пыли, до и после московской свалки, сколько начихался… А потом появилась Настя. До сих пор каждое ее слово или движение будило в нем волну теплоты – хотелось обнять, крепко-крепко. Только не сегодня.

Желудок урчал как-то совсем непристойно, в боку покалывало. Дима посмотрел на часы.

– Я отойду, хорошо? – сказал он впереди стоящей женщине, которой Маркиана помогла в зачатии. – Скоро вернусь. Или девушка моя.

– Вернешься, – подтвердила та, глядя в мелко трясущийся затылок старика.

Дима выскользнул в щель между ограждениями и вздохнул полной грудью.

На детской площадке играла малышня – апатично и тихо, будто придавленная грозным взором. Дима обошел церковную лавку; в витрине блестели пузырьки с маслом, рамки икон. Туалет нашелся во дворике – бежевое строение, опрятное снаружи и внутри.

Дима вымыл руки в проходном коридорчике и подождал десять минут на улице. Наверное, разминулись и Настя уже в очереди.

Возвращаться не хотелось. Хотелось есть. «И Насте заодно принесу, – решил Дима. – Не верой единой…»

Сморщенная старушка с охапкой толстых свечей подсказала направление. Здание с фресками и в самом деле оказалось трапезной (глянь, а слово-то прицепилось). Башенки ограды облюбовали вороны. Над кленами темнели крыши келейных корпусов. Очередь к мощам спиралью обвивала второй храм, как две капли воды похожий на первый.

Дима прошел по аллее на аромат свежей выпечки. Длинное светлое помещение напоминало теплицу (продольные стены – сплошное стекло) со столами и лавками вместо грядок. Монастырская кухня предлагала прихожанам и паломникам дымящиеся горшочки с овощами, рыбные и чечевичные котлеты, грибной суп, медовые коврижки и караваи… приготовленные с молитвой, так ведь говорят? Он взял четыре пирожка с капустой и стакан кваса на родниковой воде.

Сел у окна и жадно откусил. Капусты в монастыре не жалели. Дима лениво пробежался глазами: семьи с детьми, пожилые пары, молодежь… Молодых девчонок было больше всего – наверное, и проблем больше. Напротив него трапезничали священник с монахиней.

На душе было тяжело. Глупо себя повел, глупо. И тут даже не в Насте дело… Понятно ведь, что спорить с верующими – себе дороже. Вера – аккумулированный страх человечества (кто это сказал?). На Бога удобно спихнуть свой страх, переложить ответственность… Обрести утешение. Великая ложь, без которой многие бы сломались. Она помогает, когда случается плохое.

Дима нахмурился: зачем он спорит с Настей? Хочет обратить ее страх на себя? Совсем ошалел. Эту почву вообще не стоило копать: одни камни, обиды и упреки. Бесполезный, бессмысленный спор. Ни одна сторона не может похвастаться доказательствами. Да и не сказать ведь, что сам ни во что не верит. Несколько раз, когда тяжело болела мама, обращался с молитвой… к кому-то… просил, возлагал…

Он обозвал себя идиотом. Чего добился? Испортил настроение себе и Насте. Атеизмом очередь не продвинешь. До темноты хоть успеют?

«Хватит ныть! – приказал себе Дима. – Допивай квас, возвращайся к Насте и пройди сие причастие достойно». Он написал Паше сообщение, извинился, попросил не ждать, доберутся на такси.

Дима отложил телефон, взялся за стакан с квасом и поднял голову.

Священник за соседним столом размазывал по лицу монахини гречневую кашу. Монахиня смиренно хлопала ртом, ложка тыкалась в щеки, пачкала апостольник.

– Перевесило… опрокинулось… – донеслись до Димы слова священника.

Монахиня перекрестилась – почему-то от груди ко лбу, от левого плеча к правому. Со щек и лба на подрясник падали разваренные зерна. Священник сидел к Диме спиной, наперсный крест был перекинут через правое плечо, как надоевший галстук.

Дима непонимающе потряс головой. Монахиня взяла салфетку и стала медленно вытирать лицо. Священник бросил ложку в тарелку.

Дима поднялся, подхватил пакетик с пирожками и направился к дверям.

В голове крутилось: «Плохое». В плохом есть закономерность, но это не Бог, а теория вероятности. Дима часто смотрел научно-образовательные телеканалы. Как говорится, умных людей и послушать приятно. Так вот: число несчастных случаев оказалось довольно предсказуемой вещью. Выбираем город, смотрим статистику обращений в травмпункты за прошедшие годы и видим примерно одинаковые цифры. То есть абсолютно случайное событие (нельзя предсказать, кто конкретно сломает ногу или словит темечком кирпич) становится закономерностью (сломают и словят плюс-минус столько-то человек); цифры, конечно, растут, но это тоже закономерность. И если к этому приложил руку Бог, то уж больно он смахивает на гаишника, выполняющего план по штрафам.

Когда-то Дима верил в Бога, но жизнь настырно твердила, что если Бог – хозяин положения, мистическая сила, толкающая из стороны в сторону, – все же есть, то с ним что-то не так. Хорошего от него не жди.

По кленовой аллее, справа от него, шли две женщины.

– Маркиана отцу помогла, – говорила высокая. – В больнице лежал при смерти. Я у матушки просила за него, она и услышала. Отец, когда поправился, приехал со мной поклониться, поблагодарить Маркиану. Еще семь лет после больницы прожил… Урод пьяный на мотоцикле сбил…

Дима ускорил шаг. В воздухе витал сильный запах. Что это? Ладан?

Почему существует зло, почему плохое случается с хорошими, беззащитными людьми? Абсурд. Единственный Бог, который объяснял бы происходящее, – злой Бог. Лишения и испытания, смирение и покорность, язвы и кровь, мертворожденные дети…

«…умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рожать детей» [17] – и это ваш добрый Бог? А не злобный тиран, жестокий садист и эксплуататор, который никогда не отвечает за дурные свойства своей души? Нелепость какая-то выходит…

Дима обошел храм и стал высматривать женщину в зеленом платке и лысеющего мужчину. Не найдя, свернул за угол, двинулся вдоль ограждений и тут увидел знакомую плешь над черным пятном рубашки, и зеленый платок, и икону на стене церкви.

Маркиана была изображена с тонкой, почти неразличимой линией рта, в зрелом возрасте. Добрые усталые глаза. Белый узел платка на зеленой тунике. Образ Богоматери в руках. Золотой фон. Икону обрамляли светильники в виде уличных фонарей – тоже золотого цвета; на кронштейнах висели горшки с цветами. Полная женщина в синем платье два раза перекрестилась и прижалась губами к раме, затем снова перекрестилась, поклонилась иконе и сошла по деревянной приставной лестнице. Ее место занял молодой мужчина в клетчатой рубашке.

Дима просочился в очередь и кивнул женщине в зеленом платке. Та никак не отреагировала.

– А девушка моя не возвращалась?

Женщина невнятно передернула плечами.

Хм, может, ушла? Да ну, глупость… куда в чужом городе… И не напишешь даже – Настя не включила роуминг. Он вспомнил про очередь к мощам и немного успокоился. Настя говорила, что у гроба святой задерживаться нельзя. Значит, очередь движется поживее. Дима приподнялся на цыпочки. До иконы осталось человек десять-двенадцать. Что ему делать, если Настя опоздает? Пропускать людей вперед?

Он достал телефон. Почему Паша не отвечает? Дима пролистал список контактов, бесполезных без роуминга. Зачем-то открыл галерею фотографий. Папка была пуста. Смеющаяся Настя, танцующая Настя, Настя с клубничным мороженым, на пароходе… Снимки остались лишь в воспоминаниях. Дима вышел из галереи и проверил папку с документами. Пусто.

Ничего не понимая, он поднял глаза, будто очередники могли вернуть ему исчезнувшие фотографии.

На него сонно смотрели лысеющий мужчина, и его жена, и тетка в белом платке, и… Все развернулись и теперь стояли лицом к нему. «Что за фокусы?» Он обернулся и увидел, что те, кто стоял за ним, тоже развернулись. Бритый затылок, платок, платок, седой затылок, платок…

Очередь поменяла направление.

В полном недоумении, измятый тяжелыми взглядами, он тоже развернулся на сто восемьдесят градусов. Безумие заразительно. Тут же посмотрел через плечо на икону – поясное изображение в золоченой раме. Очередь текла от лика святой, хмурые лица смотрели в другую сторону. С кронштейнов исчезли цветы; над иконой темнело пятно, словно кто-то растер по стене землю. Диму толкнули в спину, увлекли за угол.

Икона скрылась из виду. Если дорога к ней была дорогой к Богу, то куда сейчас стремится очередь?

Шорох голосов стих. Никто не молился, не делился полушепотом чудесами и надеждами.

– Что случилось? – спросил Дима у очереди.

– Ась? – отозвался старик с серебристой сединой.

– Почему развернулись?

– А как иначе, – туманно ответил старик.

– Дядя, дай пирожок! – дернула за рукав девочка с подпаленными ресницами. – Дай пирожок! Ресницы болят.

Дима отдал ей пакетик, плохо понимая, что делает. Он словил на себе несколько двусмысленных взглядов. Зазвонил телефон – как? – но, когда Дима достал его из кармана, экран был черным. Диму качнуло, будто он стоял на… плоту.

Про плот часто говорил Паша. Отношение Димы к вере, к тому, кто смотрит или не смотрит на человечество с небес, во многом укрепилось в разговорах с другом. У костров, в зловонном автобусе без колес.

«Мироздание – это ковчег, – говорил Паша. – Представь океан без границ, по которому на плотах плывут люди. Они недовольны настоящим. Они верят, что раньше было лучше, но потом случилась катастрофа и Эдем исчез под водой. Им остается только слепо плыть по ветру. И верить, что скоро покажется берег, Земля обетованная. Ха! Но никакого берега не будет, и катастрофы не было, ничего не было… А если сыщется новый Эдем, он окажется непригоден для человека».

«Все бессмысленно?»

«А когда было иначе? Вот только мало кто хочет себе в этом признаться. Легче сразу сигануть за борт».

За борт…

Дима пошел напролом, но толпа не пустила. Очередь вышла из берегов, переносные ограждения смыло к забору, повсюду были плечи, спины, хмурые лица. Набежали серые облака с черными краями. Небо над купольным крестом прорезал глубокий темно-синий росчерк, похожий на трещину. Дима налег плечом. Будто уперся в камень… Зажат… увяз… тонет…

Словно угодил в один из ужастиков Кинга. Дима не относился к Кингу всерьез; впрочем, прочел у него довольно много и даже был готов признаться в любви к «Долгому джонту», отличной научной фантастике, которую не испортил мимикрирующий под ужастик финал.

Его оттеснили к храму. Немного расступились. Под подошвами кроссовок захрустела штукатурка. Дима поглядел под ноги, затем поднял голову и увидел церковный зал. Он смотрел на него сквозь дыру в толстой стене.

Темно-красный кирпич. Византийский стиль (в голову пришло слово «величественный»). Дима слышал голоса, но не видел говорящих.

– Здание под охраной, – делилась невидимая женщина. – Государство не разрешает реконструкцию. Церковь хочет обновить, но церковь у нас отдельно от государства… Вам куда иконку, в машину?

– В машину, – подтвердил невидимый мужчина.

Подсвечники, рушники на иконах, алтарь… Ребристый мальчик в одних грязных шортах у ящиков для пожертвований.

– Бросай куда хочешь, – раздался уже знакомый женский голос. – Черный увидит.

«Черный?»

Мальчик высыпал в ящик горсть чего-то похожего на личинки и убежал.

Диму увлекла за собой толпа. Очередь текла, как поток грязи. Тряпичная река. И ничего, кроме этого медленного, но неумолимого движения. Дорогу в Ад не ищут (и уж тем более не в сердцах человеческих), дорога сама находит глупцов, до поры до времени не замечающих осклизлых камней и бесноватых глаз прохожих.

Очередь свернула за угол. Остановилась. На уровне лица Димы зияла еще одна дыра. На битом кирпиче темнели влажные пятна, в пустотах лежали желтые зубы.

В помещении для крещения Дима увидел священника и монахиню. Они стояли за большой чашей с низкой подставкой и двумя ручками; священник, склонившись, что-то примерял к лицу. Вода в чаше была красной. Рясу священника пятнали следы подошв.

– Подойдет? – спросила монахиня. Ее лица Дима не видел.

– Думаю, да.

– Хорошо?

– Идеально.

Священник разогнулся, и у Димы что-то заклинило в голове – у священника было другое лицо.

Лицо монахини.

Диму снова толкнули, больно хлопнули по шее, течение потащило вперед. Очередь двигалась, не останавливаясь. Дима обернулся, чтобы понять, кто его ударил.

Лица представлялись смазанными пятнами. Если присмотреться – а он очень старался, – то они обретали резкие черты, но лишь на секунду, чтобы снова расползтись мазками губ, щек, глаз. Что-то чудовищно необъяснимое творилось с людьми в очереди.

У него подкашивались ноги. От страха, от слабости, от мерзкого запаха гнили… с примесью ладана.

– Ты мигаешь, – сказала девочка с подпаленными ресницами.

Дима хватанул ртом воздуха.

– Что?

– Веришь и не веришь. Включить, выключить.

– Да что происходит?!

– Много будешь знать, будешь старше деда своего [18]!

Девочка показала язык и отвернулась. Она стояла к Диме спиной, и он задался вопросом, как она умудрялась смотреть прямо ему в глаза, если ее туловище последнюю минуту оставалось неподвижным.

– Я ведь ничего не сделал… ничего плохого…

– Это не имеет значения, – ответил лысеющий мужчина. Теперь он стоял справа – охранник или такой же мученик?

– А что имеет?

Мужчина пожал плечами. Его пустые глаза слезились.

– Ничего.

«Да что же это…»

Дима достал пачку, выдернул сигарету, сломал в спешке, бросил под ноги, достал вторую, и плевать, что нельзя, что осудят, обругают, проклянут; спички густо шипели, не загораясь; голову обволокло серное облако. Он чертыхнулся и далеко зашвырнул пачку с коробком, они исчезли в толпе.

Очередь сделала круг. Вывела к иконе.

Дима не сразу понял, что икону перевернули исподом к зрителю, – глаза Маркианы, которые запомнились ему усталыми и добрыми, смотрели в стену. Изнанку рамы покрывали зеленоватые пятна гнили, в углах белела толстая пушистая паутина. Люди двигались в направлении прямоугольника черного вампирского цвета, который высасывал свет.

Воздух взорвался аритмичным колокольным звоном, и Дима едва не закричал. Над куполом взвились вороны. Дима рванулся из силков. Лысеющий мужчина качнулся вперед, старушка перед ним отклонилась назад, со всех сторон навалился смрад людских тел, затрещали ребра, но Дима нашел лазейку – левая рука на плечо мужчины, правая – на голову седовласого старика, и вверх, как отжиматься на брусьях… Он поднялся над толпой с победным криком и увидел, что очередь разлилась до самого забора, выплеснулась за ворота. Озеро грешников. Ряды сошлись плотнее, сомкнулись на его ногах, в бедре болезненно хрустнуло, и Дима застонал. Его словно по пояс залили бетоном и дождались, пока он высохнет. Голова металась из стороны в сторону, будто язык колокола, с губ срывалась белая пена, а потом…

Потом он увидел Настю.

Настя стояла на противоположной стороне улицы напротив монастырских ворот. Она сняла платок и распустила каштановые волосы. Она плакала, красиво, насколько может быть красивым плач, и тихо – Дима знал это. Точно так же она, девушка с тонким лицом, плакала три месяца назад, и он подошел к ней, чтобы спросить, не нужна ли помощь, и она ответила, что ничего не случилось, просто что-то нахлынуло и ей стало очень одиноко. Она попросила побыть рядом, всего несколько минут…

Теперь рядом с Настей стоял парень в спортивной куртке – заглядывал в лицо, о чем-то спрашивал. Она улыбнулась сквозь слезы: все нормально. Просто что-то нахлынуло.

Дима прикусил губу. Осознание навалилось подобно гранитной плите, раздавило в кровавые брызги. Он увидел их первую встречу с другого ракурса: камера облетела парня и девушку, его и Настю, и сняла их на фоне храма… Да, он познакомился с Настей возле храма (тогда это не имело значения), в другом городе, в другой стране… вокруг церкви толпились люди…

– Не-ет… – прохрипел он.

– …перед нами врата ада внутри церкви Христовой!

Дима обернулся на голос. Очередь была повсюду, она и была мир.

Узколицый парень читал вслух. А может, девушка – над разворотом «Киномании» виднелись лишь бледная полоска лба и короткие рыжеватые волосы. Тонкие пальцы впились в обложку. Бесполый голос. Все-таки парень – девушка покрыла бы голову платком, так? Дима скользнул взглядом: пестрые платки, бугристые черепа, кровавые проплешины…

Над книгой всплыл странный оранжевый глаз, впился в Диму.

– Сохрани каждую крупицу испражнений… – Голос парня или девушки стал неразборчивым. Теперь чтец всхлипывал, говорил непонятно, будто пускал пузыри из фраз.

Второй глаз так и не показался, словно сполз на щеку. Под белесой бровью тянулась вертикальная складка кожи. Книга поднялась, скрывая единственный оранжевый глаз.

Давление на ноги ослабело, и Дима соскользнул вниз. Толпа оставила ему немного личного пространства: достаточно, чтобы подняться и, припадая на правую ногу, шагнуть вместе со всеми вперед.

До иконы оставались считаные метры. На мгновение он вновь увидел лик святой. На исподе иконы проступили добрые и усталые глаза. Они росли и становились темнее, они слились в один глаз, черный провал, заполнивший раму.

А вдруг и правда… чудеса, бескорыстная помощь…. «Маркиана… матушка…. Если ты еще там, за исподом… если ты меня слышишь… пускай этот кошмар закончится…»

Однорукую женщину с чавкающим звуком засосало в икону.

Люди исчезали в черном провале рамы.

Неожиданно страх ушел. Боль ушла. Вытекла без остатка. Глаза приятно слипались. Дима повернулся к лысеющему мужчине, коснулся его плеча. Затем поклонился тетке в белом платке. Старику. С их лицами было что-то не так, но ему льстило внимание этих уродцев.

Дима улыбнулся. Девочка с подпаленными ресницами вернула ему пакетик, внутри копошились дождевые черви. Дима едва слышно пробормотал слова благодарности… Кто-то пел… или кричал… Человек со шрамом… Дима решил, что шрам очень ему идет, делает его похожим на… на… правду… Правду чего? Жизни?..

Люди в очереди улыбались ему, придвигались ближе, трогали руками.

Лысеющий мужчина ступил на деревянную лестницу, протянул к иконе руки – и исчез.

Дима поставил ногу на первую ступень.

Он всматривался в глубокую тьму, но ничего не мог разобрать. Зато представил в этой чернильной пустоте (или в том, что притворялось пустотой) уродливого бога – уродливого, как и любое другое человекоподобное существо, вывернутое наизнанку.

Что еще могло прятаться в иконе? Что его ждало?

Огромные пульсирующие круги, как в рассказе «Операция „Орфей“» Яцека Пекары… «Куда ведут черные дыры?»

Или исполинская кротовья нора, по которой…

Дима поставил ногу на вторую ступень. Бедро прострелила боль. Следом вернулся страх. Страх был похож на ведро затхлой холодной воды, которую опрокинули ему на голову.

Дрожащей рукой он выудил из куртки «Рассказы о пилоте Пирксе» и выставил перед собой, будто Библию или связку чеснока против вампира. Потрепанный томик вырвало из бессильных пальцев и уволокло в прямоугольную дыру.

Дима раскинул руки и уперся ладонями в раму. Его засасывало в икону, словно она была ртом великана, который тянул воздух.

Может, надо затаить дыхание? Или приложиться головой о раму, выбив из себя сознание, чтобы не оказаться, как мальчик из рассказа Кинга, на долгие-долгие годы («Дольше, чем ты можешь себе представить!») в бесконечной тьме?

Небо налилось пурпурно-красным. В кучах мусора копошились крысы. Кто-то выстрелил ему в спину из травматического пистолета.

К аритмичному колокольному звону добавился хруст – руки Димы сломались в плечах, глаза широко распахнулись, и тяжелый сухой жаркий воздух, вырвавшийся из рамы, вдавил их в череп.

«Плот, пускай это будет плот», – успел подумать Дима, прежде чем икона обглодала его лицо.

Детские головы

Ульяна злилась: надо было соврать! Но они так мило болтали, пока автобус катил к заказнику. А потом прозвучал вопрос о детях. После аргументов Ульяны учительница, короткостриженая женщина средних лет, изменилась в лице, а в конце поездки отсела к злобного вида тетке, наверняка бухгалтеру или кадровику.

– Группа, не отставать! – подгонял гид.

Он шагал впереди – тощий и длинный, как жердь в его руках. Учительница и злобная тетка орудовали лыжными палками с большим кольцом. Остальные надеялись только на ноги. Парень с глубокими мимическими морщинами, похожий на крокодильчика, и круглолицая девушка (в автобусе парочка тискалась на заднем сиденье). Две подруги-студентки (вместе явились к месту сбора, башне с гербом на привокзальной площади), рыжая и темная, в одинаковых солнцезащитных очках и джинсовых бейсболках, из-под которых торчали челки-идентификаторы. Вот и вся группа. С Ульяной семь человек. Туристы-походники.

Автобус оставили в поле. Переупаковали рюкзаки и двинулись к лесу.

– …второй по величине в Европе. На территории озерно-болотного комплекса расположено около пятидесяти озер, самые крупные – Журавлиное и Тонь. Болотный массив хранит память о давней ледниковой эпохе, здесь можно увидеть…

Канцелярит канцеляритом погоняет. Ульяна отключилась от слов проводника. Разглядывала мрачный, шепчущий, густо пахнущий ельник, через который вилась тропа, и корила себя за то, что разоткровенничалась с учительницей в автобусе.

Лес закончился. На границе болота стояли полуразрушенная треугольная беседка, покосившаяся наблюдательная вышка и стенд с описанием экотропы. Группа собралась в начале дорожки из бревен. Злобная тетка косилась на Ульяну. Наверняка уже в курсе ее разговора с учительницей. Осуждение витало в воздухе – Ульяна чувствовала его, как влажный болотный воздух.

«Когда детишек планируете?» Вопрос, честный ответ на который зачастую все портит. Не устраивает вопрошающего. Чтобы не смотреть на других, Ульяна нашла глазами гида. Проводник хлопнул себя по впалой щеке и соскоблил ногтем комариный трупик.

– Стартуем отсюда. Маршрут кольцевой – к вечеру вернемся обратно. Вот. Жарища, да?

– Торфяная сауна! – воскликнул парень.

– Ой, скажешь! – Круглолицая задохнулась от смеха.

Гид нахмурился, бегло глянул на парочку и повернулся к тропе из накатника. Подруги-студентки пристроились за ним. Рыжая жестами подначивала темную, чтобы та ущипнула гида за тощую задницу.

Ульяна ступила на деревянный настил. Под бревнами чавкнуло, она опустила голову и увидела в щели обрывок сгнившей веревки.

В визит-центре, куда группу свозили до активной части похода, они послушали лекцию, прошлись вдоль интерактивных стендов, посмотрели на виртуальные растения и животных. Ульяну немного испугали птицы: у журавлей были странные, слишком большие, не-птичьи головы. Аисты казались брюхатыми, словно намерились не разносить человеческих детишек, а рожать.

Ульяна поспешила за рюкзаками учительницы и злобной тетки.

Слепое белое солнце пекло голову через косынку. Дорожка прорезала болотный простор. Одинокие чахлые деревца торчали из травы черными палками и выглядели умирающими. Ульяна ступала по краю мостка, в лужах стоячей воды скользила чужая маленькая фигура в ее одежде; рюкзак напоминал красный горб.

Неуемно жужжали комары.

– Главное правило – не лезем куда не велено!

Она едва расслышала голос гида и прибавила шагу. Сделала несколько снимков. Загадочный, другой мир… Она совершенно этого не чувствовала, не могла проникнуться. Ну болото и болото. Чем там оно уникально? Сыростью? Болотной тишиной?

– А свечение увидим? – спросила одна из студенток.

– За свечением надо с ночевкой, – ответил гид.

– Говорила же тебе, другой тур!

– На болоте хочешь ночевать?

– Было бы с кем!

Подружки звонко засмеялись.

– А правда, что болотное свечение – это души умерших детей? – спросила учительница.

– Нерожденных, – фыркнула злобная тетка и обернулась к Ульяне.

Ульяна с обидой глянула на учительницу. А ведь та ей сперва понравилась – спокойная, рассудительная, – и от этого было вдвойне обидно.

Да, надо было соврать, как много раз до этого, и избежать этих упрекающих взглядов. Она вздохнула. Как же надоело объяснять. И врать надоело! Да и чего врать, чего стыдиться? Ну решила не заводить детей – кому от этого хуже?

– Сами рожайте, – прошептала Ульяна. – Потомство, поколение, бла-бла-бла.

Она осознанно пришла к тому, что не хочет детей. Что не будет рожать лишь потому, что может, что надо. Забота о ребенке помешает любимой работе, блогу, творчеству, путешествиям. Через неделю ей стукнет тридцать пять, по меркам больного общества – старородящая, даже, наверное, старо-старородящая. И все у нее прекрасно и замечательно. Да, она чайлдфри. И остальным не должно быть дела до ее жизни – пускай своей живут! Она ведь не спрашивает: «А творчеством когда заняться планируете, собой?» Пускай топчутся на одном месте, вокруг вечно недовольных отпрысков, зачастую не способные дать ребенку нормального воспитания, ухода, любви, достатка.

А она будет двигаться вперед. Развиваться, расти. Эгоистка, тварь – так ведь про нее думают? Плевать. Родит одного, что изменится – формулировка вопроса? «А когда второго планируете?»

Задумавшись, Ульяна налетела на круглолицую – такую молоденькую, с большими пастушески-простоватыми глазами. И пробормотала извинения.

Группа обступила гида. Ульяна отошла к противоположному краю настила. Из затянутых ряской луж торчали пучки травы, над ярко-зелеными кочками гудела мошкара. Солнце прозрело – сморгнуло белесую пленку, и мох засверкал влажным изумрудным блеском. Ульяна потрогала ближайшую кочку подошвой. Отдернула ногу – мохнатый горбик будто толкнулся.

Голова проводника торчала над внимательными затылками, подпертыми походными рюкзаками. Его монотонный голос плыл к Ульяне:

– А вон и первое озерцо. Мелководное. Видите – там, где островки деревьев? Вот. Сейчас мы идем вдоль старого канала, его давно перекрыли. Еще километр, и увидим озеро Тонь… Нет, купаться не будем. Точно. Это с другой экскурсией. А мы свернем на восток, покинем, так сказать, твердую землю и сделаем крюк по болоту.

– Похлюпаем, – вставил парень.

Ульяна сфотографировала далекое неприметное озерцо через головы туристов – для заметки в блоге. Опустила смартфон и щелкнула группу во весь рост. Быть может, она напишет не только о болоте, а еще и о людях, которые осуждающе щурятся, узнав, что собеседница воротит нос от прелестей материнства. Очередной крик души чайлдфри? Сколько она уже сделала подобных постов?

Студентки обернулись на звук, имитирующий затвор цифровой камеры. Рыжая изогнула спину и расслабила лицо, позируя, темная поработала плечами и сложила губки бантиком. Ульяна спрятала смартфон в карман куртки, чем расстроила студенток.

– Группа, за мной! – скомандовал гид.

Ступая по дорожке, Ульяна представила, что бревна под ногами начинают прокручиваться и ей приходится бежать, как в каком-нибудь мультике – не смешном до икоты мультике. Хохотать будет только болото, а зеленая вода поднимется и вцепится в ее щиколотки.

Гид что-то говорил на ходу, но Ульяна почти не слушала. Пыталась проникнуться болотом, этим, со слов проводника, Солярисом, который тянет в бездонную трясину мысли о городе, высасывает человека до дна. Где же врата в мир духов, в параллельную реальность без запахов и звуков, без прошлого? Когда придет ощущение, что на этой незнакомой планете осталась лишь жалкая горстка людей, их группа или даже – она одна?

Кто знает, может, все изменится, как только они сойдут с тропы.

Ее взгляд, боясь провалиться, прыгал с кочки на кочку, цеплялся за сучковатые сосенки, полз по мокрому унынию. Вода, мох, трава, земля пахли сладковатой гнилью – в затылке Ульяны зрела головная боль.

Ульяна достала спрей от комаров и разбрызгала вокруг себя. Глянула на идущих впереди туристов. Чем не инопланетяне?

Бревенчатая гать тянулась и тянулась через заболоченную землю, и тут группа остановилась, беря пример с гида. Проводник показал жердью куда-то вдаль.

– Там озеро Тонь. Помашем ему. – Он действительно помахал невидимому озеру шестом. – А теперь прощаемся с тропой и окунаемся, так сказать, в мокрый экстрим.

«Там Тонь, там Тонь, там Тонь», – застряло в голове Ульяны.

Только сейчас она заметила узкий короткий мостик. Гид перешел по нему через канаву – торфяная жижа поросла белокрыльником – и ступил на вытянутый островок твердой земли.

– Смелее! Только без фанатизма! Если потянет на дно – не паникуйте, не дергайтесь. Хватайтесь за ветки или траву, ложитесь на живот и зовите меня.

– Человек с шестом придет на помощь! – сказал парень.

Учительница хмыкнула и первой сошла с дорожки. За ней – злобная тетка. Студентки, толкаясь бедрами, вклинились на мостик. Круглолицая приподняла лицо, чтобы парень мог чмокнуть ее в губы, потом схватила его за руку и потянула за собой. Проводник уже двигался в сторону черного ольхового мелколесья, иногда прощупывая болото жердью.

Ульяна подернула плечами и пошла. Вперед, в топь.

«Там Тонь…»

– Держитесь моего следа! – крикнул гид. – Ступайте по детским головам!

Ульяна внутренне вздрогнула.

– По чему? – переспросила рыжая студентка.

– Ч-что? – рявкнула злобная тетка.

– Я… то есть… – замешкался проводник. – Говорю, идите за мной. Не отставайте.

– Нет. Вы не так сказали! – вцепилась тетка. Она почти бежала за гидом.

– Почему не так?

– Ну знаете! Я же слышала!

– Ладно. Оговорился, хорошо?

– Кому хорошо? Оговоритесь еще раз!

– Да ерунда это. Жаргон.

– Чей жаргон? Что это значит?

– Ох! Ладно. – Гид остановился и повернулся к группе. Он улыбался: ожидал общей растерянности. – Детские головы. Я сказал «детские головы». Так мы называем кочки.

– Кто это мы?

– Гиды. Экскурсоводы… Зачем так смотрите? Похожи ведь!

– А как вы тогда туристов называете?!

Гид сделал вид, что не услышал. Отвернулся и пошел дальше. Попробовал оторваться от злобной тетки.

Ульяна осмотрелась. Из-под раскисшей земли торчали кочки, и правда смахивающие – теперь, из-за слов гида! – на макушки. Ульяна стояла на двух таких, и оттого ей сделалось не по себе. Она переступила на другую кочку, плоскую, не похожую на голову.

Темная студентка осторожно расставила ноги и стала приседать над кочкой.

– Сфоткай меня, как будто я рожаю!

Рыжая достала смартфон, но под тяжелым взглядом учительницы опустила руку. Темная выпрямилась, глупо улыбаясь. Учительница перевела взгляд на Ульяну, словно та надоумила студенток на подобную неуместность. Ульяна отвернулась.

– Болотоступы надевать? – спросил парень.

– Рано, – ответил гид.

Всех отвлек тревожный многоголосый крик.

В бледно-голубом выгоревшем небе над далекой рощей поднялся журавлиный клин. Вспорхнувшие из болотных гнезд птицы кричали так, что сводило желудок. Ничего напевного и народного – скорее, саундтрек к фильму ужасов, сигнал: сейчас будет жуть.

Будто свора детишек выла через нос.

– А как они танцуют! – наигранно воскликнул гид, чтобы сбросить оцепенение. – Прилетают, когда сойдет снег, попляшут и давай строить гнезда!

Изматывающий крик истончался. Птичьи силуэты удалялись, и Ульяна была этому рада: журавли не отличались от виртуальных моделей в визит-центре – такие же большеголовые и нелепые. Она не стала их фотографировать.

– А я слышала, что встреча со стаей журавлей – это к пополнению семейства, – заметила злобная тетка.

– Возможно, – задумчиво сказал гид, поглядывая на черные штришки в небе.

– Куда они летят?

– На поля. Наверное…

– А если журавли перестанут рожать? – не унималась злобная тетка. Она почти кричала – чтобы услышала Ульяна.

Проводник наградил ее озадаченным взглядом:

– Э-э… Они не рожают, а откладывают яйца.

– Хорошо, яйца, – согласилась злобная тетка. – Но ведь откладывают! И не боятся ответственности!

Гид еще больше растерялся. Затем тряхнул головой, вновь скомандовал: «За мной!», потыкал палкой в зеленоватую жижу и широко шагнул на соседнюю кочку.

Ульяна шла, глядя под ноги, не очень-то заморачиваясь маршрутом. Увидела рослый гриб в тени карликовой березки. Россыпь лисичек. Кустик голубики. Свое отражение. Внизу, в темной луже, она снова выглядела маленькой, игрушечной. Лицо ужалось и приобрело детские черты.

По воде пошла рябь, и отражение размылось. Ульяна не чувствовала ветра. Наверное, какие-то подземные толчки.

«И не боятся ответственности!» Да, она боялась ответственности – и что? Лучше «бесстрашно» нарожать, а потом будь что будет? Ребенок – серьезный проект, огромная ответственность, а она могла на несколько дней погрузиться в творчество. Или спонтанно рвануть куда-нибудь, да хоть в другую страну, в Японию, например, как они сделали с Игорем, мужем, в прошлом году. Или отправиться на экскурсию по болоту…

Из мыслей вырвал голос учительницы:

– Девочки, а вы детей хотите?

Студентки переглянулись.

– А как же! – сказала рыжая. – Смуглых, кучерявых!

– Лет семнадцати! – уточнила темная.

Учительница словно и не заметила иронии:

– Сразу видно правильное воспитание. А вот некоторые не хотят, вообще, представляете?

– Ага, есть такие, – закивала рыжая. – Чайлдфришники называются.

– Как? – спросила злобная тетка.

– Чайлдфри. Ну, «свободные от детей» переводится.

– Они как веганы или геи, – поддакнула темная. – Такие же шибанутые. Тоже везде лезут со своей темой. Всем фиолетово на них, а они все о своем. То статью на «Дзене», то заметку на «Пикабу»…

Ульяна зажмурилась. Да ни к кому она не лезет. А объяснять приходится как раз из-за того, что лезут другие.

– А у нас с Пашей бэбик есть, – сказала круглолицая.

Крокодильчик, который обрел имя, помог своей спутнице – выходит, жене – перебраться на сухой островок. Учительница и злобная тетка, ставшие компаньонками в осуждении Ульяны, воткнули лыжные палки в мох и ждали, когда парочка их догонит.

– Мальчик или девочка? – спросила учительница.

– Девочка.

– И сколько ей?

– Семь месяцев.

– Какая большая! С бабушкой оставили?

– Да. У Пашиных родителей.

– Ой, славно!

Ульяна хотела, чтобы голоса туристов снова заглушил журавлиный крик. Впереди раскачивались горбатые спины, невидимые рты поливали ее грязью, хотя говорили не о ней. Она с отчаянием оглянулась на дорогу из накатника.

Повсюду, будто покрывая собой планету, властно раскинулось болото. Дорога скрылась из виду. Разве они столько прошли?

Она отвернулась и двинулась за остальными. Переступила через поваленную сосну. Небольшие, размером с дыню кочки поросли высокой травой – вздыбленными волосами. Теперь Ульяна смотрела на кочки, утопленные в смрадной тине, по-другому. Старалась выбирать те, что побольше и поровнее. Вокруг сапог хлюпало и чавкало. Идти по кочкам было трудно, трава цеплялась за ноги, путала шаг.

Правая нога подвернулась, соскользнула с кочки, Ульяна брызнула испуганно руками в стороны, но устояла, схватившись за камышовые стебли.

– Эй, замыкающая! – донесся до нее голос гида. – Осторожней там. Вас ждем!

Она подняла руку: слышу, буду осторожней. Отдышалась и продолжила путь.

Каково здесь ночью? Не видно ведь, куда ступать. Страшно. Хотя глупость – никто не поведет людей в кромешной тьме: выберут для стоянки сухую поляну и заночуют у костра.

Ульяна отругала себя за то, что отправилась в это безлюдье одна. Игорь укатил в командировку, ее дизайнерский проект забуксовал, и она, решив развеяться, выбрала экскурсию в заказник. Ей очень хотелось, чтобы Игорь оказался рядом, взял за руку, успокоил, а лучше – перенестись в их квартиру-студию, на жаркую, беспорядочную постель, и чтобы он целовал ее повсюду.

Она не искала отношений, любила одиночество и свободу, до Игоря не встречалась ни с кем больше года. Игорь вошел в ее жизнь легко и незаметно, словно всегда был рядом, как уютный призрак. Он тоже не хотел заводить детей – заявил об этом первым. Он был таким сильным, таким непроницаемым для чужого мнения, а она… она…

«Там Тонь…»

Ульяна ускорилась и нагнала идущую последними парочку. Саднило ладонь: порезалась о камыш, когда едва не упала.

– Ты же знаешь, что я не люблю эти страхи, – говорила мужу круглолицая.

– Это не страхи, а легенды.

– Ты их сам выдумываешь.

– Я их возрождаю. А то все легенды сейчас о маньяках, а мистика закончилась. Непорядок. Кто у нас на болоте живет?

– Не знаю… лягушки…

– Кикимора живет. Подвывает, заманивая путников в трясину. Или нашептывает отчаявшимся – и они идут к ней в услужение, становятся холодными. А еще болотняк живет, ну, водяной местный… Болотняк! Как блатняк! – хохотнул парень.

– Болотняник, – тихо поправила Ульяна.

Парень оглянулся, выгнул бровь, но жена потянула его за рукав, боясь ступать на кочку, и он отвернулся. Снова заговорил:

– А теперь представь, что кикимора и болотняк нарожали детишек. И мы сейчас прыгаем по их головам. О, младший взбрыкнул!

– Па-ашечка, – умоляюще сказала круглолицая, – ну не надо. Пожалуйста.

Пашечка благородно замолчал. Снял дурацкую желтую панаму и вытер ею лоб.

Стволы низкорослых кривых деревьев покрывала жидкая грязь – их будто залапали крошечные ладони.

Ульяна дернулась от неожиданной боли – городские комары так не кусаются! – замахнулась, но кровопийца отцепился от щеки и шмыгнул перед глазами. Через минуту хлопнула себя по шее. Поздно. Она была уверена, что за ней охотится один и тот же надоедливый комар. Неуловимый, зоркий, ненасытный. С массивным, как у слепня, хоботком. Посланный учительницей и злобной теткой.

Стала замечать тряпочки, ленты, пакеты, пластиковые бутылки – они отмечали путь, привязанные или насаженные на ветки деревьев. Иногда гид останавливался и крепил новый «маячок».

Ульяна обошла большую яму, заполненную до краев бурым топким месивом. В затылке болезненно пульсировало. Усталость расползалась по телу, колени распухли, ступни в резиновых сапогах сопрели и чесались. Оглушенная жарой и болотными испарениями, она чувствовала себя разбитой. Глянула на злобную тетку: как выдерживает? Тетка бодро шагала за гидом.

С запада потянулись длинные серые тучи.

Группа выбралась на широкий безлесный островок. Гид прошелся по периметру, проверяя шестом, потом скинул рюкзак, сел перед кустиком, усыпанным красными бусинками, и достал из рюкзака ведерко. Все подошли поближе.

– Проголодались? – подмигнул проводник. – Налетай! Клюква, брусника, морошка, черника!

Ягоды свисали с кустов и кочек, словно капли крови в невесомости, лежали на влажном росистом мху. Студентки рвали клюкву и сразу запихивали в рот. Парень, нависнув над моховым холмиком, набирал ягоду в обрезанную полиэтиленовую бутылку, которая болталась на веревке на груди. Круглолицая расстелила походный коврик и смотрела на мужа. Учительница и злобная тетка обирали клюквенный пятачок рядом с гидом.

Ульяна не взяла ведерка или другой емкости. У нее кружилась голова, поэтому она присела на корточки и равнодушно осмотрелась. Алые, багряные, рубиновые спелые брызги двоились в глазах; по кочкам ползли корневые усы. Учительница гладила ветки ладонью. Злобная тетка обнаружила голубичный куст, окуренный сизым дымком, радостно крякнула и стала ощипывать.

Краем глаза Ульяна заметила какое-то движение на границе островка. Круглая мохнатая кочка приподнялась над водой, красные выпуклые глаза враждебно глянули из-под сочно-зеленой шапки.

Ульяна отвернулась, убеждая себя, что это ягоды. Всего лишь ягоды клюквы.

Над болотом пронесся страшный плачущий визг. Ульяна застыла, скованная ритуальным страхом.

– Что это? – смятенно спросила круглолицая.

– Не нравится мне это, – сказал парень.

Гид мрачно оглядывался, выворачивая шею.

– Это детки кикиморы! – захихикала злобная тетка.

– Не говорите ерунды! – не сдержалась Ульяна.

Все посмотрели на нее.

– Бесстыжая! – взвилась тетка. – Это кто ерунду говорит?

– Вы, – твердо сказала Ульяна.

– Да как ты!.. А сама! Детей не хочет! Эгоистка!

– И что?

– А то! В старости узнаешь! Когда кружку воды никто не поднесет!

Ульяна покачала головой:

– Так вот для чего все это. Чтобы кружку воды подали. Ну да, ну да, для этого стоит рожать, и побольше – чтобы много кружек. И кто здесь эгоист?

Лицо злобной тетки пошло красными пятнами.

– И не рожай! И не надо! Не то фашист вылезет! Террорист!

Ульяна показательно заткнула уши. Злобная тетка хлопала обвисшими губами.

Да пошли они! Торгуют легендой о счастье, которое недоступно бездетным. Но, если ободрать с легенды шелуху, останется лишь социальный страх: «А что, так можно было? Я могла жить для себя?» Они хотят, чтобы она стыдилась своей свободы. Спешат оправдаться за свою серую скучную жизнь, потраченную на детей. Ставят все с ног на голову. Переиначивают… Они… эти… Ульяна запуталась в мыслях («там-тонь, там-тонь»), задохнулась от злости. Отпрысков своих вините, себя!

Учительница положила руку на плечо злобной тетки, и та замолчала. Учительница кивнула на Ульяну:

– Это она визжала. Чтобы нас испугать.

Ульяна отмахнулась. Ей уже было плевать. Она почти успокоилась. Это зависть! Они завидуют ее молодости, свободе, необремененности. Бесятся оттого, что она не выглядит одинокой и несчастной. Как они.

Завидуйте и беситесь на здоровье. Размножайтесь для галочки.

Ульяна даже усмехнулась. Пора бы и повзрослеть, свыкнуться наконец. Каждый раз она вспыхивает негодованием, начинает проговаривать, мысленно убеждать тех, кого возмутила ее позиция. Да кто они ей такие? Ну вот, опять…

Она открыла рюкзак и стала перебирать вещи. Комплект сменной одежды, кроссовки, тонкий резиновый коврик, термос, пакет с бутербродами и овощами. Есть совершенно не хотелось. Ульяна отвинтила крышку термоса и плеснула в нее чая. Сменить бы носки, но под взглядами группы как-то неловко. Да ладно, нашла кого стесняться!

Она уже взялась за правый сапог, как кочка снова шевельнулась. Или это другая? Кочка приподнялась со зловещей медлительностью и ощупала берег чем-то похожим на толстую веревку из белых корней.

– Эй! Проводник! – позвал парень. – Можно вас?

Ульяна посмотрела на парочку. Круглолицая дергала парня за ногу, наполовину ушедшую в траву. К ним подошел гид.

– Нога застряла, – повинился парень. – Я не специально.

Гид присел рядом, чтобы рассмотреть.

– Похоже на бобровую нору.

– Бобры?.. – пискнула круглолицая. – Это опасно?

– Не думаю…

Солнце спряталось за большой грязной тучей, которая продолжала расти и темнеть. Жары как не бывало. Стало сумрачно. Раскисшее поле усиленно задышало влажными испарениями. Мелкая мошкара – живые опилки – копошилась в волосах Ульяны, кусала лицо. Репеллент не помогал. Ульяну терзало дурное предчувствие.

К застрявшему парню подошли студентки.

– Давайте потянем, – предложила рыжая, – как в «Репке».

– Чур, ты Жучка! – отозвалась темная.

– А ты сучка!

Круглолицая грубо отстранила рыжую плечом, взяла мужа за руку, но тащить не спешила. Вопросительно глянула на гида.

– Хорошо, – нерешительно сказал проводник. – Я за другую. Только медленно.

Парень вымученно улыбнулся.

– Взялись! – скомандовал гид.

Рыжая пристроилась за ним, игриво обхватив за талию. Лицо проводника пошло красными пятнами. Ульяна не могла избавиться от ощущения, что болото выжидает, приподнимается за ее спиной.

И тут парень заорал.

Его лицо растянулось и исказилось, словно рука невидимого кукловода распялила его изнутри: подбородок ухнул вниз, губы вывернулись, щеки остро оттопырились. В алой раковине рта бился фиолетовый язык.

Круглолицая и гид выпустили руки парня и повалились на траву. Проводник упал на рыжую студентку, и та громко клацнула зубами.

Ужас лишил Ульяну способности двигаться. Вдыхая вонючий воздух, она сидела на корточках и пялилась на крокодильчика. Парень все кричал, кричал, болотные головы поднимались вокруг островка, радостно повизгивая, помаргивая красными глазками. Сверлящий звук сводил с ума, нарастал, и паника охватила группу, как пламя.

Земля вокруг ноги парня зашевелилась. Он перестал кричать и судорожно зашарил перед собой руками. Круглолицая медленно, будто во сне, поползла к нему – Ульяна не видела ее лица и не хотела видеть, – но трава пошла складками, мешая, отодвигая девушку. Нора под парнем ненасытно чавкнула – он дернулся и провалился по пояс. Его свободная нога с хрустом вывернулась, нелепо и неправдоподобно задралась к голове. Глаза парня закатились, лицо посерело, язык вывалился из безвольного страшного рта. Круглолицая завизжала.

«Там-тонь, там-тонь, там-тонь!»

Из островной глубины поднялся хлюпающий, всасывающий звук. Жуткая земля, из которой был сотворен мир, втянула обмякшее тело целиком. Черная зыбь затянулась, точно рана. Там, где секунду назад стоял парень, шевелились жадные до влаги растения. Валялась желтая панама.

Ульяна чувствовала, как в ней испуганно остановилась кровь. Руки не слушались: она уронила термос, попыталась застегнуть рюкзак, но пальцы соскальзывали с застежки.

Ее голову словно сунули в плотный пузырь: на болоте воцарилась заговорщическая тишина. Беззвучно голосили учительница и злобная тетка. Студентки прятались за спину белого, как цветы багульника, гида. Круглолицая стояла на коленях и смотрела перед собой остановившимся взглядом.

Ульяна поднялась с травы, закинула на спину распахнутый рюкзак.

Что-то коснулось ее руки, зацепилось за рукав. Она взмолилась, чтобы это была ветка, обычная острая ветка, которую шевелит ветер. Ветка тянула ее назад и вниз. Не оборачиваясь, Ульяна дернула рукой изо всех сил, так, что ткань затрещала, расползаясь, и что-то холодное и противное скользнуло по ее запястью. Она содрогнулась и отбежала.

Злобная тетка металась по щиколотку в мутной воде – топтала кочки, с остервенением колола лыжной палкой:

– Что, думали, не вижу?! Вот вам, выродки! Вот!

Учительница спешила за гидом и студентками, которые уходили по кочкам и были уже далеко. Бросили остальных.

Ульяна подскочила к круглолицей:

– Вставай, пошли!

По юному страдальческому лицу скатилась крупная слеза. Девушка замотала головой. Ульяна присела и встряхнула ее за плечи:

– Вставай! Ну же! Иначе потеряемся!

Возможно, она найдет путь к тропе и без гида – по меткам из тряпочек и бутылок, но сейчас главное – заставить бедняжку двигаться.

Ульяна обернулась на пронзительный писк.

В тени голубичного куста дрожало что-то круглое, водянистое и пористое. Слепое лицо, поросшее мхом. Залепленные комочками тины глаза искали Ульяну.

Она схватила круглолицую за воротник кофты, потянула, но та стала задыхаться, Ульяна отпустила кофту и снова вцепилась в плечи девушки. Подняла рывком. Круглолицая скривилась от боли, но ничего не сказала, только продолжала мотать головой. Тоже слепая, как тварь под кустом, – ослепленная потерей и страхом.

– Идем, пожалуйста, идем…

Девушка поплелась за Ульяной, ведущей ее за руку.

Злобная тетка исступленно плясала на кочках.

– У них внутри грязь! Грязные выродки!

Захохотала. Кажется, женщина сошла с ума. Ульяна окрикнула ее – впустую, отвернулась и больше не оглядывалась. Даже когда услышала громкий всплеск и последовавший за ним сдавленный стон.

Земля уходила из-под ног, жидкая грязь засасывала ступни, но Ульяна больше не наступала на маленькие выпуклые кочки. Отпустила руку девушки, когда убедилась, что та послушно-сомнамбулически идет следом. Рюкзак круглолицей остался на поляне, которая проглотила ее мужа.

За их спинами хлюпало и плескалось. От страха кружилась голова, накатывала тошнота. Если не считать преследующего плеска, стояла густая тишина. Ульяна перепрыгнула волосатую кочку, схватилась за ствол березы и обернулась, чтобы поддержать круглолицую. Они выбрались на относительно сухой участок и побежали. Ульяна больше не видела гида и остальных, но держалась меток.

Воздух стал тяжелым. Потянуло сыростью и прохладой. Замолкли насекомые. Ветер зашевелил траву и ветви редких деревьев, но было тихо, очень тихо. И будто испугавшись этой тишины, небо громко вздрогнуло и протекло дождем.

– Как ты? – спросила Ульяна.

Девушка не ответила. Сколько ей? Восемнадцать? Меньше? Такая маленькая, а уже мама… и вдова…

Ульяна подумала, что девушка могла бы быть ее дочерью – если бы она родила столь же рано.

Их обступили черные деревца-спички с поломанными ветками. Кусты были общипаны, растения съедены до земли, траву покрывала гадкая слизь. Ульяна боялась признаться, что они потерялись. Но, может, это другой путь – и он тоже выведет их из болота?

Слева за деревьями она увидела бревенчатую хибарку. Избушка-зимовка? Домик отшельника? Что должно случиться, чтобы человек спрятался от цивилизации в этих глухих местах?

Они свернули направо. Перешли вброд неглубокий канал, чувствуя тухлый сернистый запах; на поверхности бурой воды лопались, поднимаясь, пузыри. Впереди раскинулось бескрайнее поле мха. Следы тут же наполнялись водой. Иногда попадались дорожки из положенных вдоль веток. Проходя топкие участки по веточным мосткам, Ульяна и круглолицая раскидывали руки, точно канатоходцы.

Лил дождь. От болота поднимался пар. Спутница всхлипывала.

Они прошли чью-то старую стоянку: костровое место, навес со столом и лавочкой. По вздувшейся столешнице хлестко барабанил дождь. Полянка была истоптана, покрыта раздавленными шляпками сыроежек и подосиновиков. В кустах лежал моток ржавой проволоки.

Круглолицая резко остановилась, присела и спрятала голову между коленей. Она вся сжалась, словно ожидала удара.

– Ты чего? – сказала Ульяна. – Пошли, надо…

И тоже пригнулась, оглушенная трубным вибрирующим криком и тяжелыми хлопками над головой.

Над поляной низко пронесся журавль. Большая птица летела рывками, проваливалась в воздухе под весом добычи. Журавль вытягивал шею, будто старался избавиться от своей же уродливой головы, похожей на усохшую человеческую; яркое красное пятно на лбу напоминало ожог. Длинные лапы вцепились в оторванную руку – тонкую и розовую, как кусок свежего мяса. В прямом клюве болталась знакомая джинсовая бейсболка, принадлежавшая одной из студенток.

Дождь бил по глазам, и Ульяна с муторным облегчением опустила голову. Ее сотрясала крупная дрожь.

Крик птицы разнесся над болотом. Ему ответил другой голос, третий – перекличка.

Ульяна вскочила.

– Пошли! Живо! – заорала на круглолицую.

Девушка послушно поднялась – так, словно ей помогали невидимые веревки. И побежала так же: проседая и подхватываясь. Бедняжка была совсем плоха. Понимала ли она, где находится?

Они бежали. А потом, когда мягкий мох перестал пружинить, осторожно пошли по заливному лугу. Повсюду была вода – сверху и снизу. Ориентиры исчезли, Ульяна забирала вправо – туда, где, казалось, было меньше воды. Взяла девушку за руку и почувствовала, как та напряжена. Круглолицая что-то сказала. Ульяне послышалось: «Ты будешь моей мамой?» Она озадаченно уставилась на спутницу.

– А что твоя мама? – повторила круглолицая с безучастным лицом.

– Моя мама?

– Как она относится к тому, что ты не хочешь детей?

Девушка будто повторяла чей-то вопрос, не вникая в него. Но Ульяна была рада и этому.

– Моя мама… Она полностью меня поддерживает. Она от многого отказалась, когда воспитывала меня, и только после пятидесяти начала жить для себя. Два раза в год путешествует, расцвела, помолодела. Она меня любит, но вряд ли обрадуется внукам, которых придется нянчить. Это правда. И это честно. Она…

Ульяна выдохнула, глянула на круглолицую. Поняла ли та хоть слово?

Случайно наступив на кочку, которая юркнула в сторону, Ульяна провалилась в грязь. Ладонь девушки выскользнула из руки, и круглолицая, не оборачиваясь, побрела вперед.

– Подожди! Помоги мне!

Рядом с Ульяной плавал кусок мха, похожий на толстый темно-коричневый скальп. Земля уходила из-под ног. Правый сапог погружался в болотную жижу. Она выдернула ногу из сапога, но теперь левая нога по колено ушла в пучину – холодную, чавкающую, черную. Ульяна распласталась в хлябкой грязи, вытянулась, выбросила вперед руку и схватилась за влажную землю, за скользкие корни, за пучок травы.

– Дура! Стой!

Плавучий мох ткнулся в щеку, набился в рот. Ульяна сплюнула комковатую гниль, боднула кочку головой. Ей удалось остановить погружение, и теперь она медленно вытягивала себя из болота. Зацепилась другой рукой за стволик сухого куста, поползла, извиваясь.

Маленькие пальчики ощупывали ее ногу, сначала осторожно, потом потеряли терпение – впились в подколенную ямку. Ульяна рванулась, оставив в трясине второй сапог.

Обессиленная, она выбралась на полоску твердой земли. Рот полнился мерзкой слюной, Ульяна сплюнула и вытерла подбородок, помогая дождю.

Ближняя кочка следила за ней. Отекшее лицо, в котором тонули нос и рот. Белая плоть подергивалась. Красные глазки двигались на тоненьких корешках.

– Чего вылупилась! – закричала Ульяна. – Я не твоя мама!

Она отдышалась и поискала взглядом девушку.

Круглолицая сидела на корточках недалеко от нее, тяжело всхлипывала и разгребала руками мох.

– Паша… – услышала Ульяна, когда подползла поближе. – Пашечка, ты здесь?

– Прекрати! Хватит! Его здесь нет!

Руки девушки опустились.

Ульяна сняла рюкзак, отцепила арендованные болотоступы и, устроившись на плоской широкой кочке, стала прилаживать насадку к правой ступне. Головастая кочка напротив выбросила из воды толстый гибкий стручок, который улегся рядом, будто хвост скорпиона, и, путаясь в жирной черной воде, поплыл к Ульяне. Потянулся к ней свободным концом, белесым обрубком.

Она взвизгнула и перебралась на возвышенность, на которой сидела девушка. Замерла на корточках рядом с полусгнившим пнем, пристально наблюдая за стручком. Кажется, не двигается. Просто всплыл на поверхность. Ульяна занялась болотоступами, тут же вскинула голову – ничего. Тяжелые капли барабанили по застойной воде. Она поставила правую ногу на сетку в пластиковой овальной раме, затянула крепления. Не была уверена, сможет ли ходить в этих штуках, но очень нуждалась хоть в каком-нибудь преимуществе, пускай и мнимом.

Девушка подняла на Ульяну красные, увеличенные слезами глаза. Ее лицо утратило округлость, обострилось по-птичьи.

– Больше никаких фокусов. Отстанешь – брошу, – предупредила Ульяна. – Ясно?

Девушка уронила голову. Сойдет за кивок.

Застегнув левый болотоступ, Ульяна услышала легкие чавкающие шаги, стремящиеся к ней со спины. В ушах звенело, кожа покрылась иголочками озноба. Не хотелось думать, кто так ходит.

– Все! Пошли!

Ульяна схватила девушку за руку и заспешила по кочкам, выбирая те, что казались безжизненными. Не обернулась на крик, рассерженный вой. На примятых стеблях камыша лежал кем-то оброненный шест – недалеко, но Ульяна не клюнула на приманку.

«Там-тонь-там-тонь-там-тонь…»

Струи дождя хлестали в лицо, в воздухе серебрилась водяная пыль, справа и слева, скапливаясь, подступал туман. Рука девушки была холодной, чертовски холодной и скользкой, голоса и плач за спиной стихли, и Ульяна увидела впереди ширящуюся полоску чистого неба.

Кисть спутницы норовила выскользнуть из пальцев – холодная ладошка словно размокла и уменьшилась. Она оттягивала руку Ульяны, как если бы та волокла за собой ребенка. Ульяна боялась опустить взгляд, боялась обернуться. Смотрела только вперед – на радугу, вставшую над деревянной нитью тропы.

Дождь закончился, выглянуло солнце, и в воздухе гулко зазвенели насекомые.

– Мамочка! – хлюпнуло за спиной.

Глядя на радугу, Ульяна разжала пальцы, но крошечная рыхлая ручка не исчезла, а метнулась вверх, и острые ногти – осколки льда – впились в предплечье.

Плохой. Очень плохой

1

– Мы в садик не пойдем, пап, не пойдем, да?

У Олега сжалось сердце. Сейчас еще и окатит: холодным, горьким, утренним.

– Надо, сынок, все силачи в садик ходят.

– Но я не хочу… – Личико Антона сморщилось, покраснело, готовое брызнуть слезами. – Лучше к бабушке… только не в садик.

В понедельник всегда тяжело. В понедельник – плач и протесты с самой уверенной аргументацией. Прощальный подарок выходных: предали, прошли, расхлебывай, отец.

– Пап… ну пап…

– Надо, Антоха. Хочешь, пока одеваемся, мультик включу?

Антон не сдержался. Заревел.

– Ну хватит, опять сопли наплачешь.

– Меня мама отвезет?

– Мама на работе. Я тебя отведу.

Лида повезла туристическую группу в Варшаву, будет вечером или ночью. Олег называл супругу «добытчицей», сам сидел без официальной работы уже пятый месяц. Кормили халтурки, верстка сайтов, иногда – копирайтинг.

Он перенес всхлипывающего Антона в зал и включил телевизор. Под «Щенячий патруль» закапал сыну лекарство в нос, дал витамины – все, что прописал гомеопат. Уже год лечили аденоиды второй степени, Лида и слышать не хотела про операцию.

– А Михайловна сегодня будет? – спросил из-под пледа Антон; глаза красные, но уже подсыхающие.

– Было бы неплохо.

Валентина Михайловна, любимая воспитательница. Или приемлемая. Встретит с улыбкой, проведет за руку в игровую – и на том спасибо. Год назад, в младшей группе, было проще: шел к болтливой и добродушной Аркадьевне, няньке, на чьем лице поставил свой именник алкоголь. Вот ее Антон точно любил, а значит, любил и Олег: друг моего сына – мой друг. Но Аркадьевна перевелась в старшую группу, на более пышные хлеба.

– А она точно будет?

– Ну… – Врать сыну даже в таких мелочах он почти не умел, старался общаться как с взрослым. – Вероятность велика. Пятьдесят на пятьдесят. Либо Михайловна, либо Николаевна. – Про возможность замены на воспитательницу из другой группы он умолчал. – Сделаем ставку на Михайловну, да?

– Да.

Новую попытку Антон предпринял на пороге:

– Не хочу туда ходить. Ну пожалуйста, пап, давай останемся дома… Он плохой, он стучит…

– Кто стучит?

Антон молчал, уткнувшись взглядом в прорезиненный коврик тамбура.

– Антоха, посмотри на меня. Ты о ком? Кто-то из мальчиков? Плохой Арсений? Ау, с кем я разговариваю?

Бесполезно.

Олег закрыл дверь и повел сына к лифту.

Утро было противное, клочковатое, тусклое, между многоэтажками полз серый туман. Хотелось достать сигарету и зажигалку, согреться затяжкой, но Олег не курил при сыне.

В садовской раздевалке Антон снова расплакался, обхватил ногу отца, будто единственную надежду – фонарный столб во время урагана, и не хотел отпускать. У Олега защипало в глазах.

– Ну, силач, все хорошо. Я тебя скоро заберу, соскучиться не успеешь.

– Самого… первого? – сквозь слезы спросил сын.

– Самого-самого первого.

Антон обреченно кивнул. Сдался – разжал ручки, стал тереть глаза, которые продолжали набухать влагой.

– Давай я. – Олег присел и достал платок. – А где шкафчик плохого Арсения?

– Вот. – Сын показал на дверцу с наклейкой мультяшного кота. Н-да, не без иронии: на шкафчике Антона жила безобидная мышка.

– Если Арсений станет задираться, знаешь, что делать?

– Я ему ка-ак дам.

– Правильно. Врежешь, Арсений сам бояться будет.

Из игровой комнаты (она же учебная, она же столовая) появилась воспитательница. Михайловна. Ну, хоть здесь повезло. Олег внутренне улыбнулся: вот уж не думал, что будет испытывать радость от сыгравшей ставки на конкретную воспитательницу. Мелочи отцовства.

– Доброе, – кивнул он, а потом потрепал волосы сына. – Скоро увидимся.

Михайловна – молодая, крикливая, но какая-никакая защита, доверенное лицо родителей в восьмичасовом мире без родителей – взяла Антона за руку. Тот бросил на отца кислый взгляд и подчинился. Олег подмигнул.

Выйдя за ворота, он закурил. В грудной клетке елозило паршивое чувство вины, плохое, неправильное. Нашептывало: сам привел, сам оставил сына в этом… жутком месте.

Детском саду.

Олег подумал, что ненавидит детские сады. И чужое детство, которое ранило Антона.

О, как он все это ненавидел!

«Убью Арсения, – подумал Олег, чтобы развеять морок в голове. И беззвучно рассмеялся в туманное утро. – Ну, держись, гаденыш!»

Убить Арсения посоветовал друг и соавтор Никита Рибак. Общались по Сети, в реальности не пересекались: Рибак жил и писал на Украине, в сутках железнодорожной тряски.

«Детский садик – вот где настоящий хоррор, – однажды поделился Олег в скайпе. – Какой-то малый ухо моему Антохе расцарапал. Или не малый. Фиг чего добьешься. В себя уходит, молчит. Арсений у них там есть, всю группу терроризирует, даже воспетки сладить не могут. Дети…»

«Да, друг. Детство – это всегда тяжело и непросто. А вот Арсения надо бить! А лучше замочить его в новом рассказе», – ответил Никита.

«Так весь садик перебью».

«Ага. В стиле того рассказа Кинга, про учительницу в корсете».

Олег честно попытался. Открыл ворд, под своими именем и фамилией набрал красным шрифтом «Про садик???» (пока не всплывет единственно верное название), сходил на кухню, вернулся с кружкой чая, стал медитировать на чистый лист.

Спустя час сдался. Не будет рассказа, в котором монстры лакомятся вредным и задиристым мальчиком Арсением. Сегодня уж точно. Да и нехорошо это – убивать детей, даже драчунов, даже в вымышленных историях.

Олег, не сохраняя, закрыл файл и выкурил на лестничной площадке две сигареты. Посмеялся над собой, поругал себя. Блин, взрослый дядька, понимает ведь – нужное дело, садик-то: к социуму привыкнуть, куда без этого.

За сыном пришел в четыре пятнадцать: четверть часа накинул на занятие в музыкальной комнате, о котором еще утром сообщило расписание на стенде.

– Антон, папа пришел, – позвала рыжеволосая Николаевна, сменившая после обеда Михайловну. – Стул не забудь задвинуть.

Антон рванул к отцу. Взгляды детишек приклеились к Олегу: кто-то улыбался, кто-то изучал, но большинство смотрели с грустью – не их забирают.

В раздевалке было жарко: недавно включили отопление. Антон сел на лавку. Олег протер лицо и руки сына влажной салфеткой (мало ли какой заразы в саду нахватается), помог одеться.

– Как день прошел, силач? – спросил он, натягивая манишку. – Чего молчишь?

– Нормально.

– С кем дружил?

– Ни с кем.

– Чего так?

– Вот так. – Антон посмотрел на Олега с надеждой. – А мы завтра в садик не пойдем?

– Пойдем, – сказал Олег, как о чем-то несущественном. – Пф-ф, каких-то четыре дня осталось, а потом выходные.

Сын клюнул взглядом в старый, истертый линолеум.

Уже в дверях с Олегом поздоровался высокий мужчина в дутой красной куртке. Сосед сверху; сынишка в группе Антона, зовут, кажется, Руслан. Специфический мальчик: в саду, по словам Лиды (супруга вела тесное общение с мамашами в вайбере), ни слова за два года не сказал, а дома болтает без умолку.

– Пап, ты не забрал рисунок, – вспомнил на улице Антон.

– Вы что-то рисовали? Молодцы. Сейчас сбегаю, заберу.

Вернулся с синими уродливыми снежинками на половинке листа А4, еще раз похвалил сына и спрятал рисунок в рюкзак.

– Ну что, силач, куда двинем?

– За игрушкой?! – взбодрился Антон.

– А давай. Выберешь одну, любую.

– Хорошо.

– Тогда в путь.

Они свернули за угол двухэтажного здания и пошли по дорожке с разметкой «Старт – Финиш» и нарисованными белой краской классиками. Справа скучали отремонтированные прошлой зимой веранды, шелушащиеся разноцветием песочницы, горки и качели, сомнительные композиции из покрышек.

– Где ваша площадка?

Антон показал на песочницу в форме лодки, но ничего не сказал. Олег сдался: ладно, хватит на сегодня садика.

За следующим поворотом встретили Аркадьевну. Няня с пластиковым ведром в руке наблюдала за людьми, которые стояли у ступенек в старый подвал, вынесенный за пределы основного строения. Она обернулась на шаги и заулыбалась:

– Домой так рано собрался?

– Да! – бойко ответил Антон; у Олега потеплело в груди. – В магазин игрушек идем!

– Повезло тебе с папой.

Олег поздоровался с Аркадьевной. Из подвала выбрался хмурый мужчина в одноразовом плаще и резиновых перчатках. Опустил у входа черный целлофановый пакет для мусора, туго завязанный узлом, и снова сбежал по растрескавшимся ступеням. Рядом с пакетом высилась грязно-бордовая горка кирпичей, ни одного целого.

Аркадьевна как-то смущенно улыбнулась.

– Вот, затопило недавно, – протараторила она. – Разбирают.

Няня настойчиво напоминала Олегу более молодую исхудавшую версию бабульки, которая появлялась в распахнутых ставнях в начале советских киносказок «Морозко», «Золотые рога». Вот только эти ее упрямые глубокие линии на лице…

Снова появился мужчина, на этот раз без добычи, отошел от ступеней, зажег сигарету.

– Пап, а что там дяди нашли? – подергал за рукав Антон.

– Да старье разное, наверное, – ответил Олег. – Пойдем.

Олег провел сына мимо мужчины в резиновых перчатках и одноразовом плаще, полуосознанно стараясь защитить, прикрыть от происходящего, и искоса глянул на озабоченное лицо няни.

– А кости? – серьезно спросил Антон. – Кости могли найти?

– Вряд ли, – усмехнулся Олег, – откуда? Ну, разве что крыс.

Врать сыну он не умел. Почти.

Первый раз Антона вырвало около двух ночи.

Олег включил бра над кроватью и несколько секунд оторопело смотрел, как сын шумно извергает ужин на подушку. Лежащая на другой стороне кровати Лида открыла глаза и заморгала. Антон заплакал, полусонный, крошечный, жалкий, потом закричал.

Олег вышел из ступора и потянулся к сыну, но его опередила супруга. Лида вернулась из поездки поздно вечером и надеялась проспать до обеда.

– Чего ждешь? – крикнула она из коридора. – В стирку все неси!

Раздражение в голосе супруги разозлило Олега. Он проверил одеяла, скинул пострадавшие на пол, обернул подушку сына простыней и потащил в ванную.

Антона снова рвало. Лида придерживала его у края ванны.

– Рычать обязательно надо? – не сдержался Олег, понимая, что не стоит, сейчас не до этого, но… «Почему мы всегда ссоримся в такие моменты?»

– Воды кипяченой принеси, – умывая сына, отдала очередное распоряжение Лида.

Олег бросил наволочку с подушкой в раковину и пошел на кухню.

– Что-то съел плохое в садике, да, любимый? – донесся из ванной голос Лиды, а потом, уже с совсем другой интонацией: – Что вы вечером ели?

– Макароны, – процедил Олег. – Была бы дома, знала бы.

Пока приводили спальню в порядок, Антона стошнило в гостиной на диван. Олег глянул на часы: прошло пятнадцать минут. Еще через пятнадцать Антон замычал в полудреме, открыл глаза и бессильно заревел: Лида едва успела поднести тазик.

Когда рвота прекратилась, сын вяло отпил из стакана и повалился на подушку. Он не говорил, лишь громко плакал, когда подступала тошнота – спазмы с остатками желудочного сока.

– Ротавирус, – сказала Лида, не глядя на Олега. Оба выдохлись: ни гнева, ни теплоты. – Опять из садика принес.

Олег кивнул. «Ротавирус»… Уже знакомо, и рот тут совсем ни при чем, все дело в колесе [19]. В прошлом году было особенно страшно: помимо рвоты, температура под тридцать девять, понос.

– Если еще раз вырвет, вызову скорую, – сказала Лида, – пускай что-нибудь дадут.

Через полчаса полная медсестра капала в чайную ложку новокаин, а другая, большеглазая, с заячьей губой, искала бланк для отказа от госпитализации.

– Главное, отпаивайте. Но по чуть-чуть, каждые пять минут по ложечке.

Когда они ушли, оставив отпечатки подошв и запах пота, Антона снова вырвало. Время между приступами увеличивалось – хоть что-то.

Олег принес в спальню купленную вчера вечером – вечность назад – игрушку и положил ее рядом с подушкой. Робот Беймакс в красно-синей броне из мультфильма «Город героев», который они смотрели вместе не меньше десятка раз. Медицинский робот, кстати, – жаль только, не способный помочь хоть одному реальному мальчугану…

Ночная аптека. Неспокойная дрема на диване в гостиной, разрываемая шагами Лиды и всхлипами Антона. Затем просто толчки в черную мембрану полусна-полуяви.

Утром у Антона поднялась температура, тридцать семь и семь. От жаропонижающего отказались, пускай организм борется. Промежутки между рвотой увеличивались. Отпаивали компотами, целовали, размешивали смекту, включали мультики. В обед Антон сполз с дивана и начал доставать из тумбочки-гаража машинки.

– Сразу видно, полегчало! – засмеялся Олег.

Лида села к мужу на колени – компьютерное кресло предупреждающе заскрипело – и обвила руками шею.

– Прости, – сказала она.

– И ты меня.

– Что с садиком делать?

– А что делать? Не ходить.

– Я вообще. Сам видишь…

Он видел. «Неделю ходишь, неделю лечишь». А еще эти аденоиды, которые не успевали уменьшиться после очередной простуды, – цеплялась новая хворь. Олег почти привык к постоянному храпу и гнусавому говору сына. Последний раз Антон дышал относительно нормально летом, когда закрывался садик.

Услышав слово «садик», Антон насторожился:

– А мы в садик не пойдем сегодня?

– Нет, силач, и завтра не пойдем, и послезавтра.

– Хорошо.

Олег не удержался:

– А почему ты не хочешь в садик?

– Потому что всегда-всегда хочу быть дома.

– Воспитательницы ругают?

– Нет.

– Кто-то из группы обижает, из детей?

– Нет.

– Пугает?

– Да.

– Кто? Арсений? Миша?

– Нет.

– А кто?

– Великан.

Великан. Слово было произнесено так обыденно, что нехорошо отозвалось в груди. В нем не звенела струна фантазии – Антон смотрел в пол, серьезный, виновато-замкнутый, как и всякий раз при подобных расспросах. Тяни клещами, а потом думай, что вытянул: правду или ответ, который хотел услышать.

– Великан?

– Да.

– Хватит, – шепнула на ухо Лида. Олег не послушал.

– А как великан помещается в игровом зале? – Он улыбнулся, надеясь растопить серьезность Антона. – Там ведь потолки низкие.

– Он пригибается. А когда не пригибается, не видно головы.

Пустое лицо, не смотрит, забыл о грузовике и пожарной машине.

– Он что, как привидение?

– Он из черного дыма. – Антон глянул на отца, словно осуждая глупость вопросов. – И он приходит не тогда, когда мы играем.

Уже лучше. Похоже на диалог.

– А когда?

– Великан приходит, когда мы ложимся спать.

– Вот зачем ты это поощряешь? – Лида взвилась с его колен, глянула недобро. – Пошли, любимый, полежим лучше. Еще такой слабенький…

Антон не сопротивлялся, повис в маминых руках тряпичной куклой.

Через час его снова вырвало. В последний раз.

Глубокой ночью кто-то начал ходить за стеной между спальней и гостиной.

С прерывистым сердцем Олег приподнялся на кровати. Не сразу осознал, что Лиды нет дома. Что сын не спит, разбуженный шумом.

Антон сидел рядом на смятых простынях. Лицом к стене, положив руки на спинку кровати. Глаза закрыты, нет, зажмурены. И не сидел – стоял на коленях. Это испугало Олега больше всего.

В зале стучали шаги: увесисто, костно, плохо.

– Антон… – позвал Олег.

Гнусно, но он боялся дотронуться до сына, пока тот не пошевельнется.

Шевельнулся: убрал правую руку с перекладины, повернул голову. Олег окончательно проснулся – сгреб сына, прижал к себе.

– Все хорошо? Ничего не болит? Не тошнит?

– Нет, – тихо ответил Антон. – Ай, больно!

– Извини. – Олег ослабил объятия.

– Пап, ты тоже слышишь?

– Да, – шепнул в мягкие волосы. – Слышу.

«Может, у соседей», – хотел соврать он, но не стал. Какие, к черту, соседи? И… почему он подумал, что кто-то шагает?

– Он стучит, – сказал Антон. – Почему он стучит здесь?

И заплакал. Олег разозлился: на жуткие звуки, на дверь, на квартиру, на себя.

Он решительно свесил ноги с кровати. Сквозь жалюзи просачивалось неоново-рекламное дыхание новенького бизнес-центра. Оно гипнотизировало. Олег мотнул головой, опустился на колени у тумбочки и выудил из-под кровати гантельный гриф.

Двинулся к двери – тут же в коридоре заскрипели половицы, по ним кто-то громко зацокал, приближаясь. Зацокал, словно ноги оканчивались… копытами.

Олег остановился. Ночной гость синхронно замер. Из коридора не доносилось ни звука, разве что едва уловимый шипящий свист. Дыхание?

– Пап, не надо… – жалобно протянул Антон. – Это черный великан.

– Сейчас мы ему…

Олег не нашелся, как закончить фразу; он верил сыну – верил в то, что тот верит в великана. Забраться на кровать и переждать – значит, показать Антону свой страх. Вот уж нет! С этой закрытой дверью и неизвестностью за ней надо срочно что-то делать, потому что если он услышит новый цокающий шаг или, того хуже, стук в дверь, то вряд ли сдержит крик.

Он рванул на себя ручку, будто пистолет из рук нападавшего, и замахнулся грифом. Дверь глухо ударилась о напольный ограничитель и, отскочив, ткнула его в плечо. Олег не заметил. Перед ним распахнулась вязкая и неуютная тьма.

В первое мгновение показалось, что серый мрак не везде одинаково плотен. Две колонны из слежавшейся тьмы поднимались к потолку… Живые столпы, в которых открывались и закрывались отверстия…

А потом через арку гостиной хлынул тускло-голубой свет улицы, и безумная картинка исчезла.

Никого. Абрисы шкафов в прихожей, огоньки выключателей у дверей в ванную и туалет в конце коридора.

Никого. Ни одного, мать его, великана. Или черта с копытами.

Олег испытал трусливое облегчение. Металлический стержень скользнул во влажной ладони.

Он обернулся к кровати, на которой, прижав к груди подушку, сидел Антон. Поискал взглядом жену, вдруг тоже привиделось – и звонок из турфирмы, и уход Лиды? Прошлым вечером Лиду вызвали на замену. Они поругались («Ребенок болеет, а ты даже не пикнула, больше работать некому?» – «У тебя деньги лишние есть?» – «Ах, ты теперь меня этим упрекать будешь?!»), и она умчала с группой в Прагу. На шесть дней.

– Никого, – сообщил он сыну, – ни одного великана.

– Он спрятался.

Олег промолчал. Прошелся, включая свет, по квартире и вернулся в спальню с улыбкой, к которой пришлось приложить усилия. Катнул гриф под кровать.

– Пап, ты мне не веришь? – прогнусавил Антон.

– Верю, силач. Верю. Если спрятался, значит, сам боится. Что нам такие великаны?

Он лег рядом с сыном и стал растерянно гладить его по липкой от пота ноге.

– Он пришел за мной?

– А? – Олег на секунду-другую провалился в пустоту сознания. – Что?

– Великан пришел из садика?

– Я не знаю, силач. – Он подумал, настраиваясь на сына. – А Михайловна видит великана?

Антон ответил не сразу:

– Николаевна видела.

– И что сказала?

– Она все время сидит в углу.

– В углу? Почему?

– Она умерла и теперь ничего не может. Только рассказывать истории.

Олег задохнулся, стало темно и узко в груди.

– Что?..

– Плохие истории, страшные. Оля все время плачет, когда Николаевна рассказывает.

Олег чертыхнулся про себя. Наверное, он все-таки переборщил с отношением к сыну как к равному: не каждый ребенок в четыре года видел отрывки из «Робокопа», «Терминатора» и – тсс, только маме не скажем – «Армии тьмы».

– Ладно, спать надо. Или тебе воды принести?

Антон покачал головой и забрался под одеяло.

– А можно свет оставить?

– Конечно, силач… конечно.

Он и сам этого хотел.

Час или полтора лежал в визуально уменьшившейся комнате, вслушивался в шумное дыхание сына. Антон тянул воздух ртом, всхрапывал, покашливал, ворочался. От беспомощности Олег чувствовал себя никчемным и жалким, словно распухшие миндалины были мерзким лилипутом, который зажимал нос ребенка морщинистыми ручонками, а он, отец, боялся скинуть их с лица Антона. «Надо оперировать, удалить их к чертовой матери, – мысленно обратился он к Лиде. – Сколько можно».

Так и заснул. Ко всему привыкаешь: к раскатистому детскому храпу, к заводскому гулу, к…

К шагам за стеной.

На третий день болезни у Антона начался понос. Сидели на диете – сухарики, рисовая каша, компоты. «Сходили, блин, в садик, – повторял, как мантру, Олег, – получили свою порцию дряни».

Две недели назад только-только оправились от ОРВИ. Антон притащил из садика болячку и поделился с родителями. Переболели тогда всей семьей – отекшее горло, температура, насморк. Олег и Лида перенесли на ногах, день-два на пакетиках «ТераФлю», Антону прописали антибиотик.

Детский сад казался Олегу не только рассадником хворей, но и тюрьмой в миниатюре. С задиристыми ребятами, с кошмаром навязанного коллектива Антон мог справиться только сам, отцу оставалось одно – наблюдать через прутья. Очередное бессилие перед детской жестокостью.

А еще этот великан…

Олег задумался. Какие жути обитали в его малолетстве?

Садик он помнил плохо. Упавшего с «паутины» и сломавшего руку Мишку. Ужасный, с комками молочный суп. Не менее ужасную манную кашу и тщетность попыток сделать ее хоть немного съедобней при помощи клубничного варенья. Конфеты, которые он таскал кривоногой дылде Валечке (а, нет, это подкинутое мамой воспоминание). Что-то еще, по мелочи. Но никаких бабаек под кроватью или страшил в шкафчиках раздевалки. Мама говорила, что в сад он ходил без слез. Стоп, как он мог забыть…

Его – всех ребят – пугала воспитательница в средней или старшей группе. Злая тетка с большими зубами, которая в назидание другим ставила нарушителей тихого часа голыми на подоконник. Нагие хныкающие детишки на растрескавшемся подоконнике спальни. Мегера постоянно угрожала великим и ужасным КГБ, особенно после того, как Миша сломал руку. Но главным орудием пыток оставалось окно. Олег не помнил, как она обзывала других детей, но свою кличку забыть не мог – Голежик. Голежик, сука. Прозвище до сих пор казалось унизительным. «Голый Олежик на подоконнике», так он думал о себе в момент наибольшего стыда – и отпускало, вытеснялось гнусным послевкусием детства. Злая зубастая тетка… Давить таких надо. Представишь, что подобная тварь занимается твоим ребенком, и от злости темнеет в глазах.

Ладно, проехали…

Он не мог найти в своем прошлом какого-либо цельного, иррационального страха, имеющего тело, или хотя бы глаза, или голос. Да, где-то в начале девяностых был лысый дядечка, торгующий в подвале видеокассетами. Олег был уверен: продавец – не человек. Возможно, инопланетянин. Большой, словно перекачанный воздушный шарик, череп, с буграми и выемками, в которых могла скапливаться дождевая вода. Три-четыре белесые волосины, торчащие антеннами из этого кочковатого недоразумения. Выпученные глаза. Лысый дядечка пискляво здоровался и не мешал Олегу вчитываться в надписи на торцах (желтая приклеенная скотчем полиграфия с названиями основного и добавочного фильмов), крутить в руках фирменные цветные упаковки (одна кассета – один фильм). Несколько раз инопланетянин, не смущаясь присутствия покупателя, феном запаковывал кассеты в пленку. Но существо с большой некрасивой головой не пугало Олега – скорее, интриговало. Все эти дефекты и странности – их было интересно фиксировать вороватым взглядом. А потом лысый дядечка исчез из его жизни, как и видеокассеты.

Ничего. Возможно, он просто забыл: так долго гнал от себя жуткие эпизоды детства, что они превратились в безмолвные кадры, лишились яркости и исчезли. Как ни крути, на выходе – ноль.

Зато у его четырехлетнего сына есть свой великан.

Могло ли случиться так, что Антон принес домой – например, в капюшоне или рисунке со снежинками – не только болячку, но и что-то другое, потустороннее, злое? Олег рассмеялся, но как-то наигранно. Ведь глупость… великан, прячущийся в детском рисунке… ну ведь глупость же?..

– А как черный великан выглядит? Он большой?

– Он же великан, – снисходительно напомнил сын, – конечно, большой. И худой. А еще у него много ртов.

– А зубы? – Олег не до конца понимал, почему спрашивает об этом.

– Зубов нет. Только рты, они как присоски.

Кажется, успокоился. Хорошо. Олег где-то слышал или читал, что лучший способ избавиться от страхов – говорить о них, разоблачать словами.

Шаги за дверью полчаса как стихли. Растворились в гудящих электричеством ламповых спиралях.

Сын так долго тер глаза ладонями и кулаками, оттягивая нижние веки, что лицо покраснело. А еще он обмочился. Во сне или когда великан зацокал копытами в коридоре – непонятно. Не говорит.

На этот раз Олег оставил включенным свет во всей квартире.

Сердце по-прежнему колотилось. Перед пробуждением ему снилась игровая комната и сидящая в углу женщина. Михайловна. Или Николаевна. Как понять, когда нет лица, лишь темно-красный провал, раковина, словно по черепу шарахнули молотом? Вмяли внутрь – кости, глаза, жизнь.

– Пап?

– Что, силач?

– А мы можем куда-нибудь уехать?

– Зачем?

– Чтобы не ночевать дома.

– Ну прекращай…

…черные копыта, да, черные в трещинах копыта с линией жестких серых волос – он видел их на кухне под духовым шкафом. Показалось, что видел.

Цок-цок-цок. Пробирающий до озноба звук, который нельзя привязать ни к чему осмысленному, только попытаться вдавить в палитру ночи, но он всплывает, нет ему там места. Он чужой, нереальный.

– Он воняет, пап. Ты чувствуешь?

Олег чувствовал. В квартире появились неприятные запахи: гари, немытых ног, испражнений.

– Пускай он уйдет! – закричал и тут же заплакал Антон, на шее вздулись вены.

– Тише, все хорошо, хорошо.

– Пускай…

– Тише, успокойся.

Сын притих, уткнувшись в плечо отца. Попросил:

– Пап, расскажи историю.

– Какую?

– Ту. Про зайчика и великанов.

– Хорошо. – Все что угодно, только бы отвлечь, отвлечься. – Слушай.

На одной далекой планете однажды родился зайчик. Жители планеты постоянно чего-то боялись, они никогда не выходили из своих домиков. А виноваты в этом были великаны, которые жили в небе и на деревьях и напоминали большие хмурые тучи, – это они заставляли жителей планеты всего бояться. Но зайчик был очень добрым и любознательным, он не послушался родителей, которые говорили шепотом, потому что боялись, что их услышат великаны, и выпрыгнул из форточки на улицу. Зайчик упал на мягкую траву и рассмеялся. «Кто шумит?..» – ворчливо спросил великан с дерева. «Кто смеется?!» – возмутилась большая черная туча. «Это я!» – без страха ответил зайчик. «Прекрати шуметь! – потребовали великаны. – Ты должен нас бояться!» Зайчик снова рассмеялся: «А вот и не боюсь! Вы мрачные, но не страшные. Вы злые и плохие. И я не буду с вами дружить. Уходите, пока не поздно!» – «Как ты, мелюзга, смеешь нам приказывать?» – «А вот и смею! И если вы продолжите пугать моих родителей, то сделаю так, что вы надуетесь и лопнете!» Угроза рассмешила великанов, они стали хохотать над маленьким зайчиком, все громче и громче. Они смеялись так сильно, что стали лопаться, как мыльные пузыри. А когда взорвался последний, страхи жителей планеты исчезли, и они вышли на улицы, чтобы радоваться и веселиться.

Антон не дослушал, но Олег закончил историю и, когда сын вскрикнул и неразборчиво залепетал во сне, принялся гладить его по лицу, по волосам.

На выходные он отдал сына родителям Лиды: выпросили, хотели помочь, Олег не сопротивлялся. Антон тоже – сразу согласился, хотя раньше для побывки у бабушки и дедушки приходилось искать весомые стимулы, четырехколесные и обязательно на батарейках.

Две ночи подряд Олега будили шаги черного великана. Он лежал при свете, вслушивался в фантомные передвижения нового квартиранта и всерьез думал о здоровье своего рассудка. Искал причину в излишне фанатичной опеке, безграничной любви к сыну. Может ли случиться так, что он слышит страхи Антона?

В конце концов, измотанный, перепуганный, он истошно кричал (и некому было сказать «тише, тише»), угрожая призраку за стенкой, и это помогало. Утром он сжег в раковине все рисунки Антона, принесенные из садика.

В понедельник к нему обратился в лифте сосед сверху, отец молчаливого Руслана.

– Тоже болеете? – спросил высокий мужчина. – В садике вас не видно.

Олег не сразу понял, что тот имеет в виду Антона. Кивнул.

– И мы вот вчера слегли. Ночью вообще тяжело было, даже бредить начал.

– Плохо, – только и смог ответить Олег.

– Да уж, – согласился папа Руслана, – хорошего мало.

– Он… – Олег засомневался, но сосед ждал. – Ваш сын говорил что-нибудь странное?

По лицу мужчины понял – говорил.

– Что он сказал?

Мужчина оценивающе смотрел на Олега.

– Что-то о голове великана.

Лида вернулась вечером. Антон, которого пришлось чуть ли не силой забирать от бабушки с дедушкой, бросился к ней на руки и не отпускал минут десять, мешая раздеться.

– Мам, давай уедем. Сегодня опять великан начнет шуметь.

Лида бросила на Олега обвиняющий взгляд:

– Вы опять с папой страшилки выдумываете?

– Нет! Папа тоже слышал! Даже гантелей пугал!

– Олег, я же говорила! Зачем ты ему подыгрываешь!

Они поругались. В режиме ускоренной перемотки облаяли друг друга и разбежались: она в спальню с Антоном, он – на улицу. Смена караула.

Он купил в магазинчике на первом этаже пачку сигарет и, бесцельно плутая между домами новостройки, курил одну за одной. Болезненное состояние, которое не отпускало его все эти дни, утяжелилось едкой обидой, растерянностью.

Олег не заметил, как оказался возле детского сада. А когда, прислонившись к зеленому решетчатому забору, понял, на что смотрит, – на невзрачную совковую двухэтажку в коросте голубой штукатурки, – разозлился не на шутку.

«Это ты во всем виноват, гаденыш. Ты пугаешь его. Я никогда не выдумывал для Антона страшных драконов, ведьм и чудовищ под кроватью. Да, я рассказывал и показывал ему разные истории, но чтобы он полюбил героев, которые побеждают зло, только для этого… а ты, ты…»

Поддавшись порыву, он подтянулся и перемахнул через забор. Уже стемнело, в окнах домов на другой стороне улицы горел свет, но тротуары пустовали. Впрочем, Олегу было плевать.

Он обошел мусорные контейнеры, обнесенные с трех сторон бетонной оградой, и направился к зданию. Приблизился и уплыл в сторону балкон, который пытались куда-то унести на своих плечах мультяшные гномы, мелькнул в сумерках деревянный медведь… «„Сказка“… И какой мудак решил назвать это место сказкой?»

Перед крыльцом Олег остановился.

– Эй, ты… Я пришел, – произнес он громким шепотом; злость поутихла, ему было неловко. – Давай, дуй сюда. Здесь все началось, здесь и решим.

Появилось ощущение: его слышат, его слушают. Рот наполнился кислой слюной. Мысли об абсурдности происходящего выветрились без остатка.

Медленно, одно за другим зажглись окна правой части здания: сначала желтым светом пропитались занавески и стекла раздевалки, затем – игровой и, наконец, спальни.

Детский садик ждал: решай, человек.

– Я тебя не боюсь, – соврал Олег. – Если хочешь кого-то наказать, накажи меня, не Антона.

Садик молчал.

– Черт… – выдохнул Олег через какое-то время. – Чем я занимаюсь?..

Свет в окнах не ответил, Олег и не рассчитывал. Наверное, просто вечерний обход, или кто-то из работников забыл кошелек. Сейчас вывалится на ступеньки, и начнутся вопросы. «Иди домой, – урезонил Олег сам себя, – помирись с Лидой, расскажи сыну на ночь добрую историю. Только не лезь через забор у всех на виду».

Он кивнул собственным мыслям и двинул в обход, повторяя понедельничный путь с Антоном. Змейка из вкопанных в землю покрышек, качели без цепей и сидушки, задраенные ставни песочниц, холмик с черной надстройкой…

Кто-то закашлял. Будто из-под земли.

Олег остановился и прислушался. Вот, снова. Он осторожно приблизился.

В черноте, куда убегали бетонные ступеньки, кто-то стоял. Силуэт показался знакомым.

– Аркадьевна?

Бред. Нет там никого.

– Глянь-ка, глазастый, – донеслось из погреба.

Няня медленно и неуклюже выбралась под желтое эхо фонарей. В руках женщины Олег различил садовый рыхлитель, с трех зубьев свисали темные подвижные полосы. Аркадьевна перехватила черенок другой рукой и обстучала тяпку о сваленные горкой кирпичи.

Что-то не нравилось Олегу в ее движениях. В голове зазвучала тревожная музыка, не совпадающая с сердечным ритмом.

Няня шагнула вперед и заторможенно попыталась ударить его рыхлителем. Это настолько шокировало Олега, что увернуться он успел лишь в последний момент. Отскочил назад и в сторону.

– Эй! Охренела?!

Аркадьевна – старуха с мелко трясущейся головой – хрипло рассмеялась. Подняла и помахала в воздухе тяпкой, будто вещицей, которую хотела продать.

– Попытка не пытка, маленький. А вдруг.

– Маленький?.. – Олег отошел еще на два шага, наткнулся на парапет подстриженного кустарника и стал пятиться боком, подальше от сумасшедшей женщины.

– Давно не виделись, – просипела, появляясь из-за беседки, полоумная Аркадьевна. – Мы скучали по тебе.

Он решил не отвечать. Смысл? Надо поскорее убраться отсюда, а завтра сделать пару звонков. Нога его сына больше никогда не ступит на территорию этого шизанутого заведения, а старую алкашку не подпустят к детям и на расстояние выстрела.

– Ты не верил в нас, когда был маленьким, и сейчас не веришь, – засмеялась Аркадьевна. – А вот своему Антону… О, он единственный, кому ты веришь всем сердцем. Больше, чем себе.

Олег продолжал пятиться.

– Почему ты не верил в нас, Голежик?! – неожиданно завизжала няня. – Почему так долго не вспоминал? Плохой, плохой мальчик!

Его словно ударили в солнечное сплетение.

Она двигалась как большая неуклюжая кукла, которую дергали за невидимые веревки. Она назвала его Голежиком.

– Но мы ждали, и ты впустил нас, Голежик! Все-таки впустил!

Когда был маленьким, он ходил совсем в другой сад, а если бы и сюда… Сумасшедшая совсем не напоминала ту злющую тетку с большими зубами. Тогда откуда она знает про?..

Аркадьевна швырнула в него рыхлитель. Инструмент пролетел высоко над головой и звякнул об оконный карниз. Няня рассыпчато захохотала.

– Сука косая! – зачем-то крикнул Олег, развернулся и побежал.

В окнах группы (бывшей группы!) Антона по-прежнему горел свет. Олег ускорился, но около крыльца споткнулся и нырнул на плитку. Его сбил надрывистый плач.

В детском саду заливался слезами ребенок.

Мозг Олега заметался от одной крайности к другой. Лукавая, игривая улыбка сына. Ядовитый, злой свет в окнах. Тепло маленькой ладошки на небритой щеке. Безумная старуха с его детским прозвищем на перекошенных растрескавшихся губах.

Аркадьевна появилась – почти выпала – из-за угла здания. Она нашла тяпку и теперь размахивала ею над головой – три железных крючковатых пальца, прорастающие из плоти. Ломаные движения, клокочущий смех.

Это не реально.

Ребенок, ребенок в саду может быть реальным. Остальное – нет.

Олег почти возненавидел этот плач – он отдалял его от дома, от сына.

А еще эта няня. Будь она неладна.

«Твою!..»

Словно в бреду, Олег бросился к двери, распахнул, взбежал по ступеням и нырнул в открытую дверь раздевалки.

В пыльном тяжелом свете по обе стороны тянулись шкафчики для одежды с лавками у подножия. С дверей соскоблили наклейки животных, грубо, ногтями. Ногтями – или когтями. Верхний край обоев с героями мультфильмов и сказок отклеился, обнажив зеленовато-синие пятна плесени. Информационный стенд покосился в гнилой раме, листы объявлений покрывала желтая с красными вкраплениями корка, похожая на засохшую рвоту.

В глубине помещений заливался малыш.

Олег отдернул руку от дверцы шкафчика Антона – оказалось, что он тянется к ней, будто плач доносился из-за расцарапанного куска ДСП, – и ринулся в игровую, краем глаза отметив фигурки на столе для выставки детских работ: безобразные пластилиновые монстры с шишковатыми телами и руками-щупальцами.

Узкий, короткий, в три шага, проход. Слева, за метровой перегородкой, к стене липли четыре керамические раковины и вешалки с полотенцами; справа – нарисованный сказочный замок с блямбами вспученной штукатурки. А дальше – просторный квадрат перевернутой вверх дном игровой комнаты.

Олег остановился у груды столов и стульев, маленьких, беззащитных, со сломанными столешницами и сидушками. Некогда яркие тона стен покрывал слой грязи, от обуглившихся игрушек тошнотворно тянуло гарью и смертью.

Ребенок всхлипывал в углу за его спиной.

Олег обернулся.

На единственном уцелевшем стульчике сидела сгорбленная женская фигура, чьи колени покрывал, словно плед, край сального истоптанного ковра. Хныканье прекратилось. Фигура подняла голову.

Нахлынувший страх стер изувеченную комнату, непонимание происходящего, заставил вжаться в нагромождение мебели. Ножка стола больно впилась между лопаток.

Женщина была мертва. Кожа заметно отслаивалась от лица и казалась твердой, с прослойкой застывшей крови.

– Ты хорошо присматриваешь за моим малышом? – спросила мертвая женщина из угла игровой. К шерстяной кофточке прилипли мокрые рыжие пряди. Николаевна?

Воспитательница подняла руку и откинула лицо в сторону, точно страницу детской книжки-картонки с отверстиями для пластиковых глаз с подвижными зрачками. Олег не закричал. Наверное, потому что крика было слишком много.

– Ему у тебя нравится? Мой малыш не слишком сильно шумит по ночам?

Голова покойницы стала тянуться вверх, захрустели шейные позвонки, кожа между ключицами расползлась на бледные полосы. Олег зажмурился. «Неправда, этого нет». Раздавшийся за закрытыми веками звук поднял к кадыку сгусток тошноты. Будто от вареной курицы неспешно отломили ножку или крылышко.

Олег понял, что должен открыть глаза, иначе в голове что-то лопнет и навсегда потухнет свет.

«Сделай это. А потом убирайся, беги».

Голова воспитательницы висела в воздухе, под самым потолком. С телом ее соединяла блестящая алая нить.

От увиденного кошмара его едва не вывернуло. Это походило на безумную скульптуру, экспонат музея Гюнтера фон Хагенса, изображающий изощренное всевластие над человеческим телом.

В Олеге медленно взошел ужас – очищенный от всего лишнего ужас: это конец. Он подался назад, вдавил себя в мебельную кучу, и она разошлась, рассыпалась. С улицы по стеклу визгливо заскребли металлические пальцы – няня.

В горло словно набили снега. Сердце колотилось о ребра. Движение крови было громким, оглушающим.

– Тебе здесь не нравится, Голежик? Хочешь домой?

Олег продавил преграду, развернулся и оказался лицом к открытой двери спальни.

По стенам сползал желтый электрический свет. Почти все пространство комнаты занимала темная, клубящаяся, живая масса.

Всхлипнув от ужаса, Олег попытался отвернуться, но не смог. Подавился зловонным воздухом и закашлялся, продолжая пялиться в подвижный мрак широко распахнутыми глазами.

– Детишки верят в нас, и поэтому мы бессильны, – сказала темнота. – Другое дело вы, взрослые… Даже получив доказательства, видя, слыша, вы сомневаетесь, страшитесь – не нас, а возможного помешательства. И тогда на границе веры и неверия открывается излом.

Огромная чернильная туча.

В ней никто не прячется, подсказал рассудок, цепляясь за рваные края.

Потому что туча и есть кто-то.

Нет, в спальне находился не великан, которого принес домой Антон. Тот цокающий и нашептывающий демон, он… был еще ребенком, мелюзгой… всего лишь клеткой чего-то большего. Черной болезни. Отвратительной суммы.

Здесь, в саду, в спальне… здесь вздымалась и опадала дымчатая опухоль всех детских кошмаров.

– Я не буду… – попытался Олег, но в горле предательски булькнуло.

Со дна теней всплыло лицо: проступил подбородок, остро подались вперед скулы, потекли расплавленным воском лоб и щеки, красные слезящиеся глаза тускло зажглись над воспаленными подглазьями, точно надтреснутые магические шары. Последним появился рот – или, скорее, просто безумный хохот, который очерчивал контур губ.

Это был ребенок, полоумный, уродливый, древний, но ребенок…

Тогда Олег снова попробовал отступить, в надежде, что его воображение не сможет долго держать столько жуткую картинку. «Сейчас лицо исчезнет, – подумал он, – сейчас…»

Лицо исчезло. Втянулось в черный туман.

Это придало иллюзию сил, решительности. Так же, как и сделанный шаг.

– Я не буду с тобой дружить, – сказал Олег, балансируя на границе безумия, понимания, вопля. – Ты слишком мрачный… плохой… Уходи, иначе я представлю, и ты лопнешь, как мыльный пузырь.

Вот и все. Все, что у него есть. Все, на что он способен.

Олег провернулся на пятках, точно пьяный, и, пошатываясь, стал обходить сломанные стулья и столы. Под потолком жужжали облепленные мертвыми насекомыми лампы.

Голова воспитательницы с лицом-страницей билась в верхнем углу комнаты, словно пыталась сорвать с черепа отвратительный лоскут. Тело сползло со стула.

Олег продирался через мучительный кошмар, в котором не существовало времени и ориентиров – кроме двери за раковинами, наполненными черной густой кровью.

В раздевалке он споткнулся о выставленную поперек помещения лавку и завалился на шкафчики. Устоял, перешагнул преграду. Возникшую в дверях няню он ударил в лицо два раза, яростно, прямо, точно поршнем паровой машины. Старуха рухнула на стиснутый в руках рыхлитель и затихла.

Олег попытался переступить через тело и вдруг понял, что истошно кричит, и уже давно, потому что его тянут за волосы. Череп жалили сотни иголок.

– Будешь дружить! – пискляво раздалось за спиной, а потом рассмеялось, высоко, под самым потолком. – Будешь паинькой!

Пахло пыльными мягкими игрушками, несвежими простынями и топленым жиром. Невидимая рука рванула, уронила на спину. Над шкафчиками мелькнуло бледно-алое пятно – лицо, которое, казалось, умело лишь насмехаться. Олега поволокли по сальному, продавленному копытами линолеуму, из раздевалки в игровую комнату, где на бесконечно долгое мгновение оставили в покое, а потом рывком втащили на подоконник.

2

– Мам… мам… ну давай лучше к бабушке.

Альбина остановилась в двух шагах от машины, присела на корточки рядом с сыном и заглянула в просительные глаза, набрякшие очередной порцией слез.

– Солнышко, опять? Вот почему ты не хочешь в садик?

– Потому он фу какой плохой. Снеси его нафиг!

– Так, ты где таких слов нахватался?!

– Это все он… Очень плохой мальчик.

– Вижу, что плохой. Нельзя так говорить. Как его зовут?

– Я не знаю, – тихо сказал Адам, глядя на «ситроен», словно на карету скорой помощи.

– Новенький, как и ты?

– Нет. Он всегда был в садике. Даже когда садика не было.

– Это как?

– Жил под землей.

– Так не бывает.

– Бывает.

Она покачала головой. Со стороны строительного рынка налетали порывы холодного ветра. Альбина достала из кармана пальто ключ и нажала на кнопку. Щелкнул, открывая дверцы, центральный замок.

– Садись в машину. – «Не хватало еще, чтобы продуло».

Адам поплелся к задней пассажирской дверце.

– Все дети не хотят в садик, но надо, – сказала она, заводя двигатель. – Садик выполняет важную функцию, позволяет родителям зарабатывать деньги, пока дети играют с другими детьми. Понимаешь?

Адам возился с ремнями безопасности бустера. Умный мальчик, вот только с садиком никак не складывается: все эти переезды, болячки…

Альбина повернула голову и улыбнулась сыну. Тот не поддался. «Только снова не плачь, – подумала она, – лучше ругайся плохими словами, но не плачь».

– Не хочу деньги… не хочу в садик…

– Солнышко, а что делать? Маме ведь надо на работу.

– Я дома посижу… – Адам едва сдерживал слезы. – Сам…

– Нельзя, чтобы дети сами дома оставались. Это опасно. Помнишь, мы Остера с тобой читали? Вдруг что-нибудь случится.

– А если в садике случится?

– Что, например? Там же есть воспитательница.

– Очень плохой мальчик сделает меня грязным.

– Что? – У нее почему-то перехватило дыхание. – Как?

Адам не ответил. Смотрел в окно и часто моргал.

Она глянула на приборную панель. Электронные часы сообщили банальщину: следует поторопиться. Альбина вздохнула и вывела машину со стоянки, думая, что опоздает на работу, если не найдет место для парковки рядом с детским садиком.

– Я тебя люблю, – сказала она за минуту до того, как воспитательница увела всхлипывающего Адама в группу.

– Люблю, не люблю, люблю, не люблю…

– Солнышко… Не надо.

– А меня в садик не надо!

– Я же тебе объясняла…

– Люблю, не люблю, люблю, не люблю, – механически, чтобы отомстить за предательство («Господи, надеюсь, он так не думает, не видит в этом каждодневного предательства!»), продолжил Адам.

Альбина вымученно улыбнулась, стараясь скрыть раздражение и… что? необъяснимый страх? Ее всегда пугал робот-заяц из «Ну, погоди!», повторяющий: «Заяц, волк, заяц, волк, заяц, волк…»

Всегда.

Она спустилась по трем щербатым ступеням, свернула за угол, прошла мимо деревянного медведя и оглянулась на здание. Балкон подпирали гипсовые гномы, лепные лица выглядели уставшими и даже злыми. «Все дело в серости», – уверила себя Альбина. Их бы подкрасить, а то похожи на зомби, любовь к которым не по возрасту привил Адаму отец. «Психику ребенку испортил, а расхлебывать теперь мне».

Ее привлек чей-то взгляд, почти осязаемый кожей. За забором, в нескольких метрах от ворот, стояла женщина. Вцепившись в прутья, она смотрела на Альбину. Если бы не миловидное лицо (темные круги под глазами и отрешенность взгляда портили, маскировали красоту женщины), ее легко было бы принять за старуху – безвкусный мешковатый наряд, ужасный платок на голове. Альбина поняла, что уже видела эту женщину, здесь же, за забором, следящую за родителями и детьми или за самим садиком. От ее взгляда Альбине всегда делалось не по себе. Местная сумасшедшая? Сообщить о ней заведующей?

Альбина посмотрела на часы, чертыхнулась и заспешила к выходу из «Сказки». Незнакомка пошла вдоль забора в том же направлении. А вот это уже лишнее…

– Извините!

Альбина обернулась на окрик. По дорожке бежала блондинистая особа в меховом полушубке. Длинные каблуки цокали по перекошенным плиткам.

– Вы ведь мама Адама? – обратилась блондинка и, когда Альбина кивнула, продолжила: – А я мама Оли. Наши зайчики в одной группе. Меня Мария зовут.

– Приятно, – кивнула Альбина, подумав, что ей бы хватило и «мама Оли», и представилась.

– Вы ведь недавно к нам перешли?

– Да. Неделю как. – И зачем-то добавила: – Привыкаем.

Альбина вспомнила о женщине за забором. Глянула: никого. И ладно, хватало и других забот.

– Я в родительском комитете, – сообщила мама Оли, семеня рядом. – Закупки к праздникам, сбор денег на разные мелочи для садика… Запишите телефон, у нас в вайбере группа комитета есть. Все новости там, общаемся с мамашами.

Альбина достала сотовый и записала. Набрала, как попросила блондинка, и сбросила.

– Плохо, что Валентиновна уходит, – переключилась на другую тему мама Оли.

– А Валентиновна – это?..

– Воспитательница, – вскинула острые брови блондинка. – А, ну да, вы ведь первую неделю. В младшую группу Валентиновну переводят. Вместо нее женщина в возрасте, Людмила Олеговна. Она сегодня до обеда в группе.

Альбина кивнула. Она опаздывала на работу, но убежать от собеседницы не решалась – как-никак первый контакт с мамашами одногруппников Адама.

– А Дмитриевна, нянька, оказалась глуховата, – поделилась мама Оли. – Сейчас со слуховым аппаратом ходит, а раньше скрывала. Жалко, конечно, молодая еще… Решили на прошлом собрании не увольнять. А то прошлая няня, Аркадьевна, все время песок оставляла, не дружила с веником, да и к бутылке, судя по лицу, прикладывалась.

– А ваша Оля хорошо в садик ходит? – спросила Альбина, раз уж приходилось делить дорожку до выхода с говорливой представительницей родительского комитета. – В смысле, без слез?

– Вы что! Сама просится.

Альбина украдкой вздохнула.

Они вышли за территорию, дождались зеленого сигнала светофора, перешли улицу и направились к небольшой парковке у сквера. Альбина слушала сплетни о садике, но мало что запоминала.

– Извините, я спешу… Вот моя машина. Может, вас подвезти, если по пути?

Мама Оли захлопала накладными ресницами, прощебетала что-то про магазины, а потом долго махала на прощание в зеркале заднего вида.

По дороге на работу на телефон Альбины пришло сообщение. Мама Оли приглашала ее вступить в группу в вайбере «33детсадик».

Неделя прошла нервно. Цейтнот на работе: архитектурный отдел завалили замечаниями из экспертизы, истекали сроки по другим объектам. Нежелание Адама ходить в садик прогрессировало.

Выходные не принесли облегчения. Альбина поцапалась с мамой – после развода и переезда их телефонные разговоры редко заканчивались спокойно. Защита и обвинение строились вокруг Адама. У родителей, конечно, было бы легче. После того как развод стал юридическим фактом, родители твердили по три раза на день: «И Адама досмотрим, и тебя успокоим», но при мысли об осуждающе-ликующем взгляде мамы – «Я же говорила, что разбежитесь! Ну что, убедилась?» – Альбину начинало трясти. Ну уж нет, лучше в гордой запарке, на съемной квартире. А бабушку и дедушку будем озадачивать набегами.

Только какой прок Адаму от ее гордости и криков в телефонную трубку? И что с ним происходит? Почему садик превратился в наказание, ведь ходил нормально в другой… Это протест против того, что папа больше не живет с ними? Или все дело в генах? Она, Альбина, с четырех лет не ходила в садик, была болезненным ребенком на воспитании у бабушки. Вот и Адам… Но как без помощи, в ее-то ситуации? Ничего, привыкнет. Хватит в семье одного социопата.

– Мама, а мы к логопеду вместо садика ходить будем?

– Нет, солнышко. После садика. Сегодня пробное занятие. Не крутись, дай застегну, уже опаздываем.

– А завтра в садик не пойдем?

– Адам, не начинай…

Она достала из шкафчика упаковку влажных салфеток, чтобы протереть сыну лицо и руки. Адам стоял насупившись. Понятно, что вторник, до спасительных выходных далеко, но раньше хотя бы встречал ее улыбкой. Ладно хоть наклейки мультяшек с дверок улыбаются. Опрятно здесь, хорошо; мама Оли сказала, что в августе в раздевалке поменяли линолеум и обои, игрушек новых купили. Ходи – не хочу.

«В том-то и дело, что не хочет…»

– Чем сегодня занимались? – Она глянула на стол для детских работ у двери в учебно-игровую комнату. – Лепили? Ну-ка, где твой человечек?

– У меня не человечек, – буркнул Адам.

Альбина подошла к столу и нашла на подставке наклейку «Адам». Над ней лежал бугристый комок черно-зеленого пластилина с множеством тонких отростков… щупальцев. Она поморщилась, но, когда повернулась к сыну, улыбалась.

– Красивый инопланетянин. Это из какого-то мультика?

– Нет.

– Ладно… Побежали к логопеду.

Развивающий детский центр располагался через дорогу от садика. Это сыграло решающую роль – экономило время. Новое офисное здание открыли совсем недавно, некоторые помещения еще пустовали. Панорамные окна, бронзовый фасад – Адам любил смотреть на «Кубик», как он называл бизнес-центр, из окон квартиры.

Дорога пребывала в стадии перманентного ремонта: траншеи, вскрытые канализационные люки, горки асфальтного лома и ни одного строителя.

– Мам, а если по трубам кто-нибудь в «Кубик» переберется? – спросил Адам, когда они шагали по деревянному мостику на другую сторону.

– Не говори ерунды.

Часы показывали пять восемнадцать. До занятия оставалось две минуты.

– Я первый! – Адам подскочил к дверям, которые разъехались по команде фотоэлемента, и радостно запрыгал в тамбуре.

При виде улыбки на лице сына сердце Альбины наполнилось теплом.

Так, где здесь кабинет «6»? В просторном вестибюле играла классическая музыка. Портье, или как они сейчас называются, показал на дверь слева:

– Вам вниз.

– Спасибо.

Лестница, полуподвал… Ага, вот табличка. «Центр детского развития „Будущее“». Новый формат, бережное развитие интеллекта от восьми месяцев до шести лет, разнообразные программы – если верить рекламе. Поверим, но проверим.

Она открыла дверь и пропустила Адама вперед. На входе стояли открытые шкафы с вешалками для детей и взрослых, тумба для обуви.

– Извините, у нас бахил сейчас нет, – сказала логопед, женщина лет сорока пяти с каштановыми вьющимися волосами. – Но вы можете пройти так, посмотреть.

– Ничего, я здесь посижу, – улыбнулась Альбина, переобувая сына в сандалии. – Главное, чтобы Адам освоился.

– Что мы не выговариваем? – спросила педагог.

«А ты для чего здесь?»

Логопед словно прочитала мысли Альбины.

– Если вы знаете, с какими звуками проблема, я сразу сфокусируюсь на них.

– «Ж», «Ш», «С» надо подтянуть… «Р» вроде хорошо. Но вы проверьте.

– Конечно. Сейчас директор придет, с вами договор заключит. А мы, наверное, начнем.

– Хорошо.

Альбина смотрела, как педагог ведет Адама по длинному коридору. По левую руку располагались кресла для родителей, столик для пеленания, ячеистый шкаф с игрушками и книжные полки (на верхней устроился старенький магнитофон со свисающей на пуповине провода штепсельной вилкой), по правую – резиновая игровая дорожка, мягкий тоннель и доска для рисования.

– Вот здесь туалет, если захочется, – знакомила с обстановкой логопед. – Здесь водичка в кулере, можешь попить.

Альбина умиленно смотрела, как Адам с высунутым от усердия языком набирает воду, пьет.

– Здесь игровая, буквы с кубиками, читать деток учим перед школой. А ты умеешь читать?

– Не умею, – с серьезным видом ответил Адам.

Педагог прикрыла дверь.

Альбина зашла с телефона в Интернет, проверила ленту новостей, положила мобильный на колени и прислушалась, стараясь понять, как складывается первый урок.

– Кто это к нам пришел на занятие? Адам, посмотри внимательно… Кто нам будет помогать?

– Ослик!

– Правильно. А теперь закрой одно ушко… Открой… Молодец…

В трубах за стеной зашумела вода. Альбина пересела в другое кресло, поближе к классу.

– Открой ротик, скажи: а-а-а… Молодец… Зубы вместе… Улыбнись, сделай забор… Теперь язычок выходит на улочку, делаем качели… Любишь кататься на качелях?

«Как он скажет, если у него язык на улочке?» – с улыбкой подумала Альбина.

– Так, хорошо… Покатаем нашего ослика на качелях… Вверх, за нижние зубки… Вниз, за нижние зубки… Вверх, вниз… Давай я тебе помогу…

«Она что, трогает его за язык?»

– Держим, держим… Умничка!

Альбина посмотрела на кулер. Хотелось пить, но она постеснялась подойти и набрать воды. Откинулась в кресле и закрыла глаза.

– А теперь громко повторяй за мной… С-сапоги.

– С-сапоги!

– С-собака.

– С-собака!

– С-самокат.

– С-самокат!

«С-садик! С-сама иди!» Альбина покачала головой. Вот ведь незадача. А других послушаешь, маму Оли, например, так бегут в садик, не вытащить оттуда… А она сама – нормально ходила, пока бабушке не отдали? Если верить маме, то да. Но какое тогда время было, какой выбор: двое детей, отец постоянно на работе, Кирилла, старшего брата Альбины, в один садик (для детей с нарушениями зрения), ее, Альбину, в другой, и никакой машины, все пешком, на общественном транспорте… Наверное, чувствовали дети весь этот нерв, спешку, взрослели быстрее, понимали. Может, надо построже с Адамом: не упрашивать, а ставить перед фактом? Но психологи пишут… В задницу психологов! В задницу миллион ссылок, ведущих на страницы-советы, страницы-упреки, кричащие ей в лицо, какая она плохая мать!

– Что еще здесь зеленое? Зеленый, зеленая, зеленые…

– С-санки!

– Умничка. А что здесь может быть живым?

– С-собака!

«А может и не быть», – мрачно подумала Альбина. Ведь говорила ему не покупать сыну щенка: не готов к ответственности, а если что случится, слез не оберешься… Случилось. Она с ужасом (и стыдом за этот ужас) подумала, как бы справлялась еще и с собакой. Или не сбежала бы тогда, не подала на развод? Не из-за сына, так из-за пса… «Ха, очень смешно».

– А куда мы присядем, когда отдохнем?

– На лавочку!

– Или, другим словом, на скамейку.

– На с-скамейку!

– А сейчас сделай хоботок… Где наш хоботок?.. Вот, вот, тянем… Умничка…

Альбина поняла, что неосознанно напрягает и вытягивает губы. В этот момент в коридоре хлопнула дверь. Вошла пожилая фифа в пальто с соболиным воротником. Директорша, поняла Альбина еще до того, как женщина заговорила.

– А откуда вы про нас узнали? – спросила директорша, пока Альбина читала договор. – Хочу понять, какая реклама сработала.

– На работе подсказали.

– Ага, сарафанное радио. Хорошо.

Их разделял журнальный столик, по которому были разбросаны буклеты и визитки. Альбина полистала их, пока подслушивала логопедические старания Адама. Разговор как-то незаметно перешел на проблему увеличенных аденоидов – Альбина поняла, что рассказывает об Адаме, об их второй степени, о нежелании делать операцию, пока не будет показаний к хирургическому вмешательству.

Фифа посмотрела на нее с видом «Да вы что, девушка?!».

– Я своим удалила, и никаких проблем. Сначала аденоиды, потом руки и ноги…

– Что?

– Младшему в три и шесть. Старшей в четыре, и больше не выросли.

– Аденоиды?

– Ну да. Зачем мучиться? Так и до школы можно с детьми просидеть. Удаляйте, не думайте!

Альбина промолчала, пораженная странной слуховой галлюцинацией и наглостью женщины: вот так просто советовать положить ребенка под нож, когда даже хирург не рекомендует, если есть возможность выходить… «А у меня есть? Что буду делать, когда из садика болячку притащит, храпеть по ночам станет? После какого по счету больничного начальство звереть начнет?»

– Ладно, мне пора. В договоре все устраивает?

– А если Адаму не понравится?

– Тогда оплатите только пробное занятие. Реквизиты на визитке. Надеюсь, еще увидимся.

Через десять минут дверь открылась, и из класса выбежал довольный собой Адам. Логопед уверила, что у Альбины «очень умный мальчик», схватывает на лету, пара недель – и все звуки подтянем. Договорились о двух сорокаминутных занятиях в неделю, по вторникам и четвергам.

По дороге домой Адам совсем оживился – полная противоположность утренним слезам.

– Мам, а чё там такая легкотня?

– Потому что ты у меня очень умный. Интересно с тетей заниматься? Пойдем еще раз?

– Да!

– А расскажи мне, солнышко, как день твой прошел!

– Нормально. Мне тетя понравилась.

– Логопед?

– Да.

– А в садике как?

Адам нахмурился.

– Он хочет закрыть меня в грязной комнате.

– Кто?

– Очень плохой мальчик.

«Опять этот мальчик, – подумала Альбина, начиная злиться на пока еще абстрактного задиру. – Надо будет поговорить с воспитательницей или с другими мамашами».

– Я не хочу завтра в садик. Не хочу в грязную комнату… Там…

– Что там? – спросила она с фальшивой легкостью.

– Там руки из стен.

Она почувствовала себя маленькой и испуганной.

– Не придумывай, – тихо сказала она, чтобы Адам не расслышал.

Продолжать расспросы не хотелось.

– Мам, я какать.

– А-а… Хорошо.

Альбина приподняла над кроватью голову, посмотрела на часы, рухнула на подушку (понимание того, который сейчас час, ускользнуло) и провалилась в кофейный осадок сна. Вынырнула, прислушалась. Нырнула – вынырнула.

Через пять или десять минут молчание в ванной показалось странным.

– Адам?

Она снова прислушалась.

– Адам?!

Молчит.

Альбине стало не по себе.

– Адам? Ты меня слышишь?

Она встала. В коридоре поняла, что крадется, всматривается в щель между рассохшимся наличником и дверью, откуда изливается неприятного оттенка свет. Старый пластмассовый плафон делал его неживым, цвета толстых стариковских ногтей. Альбина хотела снова позвать сына, но во рту пересохло.

Она распахнула дверь и едва не сбила Адама, который сидел на горшке у самого входа напротив стиральной машины. Уперся головой в простенок, лицо опущено, руки сложены на шишковатых коленках.

– Солнышко, все хорошо?

Адам не шелохнулся.

Альбина присела рядом, погладила по еще влажным волосам. Ночью она несколько раз переворачивала подушку – сын сильно потел во сне.

– Спишь?

Она наклонилась и заглянула в лицо. Адам упрямо смотрел на пол, на ужасную бледно-желтую плитку, которая напоминала пропитанный мочой пенопласт.

– Почему молчишь?

Адам не реагировал. Альбина испугалась:

– Эй, что случилось?.. Где болит?.. Ну же, ответь…

Она гладила его по лицу, спине, ногам, рукам, а он сидел истуканом и пялился в одну точку. Мелькнула мысль об экзотическом насекомом и параличе, коме, каталепсии, как в том романе ужасов – «Мизери»! – что она недавно читала. Альбина отругала себя за такие мысли: сидит, дышит, просто не хочет разговаривать.

– Солнышко, плохой сон приснился, да?

Покачал головой? Нет…

– Ну же, не молчи… Что болит?.. Адам!

Страх перерос в панику, она похлопала его по лицу, чтобы вывести из этого состояния, не сильно, но все-таки. Альбина увидела, как задрожал подбородок сына, сморщился сухим плодом, на глаза навернулись слезы.

Ее обжег стыд.

– Прости, солнышко, прости… Я так испугалась… Ты уже все?

Он по-прежнему не отвечал. Она бросилась в коридор, к комоду, и вернулась с упаковкой влажных салфеток.

– Ну, покакал?

Не дождавшись ответа, приподняла, потянула на себя, стала вытирать. Адам висел на ее плече, тонкие руки струились по ее лопатке.

– Голая попа, – сказал сын, и она сразу поняла: на ней были полупрозрачные трусики. Адам шутил.

– Солнышко… – Она рассмеялась. Смех вырвался наружу, как гной из раны.

Смеясь и плача от облегчения, она подхватила его на руки и понесла в спальню. Потом горшок помоет, потом, все потом…

Она плюхнула Адама на кровать и принялась щекотать.

– Кто маму испугал, кто, кто плохой мальчик?

Он извивался под ее пальцами и пытался скрыть улыбку.

Альбина мысленно обозвала себя дурой. Боже, как она испугалась. Еще минуту назад страх был реальным, черным, густым; он шевелил обрубками щупалец-вариантов, он…

– Мой ангелочек. – Альбина покрывала лицо сына поцелуями, а Адам смешно морщился и изворачивался.

– Хватит, мам… Хватит…

Она подчинилась. Приподнялась над своим мальчиком, как тигрица над резвящимся в траве тигренком, давай-ка свой загривок, малыш, и услышала, как пищит будильник.

– Не пойду в садик! – захныкал Адам.

Альбина зажмурилась.

– Чего ты плачешь? Ну чего? Пойдем… Адам!

Альбина едва сдержалась, чтобы не высказать воспитательнице за ее раздраженный тон: «Это ребенок, и ему тут не нравится. Не чегокай, а сделай так, чтобы не плакал». Другие мамаши отзывались о Людмиле Олеговне хорошо: строгая, но занимается детьми, обучает, задания на дом дает, фликер купить или каштанов принести. Да, все так, но Альбине не нравилась воспитательница, уж больно холодные глаза, потенциально злые, что ли… или все дело в ее, Альбине, усталости, в скандалах Адама?

А еще эта неприятная сцена с участием женщины в старушечьем платке и мешковатой одежде. Сумасшедшая подкараулила их у ворот и напугала Адама (да и саму Альбину): «Мальчик, ты не видел моего мужа? Высокий, со шрамом на щеке, он пропал прошлой весной… Это садик, его забрал садик!» Альбина рассказала об этом заведующей, а по приезде на работу написала мамашам в вайбер.

Альбина Мама Адама: «Сегодня утром рядом с садиком пристала какая-то больная в платке. Что-то про пропавшего мужа несла. Адама испугала. Кто-нибудь сталкивался?»

Мария Мама Оли: «Не обращай внимания, не к тебе первой цепляется. За забором часто бродит, высматривает. Уже и ментов вызывали, но что с сумасшедшей взять?»

Катя Сад Сема: «Да безобидная она. У девки просто крыша поехала. Муж сбежал, так она все на садик валить начала».

Альбина Мама Адама: «А садик здесь при чем?»

Катя Сад Сема: «Да кто его знает, сын их сюда ходил, кажется, а как мужик пропал, девка с катушек слетела».

Даша Мама Леры: «Она уже несколько месяцев у садика ошивается. Помните, когда две воспитательницы в другой группе сменились? Какая-то шумиха была, просто на работу не вышли… А еще Аркадьевну хотели уволить из-за фингалов».

Мария Мама Оли: «Да ерунда все это. Кстати, танцы предлагают. Раз в неделю».

Катя Сад Сема: «О! А ин. яз.?»

Мария Мама Оли: «Про ин. яз. не слышала».

Даша Мама Леры: «Подскажите, в садике отопление не включили? У Лерки опять аденоиды увеличились».

Мария Мама Оли: «С самого утра очень тепло было».

Альбина набрала «Про Плохого Мальчика чей-нибудь ребенок говорил?», передумала отправлять, вышла из вайбера, отложила сотовый, повернулась к экрану монитора с экспликацией плана технического этажа и дернулась, когда на тумбочке у двери зазвонил внутренний телефон.

Вечером позвонил бывший муж.

– Как у вас дела?

– Нормально.

– В садик ходит?

– И в садик. И к логопеду.

Она попыталась понять по голосу, пьян ли он. Кажется, нет.

– Старается?

– Да.

– А дома?

– А что – дома?

– Занимаешься с ним?

– Не смей, слышишь!.. – выдохнула в переносную трубку Альбина. – Не смей со мной так говорить.

– Как – так?

– Ты знаешь!

Она столкнулась с испуганными глазами Адама, сердце сжалось. Альбина вымученно улыбнулась: все в порядке, маленький… «Как же, кого ты обманываешь?»

– Вот, ты снова кричишь, – с раздражающим апатичным спокойствием сказал мужской голос.

Она отвела трубку от уха и медленно, словно вдавливала гвоздь в щеку бывшего мужа, нажала на кнопку «END».

– Почему папа не хочет жить с нами? – спросил Адам.

«Потому что папа любит контролировать, всех, кроме себя. Себя он контролировать не может, особенно когда рядом бутылка или смазливые курицы», – хотелось ответить Альбине, будто перед ней был не Адам, а его отец.

– Мы просто перестали друг друга понимать.

– Почему?

– Много причин, солнышко. Так бывает.

– Как бывает?

– Ну, это как играть вместе. Сначала все хорошо, всем весело, а потом одного тянет на качели, а другой хочет копаться в песочнице. Разные интересы. И тому, кто откажется от своего желания, скоро становится скучно. А когда скучно, то играть неинтересно, ведь так?

– Наверное…

– Я не хотела, чтобы ты видел, как нам неинтересно играть друг с другом. Чтобы из-за этого тебе было больно.

Она подняла сына и прижала к себе. Умный. Все понимает. Это был не первый их подобный разговор. Альбина сразу решила, что не станет обманывать. Адам должен знать правду, сначала ее легкую версию, но все-таки.

– Папа меня тоже больше не любит?

– Конечно, любит. И я, и папа тебя очень любим. Дело не в тебе, дело в нас.

– Он придет в гости?

– Придет.

– А машинку подарит?

– Обязательно. Самую лучшую. И в кино тебя сводит, и в парк.

– А очень плохой мальчик говорит, что ты скоро начнешь знакомиться с чужими дядями.

Она отстранила от себя сына. Заглянула в глаза.

– Да что это за монстр у вас в группе?

– Он не монстр. Не совсем. Настоящий монстр живет под садиком.

«Так, спокойно… Главное, не кричи на него».

– И что он делает?

– Я не знаю… Кажется, он хочет выбраться.

– Это тебе плохой мальчик рассказал?

Он помотал головой:

– Другие. Они застряли в грязной комнате. Я думал, они злые, но… они не злые… Я вижу их руки и лица, в стенах.

– А эта грязная комната – она где-то в садике? В спальне?

Адам задумался. Альбина посмотрела на свои руки – они дрожали.

– Нет… не знаю…

– Как ты туда попадаешь?

– Просто попадаю. А плохой мальчик закрывает дверь и смеется.

– А ты?

– Там есть замок, но его трудно открыть… как у нас, когда мы жили с папой…

Она кивнула. Однажды ей пришлось спуститься на улицу, чтобы забрать у паспортистки документы. «Закрой дверь, солнышко, мама скоро придет». – «А какой сегодня пароль?» – «Лампочка». – «Хорошо! Мам, а ты точно скоро?» – «Даже соскучиться не успеешь». Она не взяла ключи (до этого ведь все было хорошо: пароль, щелчок, поцелуи), а когда вернулась, Адам не смог открыть дверь. Задвижку заклинило. Он плакал за дверью, и она успокаивала. Что все хорошо, мама рядом, попробуй еще раз, солнышко. И еще раз, не сдавайся. И у него получилось!

– Мам, там воняет… А если я не открою замок?

Она снова обняла его, почувствовала, как колотится его сердце.

– Господи, ну у тебя и воображение!

«Весь в отца».

Адам оттолкнул ее.

– Я не выдумываю!

– Ты, наверное, просто еще с детками остальными не сдружился. Поэтому не хочешь в садик ходить? Я права?

– Не права! Лера тоже его видела, плохого мальчика! Он и ее закрывает! Он… он…

Адам расплакался.

– Ш-шиповник… ш-шелк… ш-шпулька… – доносилось из класса. – Что такое шпулька? Ах ты мой любознательный! Это такая маленькая катушечка с нитками в швейной машине…

Альбина улыбнулась, испытывая гордость за сына. Адам и вправду был очень любознательным, не пропускал ни одного нового слова, предмета.

– Приползет ужик и пошипит на ежика: ш-ш-ш… Губки сдвинулись в дудочку, делаем хоботок… Шипи на ежика… Молодец, умничка…

Альбина покрутила в руках сотовый. На экране высветился номер мамы. «Позвони, хватит играть в гордую!» Ей не нравилось, как дышит Адам: скорее всего, опять аденоиды – откликнулись на мелкую болячку, хотя ведь не кашляет и не сопливит…

– Вкусное варенье, облизываем… Умничка…

На этот раз Адама почти не было слышно. Наверное, такое занятие. Слушай и облизывайся.

– Дуй, как на блинчик… Смотри, как надо… Ф-ф-ф… Послушай, какой звук получается, если долго дуть. А теперь сам… Молодец, очень красиво…

Педагог замолчала.

Альбина встала и заглянула в класс. Стол для занятий прятался за перегородкой; она видела лишь локоть и ногу женщины. Неподвижные локоть и ногу. Логопед молчала две или три минуты. Что случилось? «Их парализовало от укуса ядовитого паука… Или они превратились в восковые фигуры?»

– Делай, как на картинке нарисовано, – тут же раздалось из-за перегородки, локоть шевельнулся. – Хорошо, умничка…

Альбина покачала головой: это ж надо так себя накрутить. «Ядовитый паук… Господи, и у кого тут больная фантазия?»

На напольном мате лежали разноцветные кубики с буквами. Альбина читала об игровой методике Зайцева, сделавшего ставку на слух, зрение и тактильные ощущения. Какой звук издаст кубик с «МА» на одной из граней? Глаза наткнулись на слово «АД» на верхнем кубике пирамиды, а под ним «КИШКИ». «КИ», «Ш», «КИ»…

Альбина вернулась в коридор, осмысливая увиденное. Может, показалось? Она лишь мазнула по кубикам взглядом, а потом домыслила? Правильно? Там были «КОШКИ» и «ДА»… или что-то еще. Разумеется, никто не будет учить детей по словам «КИШКИ» и «АД»…

Она снова высунула голову за порог.

Никаких жутких посланий. С пирамиды и разбросанных по коврику кубиков на нее шипела буква «Ш».

Сплошное ШШШШШШШШ…

Альбина помотала головой. Откуда столько «Ш»? Не может на кубиках Зайцева быть столько «Ш», там ведь сплошные склады, звонкие склады, приглушенные склады, кубики с гласными и знаками препинания. А кубиков-дубликатов, кажется, всего шестнадцать, чтобы можно было составить «ДЯ-ДЯ», «МА-МА». Но не «ШШШШШШШШ»…

Она поняла, что смотрит на свое отражение в зеркале у входа. Коврик с кубиками не попадал в картинку – дубликат реальности. Альбина ощутила копошащееся в животе беспокойство. Кубики в ее голове беспрестанно складывались в разные гадости.

Что же все-таки не так с этой пирамидой?

Она повернулась, но тут в поле зрения возникла фифа-директорша. Женщина бесшумно вышла из туалета, хотя Альбина была уверена, что после Адама никто туда не заходил.

– Здравствуйте. Рада, что вашему сыну понравилось.

– Все упиралось во время, – зачем-то оправдываясь, сказала Альбина.

– Ну да, ну да. Воды хотите?

– Нет, спасибо.

Директорша увлекла ее к мягким креслам коридора.

– А у нас еще дошкольная подготовка есть. По кубикам Зайцева читать обучаем, вы, наверное, видели в комнате. А еще – английский. Музыка, рисование…

Альбина отрешенно кивала.

– А муж не может раньше водить? – спросила директорша, резко сменив тему. – У нас после пяти столько желающих.

– Ну… Нет, не может.

Фифа понимающе улыбнулась.

– Он часто моется? Не боится грязи?

– Кто? Что?.. – Альбина заморгала.

Лицо женщины дрогнуло, рот скривился, она схватилась за живот и резко встала.

– Извините, мертвые устрицы.

Директорша зацокала каблуками по ламинату, наткнулась на мягкий тоннель, едва не упала и, пошатываясь, исчезла за углом.

Альбина зачем-то поднялась, глядя вглубь пустого коридора. Куда пошла фифа? Забыла, где туалет? Что-то коснулось плеча Альбины, и она тихо вскрикнула. Мышцы словно натянули на барабан.

Она медленно повернула голову к правому плечу.

Вилка, всего лишь сетевая вилка. С полки, на которой стоял старенький магнитофон, свисал пожелтевший шнур.

– Мам, мы сейчас домой?

Она снова вздрогнула, но тут же улыбнулась сыну:

– Да, солнышко. Беги, переобувайся.

Логопед встала рядом. Сложенные на груди руки, сонные глаза.

– Адам перестал стараться. Постоянно отвлекается.

– Паясничает? Похоже, привык.

С чавкающим звуком логопед протерла глаза ладонью.

– Нет. Даже не знаю, как это назвать… играет, что ли.

Альбина молчала.

– Разные роли… – Логопед покосилась на Адама, заталкивающего ногу в кроссовок. – Как будто изображает другого мальчика. Причем довольно жутко.

– Что именно он делает?

– Говорит странные вещи не своим голосом. Иногда без спроса встает, начинает ходить по классу… Он меняет походку, словно одна нога длиннее другой. Он делает так дома?

Альбина покачала головой.

– А еще часто подходит к окну, смотрит на что-то и хихикает.

– Ясно, – сказала Альбина и пошла к сыну, чтобы помочь обуться.

Она остановилась на пешеходном переходе и придержала за руку рвущегося домой Адама. Обернулась и глянула на полуподвальные окна центра детского развития, потом туда, куда они смотрели.

На детский сад.

Укладывая сына спать, Альбина вспомнила, как бывший муж выдумывал на ходу истории и как Адам слушал всю эту несусветную глупость – про побеги из садика, синих ниндзя и полеты в космос на карамельных ракетах… Она часто злилась: лучше бы что-нибудь познавательное рассказал. Но сейчас, господи, сейчас… она бы и сама не отказалась от карамельной ракеты.

Она зашла в спальню. Адам уткнулся лицом в подушку и делал вид, что спит. Каждый раз одно и то же…

– Солнышко, вставай, – сказала Альбина. – Маме на работу надо, а тебе в садик.

Адам замотал головой. Он боится, поняла Альбина. Не просто капризничает, а боится. Но не испытала щемящего чувства, не в это утро. Вместо этого она рассердилась.

– Вставай, – приказала Альбина.

– Не пойду.

– Вставай!

Адам нехотя сел на кровати.

– Писать хочешь? Пить?

Он помотал головой.

– Тогда одевайся.

Альбина кинула ему в ноги одежду, скрестила руки на груди и стала ждать.

Утро выдалось пасмурным, в окне высилось здание бизнес-центра, угрюмое, вдавленное в серую хмарь.

– Я не хочу в садик…

– А мне плевать, – сказала она и стала резкими нервными движениями натягивать штаны на худые ноги сына. – Надо – значит, надо.

– Но там грязная комната… Я больше не выберусь…

Адам был напряжен, глаза широко открыты, голова вдавлена в плечи.

– Не говори ерунды.

– Плохой мальчик станет мной.

– Хватит!

– Я хочу остаться дома.

– Ты пойдешь в садик.

– Папа бы мне поверил…

– Да плевал твой папа на нас! Хватит мешать, одевайся! – Она схватила его за руку, которой он пытался стянуть штаны.

Адам разразился безысходным плачем. Не всхлипывал, не хлопал глазами и не тянул слова, а сразу залился слезами. Альбина замерла, глядя на сына, будто не понимая, почему тот плачет. Она по-прежнему сжимала его запястье, сжимала слишком сильно… Он никогда не реагировал так бурно. Адам был не просто испуган, он был в ужасе. А она, она… Что с ней не так? Она ведь раньше не позволяла себе…

Плач Адама стал громче. Мальчик задергался, словно в припадке. Лицо распухло и покраснело от слез.

Альбина разжала пальцы и потянулась к сыну, чтобы обнять. Она ненавидела себя: «Мерзкая, какая же я мерзкая…»

– Солнышко, извини меня, извини… Не плачь, ну… Не пойдешь в садик.

Она чувствовала, как он успокаивается, затихает. Хорошо, хорошо… Такое маленькое сердечко – нельзя ему так быстро биться. К тому же нос почти не дышит, всю ночь храпел.

– К бабушке с дедушкой поедешь.

– Ладно… – Он вжался в нее, такой благодарно-теплый, ослабевший. – Я люблю тебя, мам.

– И я тебя, солнышко. А теперь отпусти маму, пока не раздавил, мне надо бабушке позвонить.

В прихожей она замерла у базы радиотелефона, зажмурилась, решаясь, и взяла трубку.

– Дедушка сейчас вызовет такси и приедет, – властно сообщила мама после сбивчивых объяснений Альбины. – Ты не опоздаешь на работу?

– Не опоздаю… Спасибо, мам.

– Собери ему вещи на смену.

«Хорошо, хорошо…» Сердце колотилось, она опустила трубку на диван. «Видишь, ничего страшного, ты не одна. Главное – здоровье Адама…» По щекам текли слезы. Альбина закивала своим мыслям. Быть маленькой, беззащитной, когда есть кого позвать на помощь, – это не так уж и плохо. Она справится. Они справятся. Она не положит сына под нож просто для того, чтобы избавить себя от проблем, чтобы потрепать по холке свою гордость… К тому же Адаму не нравится садик, пугает его. Почему она не должна верить сыну? Что, если там, в садике, что-то не так? Не монстры, конечно, не настоящие монстры из страшных фильмов о призраках или пришельцах… но ведь по телику и в Сети постоянно кричат о насилии в школах и детских садах. Она сама видела, как молодая воспитательница пнула мальчика, который закапризничал во время прогулки по парку – улегся на площадке перед аттракционом и не хотел идти с группой. Ох и задала она той мрази, чуть волосы не повыдергивала… А у Светки в садике – дикость вообще! Подруга рассказала, что у дочки раздражение на попке не проходило: после садика постоянно красная кожа. И понять ничего не могли, пока из ребенка чуть ли не силой вытянули. Оказалось, нянька после горшка детей ершиком туалетным подмывала…

А Адам, ее Адам… эти истерики, сцены… Над ним издеваются, запугивают? Вот и выдумал себе монстра – страшного мальчика, который делает ему плохо. В задницу этот садик! Все равно ничему полезному не научат. Она сама, они сами… Вот к логопеду отходят и в группу дошкольной подготовки пойдут, писать, считать научатся, тетя-педагог Адаму нравится, потом на курсы английского, а там, глядишь, и аденоиды перерастут… Наладится все, в школу пойдет… Взрослый такой…

Альбина зажмурилась: увидела Адама с ранцем и цветами, свою руку, сжимающую его ладонь, – идут на первый звонок.

Но сначала она сходит в садик, сегодня же, сразу после работы. И если к страхам его сына хоть как-то причастны воспитательницы или нянька (может, они в подсобке плаксивых детей закрывают!), она устроит им… грязную комнату.

Время тянулось медленно. До обеда, после обеда. Она вручную вносила изменения в пожелтевшие планы древнего объекта, а внутри ветвились злоба и жалость. Злилась Альбина на садик: на всю чертову территорию за железным забором, между прутьями которого мог запросто пролезть смекалистый ребенок; на деревянные фигуры сказочных героев и дыры-спуски в старые погреба, похожие на остатки сгнивших зубов; на двери без доводчиков и доски с расписанием; на глуховатую нянечку, заботливо-раздражительную воспитательницу и самых безжалостных созданий на свете – чужих детей. Жалела Альбина себя. Причины жалости слиплись в осклизлый комок, который перекатывался под одеждой, отвлекая от мыслей о сыне. Два или три раза она звонила маме, но запомнила лишь: «Все хорошо, работай». Начальник группы попросил задержаться на полчаса, распечатать пять экземпляров исправленного проекта – утром повезут копии заказчику.

К садику она подъехала в пять минут шестого. Надеясь застать воспитательницу и поговорить по душам, заспешила к калитке главного входа.

В кармане пиликнул телефон.

Мария Мама Оли: «Неходивгруппунемешай».

Альбина смотрела на экран. Что это?

Катя Сад Сема: «Неходинеходиплохаямамаоченьплохогоадама».

Озябшими пальцами она набрала: «Что?»

Катя Сад Сема: «Немешайдетямспатьнеходиукаждогосвоякомната».

Мария Мама Оли: «Спускайсявподвалмамочкиждутонождет».

Альбина подняла взгляд на двухэтажное здание, будто мамаши могли стоять за окном, ухмыляясь и набирая дурацкие пугающие сообщения. «Они там совсем с ума посходили? Их оглоеды Адаму жизни не дают, а они за меня принялись?!»

– Что у вас? Великан? Огромная крыса? – раздался за спиной голос, и от неожиданности Альбина едва не выронила телефон.

Полоумная женщина в старушечьем платке, от миловидности которой остались лишь скупые намеки, стояла в двух метрах за мусорной урной, словно эта преграда должна была успокоить Альбину.

– Оно принимает разные формы, – сказала сумасшедшая тонким уставшим голосом. – Что бы ни рассказал ваш сын, вам лучше в это поверить. Иначе будет слишком поздно…

– Как вас зовут? – выдавила Альбина.

Женщина дернула плечами: глупый вопрос. Но ответила:

– Лида. Сына – Антон. А мужа звали Олег… Садик забрал его.

– Откуда вы знаете?

– Антону снятся сны. Мы сбежали от великана, но Антон продолжает кричать во сне…

– Что случилось?

– Антон заболел, принес из садика ротавирус и… что-то еще… великана. Я не поверила ему, а Олег… кажется, он поверил и пошел разобраться…

Альбина посмотрела на калитку.

– Ваш сын там? – спросила женщина.

– Нет, но….

– Не ходите туда. Не возвращайтесь. Если остались вещи – бросьте. Слышите меня? От этого можно сбежать. Переведитесь в другой садик, смените квартиру, если там происходит что-то странное, а лучше увезите сына из города…

– Это безумие… – прошептала Альбина.

– Это зло! – закричала женщина, и Альбина вновь увидела в ней сумасшедшую, вновь, потому что… еще минуту назад почти поверила ей. – Что-то проснулось под садиком! Вы слышите? Оно прячется в подземных ходах! И кто знает, как далеко они ведут!

Зазвонил телефон. Альбина чиркнула пальцем по изображению зеленой трубки и, выставив свободную руку перед собой – не приближайся! – поднесла сотовый к уху.

– Ты скоро?

– Да, мам. Только хотела зайти в садик… Что-то случилось?

– Адаму приснился кошмар. Плачет уже час, не унимается. Тебя зовет. Я бы не звонила, но…

– Сейчас приеду.

Она сбросила звонок и побежала через дорогу к автомобилю, припаркованному у знака «Строительные работы».

– Не удаляйте ему аденоиды! – крикнула вслед сумасшедшая. – Слышите, не удаляйте!

Альбина замерла у «ситроена». Не оборачивалась. Старалась убедить себя, что ослышалась.

– Это не проклятие, а защита! Они сбивают монстров со следа!

Она открыла дверцу, забралась в салон, воткнула ключ в замок зажигания и через несколько секунд, не пристегиваясь, сдала назад, не заметив, что оцарапала крыло о выкорчеванную из земли бетонную бровку.

О слезах говорили красные глаза, но, когда она вбежала в родительскую прихожую, Адам уже не плакал. Бросился к ней на шею, стал целовать в глаза, щеки, губы, лоб.

– Мам, я соскучился.

– А я как, солнышко! Бабушка сказала, что тебе приснился плохой сон.

– Да, про садик. Что ты зашла туда и вернулась… Но давай не будем об этом, – так по-взрослому произнес он, что она едва не расплакалась.

– Конечно, не будем.

– Мы ведь завтра не пойдем в садик?

– Не пойдем. И послезавтра не пойдем, и после выходных.

– Через пять минут ужин, – сказала из кухни мама.

Адам вырвался из объятий и исчез в гостиной. Альбина увидела стоящего в конце коридора отца, тот призрачно, будто украдкой, улыбнулся дочери и закрыл за собой дверь в кабинет. Альбина зажмурилась, повторила, как мантру: «Хорошо, хорошо…» И измаявшиеся нервные узлы почти согласились с этим.

– Смотри, что мне дедушка подарил! – Адам появился с большим плюшевым псом. – Я назову его Руни-два, хорошо?

– Хорошо, – кивнула Альбина.

Руни-один погиб под колесами красной «ауди», когда пса выгуливал бывший муж. Ответом «Руни попал на небо» Адам не удовлетворился. Прорыдал целый день, начал расспрашивать – о небе, о Руни. Хотел послать своему четвероногому другу письмо. Альбина села и честно записала все, что продиктовал сын, адресатом указала «Облако Руни» и опустила конверт в почтовый ящик. На следующий день она написала ответ: «Привет, Адам. Я на небесах для собак. Играю, бегаю за косточками, веселюсь. Я очень рад, что у меня был такой друг, как ты. Люблю тебя, Адам». Альбина проплакала над письмом десять минут, порвала и спустила в унитаз. Ложь была очень заманчивой и даже казалась правильной, но, как ни крути, она оставалась ложью.

Чем-то грязным.

– Ночуй у нас, – сказал отец, и Альбина сразу согласилась.

Перед сном она провела шутейный («уверена?») обряд экзорцизма в ванной. Святая пенная вода, заботливая мочалка, слова любви – изыди, зло…

– Мам… мам…

– Еще ночь, солнышко. Спи.

– Я ничего не вижу… мам…

– Потому что темно.

– Глаза… Я не могу их открыть…

Альбина взвилась над разложенным диваном, щелкнула выключателем.

Веки Адама – красные, набрякшие, неспокойные – склеились желтой корочкой. Он поднес руки к лицу, но словно боялся его касаться. Рот, предвестник плача, кривился.

– Мам…

– Не волнуйся, полежи. Наши глазки заболели. Сейчас промою.

– Это не больно?

– Нет, солнышко… полежи немного.

На кухне уже шаркала мама: почувствовала, услышала, начала действовать. Поставила чайник на плиту, искала травы.

– Конъюнктивит?

– Похоже, – сказала Альбина.

– Ничего, ничего… Иди к нему, я принесу.

Через десять минут две женщины сидели рядом с красноглазым мальчиком, утешали, вымывали гной, гладили по волосам. Адам дышал ртом и отказывался снова спать. Альбина включила телевизор и нашла круглосуточный детский канал. Шла серия «Утиных историй». В руки Скруджа Макдака попала магическая жемчужина, которая могла сделать хозяина самым умным человеком, то есть животным, на планете.

– Знаешь, кому такую жемчужину надо? – сонно спросил Адам в обнимку с плюшевым Руни-два.

– Кому?

– Арсению и Диме из садика. А то совсем головой не думают, только нагадить везде хотят.

– Как нагадить?! – вырвалось у Альбины.

– Сделать мертвые глаза… Жучками посыпать…

Когда закончилась серия, Адам спал.

Утром вызвали на дом врача. Молодой терапевт отругал аденовирусную инфекцию (играл на Адама), выписал рецепт, напомнил об обильном питье и частых промываниях и открыл Альбине больничный.

«Вот за кого надо было замуж идти, – сказала глазами мама, когда за врачом закрылась дверь. – Даже разулся, ты это видела: терапевт разулся в прихожей! Не мужчина, а инопланетянин!»

Адам, похожий из-за красных глаз на вампирчика, сказал, что дядя ему понравился, и потребовал новую серию «Утиных историй».

Только у родителей Альбина поняла, насколько измотана, измотана до того, что с благодарностью приняла роль так и не повзрослевшей дочки. Она засобиралась на квартиру за вещами, спросила у сына, какие игрушки привезти, на что Адам ответил, что им с Руни-два никто больше не нужен.

Выходные прошли в теплой, немного удушливой атмосфере тотальной заботы мамы. Температуры у Адама не было, беспокоили только увеличившиеся аденоиды и гноящиеся глаза. К вечеру понедельника покраснение и отечность почти исчезли.

На завтра было проплачено занятие у логопеда. «Сходим, – решила Альбина. – Кажется, и дышать легче начал».

К бизнес-центру подъехали со стороны новостроек. Она отдавала себе отчет, что старается держаться подальше от садика, но не видела в этом ничего глупого и смешного.

За прошедшие дни Альбина часто думала о диковатом разговоре с женщиной в платке. Она по-прежнему считала женщину безумной, но в то же время поверила ей… не во всем, конечно… «Теперь на одну сумасшедшую больше». Испуганный голосок, так похожий на голос из-за закрытой двери, шептал, что она все сделала правильно: не повела Адама в садик, вышла из группы «33детсадик», осталась у родителей.

Возле офисного центра голосок затих.

– Привет, «Кубик»! – сказал Адам, поднимаясь на крыльцо, которое полукругом опоясывало здание.

По стеклянному фасаду бегали светодиодные огоньки. У парапета, справа от входа, свернулась калачиком упакованная в лохмотья бомжиха. Сальные седые волосы коконом опутывали лицо.

– Мам, тете плохо?

– Плохо, – ответила Альбина.

Она хотела сказать о бездомной портье, но в вестибюле никого не было. Здание казалось пустым, брошенным… высосанным до дна.

Крепко сжимая ладонь сына, она спустилась на полуподвальный этаж и открыла дверь в «Будущее».

В коридоре пахло сыростью и испорченными продуктами. Дверь в класс была распахнута, оттуда доносились булькающие звуки. Пальцы Адама впились в ногу Альбины.

– Мам, может, не пойдем?

– Подожди здесь.

Альбина двинулась мимо мягкого тоннеля, заляпанного жирными отпечатками, лишь отдаленно похожими на отпечатки детских ладоней.

Внутренний голосок ожил – взорвался в голове писком.

Класс выглядел так, будто в помещении затеяли ремонт, позабыв вынести мебель и игрушки. Под выходящим на садик панорамным окном зияла дыра, достаточно большая, чтобы в нее мог пролезть взрослый человек. Повсюду валялись куски битой плитки.

Булькающие звуки доносились от груды тряпья, наваленной у кулера, который зачем-то передвинули к дыре. Рванина зашевелилась, и только тогда Альбина признала в ней человека.

Логопеда.

Педагог пила, припав к нажимному кранику кулера. Чмокала и сопела. А потом, сгорбленная, бесформенная, обратила к Альбине бурое, шелушащееся грязью лицо.

Не лицо – морду. Нет, не так… у мухи ведь нет лица, только голова, верно?

В бутыли плескалась багряная комковатая масса.

Существо, которое когда-то было логопедом, смотрело на Альбину огромными, состоящими из тысячи мутных кристалликов глазами. Вокруг глаз шевелились короткие усики. Губы вытянулись в уродливый острый хоботок фекального оттенка, с воспаленным ободком у основания. От женщины, которую Альбина впервые увидела на прошлой неделе, остались только каштановые вьющиеся волосы.

Под хоботком, точно порвавшееся тесто, открылась клыкастая пасть с желтыми иглами зубов…

– Покажи обжору! – проревело существо. – Блинчик с кровью, кто хочет съесть блинчик с кровью?.. Открывай рот, обжора!

Оно плюнуло в Альбину темно-красным сгустком. Из раскопанной в полу норы звучали приглушенные крики (дети, кричали дети) и раздавался металлический клацающий звук, составной, отчаянный – десятки дверных ручек, которые сражались с ржавыми механизмами замков.

Альбина развернулась и побежала.

Монстр последовал за ней. Она не слышала шагов, зато чувствовала движение, слышала голодное, сосущее воздух причмокивание.

Выскочив в коридор, Альбина увидела перекошенное страхом лицо Адама и обернулась.

Существо наплывало на нее, покачиваясь на тошнотворном канате из перекрученных электрических кабелей. Но главным материалом была органика: ногти, волосы, насекомые и части мертвых животных. Логопед была куклой, насаженной на щупальце кукловода. Щупальце тянулось из дыры в полу – провала в ад, – ныряя под изорванное платье (и кожу)… Оно извивалось, словно рука нетерпеливого любовника.

– Ты привела нам с-своего с-сученыша… Умница… Мой с-сын уже с-соскучился…

Монстр потянулся к Альбине… или к ее сыну, а она просто оказалась на пути. Скрюченные трехпалые лапы, будто перчатки, покрывал слой застывшей пластмассы. К кончикам пальцев прилипли пластиковые кукольные глаза, внутри оболочек бились черные бляшки зрачков.

– Пошла прочь! – закричала Альбина, шаря по стене.

Рука наткнулась на провод, схватила и потянула. Альбина представила, как обматывает его вокруг шеи существа, душит, вдавливает в бурую плоть – только бы не дать твари добраться до Адама. Кабель оказался слишком коротким. Он увлек за собой магнитофон, который рухнул с полки прямо на уродливую голову монстра…

Фасетчатый глаз лопнул. Тысячи тусклых осколков – смесь органики и пластмассовых кукольных глаз – посыпались на ламинат. Существо заверещало. Оно ударилось о правую стену, о левую, шмякнулось на пол, стихло. Через мгновение содрогнулось, когда щупальце глубже ввинтилось в мертвую плоть.

Последней части «спектакля» Альбина не видела. Пронеслась по коридору, подхватила плачущего Адама и бросилась к лестнице.

– Мам, теперь ты веришь?! – хныкал в шею сын.

– Верю, солнышко… верю…

– У монстра разные щупальца…

– Что?.. – Она задыхалась.

– Не только такие, как в тете. Есть и невидимые… Так он управляет очень плохими мальчиками.

Раздвижные автоматические двери покрывала сетка трещин, фотоэлемент не работал. Она рванула на себя ручку обычной двери, вывалилась с сыном в тамбур, еще одна дверь, господи, всё… всё…

Альбина отбежала от входа и остановилась, чтобы отдышаться. Подвал детского центра уже казался далеким, несуществующим местом. Она опустила Адама. Между двумя «свечками», шестнадцатиэтажными жилыми домами, садилось холодное солнце. «Солнце тебе не поможет… Это не вампиры, это гораздо хуже… Просто уезжай отсюда и никогда не возвращайся».

– Давай уедем, – словно услышав ее мысли, сказал Адам, – далеко-далеко.

– Это поможет?

– Наверное… Только надо далеко, дальше, чем его щупальца. Тогда монстр не дотянется, а плохой мальчик не заберется в мою голову…

– Откуда ты это знаешь?

– Мне сказали.

– Кто?

– Ребята… лица в стенах… они вросли в грязную комнату…

Альбина посмотрела на отражение в панорамном окне. Молодая женщина и мальчик, выскользнувшие из лап чумного дома. Над ее головой бегущая строка из белых огоньков предлагала аренду помещений. Этого Альбина не видела – смотрела на отражение, в котором появилась новая фигура.

Мальчик, на голову выше Адама, стоял левее за их спинами – или правее, ведь она смотрела в зеркало. Он поднял руку и помахал. Вместо лица – серое пятно.

Альбина резко обернулась, но сзади никого не было, только барьер парапета и отечно-сиреневое закатное небо.

Призрак жил в отражении, за стеклянным барьером. Очень плохой мальчик – «Это он, он!» – опустил руку. Сердце Альбины болезненно стучало. Она открыла рот, чтобы закричать в серое лицо призрака, но неожиданно поняла, что видит на самом деле.

Не отражение, а улицу на противоположной стороне «Кубика». Пустое помещение с колоннами просматривалось насквозь. Она видела мальчика, стоящего за стеклом с другой стороны здания. Стоящего спиной к ним и кому-то несколько секунд назад махавшего, возможно, своей маме. Серое гладкое лицо оказалось наброшенным на голову капюшоном.

Альбину сотрясла дрожь облегчения. Она повернулась к Адаму, чтобы взять его за руку и увести подальше от этого места, – и на этот раз не сдержала крика.

Волоча по крыльцу ноги, к ним подползала бомжиха. Всклокоченная тварь с лицом директорши детского центра.

– Почему ты больше не чувствуешь нас, Адам? Почему прячешься? Твой нос – он плохой! – Из груди бывшей фифы вырвался ужасный кашель, и на Адама порхнуло облако серой пыльцы.

Альбина схватила сына за плечи и потащила к ступеням. Адам едва переставлял ноги. Существо ползло следом, из правой глазницы торчали оранжевые ручки детских ножниц. Адам начал падать, Альбина подхватила.

Холодный воздух врывался в легкие. Она забыла надеть Адаму шапку, застегнуть куртку, но сейчас на это не было времени: главное – не уронить. Господи, какой тяжелый, почти двадцать килограммов… Мысли стучали в такт бегу, сгорали в черных вспышках сознания.

Поднявшись над газоном, дождеватели разбрызгивали темную кровь. Некоторые форсунки забились (Альбина подумала о кусочках мозговой и костной ткани), отчего насадки лихорадочно трясло.

Автомобили на стоянке бизнес-центра напоминали вещи, разбросанные по площади или станции метро взрывом. Никто уже не вернется за ними, не сейчас. Мебельный фургон в углу парковки просел на левый бок – сдувшиеся шины? разлом в асфальте?

Она распахнула дверцу обессилевшими руками, усадила и пристегнула безучастного Адама к автокреслу. Этот пустой взгляд…

«Почему он молчит, господи, почему не двигается?!»

Она обежала машину, запрыгнула в салон и крутанула ключ в замке зажигания. «Ситроен» неприятно заклокотал – Альбина представила копошащихся в двигателе червей, обрубки щупалец, – но завелся.

– Адам, ты здесь? – крикнула она, не глядя в зеркало заднего вида. – Это мама! Выбирайся из грязной комнаты!

Автомобиль с ревом выбрался на трассу. Впереди маячили кольца дорожной развязки.

– Открой замок, солнышко! Не сдавайся, слышишь! Ты сможешь!

Она подняла взгляд на зеркало. Горло сдавил спазм.

С лица Адама на нее уставились воспаленные, совершенно дикие глаза. Глаза чужого ребенка, человеческого детеныша, воспитанного чудовищами.

Мальчик приложил палец к губам:

– Шшшшшшш…

Глаза каннибала.

Она переключила скорость.

– Поворачивай и возвращайся, иначе больше никогда его не увидишь, – спокойно сказал тот, кто смотрел на нее из тела ее мальчика. – Если пуповина лопнет, твой сын навсегда останется там, а я здесь.

– Ты врешь, – глотая слезы, произнесла Альбина.

Машина набирала скорость.

– Это просто игра. Обмен. Мы можем установить дни, у меня много развлечений, не только этот костюм.

– Вранье.

– Еще немного, и будет поздно, – сказал демон.

– Вранье…

Острые зубы – она видела их в зеркале заднего вида.

– Будешь смотреть, как я расту и питаюсь. А я очень неряшлив, когда кушаю. Тебе придется убирать за мной.

Слова сына против слов монстра.

Ледяная струна ужаса сдавила шею Альбины, рассекла кожу, вгрызлась в щитовидку. Она захлебнулась фантомной кровью. «Ситроен» мчался вперед, удавка, щупальца, похожие на проволоку пальцы тянули назад, а где-то посередине балансировало ее ошпаренное выбором, верой и неверием сознание.

– Далеко-далеко… – прохрипела Альбина, не убирая ногу с педали газа.

Свои

– Эй, Рябина! А доску кто мыть будет?

– Так не моя очередь.

– Теперь твоя!

И месяца не прошло с первого звонка (строгие одежды, ровные ряды, цветы, речи – ни дать ни взять похороны), как Вадик Рябинин перестал быть невидимым уродцем. Превратился в уродца видимого. За него взялся Толик Шиманский, которого величали – те, кому позволял коренастый задира, – Шимой.

Шима переключился на Вадика со щупленького Жени Богомолова. Травить Богомолова было скучно: тот будто окукливался, пялился в пустоту мутными глазками. Иногда бесшумно плакал. Шима хотел ломать, а Богомолов уже был сломан и растоптан, как безногий солдат, который ни на что не годится.

То ли дело Вадик. Лопоухий новенький с большим родимым пятном на щеке. Есть над чем работать. И как раньше под руку не попадался – таился, что ли?

Если бы так, если бы можно было… сидеть тихо-тихо на задней парте, коротать перемены на ступенях темной лестницы, подпирающей низкую дверь технического этажа, шмыгать в класс по звонку – и оставаться невидимым. Всегда. Вадик очень старался.

В шестой класс обычной дворовой школы он перешел из частной школы неформального образования. Школа называлась «Свои». Парковка для великов и самокатов. Деревянный лабиринт, с которого не страшно было сигануть на мягкий пол, в центре вестибюля. Кабинеты со стеклянными стенами, никаких рядов и кладбищенской тишины – парты двигали и вертели, как душа пожелает; тему занятия обсуждали без поднятых рук и оценок. С урока можно было уйти в любой момент – просто встань и иди. Домой, в туалет, библиотеку, на другой урок. В позапрошлом году Вадик просидел на всех уроках физики седьмого класса.

Все это казалось правильным, настоящим, своим. Но из школы пришлось уйти – отец потерял «сладкое», как говорила мама, место в дирекции мебельной компании, и семья затянула пояса.

В новой школе он оказался другим. Выделялся не только внешностью (в «Своих» он не чувствовал себя уродцем), но и желаниями, мотивацией, мыслями. Парту делил с Димой Талишко, круглолицым мальчиком, который рисовал смешные комиксы. Они сидели в конце правого ряда, с видом на затылки Богомолова и Ромы Мозоля. Все трое – Талишко, Богомолов и Мозоль – были такими же отщепенцами, молчаливым меньшинством, как и Вадик. Над ними издевались и смеялись, когда становилось скучно.

– Не буду…

– Что-что ты там мямлишь?! – Шима, дежурный по классу на этой неделе, повернулся к окну, с подоконника которого свесил ноги Олег Клюй (с такой фамилией и клички не надо). – Прикинь, Клюй, Рябина доску мыть не хочет.

Шима улыбался так, словно делился чем-то маловероятным. Клюй сплюнул между колен на облупленную батарею.

– Дай ему в рыло, – сказал он с наигранной скукой в голосе. – Только в пятно не попади. Заразишься еще.

– Ага, – гоготнул Шима, – лопоухий зомби-вирус.

– Прикол, – вставил Эдик Араужо, высокий, смуглый и слегка туповатый, готовый сделать для Шимы все. На самом деле парня звали Эдуарду, но Эдик – проще и ближе (даже учителя писали в журнале «Эдик»), хватит и экзотической фамилии, подаренной португальским папой. «Если бы Ара не таскал в школу жвачки и конфеты, которые батя с родины возит, – гонял бы его Шима, как и других», – сказал однажды Талишко.

Из Шиминой стаи промолчал только Стас Косарев. Стоял в глубине коридора, подпирая дверь в актовый зал, и без интереса наблюдал за сценкой у кабинета. Смотрели и Талишко с Мозолем: опустив руки по швам, боясь шелохнуться, застигнутые врасплох придиркой Шимы к их товарищу.

Шима повернулся к Вадику:

– Кому сказано! Взял тряпку, метнулся в тубзик и вымыл доску!

– Языком пускай вылижет, – предложил Клюй.

Вадик опустил голову и попытался пройти мимо Шимы. На лестницу, в полутьму, подальше отсюда… О чем он думал, оставшись возле кабинета?

– Ты это куда?.. – Шима резко и сильно ударил его открытыми ладонями в грудь.

В «Своих» Вадика пару раз поколотили за то, что по ошибке поставил подножку старшекласснику, но это быстро закончилось. А в четвертом классе он стал свидетелем травли другого мальчика: беднягу не били, а стебались, и Вадик по инерции примкнул к травящим – то гадкое ощущение, внутренний холод и пустоту, он хорошо помнил до сих пор.

Из горла Вадика вырвалось унизительное «Ай!».

Все произошло как в загадке с подвохом: Шима толкнул Вадика, Вадик отлетел в Талишко, Талишко упал на Мозоля, Мозоль врезался в открытую дверь, дверь слетела с петель. Кто будет отвечать?

Дверь ткнулась в простенок верхним углом, выбила комок штукатурки и стала заваливаться на Мозоля. Тот потирал плечо, хлопал глазами. Вадик успел подскочить и удержать дверь, прежде чем та встретилась с затылком товарища.

Если Шима и считал себя виноватым, то не собирался доводить этот факт до учителей и директора.

– Что вылупились! Совсем охерели – дверь ломать! Живо на место поставили!

Талишко взялся с другой стороны двери, понял, что так не получится насадить одни цилиндры петель на другие, и завозился снизу. Ему прижало пальцы, он скривился, но не отпустил. Впервые за месяц Вадику захотелось назвать Талишко другом. Мозоль крутился рядом, не зная, куда пристроиться.

– Придержи, чтобы опять на стену не упала, – попросил Вадик.

Дверь сопротивлялась. Когда удавалось соединить верхнюю петлю, не попадала нижняя, и наоборот.

– Гандоны криворукие, – высказался Араужо.

Возня привлекла внимание: из кабинета выглянули несколько девчачьих лиц.

– Домашку готовьте, курицы! – шикнул на них Клюй.

– Атас! Марийка идет! – крикнул, выпрыгнув из-за угла, Богомолов и скрылся в кабинете математики.

По коридору прокатился звонок, зацокали каблуки классного руководителя Марии Тимофеевны.

Всех сдуло в кабинет. Остались только Вадик, Талишко и Шима.

– К стене поставьте! – приказал он. – Живо!

И шмыгнул через порог.

Талишко и Вадик переглянулись. Потное лицо Талишко выражало растерянность, граничащую с испугом. Вадик разделял чувства друга. Едва не уронив дверь, они поспешно прислонили ее к простенку, как можно ближе к дверной раме – со стороны казалось, что дверь просто распахнута, и пробрались вдоль стены к своей парте. Кто-то пнул Вадика в ногу, Клюй или Араужо.

На пороге появилась Мария Тимофеевна.

Класс не успел встать, чтобы поздороваться (еще одно странное правило: в «Своих» ученики говорили учителям «Привет»). Потому что случилось непредвиденное… Или именно на это и рассчитывал Шима?

Классная потянула за дверную ручку – дверь отлипла от стены и рухнула ей на голову. Впечатала в откос. Мария Тимофеевна пошатнулась, ступила в кабинет, обвела его туманным взглядом. За ее спиной громыхнуло – свидание двери и паркета все-таки состоялось. Лицо классной сморщилось, из глаз брызнули слезы, она прижала ладонь к правому виску и выбежала в коридор.

Несколько долгих секунд в кабинете висело громкое молчание. «Дайте мне точку опоры, и я сдвину Землю», – прочитал Вадик на плакате над грязной доской. Планы Архимеда превосходили по масштабу планы Вадика, которому требовалась точка опоры только для того, чтобы не упасть.

– Идиоты! – заголосила курносая Артемьева, круглая отличница. – Что наделали! Вот идиоты!

Вадик не видел, к кому она обращалась. Скорей всего, к правому ряду. Артемьева закинула за спину черные косы и пулей вылетела из кабинета. Следом за ней сорвался весь класс: извиняться, замаливать, утешать. Все, кроме Вадика, Талишко и моргающей большими карими глазами Одековой, которая, похоже, проспала все представление.

Вадик посмотрел на свои руки, испачканные смазкой. Вырвал из тетради двойной лист, стал оттирать.

– Попали, – сказал Талишко. – Теперь точно на нас повесят.

В кабинет все вернулись без Марии Тимофеевны. Девочки осуждающе зыркали на Вадика и Талишко, но никто не сказал ни слова. Шима, Клюй, Косарев и Араужо похватали портфели и улизнули. Вадика это устраивало.

После выходных Шима и его дружки подловили Вадика в туалете.

– Сдал меня, ушастый, – грозно сказал Шима.

– Кому?

– Марийке, крыса!

– Это что за манеру ты взял? – плохо подражая голосу классной, прогнусавил Клюй. – Шестерить вздумал.

– Нет, – выдавил Вадик. – Я…

Никого он не сдавал. Его не вызывали к директору. Он не бегал извиняться перед Марией Тимофеевной (угрюмая классная на следующий день влепила ему трояк за решенную от и до задачу). Не умел просить прощения – да и за что? В чем он виноват? В том, что Шима использовал его и других в качестве тарана?

Шима прижал Вадика к грязному кафелю (в туалетах школы «Свои» всегда звучала классическая музыка, а со стен взирали супергерои), положил руку на горло, но тут скрипнула дверь – и крепыш отступил. Вошедший старшеклассник лениво глянул на собрание у рукомойников. Взгляд остановился на смуглом, с близко посаженными глазками лице Араужо. Старший ухмыльнулся.

– Ты зачем Кука съел? – спросил он и, не дождавшись ответа, скрылся за перегородкой.

Шима похлопал Вадика по щеке:

– Готовься после уроков, Рябина.

– Ягодки обрывать будем! – заржал Клюй.

Банда оставила его одного. Из крана монотонно капала вода.

– А кто такой Кук? – донесся из коридора озадаченный голос Араужо.

– Твой дед, – ответил Косарев, и Клюй снова зареготал.

Вадик покрутил вентиль. Вода продолжала капать. Тогда он вышел из туалета и побрел по светлому коридору с сальными окнами. За стеклами шелестели ломкие листья клена. Мимо прошел географ, глянул безразлично. Помог бы он Вадику, если бы знал, в какой переплет тот угодил? Ага, как же. Взрослые здесь – в этом кошмарном месте, где нужно было молча сидеть, говорить, только подняв руку, и соблюдать дурацкие правила, – не помогали, а управляли. Правили. Они не прислушивались к школьникам – какой смысл? Не верили в их свободу – зачем? Свобода порождает агрессию. Если дать детям самостоятельно принимать решения, начнется анархия. Они не знали или не хотели знать, что на самом деле все обстоит наоборот. Когда у ребенка сжато горло – он хочет схватить за горло других…

Он задержался после уроков, чтобы переписать с доски домашнее задание, которое вполне мог переписать (и даже решить) в отведенное учителем время. У гардероба перетягивали портфель взъерошенные первоклашки. Бородатый дедушка, которого дети обзывали Лешим, протянул Вадику куртку и невесело подмигнул, словно что-то знал.

Выйдя через узкую северную калитку и нырнув во дворы, Вадик облегченно вздохнул.

Рано.

Из-за дворницкого сарайчика вышли трое. Не было только Косарева.

– Думал, забыли о тебе? – Губы Шимы растянулись в улыбку.

– Мордочку размял? – спросил Клюй. – Чистить будем.

Араужо тупо скалился.

Вадик оглянулся на школу. Серое здание, с вертикальными лопатками на фасаде, пылящаяся на земле буква «П». Даже если он убежит от Шимы, сегодня, сейчас, – как убежать от школы? «Твое тело принадлежит мне», – напоминало здание. Сердце колотилось. Ладони вспотели. Казалось, вот-вот, и подкосятся ноги.

Вадик побежал в сторону пятиэтажной панельки, за которой прятался детский садик. Если успеть к дыре в заборе, он, худенький и маленький, пролезет, а они…

Шима рванул следом и под общий одобрительный смех сбил жертву подсечкой. Вадик растянулся у песочницы, рюкзак слетел с плеча.

– Какая техника! – запрыгал Клюй. – Мастер!

– Фломастер, – отозвался Шима, довольный собой, и плюнул на рюкзак.

– Как вам не стыдно! – закричала с третьего этажа седоволосая бабулька. – Дикари!

– Стыдно быть на Бабу-ягу похожей! – огрызнулся Клюй.

– Милицию на вас вызову!

– Вставай! – приказал Шима и, когда Вадик не подчинился, вздернул его вверх. – Сумку свою взял, живо! Домой тебя проводим.

Они зажали его плечами, Шима и Араужо. Клюй шел сзади, раскуривая сигарету и поглядывая по сторонам. Навстречу катилась детская коляска, толстозадая мамаша была полностью занята визжащим малышом.

– Любишь загадки? – спросил Шима. – Каких штанов не бывает у трусов?

Вадик молчал. Смотрел поверх оскверненного слюной Шимы рюкзака, который прижимал к груди, на испачканные брюки.

– Ответ: сухих!

Стая захохотала. Араужо отвесил ему леща.

– Ребята, не надо… – простонал Вадик.

– Да ладно? – пробасил Шима. – Что, и добавки не хочешь?

Он развернулся и пошел спиной вперед, заглядывая в лицо жертвы.

– Мы варим вкусные пендали.

Шима подал знак, и Вадик получил увесистый пинок. Клюй заулюлюкал.

Они перешли через дорогу и нырнули в арку. Справа тянулись гаражи, слева заброшенная кочегарка, в пустые окна которой дети из соседних дворов бросали мусор, когда не успевали к мусоровозу. Шима остановился в глухом торце дома, рядом с телефоном-автоматом. Прижал Вадика к стене, отшвырнул в сторону рюкзак и без слов пробил кулаком в «солнышко».

Вадик согнулся, будто его ударили кирпичом, и закашлял. В груди застрял хрип, подпираемый чем-то большим и тяжелым – не кулаком ли Шимы? Он кашлял и не мог остановиться. Задыхался. Перед лицом возникли кеды Клюя, а затем между ушами прострелила звонкая молния. Полыхнула – белым, злым. Барабанные перепонки взорвались – так ему показалось. Вадика повело, накатила тошнота, он согнулся еще ниже и выкашлял длинную густую слюну.

– Эй! – окрикнул кто-то. – Отошли от него!

К ним приближался мужчина в коричневом плаще.

– Это кто? – спросил Шима.

– Отец Рябины, походу, – ответил Клюй.

– Ладно. Валим.

– Ты чего… Да у него батя такой же дрыщ. Ба! Да еще и одноглазый.

– Как? – не понял Араужо.

– Слепой, что ли? Глаз белый, не видишь!

– Валим, говорю, – сказал Шима, больно сжал руку Вадика под локтем и отпустил. – А с тобой позже закончу.

И они отступили.

Вадик старался не заплакать. От боли, обиды. От того, что ничего не закончилось; позже, позже. Тяжело дыша, он отвернулся от удаляющихся голосов («Одноглазый родил лопоухого!» – кричал Клюй, остальные смеялись), прижался спиной к будке таксофона – осколок стекла качнулся в проржавелой двери, почувствовал на плече теплые длинные пальцы и, уронив голову на грудь, зарыдал.

– Ну что ты… – сказал мужчина. – Хотя поплачь, поплачь. Полегчает.

От него пахло дешевым табаком. Здоровый глаз смотрел поверх головы мальчика, туда, куда ушли хулиганы; слепой, словно наполненный молоком, глаз слезился.

– Поплачь… Хотя они того не стоят. Только презрения. Они слабые… – Мальчик поднял на него глаза. – Да, да, слабые. Втроем на одного – сильные бы так не поступили. Им кажется, что они крутые, но это не так.

– Что я им сделал? – Вадик растирал по лицу слезы. Кружилась голова.

– Ничего. Ты ни в чем не виноват. Не копайся в себе. Таким, как они, убогим и слабым, не нужен повод. Причина – только в них, в их родителях, жизни, страхе… Они отталкивают от себя все светлое, доброе, то, чего не понимают и боятся.

– Боятся меня? – В ушах по-прежнему звенело: не дзинь-дзинь-дзинь, а долгое, вытянутое в струну дзи-и-инь. Вадику казалось, что его голова – сведенные маршевые тарелки.

– Тебя. Других. Потому что не могут быть такими же. Пойми, дело не в этом. – Шершавые пальцы коснулись родимого пятна. – И не в этом. – Дотронулись до левого уха. – Дело в них. Им страшно, поэтому они сбиваются в стаю. Не конфликтуют, конфликт – это личное, а травят. И те, кто говорит: «Сам виноват!», ничем их не лучше.

Вадик снова расплакался.

– Ничего, это ничего. Я здесь. Тебе плохо, и я здесь. Это нельзя просто переждать. Надо защищаться. И мы будем защищаться.

Две недели он думал, что его оставили в покое. Снова позволили быть невидимкой. Поклевали, унизили – и насытились. Вадик немного осмелел для того, чтобы если не участвовать в жизни класса, то хотя бы не сильно из нее выпадать.

Талишко (случившимся у таксофона Вадик поделился только с ним) нарисовал шестистраничный комикс, в котором ушастый мальчик, подозрительно, но не обидно похожий на Вадика, делал ловушки, в которые попадали ребята, подозрительно похожие на Шиму, Клюя и Араужо. Особенно удался Араужо – длинненький, черненький, с вечно открытым ртом и коровьими глазами. У нарисованного Клюя вырос настоящий орлиный клюв. А Шима… угловатый Шима чаще всех умирал. На последней странице – в петле, спрятанной в стенде для фотографирования с вырезанными лицами. Во время уроков друзья осторожно выуживали комикс с полочки под столешницей и тихо хихикали.

Двухнедельная передышка закончилась на пике веселости: вечно сонная Одекова во время диктанта обнаружила на парте таракана, взвизгнула: «Таракан!», и мужская половина класса тут же подхватила, издеваясь: «Тарака-а-а-а-ан!» От крика завибрировали стекла. Тамара Алексеевна, учительница русского, когда удалось унять общий вопль, заклеймила всех мальчиков: «Ничего путного из вас не выйдет», но на душе было хорошо, слишком хорошо – Вадик даже устыдился: он был как все. Все. В этом слове не было ничего хорошего – так объяснял отец. Оно готовило почву для травли. «Все должны быть стройными». «Все мальчики должны скрывать слезы». Оно, это опасное «все», запрещало быть другим… Или к веселью это не относилось? Наверное, нет…

Отзвучал «Тарака-а-а-а-ан!», и насмешки, издевки, тычки, захваты и угрозы посыпались с новой силой.

На биологии Вадика запихнули на верхнюю полку шкафа, вместо чучела филина.

На трудах прибили рюкзак к подоконнику и сделали несколько дырок дрелью. «Для вентиляции», – издевался Клюй.

На изобразительном искусстве замазали лоб черной гуашью: Шима подкрался со спины, припечатал левым предплечьем кадык, правую ладонь упер в затылок, левой рукой потянул Вадика назад, правой наклонил его голову вперед и не отпускал, задыхающегося, пока Араужо изображал из себя Малевича.

На физкультуру Вадик ходить перестал – приоткрытая на два пальца дверь в раздевалку для мальчиков вполне могла украсить плакат фильма ужасов – после того как Шима забрал у него новенькие часы.

Часы подарила мама. Небольшая компенсация за новую жизнь. Вернувшись из зала после похожей на избиение игры в баскетбол (как только тренер скрывался в своей коморке, мяч вместо кольца летел в голову Вадика), он обнаружил Шиму у своих вещей. Крепыш рассматривал часы, которые Вадик спрятал в карман брюк.

– Отдай! – бросился на врага Вадик.

Его не пустил Араужо. Пихнул под ребра, и Вадик осел на протянувшуюся вдоль стены лавку.

– Отдай…

– Отличные котлы, – сказал Шима и кинул часы Косареву. – Знаешь, кому пихнуть.

На глаза Вадика навернулись слезы. Он встретился с беспокойным взглядом Косарева, тот спрятал часы в пакет и потупился.

В раздевалке больше никого не было – Клюй держал дверь, не пуская остальных.

Шима подошел и сел перед всхлипывающим Вадиком.

– Расскажешь кому – убью.

И Вадик поверил. Этим бесноватым глазам, которым больше подошли бы вертикальные зрачки.

Дома он сбивчиво сообщил плохою новость. Наверное, порвался ремешок… когда возвращался домой… в школе точно были… три раза туда-сюда прошелся… прости, мама… ну прости… Врать было тошно, горько, гадко.

Он покрывал дьявола.

Под изобретательную руку Шиминой стаи за компанию попадал и Талишко. Назвался другом Рябины – полезай в унитаз за портфелем.

Вадик и Талишко сидели на грязном кафельном полу с вымытыми в раковине, но все еще вонючими (старалось воображение) сумками в ногах, и плакали, не стесняясь слез.

– Это я сдал Шиму Марийке, – сказал Талишко. – Рассказал про дверь.

– Знаю, – сказал Вадик.

– Откуда?

– Догадался. Мозоль труханул бы.

– Зря я это, да? Только тебе хуже сделал.

– Ничего бы не изменилось, – покачал головой Вадик и хлюпнул носом.

– Гады. Чтоб они под автобус попали.

– Сгорели.

– Отравились.

– С крыши упали.

– Сквозь землю провалились.

– В очке утонули! – Вадик пнул ногой свой рюкзак, потом сделал максимально глупое лицо и медленно произнес: – А кто такой Кук?

Друзья утирали слезы и смеялись – спасибо Араужо за маленькие радости.

– Загадка с подвохом, – сказал Вадик, вставая. – Ты в ней, а она в тебе.

Талишко пожал плечами, рюкзак он подцепил одним пальцем.

– Школа.

– В заднице эта школа! – фыркнул Талишко.

На литературу они не пошли.

На следующий день, на уроке географии, Богомолов передал записку. «С первой парты», – пискнул бывший «любимчик» Шимы. Вадик поднял голову и увидел хищные физиономии Шимы и Клюя. Он развернул сложенный вчетверо тетрадный лист: «ПОСЛЕ УРОКАВ. ГОТОВСЯ».

– Я провожу тебя, – сказал Талишко, тоже прочитав записку.

В тот день обошлось. И завтра. И послезавтра. Шима и К° не спешили выполнять угрозу. Это было даже хуже новых побоев – боязливо спешить безразличными дворами домой, оглядываться, вздрагивать от лая собак и хриплых криков алкашей. Уж лучше бы встретили, и все закончилось – но Вадик знал, что ничего не закончится, пока он не решится ответить ударом на удар. Вот только откуда взяться храбрости?

– Эй, Рябина…

На лавке сидел Косарев. Тот самый двор, та самая песочница, возле которой Вадик вспахал землю носом.

Косарев не участвовал в избиении Вадика у таксофона, и в последующей травле его было очень мало – тень за спинами Шимы, Клюя и Араужо. Скучающий наблюдатель. Но все-таки…

Вадик свернул налево и быстро зашагал по бордюру подъездной дороги, стремясь к арке, выходящей на оживленный проспект. В прошлый раз ему следовало бежать именно туда, а не к садику; у Вадика было достаточно времени обдумать пути отступления.

– Рябина… Вадим… – Косарев поднялся с просевшей скамейки и медленно пошел следом. – Не беги, я не для этого… просто поговорить.

Вадик ускорился. Еще не хватало поверить.

– Вот. – Косарев поднял руку. – Твои часы.

Вадик остановился, готовый в любой момент сорваться с места. Уловка? В голосе Косарева слышалось что-то просительное, не злое, и Вадик решился. К тому же, как он уже понял, но не успел свыкнуться, убегать было бесполезно. Не сегодня, так завтра. А если Косарев попытается его ударить, возможно, он осмелится ответить. Один на один.

Косарев приблизился и протянул часы. Сцепленные половинки ремешка висели на единственной штанге, циферблат прочертила царапина, но Вадик не рассчитывал увидеть и этого. Он успел попрощаться с часами.

– Забирай, – сказал Косарев и сдул со лба челку.

Вадик протянул руку и взялся за ремешок, ожидая, что Косарев сейчас рванет его на себя, врежет под дых, а из-за деревьев с гоготом выскочит вся стая.

Часы остались в его руке. И он спрятал их в карман брюк.

– Ты этого… извини. Я не хотел в этом участвовать.

– Ага, – кивнул Вадик, не зная, что сказать. – Спасибо.

– Ты домой? Туда?

– Да.

– С тобой пройдусь.

Он пошел справа от Вадика: руки в карманах, взгляд то под ноги, то вглубь двора.

– Только в школу их не носи, – предупредил Косарев, когда они миновали арку и затопали под вывеской швейного ателье. – Я Шиме скажу, что хотел их продать, но потерял.

– Не буду, – кивнул Вадик.

– Ты вроде нормальный парень, а им… им все по фигу. Даже друг на друга…

Шли молча. Вадик сжимал в кармане часы.

– Я после этой четверти переведусь, – снова заговорил Косарев. – Родичи трешку выцепили в Северном. Так что…

У Вадика едва не вырвалось: «Везет!» С переводом в другую школу, да и с квартирой. За эти минуты он странным образом привык к присутствию Косарева, к тому, что они идут рядом и худо-бедно беседуют. В школе «Свои» существовала особая должность «старшего брата». Если ученики с чем-то не справлялись, если им хотелось поделиться с кем-то своими секретами, они обращались к «страшим братьям», которых набрали из парней семнадцати-двадцати лет (учителя-«старперы» не подходили). На секунду Вадику захотелось, чтобы Косарев, хоть он и его одногодка, стал ему «старшим братом».

– Вадя! – позвали из дверей продовольственного магазина. – Сын!

Вадик замахал отцу, а потом повернулся к Косареву.

– Спасибо, – еще раз поблагодарил он.

Косарев растерянно кивнул в ответ и, не вынимая рук из карманов, пошел к ларькам на остановке.

* * *

Мария Тимофеевна зашла в мастерские за пятнадцать минут до звонка. Все сразу притихли – увидели ее лицо. Классная не извинилась, не поздоровалась с трудовиком, усатым и подозрительно непьющим Фомой Юрьевичем, а замерла у сверлильного станка и стояла так минуту или две, словно забыла, зачем пришла. Вадик заметил влажные полосы на щеках классной, воспаленные глаза и подумал: «Только не Талишко. Пускай это будет Клюй». Он почему-то был уверен: случилось что-то плохое, ужасное, и именно с Талишко или Клюем, которые сегодня не появились в школе. Запах стружки лишился медовых ноток, стал кислым.

Шима сел на табуретку, закинул ногу на ногу – точно не на уроке, а в кинотеатре. Разве что с молотком в руке.

– Мария Тимофеевна… – робко позвал Богомолов.

Трудовик кашлянул в кулак.

Классная вздрогнула и будто только сейчас увидела, где находится.

– Олег Клюй умер. – Она прикрыла рукой рот. – Господи, как же так…

Боек молотка громко тюкнул о дощатый пол, и все повернулись к Шиме.

Клюй умер. Точнее, его убили.

Тело нашли между городским пляжем и «Клубом юных моряков»: на прогнившем деревянном мостике, ведущем к воспоминанию о пирсе, шести илистым столбикам. Клуб на памяти Вадика уже несколько лет не работал (одинокий кораблик с одиноким сторожем), пляж не сильно привлекал горожан даже летом (недалеко имелось два более удобных и чистых водоема), а речной берег прятался от дороги за полосой высокого кустарника; на мертвого школьника наткнулись местные алкаши. Труп не успел остыть.

Утром Олег Клюй ушел в школу (семья Клюев жила в трех домах от «Клуба юных моряков», и Олег часто срезал путь вдоль реки), а в одиннадцать часов над его телом уже сидел хмурый судмедэксперт.

Мальчика задушили.

Это попало в газеты, криминальную сводку.

Телеканал показал притоптанный пятачок земли слева от тропинки, которой Клюй ходил в школу; огрызок пирса был где-то рядом, возможно, за золотисто-коричневым хрупким частоколом рогоза. Что-то невнятно пробормотал в камеру краснолицый субъект, нашедший труп, рядом покачивался его собутыльник. Дали комментарий из Следственного комитета. Директор школы рассказала о семье убитого: контактная, ответственная (про то, что Клюй-старший приходил на собрания подшофе, директор умолчала), отметила, что Олег был очень общительным мальчиком и всегда откликался на просьбы классного руководителя. Директор сидела в своем кабинете в темно-зеленом платье, которое надевала в прошлом году на выпускной вечер, сложная прическа стоила половины месячного оклада.

Олег был единственным ребенком в семье, его похоронили в пятницу.

О чем телевизор и газеты умолчали, так это о том, что мальчику отрезали уши и кусок щеки.

Но, разумеется, об этом вскоре шептался весь класс.

За два месяца в обычной школе Вадик успел возненавидеть все, что любил до этого. Физику, которую учил в «Своих» с первого класса – не по учебникам, нет, на занятиях они спрашивали о всяких интересных вещах, водопроводных кранах, микроволновках, сообщающихся сосудах, гравитации, и учителя объясняли, как это работает. Историю, с которой шесть лет назад познакомился на примере рыцарей и принцесс. Химию. Математику… Абсолютно все. Учеба перестала быть клевой. У него не было выбора: шитье или шахматы, русский или английский, театр или арт. В этом заключался ужасный перевертыш: вместо доброго лица «старшего брата» у школы была морда Шимы, озлобленная и наглая. И всякая вера в себя сжималась и гасла, когда в коридоре тебя поджидала зубастая детоловка.

Вадик несся по узкой горбатой улочке, мало что замечая на пути. Мимо деревянных заборов, за которыми теснились одноэтажные дома с занавешенными окнами и покосившимися телеантеннами. Мимо лая собак, шипения котов, калиток и канав, в которых лежали гнилые листья. Распахнутая куртка, сжатые кулаки, кривящийся рот.

– Суки… суки… суки… – отплевывался Вадик.

Сердце сжималось от страха.

Впереди был железнодорожный переезд, за ним гаражи с автомастерскими, стоянка, кладбище… Вадик сглотнул густую слюну, легкие горели огнем. Мысль о кладбище парализовала мозг. Только не туда, не туда… Но какой выбор? Свернуть на пути?

Его догоняли. Подкараулили у библиотеки и теперь догоняли.

Дома́ закончились. По рельсам громыхал состав: серые цистерны и бурые хопперы. Вадик заметался у переезда, кинулся направо и стал карабкаться по металлической тоннельной лестнице, едва не врезавшись головой в предохранительную дугу.

Он взлетел – нет, не в небо, как ему хотелось, – на переходной мостик, притороченный к трубе отопления. Трубопровод переползал через колею огромной изогнутой гусеницей.

Вадик обернулся и увидел, как шатается защитная оболочка лестницы.

– Попался, ушастый! – заглушая стук колес, громыхнул снизу голос Шимы.

Вадик побежал по решетчатому полу, под ногами мелькнула последняя цистерна – осталась только труба с застывшим жиром теплоизоляции. Ширина мостика уступала высоте перил. Он добежал до площадки обслуживания каких-то титанических вентилей и обреченно вцепился в ограждение: и правда попался. Тупик. О лестнице напоминали нашлепки сварки.

Клочковатую траву и площадку разделяло расстояние в две сломанные ноги. Вадик забился в угол, под металлическую рамку стенда, увешанного соплями засохшего клея и клочками бумаги.

По мостику шагали его мучители. Первым шел Шима, за ним Араужо, последним плелся Косарев, под глазом которого чернел свежий синяк. Жалости к однокласснику Вадик не испытал.

Шима ступил на площадку, подождал Косарева, взял его за бицепс и толкнул к Вадику.

– Устрой Рябине «собачий кайф».

– Иди ты… – процедил сквозь зубы Косарев.

Шима только усмехнулся:

– Размяк, Косарь, да? Мало тебе одного прожектора.

– Так коньки можно откинуть. Я слышал.

– От кого? От мамочки своей, которая зеленку в медпункте ворует? Не хочешь на Рябине, проверим на тебе.

Косарев подступил, не осмеливаясь посмотреть на Вадика.

– Приседай! Живо! – крикнул Араужо.

Вадик присел, раз, второй, третий…

– Глубже дыши!

Притворяться было глупо – еще больше разозлятся, заставят. Вадик приседал, часто дыша, пока не закружилась голова, а Шима не приказал подняться.

– Воздуха набрал! Не выдыхай! Косарь, дави!

Косарев с силой надавил на грудную клетку в районе «солнышка». Спина Вадика впечаталась в стенд. Он услышал знакомый звук «дзи-и-инь», как тогда, когда Клюй смачно треснул его по ушам, и из глазниц брызнула чернота.

Он помнил, что вот стоит спиной к стенду, а в следующую секунду открывает глаза и лежит на боку на рифленых листах, и где-то за ограждением шумят тополя…

Сколько он был в отключке?

Ныли ребра. Перед глазами плавали снежные хлопья, таяли на сетчатке. Вадика немного мутило, но в целом чувство было опьяняющим – к такому легко привыкнуть. Подсесть.

– Ну что, кайфанул, ушастый? – Рядом присел Шима. – Не бесплатно, сам понимаешь.

Вадик закрыл глаза. Араужо пнул его в копчик.

– Ты тут глазки не закрывай. Разговор к тебе имеется. – Шима сунул между зубов коричневый бычок и подкурил от одноразовой зажигалки. – За Клюя базарить будем.

Вадик хотел было спросить, что Шима имеет в виду, но… он знал. Сам ведь думал об этом.

Темно-бурая борозда на шее Клюя. Отрезанные уши. Вырезанное на щеке… «родимое пятно». Ну и кто теперь уродец?.. Но – как? Кто? Мысли против воли возвращались к Талишко, к его комиксам, в которых погибают мучители Вадика (и Талишко, и Мозоля, и Богомолова, если на то пошло)…

– Ничего не хочешь сказать?

Сказать им, что Талишко в тот день тоже не было в школе? (Талишко принес справку, но выглядел слишком возбужденным смертью одноклассника… а разве другие, сам он, нет?) Сказать, что если они не оставят его в покое, то друг явится и за их ушами?

Во взгляде Араужо читалась тревога. Они думают, что он…

Вадик открыл рот, но Шима дернул головой вправо, вслушиваясь. Затем встал и повернулся лицом к мостику над трубой.

– Кто там шарится?!

– Свои. – Вадику не было видно, кто говорит: он по-прежнему лежал на боку. – Да только не всем.

Голос был знакомым, успокаивающим. Вадик сел на задницу. Над решетчатым полом показалась голова мужчины с молочным глазом.

– Вы смотрите, – произнес Шима. – Одноглазый батя Рябины за нами следил.

Мужчина вырос над перилами. На нем были все тот же коричневый плащ, темные брюки и туфли со сбитыми носами. Правая рука в кармане, левая – на облезлом металлическом бортике. Мужчина не брился несколько дней. Белое глазное яблоко главенствовало на лице, притягивало взгляды.

– Это не его отец, – сказал Косарев.

– Что? – не понял Шима.

– Это не его отец. Я видел отца Рябины, это не он.

– Какого… – Шима обернулся к Вадику. – Кто это?

Вадик затряс головой. Не мог выдавить из себя простого «не знаю». Как и Шима, он видел мужчину второй раз. Но когда тебе плохо, то принимаешь любую помощь. Любую поддержку. От кого угодно. Даже от незнакомого человека, который понимает тебя и готов защитить.

Шима повернулся к мужчине с молочным глазом и визгливо закричал:

– Да кто ты, мать твою, такой?!

– Не такой, как вы, – сказал тот и шагнул на мостик.

Шима квакнул. Незнакомец сделал еще один маленький шажок.

– Я думал, что когда-нибудь они остановятся. Устанут, одумаются, или случится что-то еще. – Мужчина достал правую руку из глубокого кармана плаща. – И оказался прав. Случилось что-то еще. Вот это. – Он ткнул пальцем в затянутый бельмом глаз; он что-то сжимал в ладони, но Вадика отвлекал глаз, который продавился под напором пальца. – Когда сносишь оскорбления, плевки, зуботычины, даже удар по лицу… железной трубой – это не прекратится никогда. Не в твоей голове.

Вадик смотрел на неподвижное лицо, в спокойствие которого не верилось. В первую очередь из-за удавки в руке мужчины. Тонкий шнур непринужденно болтался петлей, словно четки, с которых сползли бусинки. Мужчина поскреб ногтями бритый затылок.

– Не в твоей голове, – повторил он, и зрячий глаз гневно потемнел.

Араужо выглядел нездоровым: серый воск лица, капли пота на лбу и верхней губе.

– Это… это он… убил Клюя.

«Прикол, – скользнуло в голове Вадика. – Тугодум, а допер раньше всех».

Шима скосил глаза на Араужо, будто тот назвал мужчину огнедышащим демоном. Косарев качнулся, привалился к ограде и закрыл лицо ладонями.

Мужчина с молочным глазом добрался до середины мостика.

– В страдании у ребенка нет надежды, – сказал он, – рассудок не протягивает ему руку помощи, в тяжкую минуту ему не за что ухватиться, кроме самого горя [20].

Вадик смотрел, открыв рот: он что, кого-то цитирует? На какое-то время слова мужчины затмили происходящее, сделали его размывчатым и малопонятным. Один раз мужчина с молочным глазом уже являлся из пустоты, чтобы спасти Вадика, произнести правильные слова, а потом уйти.

И вот теперь он снова стоит перед ним. Но смотрит не на него – на его врагов.

Глаза Шимы, глаза хищника, уперлись в незнакомца. Веки напряглись и словно огрубели. Но, когда Шима разлепил плотно сжатые губы, из голоса исчезла былая уверенность:

– Значит, ты, – сказал он, сжимая кулаки и двигаясь на мужчину. – Да я тебя, урод, за Клюя в говно размажу…

Может, Вадику померещился испуг Шимы – и тот по-прежнему получал удовольствие от собственной ярости и предвкушения схватки? У Шимы был «короткий запал» – в гневе он вспыхивал моментально.

Крепыш остановился у стыка площадки и мостика. Было видно, как на плечах и шее напряглись мускулы. Он выпрямился, сделал легкое движение в направлении мужчины с молочным глазом, а потом рванул. Мостик гулко завибрировал.

Мужчина удивил Вадика (и наверняка Шиму). Он позволил Шиме приблизиться на расстояние удара, а потом молниеносно присел и ткнул ему в пах прямыми пальцами (под которыми болталась веревочная петля), точно какой-нибудь китайский монах. Шима врезался в руку противника, выплюнул из легких весь воздух и потянулся к травмированному хозяйству, но мужчина уже сжимал и крутил его яички. Вадик сжался, будто истязали его. Шима заскулил, голова задергалась на сдувшейся шее, ладони заколотили по руке мужчины, бессильно, по-бабьи. Мужчина дернул на себя, словно хотел оторвать хозяйство Шимы – и Шима завопил.

Мужчина с молочным глазом разжал пальцы, поднялся и отступил на шаг.

Шима корчился от боли на холодной решетке. Под трубу влетел пассажирский состав, и Вадик подумал: какую картину разглядел на мостике машинист?

– Когда видишь, во что превращается твой враг после удара в кадык или макаронину… через десять, пятнадцать лет после школы… – Мужчина запнулся, рот свело беглой судорогой. – Школа высасывает таких, как вы, до дна. Сначала дает силы, власть, а потом забирает с процентами… Но как увидеть это в двенадцать лет, как заглянуть в будущее и увидеть, что твой школьный кошмар сторожит парочку вонючих гаражей, пьет в ржавом «жуке» и способен поднять руку лишь на толстожопую жену? Он почти благодарен тебе, когда ты сдавливаешь его глотку… Бр-р-р… Это как задавить жабу.

Шима отползал. Отталкивался каблуками, помогая правой рукой; левая рука прикрывала ракушкой гениталии. Его лицо было обращено к площадке: вздернутые брови, испуганные больные глаза дворового пса.

– У вас ничего нет, кроме слюны и тупых клыков. – Мужчина с молочным глазом медленно наступал.

– Мама… мамочка… – Араужо рухнул на корточки, словно у него вынули колени. Его рот продолжал открываться и закрываться, но из горла выходило лишь придушенное гуканье.

Мужчина склонился и заглянул Шиме в лицо. Было не похоже, что боль откроет у Шимы второе дыхание, но тот зашипел и ударил врага в глаза «вилкой» из пальцев. Тут же одернул руку, тряся ладонью. Мужчина моргнул – и все.

Потом распрямился и опустил каблук на ступню Шимы. Под мягким носом кроссовка хрустнуло. И сразу – ударил по подъему стопы, в неприкрытые мышцами кости.

Шима взвыл и пополз на спине. Водянистое небо провисало к его бледному лицу. Шима перевернулся на живот.

Приоткрытый рот мужчины дрожал:

– Но еще хуже, когда тот, кто испоганил твое детство, не узнает тебя. Он отмылся и сменил конуру, он смотрит на тебя и улыбается, он спешит по своим делам, он не помнит. Не помнит даже этого! – Мужчина снова ткнул в белый глаз. – Они не хотят отвечать за то, что сделали. Они не верят в прошлое. – Его лицо покраснело, на лбу и шее проступили темные вены, почти как в финальной сцене ужастика о сканнерах, после которого Вадика долго мучили кошмары. – Но он… они… должны ответить! И чем раньше, тем лучше!

Шима добрался до площадки. Он уже не скулил, выпученные глаза пялились в рифленый настил.

Вадик обхватил колени, в голове пробудилось смутное воспоминание.

В «Своих» ходили слухи о «защитниках» – невидимках, в отличие от «старших братьев». Про «защитников» он впервые услышал в библиотеке, единственном месте, где существовали правила: в просторное светлое помещение пускали без личных вещей. Мальчик с голубыми глазами и вздернутым поросячьим носом сказал, что директор нанял «защитников», чтобы учеников не обижали за пределами школы; дворовая шпана пыталась отобрать у мальчика карманные деньги, и тогда появился худой человек в пальто с некрасивым шрамом на виске, он прогнал хулиганов и проводил его до дома. Голубоглазый мальчик был благодарен «защитнику», но… мужчина со шрамом испугал его.

Вадик зажмурился. Даже если и так… Он ведь перевелся в другую…

Он представил одинокие фигуры на улицах города, длинные тени под окнами опекаемых, обращенные в прошлое глаза, тонкие ловкие руки, которые ищут справедливости – нет, мести; он задохнулся этими образами, подумал: «Не стану ли я таким?»

– Не будет с вас толку, – сказал мужчина с молочным глазом, а потом посмотрел на Вадика. – Спасибо, что позвал меня. Своей болью, страхом. Мне это было нужно.

Шима неуклюже встал, шатнулся в сторону и попытался перекинуть через ограду ногу, но в нее вцепился Косарев и потянул Шиму на себя. Они упали на металлический настил.

Мужчина прищурился здоровым глазом, сунул левую руку в карман, достал широкую стамеску и побежал.

Загадка с подвохом.

Кто остался на трубе?

Ззолет

Ззолет.

С этого слова все и началось.

Началось как безобидная игра. Забава, которая скрашивает работу журналиста-фрилансера. Заметил надпись – сфотографировал. Делов-то. Все равно шлялся по городу и щелкал здания.

Журналист… тут я, конечно, перегнул. Так – копирайтер, пишущий заметки и новости для информационного портала. Здесь памятник снесли, там ресторан открыли. А вы уже были в этом музее? Сводили детишек на выставку кошек? Короче, что подвернется, главное – никаких интервью, не люблю лезть к людям с дурацкими вопросами. Такой вот недожурналист.

Чтобы вечно не ломать голову, о чем писать, придумал цикл «Улицы города». Админ сайта (он же владелец и автор) одобрил – и закрутилось. Начал я со своего района. Выбирал улицу и шел от истока к устью, фотографировал фасады, памятные доски с мраморными и бронзовыми ликами, панорамы. Потом рыл информацию и варганил небольшой отчет: довоенное название улицы, щепотка истории, именитые мертвецы. Отбирал и обрабатывал снимки, архивировал и кидал админу на почту. Деньги капали на карточку. Копейки. Утешал себя, что это временно – подвернется что-нибудь получше, надо только подождать. Короче, плыл по течению.

А потом увидел слово, раз, другой, третий, и придумал игру. Щелкал надпись «Ззолет» и сбрасывал в одноименную папку.

Ззолет… что это?

Какое-то время слово просто попадалось на глаза. Выведенное кистью, маркером или аэрозольным баллончиком. Красное, синее, зеленое, черное, белое. На стенах, заборах, тротуарах. Я спрашивал себя, что значит этот титр на раскадровке города, строил предположения. Кличка подростка, который метит территорию? Транскрибированное название фирмы, товара? Дешевая реклама, на которую подрядили школьников?

Ззолет.

Слово липло к сетчатке (и объективу камеры), таяло, забывалось, потом в очередном дворике или переулке снова бросалось в глаза, накапливалось, оседало на зрительное дно и ненадолго терялось в обыденной мути. Что за ним крылось? Чипсы? Кроссовки? Таблетки от простуды?

Заинтригованный, я спросил об этом у сетевого поисковика.

Пролистал заметку об осквернении сатанистами недостроенного храма, но там «Ззолет» упоминался лишь в одном комментарии: «Ззолетом этим весь город исписан, менты на жопе сидят, никого не ловят, а вы тут со своими пентаграммами».

Нашел противовирусное средство «Zolet», на латинице и с одной «z».

Наткнулся на новость о хулиганстве. Двух подростков поймали за росписью железнодорожных вагонов на пригородной станции. «Повреждение лакокрасочного покрытия», «срок до шести лет», бла-бла-бла, жара в комментариях. «Педофилы по улицам гуляют с условным сроком, а за разукрашку – шестерик? Стены важнее педиков!» Я включил поиск по слову «Ззолет»: «А это не Ззолет попался? Тогда ему руки надо отрубить, весь город изгадил! Так и хочется приписать к его художествам: Ззолет – гандон!»

По всему выходило, что это не марка товара – что за товар, которого нет в Интернете? – а чье-то погоняло. Ох и настырный паренек!

Автографов становилось все больше, так казалось. Город как будто подхватил ветрянку с шестибуквенной сыпью.

Ззолет.

Через какое-то время я поймал себя на мысли, что произношу это слово исключительно как имя. И представляю отнюдь не мозглявого подростка, а большую темную фигуру.

Надписи теперь попадались не только на стенах и тротуарах. Я видел их на оконных отливах, на водосточных трубах, на ржавых авто, прилипших к асфальту спущенными шинами. В глубине парка, на площадке для скейтеров и самокатчиков я запечатлел несколько «Ззолетов»: на рампе и на бетонном заборе, который графферы превратили в свой холст.

Когда в папке «Ззолет» накопилось пять десятков фотографий, я уже заметно удалился от района, в котором снимал квартиру. Забрался в исторический центр города.

Фотографировал на «мыльницу с хорошим зумом» – так окрестил мою старенькую «Сони» один спившийся редактор оппозиционной газеты, в которую я пытался устроиться, уволившись из проектной фирмы. Редакция пропахла табачным дымом – на столах чадили жестянки с окурками, стены в несколько слоев покрывали плакаты и календари, а сотрудники словно вылезли из советского фильма. Что-то в этом было аутентичное – идеальное место для начала журналистской карьеры, сказал я себе. Редактор обещал устроить в газете переворот и набрать новых сотрудников, меня в том числе, но перевернулся сам: долго не отвечал на мои сообщения, потом отписался кратко: «в монастыре» (что это значит, я выяснять не стал). Были и другие неудачи, много чего было – и вот я бесплатно щелкаю «мыльницей с хорошим зумом» загадочные подписи на подъездных дверях, на мостовых опорах, на цистернах поливальных машин, что заправлялись у реки.

В конце концов плюнул на цикл «Улицы города» и стал охотиться, искать следы мистического Ззолета. Только этим и занимался. Уходил рано утром, наспех позавтракав яичницей и чаем, и возвращался затемно. Обедал в городе – если вспоминал про обед. Меня мучил другой голод. Который я не мог утолить, но который наполнял меня радостной пустотой. Рыская по дворам и промзонам, я был почти счастлив. Почти. Счастлив. Почти. Не. Одинок. Но когда приходила ночь, мое одиночество обнажалось до такой анатомической глубины, что я видел сочащиеся кровью мышцы и треснувшие полые кости.

Ночью меня не покидало чувство, что меня одурачили. Вот только – кто? Каким образом?

Это напоминало вопросы из памятки для начинающих журналистов «Как писать новости»: «Чтобы написать новость, надо ответить на следующие вопросы: „Кто?“, „Что?“, „Когда?“, „Где?“, „Почему?“, „Как?“».

Я мог ответить лишь на вопросы «Что?» и «Где?».

«Ззолет».

«По всему городу».

Я грезил журналистским расследованием, но не знал, с чего начать. Снова попытать счастье в Интернете? В городском архиве? Дать объявление? «Дорогой Ззолет! Свяжитесь со мной для интервью». У меня были только надписи на кирпиче, металле, плитке, асфальте и дереве. Меня пустили на место преступления, разрешили фотографировать, но запретили расспрашивать.

Не помню, сколько длилось это «расследование». Неделю, две, месяц? Я потерялся в днях и фотоснимках.

Пришел в себя, когда на карточке закончились деньги. Небольшая заначка и безотзывный вклад в банке, тоже небольшой, не решали проблему хлеба насущного. Надо было вернуться к работе. Продолжить цикл «Улицы города», поискать другие инфоповоды, поудить на бирже фриланса – что угодно.

Но у меня опускались руки.

Когда истощились запасы макарон и пельменей (на весь морозильник – упаковка сосисок с сыром), неопределенность скрутила так сильно, что я отправил админу-владельцу портала архив снимков с предложением написать статью о Ззолете. Проделки безысходности.

Он ответил не сразу – я уж было занервничал, что и эта ниточка порвалась. «Статья про надписи – ок. Думаю, вам также будет интересен один заказ. Статья о староверах. Можно в форме интервью, на ваше усмотрение. Адрес и условия оплаты ниже». Я удивился. Прежде админ не заказывал – брал что дают. Но все случается однажды.

Оплата – мой недельный заработок на заметках о городе. Я поспешно согласился, словно боялся, что админ передумает: «Предложение не актуально. Получено согласие от другого интервьюера». Затем проверил адрес по карте. Квадратик в историческом центре. Ладно, хорошо…

Староверы.

Почему он решил, что меня это заинтересует? Шаблонная формулировка?

Нужный адрес я нашел, углубившись во дворы от пешеходной улицы. Через арку с закругленными углами – так строили, чтобы повозки не отбивали откосы, – попал в «деревенский» дворик.

Одноэтажный кирпичный дом на несколько квартир, примечательный зловещей печной трубой и убогим окружением. Поленница (для мангала? или фурычит печное отопление?), накрытая брезентом – сверху несколько кирпичей, чтобы не сдуло. Деревянные сараи с провалившейся крышей. Такого добра в городе хватало – только сверни с туристического маршрута, отдались от витрин.

На скамейке сохли подушки, на веревках – одежда: темно-синяя рубашка, черные штаны, темно-зеленая вязаная кофта. У крыльца валялись набитые мусором столитровые мешки. Цвела сирень. На подоконниках, между мутным стеклом и желтоватыми занавесками, стояли эмалированные кастрюльки с рассадой. Одно окно заклеили фольгой.

Входом в квартиру служила деревянная пристройка-будка. Я не нашел кнопки звонка и постучал в рассохшуюся дверь. Мелко задребезжал жестяной почтовый ящик. На костяшках пальцев остались бордовые чешуйки.

Мне открыла сухонькая старушка в халате.

– Здравствуйте. Я по поводу интервью.

– Это прально, прально, – закивала она. – Заходи, не мерзни.

Было градусов двадцать, конец апреля, я взмок под джинсовой курткой, но согласился не мерзнуть – и зашел.

За тамбуром начинался коридор. Я заметил баллончики с аэрозольной краской, шесть или семь, которые кучковались у стены. Старушка провела меня в комнату с большим круглым столом, покрытым кружевной скатертью с кистями. Обстановка отдавала стариной, антикварностью. Фаянсовые шкатулки. Ажурные вазы. Огромный ренессансный шкаф, потертый и угрюмый, с массивной медной ключевиной.

Я сел на предложенный стул, положил на стол диктофон, нажал «запись» и глубоко вздохнул. Пахло ветхостью. Мысли мои крутились вокруг баллончиков с краской. Так вот почему до сих пор не пойман Ззолет – кто заподозрит старушку? Я улыбнулся.

– Чайку? – спросила старушка. Она устроилась на софе – согбенная спина, сложенные на коленях морщинистые руки.

– Спасибо, не надо. – Старушка смотрела на меня внимательными выцветшими глазами, но отчего-то было неуютно; захотелось поскорее закончить и уйти. – Мне сказали, вы знаете много интересного про староверов.

– Про кого?

– Про староверов. Старообрядцев. Раскольников. Хм, мне написали из газеты, только сетевой, в Интернете… не важно. Думал, вы знаете…

Старушка странно встрепенулась – будто в замедленной съемке.

– А, были такие. Только они не так себя называли.

– А как?

– Не помню. Не знаю как. Мне бабушка рассказывала…

– Она здесь жила?

– Не в этом доме. Но место это. Могилы растоптали, разгладили и живут… вот так.

– Какие могилы?

– Кладбище нарушили… Не знаю уж…

Старушка вытянула шею и посмотрела на что-то в углу комнаты. Я тоже глянул. Там был муравейник. Шевелящаяся гора из веточек и травинок. Я посмотрел себе под ноги, но не заметил ни одного муравья. Хорошие букашки. Может, сделать заодно заметку про необычных домашних питомцев?

– У них своя вера была. Старая, давнишняя.

Я повернулся к хозяйке:

– И Бог другой?

– Да бог его знает, мож, и другой… Да, кажись, не тот…

– Молитвы свои были?

– Молились они по-своему. Имя повторяли. Долго повторяли.

– Какое имя?

– Не знаю. Бога своего. Имя это они искали вокруг.

– Как это?

– На камнях, на земле, на деревьях. Иконостасы у них везде, в природе… Мне так говорили…

– Бабушка?

– Бабушка.

– Что еще говорила?

– Дак они в церковь ходили, но в свою… держались своей веры. У каждого свой мирок… Ну, жили они в своем.

– А посты?

– Посты свои. Не христианские, да. И праздники у них другие. Не знаю какие, но не наши… А крестились они как-то странно. Когтем, кажись…

– Это как – когтем?

– Ну, так… – Она подняла руку и изобразила полусогнутыми пальцами букву «С». Так дети показывают звериную лапу.

– А монахи у них были?

– Монахи? Не знаю про это ничего.

Она покачивала седой головой, вспоминая. Я не мешал вопросами.

– В темное всегда одевались, да… Ножами не пользовались, не знаю почему… И хоронили друг друга странно. Заворачивали целиком, кроме лица, кулек с человеком такой, и камнями закидывали… По ночам хоронили, без гроба…

– Чернокнижники?

– Да откуда мне знать. Но книжки у них черные были, да, с картинками… Бабушка казала… А на картинках в смоле люди горят… этого души, наверное… и вот языки… языки к ним черные тянутся… – Она резко вскинула голову и широко раскрыла глаза, словно призывая испугаться.

– А где они жили?

– Отдельно жили. Дом стоял. Или два… По ночам выходили. Ток так. Вера своя, скрытая… А когда мама моя подросла, их уж не было… не помнила мама их… Убежали они от людей, в глуши, в землянках поселились, под землей… А потом сожгли себя. И все.

– Как сожгли?

– Закрылись в землянках, сеном обложились и сгорели.

– Зачем?

– Не знаю… Мож, за ними волк пришел…

– Какой волк?

– С гривой. Большой волк с гривой. Они его боялись… или навыворот, не знаю… – Она передернула острыми плечами.

В доме ощущалось нечто странное. Я нервничал без видимой причины и посматривал на дверь, вернее, на проем без двери, справа от которого был муравейник.

– А вы не знаете, может, про них, про староверов этих, где-то писали? В газетах, книгах?

– Нигде об этом не писали… Мож, вы напишете. – Старушка тяжело поднялась и поковыляла к муравейнику. – Чтоб другие узнали. Чтоб больше их стало.

– Кого?

– Ну, веры этой… Вернулись ведь…. И молодые. И старые. Там всякие у них. Молятся где попало. В парке, кажись, молятся, на улице.

– Это вы про сейчас говорите?

– Про сейчас, прально, прально. – Она достала из кармана кусок подсохшего белого хлеба и стала крошить над гнездом.

– Откуда знаете?

– Чувство какое-то было… наверное, так… А потом и Сережа сказал, родственник мой, племянницы муж, он с ними вот… и вот ходит в эти места, молится. Говорит, много их уже в городе.

– Мест или верующих?

– Не знаю. И сих и сих, наверное… Один раз сюда приходил с другими. Молились.

– Сергей?

– Да.

– А где он сейчас?

– Занят очень. Редко бывает.

– Это его, Сергея, краска? Баллончики в коридоре.

– Его. Да.

– Вы сказали, что они молились? Как?

– Да как… Слово повторяли какое-то…

– Не вспомните?

– Да это… на золу похоже… зола… золе…

Дома прокрутил запись, делая пометки в блокноте. Создал вордовский файл, прослушал запись еще раз, застенографировал, кинул диктофон в ящик стола и перечитал набранное. Дело не шло. Я не знал, как структурировать и оформить хаос беседы. Сплошные обрывки и недомолвки. «Не знаю» да «кажись». Уточняйте у бабушки… вернее, у бабушки бабушки…

Зачем админу статья про «кулугуров [21]»? Какая в ней актуальность для регионального портала, на котором больше всего просмотров собирают новости о ДТП, отключении электричества и линчевании собачников? Ну староверы… Кого только из раскольников не повыходило. От трех соборов отлучили, так свой создали. Разве что в рубрику «История города»…

И почему отправил меня, а не штатника? (Может, нет никаких штатников, раз скупают в портал любой информационный хлам, а сам владелец с фотоаппаратом по городу рыскает?)

Зола… золе…

Ззолет.

Промучившись за ноутбуком до утра, я придумал, как быть со статьей. Отоспался и за два часа настучал текст о ззолетцах, нововерах-староверах, поклоняющихся слову, Богу, городу. Статья-домысел. Статья-компиляция. Я не видел на улицах ни одного ззолетца (разве что себя), не замечал людей, которые, замерев у помеченных надписями заборов и почтовых ящиков, шепчут что-то двусложное. Я смешал рассказ старушки с вымыслом (ввел фантдопущение) и добавил снимков по вкусу. Отправил материал админу и вдруг задумался. Появилась странная уверенность, что именно такой статьи от меня и ждали. «Чувство какое-то было», как сказала хозяйка муравейника.

Оплата пришла почти сразу. И она полностью меня устроила: двойной тариф от обещанного и слова благодарности. Будто я сделал что-то выдающееся, а не дал волю фантазии.

Статья появилась на сайте в тот же день. В рубрике «Новости города».

В который раз пожалев, что не использую псевдоним, я полез в комментарии, чего обычно не делаю – люди злые и пачкают своей злобой все вокруг.

Маша_гость: Вечность Ззолету!

Верный муж: Однажды я соблазнил монашку, молодую, конечно, и скромную, но любовь взяла свое, она стала моей женой, чего и вам желаю…

Или_гость: стать вашей женой?

Верный муж: Любви желаю!

Dijw: С праздником ВСЕХ! Ззолет Воскресе!!! Как хорошо, что жив еще дух длинновласый в наших краях…

Неизвестно_кто: Наконец-то что-то реальное – не Макаронный Монстр или Красный Зуб. Спасибо.

Виктория_55: Подскажите, где в парке будут проходить утренние почитания?

Собака_гость: хорошие камни! хорошие стены!

FF_гость: Автор, спасибо за статью! Буду ждать похожих материалов.

И ни одного выпада, измывательства, насмешки (возгласы типа «Слава Ззолету!» почему-то казались искренними, не могу это объяснить). Где обвинения в непрофессионализме и сермяжном языке? Под какие мосты попрятались все тролли? Похоже, админ чистил комментарии.

Самую малость окрыленный «возвращением в журналистику», я решил продолжить цикл «Улицы города». Да и вообще встряхнуться. Сделал в квартире влажную уборку – давно просилась – и выполз на улицу, чтобы побаловать себя ресторанной едой. Заглянул в новое заведение в стекляшке бизнес-центра. Долго листал меню, обманывая себя, что выбираю между марсельским супом и утиной ножкой с грушей, в итоге заказал бизнес-ланчевские мясные оладьи и картошку-фри. Сгладил неловкость бокалом разливного чешского.

После обеда перебрался на автобусе через реку и прогулялся по юго-западному микрорайону. Приметил короткую улицу, чтобы не сильно пыхтеть со снимками и отчетом. Начать с малого.

Прошелся, фотографируя фасады, выбирая интересные кадры. Огромные цифры – номера домов – на торцах панельных многоэтажек. Добитые детские площадки в просветах дворов. Обскубанные бензопилами тополя: было дерево, стал высокий пень – фокус-покус от коммунальщиков.

Улица уперлась в заброшенную промзону. Растрескавшиеся, вспученные бетонные стены; битый кирпич; горы мусора и голые серые кусты. Я позаглядывал в дыры в стенах, увидел сквозь ржавые прутья надпись «Ззолет» на трансформаторном щитке – и щелкнул.

Двинулся вглубь бывших советских заводских мощностей. Мимо бетонных ячеистых стендов – доска почета, на которой давным-давно красовались лучшие сотрудники, а теперь пестрели какие-то рекламки, мимо обрубка цехового строения из красного кирпича, где, судя по вывеске, торговали строительным крепежом; скорее всего, оптом – кто забредет в такое место ради жмени гвоздей?

Я заснял дюжину «Ззолетов», почти машинально – не собирался писать новую статью.

Заросшие травой ступени спускались в подвальный мрак. Я остановился у верхней ступени, прислушался. Внизу кто-то завозился, испугав меня. Большая фигура подалась вперед, продавила тьму контуром, замерла. Я присел и прищурился, хотя, если честно, не хотел видеть подробности. Мысленно просил подвального обитателя остаться за гранью света. Пахло мокрой псиной. Из темноты доносилось тяжелое сопение. Мы присматривались друг к другу, а потом отступили. Каждый в свой мир.

Я поплелся назад, думая о том, кто остался в подвале. О бездомном… кто еще мог там быть?

При виде бездомных я всегда испытывал тревогу, граничащую со страхом, словно смотрел на одну из вероятностей своего будущего. Наверное, дело в том, что я никогда твердо не стоял на ногах. Тянулся к самостоятельности: в семнадцать лет ушел из родительского дома на съемную комнату, за которую платил из стипендии, в двадцать два, окончив университет, перебрался по распределению в другой город, три раза увольнялся по собственному желанию, чтобы найти любимое дело. Но все эти порывы не приносили чувства опоры, стабильности.

Быстро темнело, я не заметил, как пролетело время. На пустыре лежали бетонные колодезные кольца. Я почему-то был уверен, что если посмотреть на пустырь с высоты жилой панельки, то кольца сложатся в слово…

Я плутал по пустынным дворам и не мог найти остановку. Не узнавал улицы с раскидистыми шелестящими – шепчущими – кленами. Я испугался своего одиночества. Меня будто схватили за руку и протащили по всем его декорациям, затхлым и замусоренным.

Почти на ощупь нашел покосившийся знак «Автобусная остановка», навеса не было. Автобус пришел через пять минут.

Я ехал через мост и смотрел на исписанные граффити склады. Длинные кирпичные фасады несли рисунки людей со звериными головами. Фигуры были изображены в троичном изломе: голова, торс и ноги в разных плоскостях. Так изображали божеств в традиционной индусской скульптуре.

Моя последняя девушка ненавидела граффити. Почти физически не могла на них смотреть. Как и на меня, когда между нами все закончилось. Разочарование. Они всегда говорили о разочаровании. А потом уходили.

Я вышел за мостом и направился вдоль складов. Горели высокие фонари. На глаза попадались каракули – «Ззолет». Слишком часто, я сбился со счета. А что, если это не просто надпись, а тег? Метка.

Нажать.

Перейти.

Куда?

Меня привлекло фосфоресцирующее свечение. «Ззолет» на всю стену двухэтажного склада. Одиночество ушло. Сменилось мягким уединением. Я был рад, что рядом никого нет, что все это… для меня.

Через несколько дней пришло сообщение от админа. Археологический музей открывался после реконструкции – админ хотел статью.

Ровно в восемнадцать ноль-ноль я был на месте. Бесплатный вход, нарядный директор музея в роли экскурсовода, жиденькая группа интересующихся. Я включил диктофон, сунул в нагрудный карман рубашки и пошел за группой, поглядывая на экспозицию через объектив камеры.

Музейный павильон был построен вокруг древнерусского детинца. Галерея окольцовывала главный экспонат – археологический раскоп, в чаше которого лежал ремесленный квартал: законсервированные срубы, частокол, мостовые – то, что от них осталось. Квадратные жилища теснились вдоль узких улиц. Крошечные окна, двери на высоту шести венцов – наши предки были карликами.

Мы двигались по залам, я фотографировал. Кузнечные молоты, топоры и скобели, замки и бритвы, височные кольца и привески… Ко мне подошел мужчина лет пятидесяти с вытянутым лицом, обрамленным длинными седыми волосами. Смутно знакомый. Он кивнул, приветствуя, встал рядом, поднял к лицу фотоаппарат со сменной оптикой и сделал несколько снимков. Ну конечно! Мой заказчик, админ и владелец веб-портала в одном лице. Я узнал его по сетевым фотографиям.

– Здравствуйте, – запоздало сказал я.

Группа задвигалась, и я поспешил в следующий зал.

Реконструкцию средневекового жилища освещала электрическая «лучина». Стол с деревянной посудой, полка, лавка, лежанка, слева от двери – глинобитная печь. Двор, частокол… Показалось, что кто-то притаился в темном углу клети.

Админ щелкал ковшики и кувшины, детали ткацкого станка и веретена, сошники и наральники, долго обхаживал камерой самшитовый гребень с вырезанной кириллицей.

Зачем он послал меня сюда, если приперся сам? Хочет использовать свои фотографии для моей заметки? Вряд ли, невелики и новость, и размах. Тогда что? Подойти и спросить?

Я не решался. Словно боялся, что мой вопрос отменит заказ.

А может, это своеобразный знак расположения – админ пришел познакомиться лично? Сомнительно, но я заметил, что держусь поближе к седовласому, стараюсь попасться на глаза, чтобы сгладить растерянность первого взгляда.

Экскурсовод остановился у витрины с религиозными экспонатами. Ложечка для причастия, янтарные крестики, иконки-вставки. Мое внимание привлек полый металлический крест, внутри которого, как в ковчеге, лежали клок шерсти и желтый осколок клыка. Рассказ экскурсовода дошел до необычного креста.

– В нательных крестах-энколпионах хранились мощи святых, они оберегали в дальних странствиях…

Святых? Но в кресте зуб и шерсть животного!

Видимо, я сказал это вслух, а рядом оказался админ.

– Именно так. – Он мелко закивал. Седые нити спадали на угловатое лицо. – Чего только не случалось в раннее средневековье. Монастыри укрывали преступников, воровали друг у друга святых, назначали новых.

Я внимательно слушал, глядя на его косой рот. Сам себе казался студентом, которого от хорошей оценки отделяет самая малость – напутственное слово преподавателя.

– Доходило до того, что святым мог оказаться пес, который спас ребенка.

– Или волк, – сказал я. Волк, который его съел.

Админ кивнул и отвернулся.

Я закончил с последним залом, отснял раскоп и вышел из музея. Пока я был внутри, пробежали тучки и полили дождем, пахло мокрым асфальтом, свежей зеленью. Чистое синее небо заслоняла громада павильона, смахивавшего очертаниями на древнее жилище, только из стекла и бетона. Над острой крышей перекинулась радуга.

Я обошел здание, по привычке высматривая надписи «Ззолет». Остановился и присел. Дорожку пересекал ручеек из муравьев: насекомые петляли по сладкому следу, наверное, кто-то разлил шипучку. Кривая их движения складывалась в знакомое слово.

Я развернулся и пошел прочь.

– Значит, писать нравится больше, чем чертить? – спросил главред крошечной газеты, в которой я собеседовался три года назад.

– Только писать и нравится, – честно ответил я. В проектной фирме я не чертил, а печатал – работал в отделе выпуска, но не суть…

– Опыт в журналистике есть?

– Не совсем. Статьи, новости, тексты для сайтов.

Редактор дал мне пробное задание. Потом второе. Третье. Разумеется, все бесплатные. Марафон роллеров. Фестиваль стекла. Выставка бумажных кораблей в детской библиотеке. «Надо поднабраться опыта», – твердил редактор. Я ушел из проектной фирмы, писал технические тексты для одного заказчика и «поднабирался опыта». Брать в штат меня не спешили. Тогда я постучался в двери других редакций. В одной газете попросили прийти через полгодика – сотрудница собиралась в декрет. В другой – завалили пробными заданиями. Вскоре я плюнул и подался в веб-журналистику.

Прошла неделя. Админ опубликовал мою заметку об открытии археологического музея, добавив к ней свои фотографии надписей «Ззолет», которые покрывали дорожку вокруг павильона. Неделю назад их не было.

Заметка собрала восторженные комментарии. В каждом втором звучало «Вечность Ззолету!». Админ прислал мне удостоверение штатного журналиста: картонный прямоугольник с моим именем и названием портала, обклеенный тонким скотчем. Он что, вырезал его из упаковочной коробки? Удостоверение вызывало брезгливость, но я положил его в бумажник.

Прошел месяц. Моя зарплата состояла из твердой ставки и гонорарной части. Админ предоставил полную творческую свободу, единственным условием было пополнение веб-галереи «Ззолет», открывшейся на сайте. Я бродил по городу, щелкал и пополнял.

Пересек двор и увидел «Ззолет» на старом металлическом гараже; коррозия промяла ржавые стены и крышу.

Ззолет.

Под словом лежал мертвец. Тело присыпали плоскими дикими камнями. Из кургана торчали ноги: голая ступня с черной пяткой и грязный ботинок.

Я сделал шаг, и тут из-за гаража вышли люди. Мужчина в деловом костюме, парень с выбритыми висками в коротких джинсах и высоких кедах, толстая девушка со сложенным зонтом и маленькая старушка в черном платке. Они обступили каменную насыпь и принялись что-то нашептывать. Я не мог понять, что свело их вместе – кроме странного ритуала.

В полицию я не позвонил. Заверил себя, что рано или поздно позвонит кто-то из четверки, обступившей заваленное камнями тело, или кто-то другой. Я ушел.

У большой темной фигуры, которая по-прежнему виделась мне при имени Ззолет, появились красные глаза. Я боялся этой фигуры, хотя не знал почему. Это было… как опасаться невозможного.

Я проверял новости пару дней, но тело не попало в газеты.

За месяц многое изменилось.

Бетонная, кирпичная, стеклянная и железная кожа города покрылась татуировками «Ззолет». Они пестрели повсюду – надписи всех цветов, шрифтов и размеров. «На камнях, на земле, на деревьях», – сказала хозяйка муравейника. На заборах, стенах, дверях, тротуаре, крышах. Как яркий цепляющий заголовок, который должен быть у новости. Но что дальше? Газетную новость открывает первый абзац, несущий главную мысль; журналисты называют его «лид».

Первым абзацем «Ззолет» была пустота ожидания. Иногда – люди с шевелящимися губами. Иногда – закиданные камнями тела.

То чувство, когда ты что-то выдумал, а оказалось, что так было всегда.

И навязчивая мысль: это моя вина. В том числе.

Несколько раз я пытался поговорить с теми, кто рисовал на стенах или бормотал под свежими надписями. Они застывали, отворачивались, уходили. Кто-то продолжал бубнить: «От пупа, пуповины… все и идет», «Грехи отдавать», «Вечность Ззолету!»…

Плохо помню следующие две или три недели.

Написал админу: «Ззолет… Кто это? Или что?» Он ответил: «Так вы не знаете? Вам еще не открылось?» – «Это заклинание?» – «Нет. Хотя в то же время и да». За этим сообщением мне почудилась гадкая усмешка. «Завтра. В парке. Вечность Ззолету!» – прислал он.

Вечером я спустился к реке, на городской пляж. Сидел на песке и кидал в воду камни. Маленькие – такими прикроешь разве что трупик жука. Какое-то время я был не один: парочка подростков шумно целовалась под грибом-навесом, потом они спорили, я разобрал только: «Есть силы, которые нами руководят», – это выдала девушка. Затем они ушли.

Я чувствовал себя несчастным и беззащитным. Хотелось целоваться и спорить. У меня закончились камни. Я поднял руку к лицу и изобразил звериную лапу. Опустил мизинец ниже остальных – и буква «С» стала буквой «З».

Не коготь.

«З».

В черном небе мерцали крупные звезды, их свет дробился в глазах. Что-то тяжелое плюхнулось в воду далеко от берега. Я сидел на краю пляжа и смотрел на пришвартованное у другого берега судно – плавучий «Клуб юных моряков». Длинная черная тень на фоне неба. Раньше, в моем детстве, на корабле работал видеосалон. Вот бы пересмотреть «Доспехи Бога» с Джеки Чаном…

В сером свете нового дня на борту судна проявилась надпись оранжевой краской. Большие трафаретные буквы.

Ззолет.

По дороге к городскому парку я видел огромные буквы на фасадах многоэтажек; некоторые окна были глухо закрашены. Слова тянулись вдоль улиц, сливаясь в голове в звенящий комариный звук, мои губы непроизвольно растягивались, челюсти смыкались, кончик языка поднимался за верхние зубы: зззззз… Я видел надпись на скатных крышах, на билбордах, на брюхе моста – в местах, куда не доберешься без специальной техники. Я видел костную вечность.

У центральных ворот дежурили два крепких парня в фиолетово-черных водолазках. Преградили проход. Никаких нарукавных повязок или других отличительных знаков.

– В чем дело? – спросил я.

– Вы не сказали, – ответил один.

– Что не сказал?

– Если бы знали, то сказали бы, – проговорил другой.

– Какой-то пароль?

Они ждали.

Я догадывался, что может служить паролем, но язык не поворачивался это произнести. Я сунул руку в карман, достал бумажник и показал удостоверение журналиста. Дежурные наклонились, легонько стукнувшись головами, и внимательно изучили обклеенную скотчем картонку с моим именем.

– Так это вы… извините…

– Спасибо за статью…

Они выпрямились и расступились.

Я закрыл бумажник и зашел в парк. Обернулся на ставших покладистыми церберов – разыгранная сцена казалась неудачной шуткой.

Передо мной тянулись аллеи. По обе стороны от дорожек высились составленные из каменных блоков фигуры полулюдей-полуволков. Я не помнил, чтобы они были здесь раньше. Блоки словно поставили неправильно – части скульптур не совпадали в плоскостях, и я вспомнил граффити на стенах складов. Статуи измазали мокрой землей. Глаза по бокам волчьих морд были глубоко безумными – не думал, что такое можно передать в холодном камне.

Я прибавил шагу, намереваясь быстро пройти парк насквозь и закончить с этим. Вот пройду, и все будет хорошо. Все постепенно наладится.

Аллея прерывалась круглой площадкой, где занимались пожилые дамы с палками для скандинавской ходьбы. Женщины стояли по краю площадки, обратив лицо к небу. Принимали солнечные ванны, витамин D. Руки опущены, чудны́е палки уткнулись наконечниками в брусчатку. Дамы напомнили мне итальянских фехтовальщиков, использующих в бою две шпаги.

Я перешел на другую аллею, не спуская глаз с пенсионерок. Узнал старушку из квартиры с муравейником, она была одета в темную спортивную куртку, на голове – темный берет.

– Какое небо голубое! – грянуло хором. Женщины захлопали в ладоши. Палки для скандинавской ходьбы крепились к ремешкам, похожим на перчатки без пальцев, и теперь застучали ручками.

– Три-четыре! Поздравляем! Поздравляем!

Я остановился на велосипедной дорожке, наблюдая за действом из-за безумной каменной статуи.

Кого они поздравляют? Себя с новым днем? Или у кого-то день варенья?

– Смерти всем болящим! Слепоты всем зрячим! Вечность Ззолет!

Я оторопел.

Пенсионерки колотили палками по брусчатке. Их губы двигались, извивались.

Издалека, будто из-под земли, послышались тяжелый волчий вой и злобное рычание.

Я огляделся. На широкой полосе газона были свалены в кучу пни деревьев и сучья, словно для масленичного костра. С другой стороны, за аллеями и бесноватыми пенсионерками, находился шахматный домик. Оттуда приближалась группа людей в черных балахонах. Они дошли до круглой площадки, разорвав строй любительниц скандинавской ходьбы, и опустились на колени посередине.

Наконечники палок цокали по камню. Они ведь должны быть резиновыми, разве нет? От металлического стука сводило зубы.

Земля под ногами задрожала. Жуткий вой приближался – наползал снизу. Небо шло темными волнами, складывалось в углы и формы, я опустил голову, не желая искать осмысленное в случайном.

Люди в балахонах запрокинули головы и крикнули:

– Вечность Ззолету!

Я увидел среди них админа – длинное бледное лицо, маленький рот, седые патлы – и тут же потерял из виду: коленопреклоненных обступили пенсионерки, в твердом горячем воздухе замелькали алюминиевые палки.

Кто-то не выдержал и закричал. В просвете между спинами возникло белое лицо, дернулось, покрылось кровью. Палки поднимались и опускались с глухим полым звуком. Пенсионерки рычали, как свора бродячих собак. Переступали в растекающейся темно-красной, почти черной луже. Били и кололи.

Над жертвенником висел алый туман – мелкая кровяная пыль.

Знакомая старушка отшатнулась, замахала палками и опрокинулась на спину. Из вороха тел вынырнула девушка с мокрыми от крови светлыми волосами, дико заозиралась, получила палкой по плечу, взвизгнула, присела, схватившись за ключицу, увернулась от тычка в шею и рванула по дорожке.

Со скамейки поднялся уборщик и двинулся навстречу раздумавшей жертве. Перед уборщиком торчал твердый хобот садового пылесоса. Проснулся заплечный рюкзак-двигатель, воздуходувка загудела, сопло харкнуло в лицо девушки облаком зеленого газа, и та упала как подкошенная.

Я попятился, потом побежал. Убежал недалеко: забился в беседку с обрешеткой из реек и затих. Пол покрывали грязь, окурки и маслянистые лужицы. В дальней от входа части беседки высилась груда камней, я не присматривался, есть ли что-нибудь под ними. Укрытие казалось ненадежным, но я не мог заставить себя искать новое.

В воздухе ощущался аммиачный звериный дух. Мимо беседки прошли два уборщика в салатовых светоотражающих жилетах, горящих на солнце. На плечах – лопаты с окровавленными лотками. Я лежал, затаившись. Потом на четвереньках переполз правее и, вцепившись в рейки, нашел взглядом площадку, где совершилось жертвоприношение, но не увидел служителей культа, кровавых пенсионерок и тех, кого они принесли в жертву.

Увидел разлом. Площадка раскололась надвое, в трещину летели камни, осыпалась земля. Трещина ширилась.

Кровь шумела в ушах. Деревянный настил беседки ходил ходуном.

Из провала вырвался зеленый пар. Показалась огромная голова. Что-то уродливое и звериное, оно явилось из-под земли.

На миг мне открылись знание, стылая память… Это было похоже на наскальные рисунки, передающие определенные события.

Неизвестно, кто впервые произнес имя древнего отродья. Вспомнил его, пробудил. Это произошло случайно. Набор звуков, попытка придумать новый бренд, что угодно – совпадение. Но дальше – никаких случайностей. Демон открыл глаза, зашевелился, потянулся ментально, стал нашептывать. Уродливое неправильное имя звучало все чаще и чаще – коллективный запрос на воскрешение. Но слышали и повторяли не все. И тогда Ззолет или кто-то из его новообретенных служителей нашел способ это исправить. Аэрозольные краски, стены, заборы, тротуары… работают самые простые вещи, те, что мелькают перед глазами. Бесплатная наружная реклама, безотчетное поклонение, напитка верой. И тогда…

Накатила смрадная волна – гнилое мясо и тухлая кровь.

Огромная морда лишь отдаленно походила на волчью. Вытянутая, как промышленный респиратор, покрытая черной щетиной. Глаз не было – или я их не увидел. Косматая грива шевелилась – не волосы, а щупальца, какие-то паразиты, плывущие в воздухе, как дым.

Из дыры появилась узловатая красная плоть, змеиное туловище толщиной с колодезное кольцо – оно тянулось и тянулось, бесконечно. Слюнявая голодная пасть разорвала морду пополам…

Я видел это лишь мгновение. Нашел в себе силы подняться – открывшееся знание заглушило страх – и побежать. Добрался до теннисных кортов, свернул налево, перемахнул через сетчатый забор и пошел, не озираясь.

Вдруг понял, что не хочу знать больше, чем уже знаю. Хочу выкинуть из головы этот токсичный мусор. С меня хватит. Просто идти прочь, куда угодно, только подальше от этого места и этого имени. Идти так долго, как смогу.

Я шел.

За столиками, выставленными наружу у приозерного кафе, не было ни души, в мангале тлели угли, гадко пахло жареным мясом. Я пересек парковку, вышел через калитку откатных ворот и направился в сторону высоких красно-белых труб.

Не оборачивался.

Расстояние смягчило впечатления. Размыло и приглушило. Я попросил – не знаю у кого – немного времени. Немного времени, чтобы это забылось и стало историей.

Забор окончился сколотым кирпичным углом. Над кленами и фонарями поднялся вокзальный шпиль. Я перешел дорогу и стал подниматься на мост по пешеходной дорожке, которая шла только с одной стороны. Крепко хватался за перила. Внизу тянулись стальные железнодорожные струны. Сигналы автомобилей сливались в протяжный вой.

Меня догнало слово.

И слово это было Ззолет.

Заживо

Игорю не понравилось, что Катя поцеловала ключ от его новой квартиры. Да, они жили вместе два года, строили планы, придумывали имена будущим детям – но Катины родители не вложили в квартиру ни копейки. Понятно, с чего бы им – дочь официально не замужем, все документы на Игоря… Но ведь даже разговора не завели! Стройку вытянула мама Игоря. Всю жизнь отказывала себе во всем, откладывала на будущее единственного сына, и вот, когда будущее наступило – съемные квартиры, гадкие клоповники, в которых сын пытался обустроить свой угол, – мама влезла в долевое строительство, замахнувшись аж на три комнаты. Ежемесячно носила в банк огромные суммы, а оставшиеся сбережения отдала Игорю – на ремонт.

Наведываясь в еще пустую бетонную коробку с цементным полом и штукатуркой на стенах, Игорь неприязненно отмечал, что в тамбуре постоянно лежит строительный мусор. От грязного коврика под соседской дверью тянуло картофельной гнилью. Потом коврик исчез. Под ним оказалось плесневелое пятно, которое соседи смыли через месяц. Семья из трех человек: муж, жена и дочь. Какие-то неопрятные и зашуганные – словно избегая Игоря, они хлопали дверью, как только он появлялся в тамбуре.

Он наткнулся на соседку, когда та выволакивала из квартиры огромный мешок со строительными отходами. Свой мусор Игорь сразу выносил на свалку, а то, что еще могло пригодиться, хранил на лоджии.

– Вы здесь жить будете? – лениво спросила неухоженная женщина лет сорока. Неприятная, как рана от консервной крышки.

– Да.

– Если дети есть, приводите на английский. Я на дому преподаю.

– Пока нет, – сказал Игорь.

Она глянула странно на его дверь. Во взгляде читался укор: трехкомнатная квартира – и без детей.

Соседский мусор простоял в тамбуре всю зиму, пока в квартире Игоря работали отделочники и сантехник-плиточник. Игорь закрывал на это глаза: до заселения незачем нагнетать и ссориться.

Весной мешок с мусором пропал, зато появилась крыса.

Большая серая крыса в клетке, которую выставили в тамбур и которая жутко воняла. Сначала это показалось Игорю забавным – не вонь, конечно, а само животное, бедный отвергнутый Рататуй. Игорь присаживался на корточки рядом с клеткой и приободрял крысу. Ничего, ничего, скоро тебя заберут. Вот что за люди – зачем тогда заводить? Но через несколько дней крысиный запах стал раздражать. Вокруг клетки валялись кусочки еды, блестели жирные пятна.

Игорь постучал в соседскую дверь. Он спросит: «Ваша мышь?» Они ответят: «Наша». Он скажет: «Хорошо», – и уйдет. А они догадаются, что крыса ему мешает, и уберут клетку.

Дверь не открыли. Игорь махнул рукой – поговорит позже. Но до самого новоселья так и не решился: излишне стеснительный, он всей душой противился подобным сценам.

В апреле они с Катей вовсю выбирали обои, ламинат, межкомнатные двери, люстры, приценивались к мебели; спорили из-за расцветок и моделей. Прихожую, кухню, шкаф для инструментов на лоджии и компьютерный стол Игорь начертил сам – знакомый мастер обещал сделать со скидкой. Все шло хорошо, картинка вырисовывалась, особенно Игорю нравилась плитка на кухне и в ванной.

Не обошлось и без неприятностей: сантехник напортачил с заменой полотенцесушителя и затопил ванную. Игорь проползал час с тазиком и тряпкой, а потом неделю трясся, что к нему со скандалом заявятся соседи снизу. Обошлось.

Близился день переезда. Игорь долго и кропотливо к нему шел: менял проект, принимал квартиру, разводил электрику, искал и контролировал строителей, покупал материалы, лично вымыл все полы и окна перед поклейкой обоев и укладкой ламината… Его первая собственная квартира.

Перебирая бумаги, квитанции и техпаспорта, наткнулся на акт приемки-передачи квартиры, вторым пунктом в котором шли претензии к застройщику.

1) Окно и балконная дверь кухни заляпаны цементом.

2) Не закрыта раствором арматурная сетка вентканалов (кухня и ванная).

3) Перекошена дверь щитка в общем коридоре (где счетчики отопления).

4) Шатается труба горячей воды (в туалете).

5) Туго закрывается балконная дверь в кабинете.

6) Некачественная штукатурка на торцевой стене спальни: трещины, выбоины.

Улыбнулся. Хорошо, что это уже позади. А ведь пришлось повоевать с представителем застройщика – рослой бабой в комбинезоне цвета хаки. Бригадирша ничем не напоминала девчат-строителей из советских фильмов: зрелая, хмурая, затрапезная. Каждое замечание из списка принимала как личное оскорбление. С недовольным видом обещала устранить, прислать рабочих, но постоянно тянула – дольше всего с вентиляцией. Превратила радостное событие в склочную изматывающую рутину.

Наконец он подписал акт осмотра и получил ключи. Которые опрометчиво поцеловала Катя.

Клетка с крысой пропала из тамбура за день до заселения Игоря и Кати. Будто соседи почувствовали. Или, притаившись за дверью, подслушали их возбужденные голоса, полные восторженного нетерпения. Игорь надеялся, что крысу не постигла судьба мусорного мешка.

С заселением помог «тесть». Ну хоть чем-то. В несколько заходов перевезли со съемной квартиры скудные пожитки, в основном одежду и посуду.

Вечером отметили на кухне. Заказали суши, Катя приготовила салат из морепродуктов, Игорь открыл бутылку красного вина.

– За наш уютный уголок! – подняла бокал Катя.

– За крепость, – сказал Игорь и похлопал по новому дубовому столу. Завтра он собирался натереть его специальным маслом.

Сверху горланила соседка, топала, как слон; плакали дети. Игорь не знал, как выглядит крикунья – если и видел, то мельком в лифте или на площадке, – поэтому представил дородную тетку с огромным громким ртом.

– Когда у нас маленький появится, я тоже такой стану? – спросила Катя.

– Если пошла в мать, – пошутил Игорь, но она обиделась:

– Мы давно о детях не мечтали. Ты не мечтал!

– Я занимался ремонтом.

– Игорь!

– Сегодня как раз думал о новом матрасе на полу спальни. Есть в этом что-то самурайское, походное, да?

– А кровать когда привезут?

– Обещали в конце недели. Но ты не сказала, что думаешь о матрасе. Не возбуждает?

– Ты мне все настроение испортил.

– Чем? Детьми, которых у нас нет?

– Будешь так говорить, то и…

– Все, замолчал… Ну Кать, ты что? Ну, иди сюда… вот…

Потекли-побежали дни.

Новоселы обживались, обрастали вещами. Игорь купил картину на кухню: спелый очищенный гранат. Кресло-мешок в зал. Несколько книг, чтобы разбавить пустоту книжной полки. Икеевский торшер. Привезли кровать, собрав которую, Игорь тут же заскучал по спартанскому матрасу, по их первой ночи в новой квартире: смуглая кожа Кати блестела капельками пота, пахла вином, а по высокому потолку, просочившись сквозь жалюзи, скользили полосы холодного желтоватого света от проезжающих под окном машин.

Перед сном они часто слышали за стеной неясные голоса соседей и додумывали, о чем те говорят:

– И откуда у молодых деньги на три комнаты?

– Бродят в своих хоромах, зовут друг друга. Ау! Ау!

– Еще и не расписаны небось. Живут во грехе.

– Катя, заканчивай…

Игорь проектировал охранно-пожарные сигнализации в небольшой конторе. Работа ему нравилась, директор был нормальный компанейский мужик, который всегда пойдет навстречу. Катя вела бухгалтерию в IT-компании и часто задерживалась допоздна.

Соседи принялись за старое.

Сначала в глаза бросился их почтовый ящик, в один из дней лишившийся дверцы. В металлическом нутре скапливались рекламные листовки. Секция зияла выбитым зубом, мозолила глаза. Игорь не понимал такого наплевательского отношения. В собственной квартире его бесил каждый недочет, любая проявившаяся мелочь: скол штукатурки на оконном откосе, потек краски возле розетки – Игорь сразу их устранял. А здесь, у всех на виду… Да поставьте вы новую дверцу, не позорьтесь перед соседями!

Потом в тамбуре появился новый мусор. Рваный полиэтиленовый пакет с грязными тряпками, коробками, носками, бутылками из-под бытовой химии, книгами (больше всего Игоря расстроили книги: что, трудно в библиотеку сдать, в букинистический?). Сваленный грудой старый ковер. Сломанная картинная рама. Ржавая этажерка для ванной с пластмассовым поездом на верхней полке.

– Если увидишь соседей, – Катя кивнула на завал, – скажи, чтобы убрали.

– Сама скажи.

– Ты раньше возвращаешься. Тебе что, стыдно сказать? В говне лучше жить?

– Ты в тамбуре живешь?

– Только не надо. Я эти вопросы буду решать?

В тот день… Игорь кругами ходил по кухне, репетируя разговор. Катя принимала душ. Игорь вышел на лоджию. Если встретит соседей – мамашу или папашу (не с дочкой же такие вопросы решать: еще подумают, что предъявляет через ребенка), то скажет: «Извините, вы не могли бы убрать вещи из тамбура?» А мамаша ответит: «Они вам мешают?» А он скажет: «Неприятно, знаете ли, через свалку идти. К тому же от них плохо пахнет». А она ответит… что-нибудь обидное, выставит его склочником… Нет, скорее всего, все пройдет гладко, соседи не станут ерепениться – пообещают убрать.

Соседская дочка гуляла на детской площадке, обустроенной на крыше подземного паркинга. Девочка лет десяти, уже заметные округлости под майкой, дреды, очки а-ля «Леон». Слонялась по площадке с телефоном, игнорируя других детей. Вдруг задрала голову и посмотрела на окна. Он спрятался, будто совершил что-то постыдное.

Игорь проверил собранный воздуховод, включил вытяжку – и цементную пыль из шахты выдуло на подвесные кухонные шкафы. Да что такое! Слишком мощная вытяжка? Нет обратной тяги?

Он приоткрыл окна на микропроветривание, после чего залез на стул и приложил лист писчей бумаги к вентиляционной решетке. Лист прилип. Значит, каналы не засорены. Надо удлинить воздуховод и затолкать поглубже в шахту, чтобы втягиваемый воздух не отражался от ее стенки.

Игорь снял решетку и сунул руку в отверстие. Нащупал арматурину. Вот уроды! Строители забыли отрезать штырь, который торчал на половину ширины канала. Игорь приуныл. Намаялся, собирая из пластиковых труб и фитингов жесткую змейку воздуховода, но как втиснуть ее голову в узкую шахту с арматурным зубом? Теперь что, не пользоваться дорогущей вытяжкой, для красоты висеть будет?

Коллеги по офису подсказали решение: гибкий алюминиевый воздуховод. Игорь даже рассмеялся. И как сам не додумался! Купил в строительном гипермаркете алюминиевую гофру, приплюснул выходной конец наподобие пылесосного сопла, запихнул в канал, щелкнул переключателем – никакой пыли!

В ванной и туалете вентиляция была проходной: воздух из туалета попадал через окошко в ванную, в которой Игорь установил решетку с канальным вентилятором. Вентилятор первое время пугал Катю: начинал мерно гудеть и крутиться без электрического стимула; в шахте чудился шуршаще-скребущий звук. «Сквозняки», – успокаивал Игорь без пяти минут невесту.

Груда мусора в тамбуре продолжала расти. Наглость соседей изводила Игоря.

А если записку написать? «Уберите мусор», нет, «Уберите, пожалуйста, мусор», надо быть вежливым. Но как-то неправильно, опять попахивает трусостью. Подумают, что испугался в глаза сказать, отписался… Хотя… Через пять дней ведь отпуск, они с Катей махнут в Питер, оставив записку с вежливыми соседскими «пожалуйста» и «заранее спасибо», вернутся – а мусора нет. У Игоря как-то сразу отлегло от сердца. Захотелось позвонить Кате, рассказать, но он одернул себя – велика радость.

По прошествии недели Игорь втиснул чемодан в захламленный тамбур и скривился от затхлого запаха.

– Это что, мочой пахнет?! – ужаснулась Катя. – Ну хватит!

Она постучала к соседям.

Игорь достал ключи. Рука замерла у замка. Дверь была припорошена серой пылью, изгажена жирными подтеками. Да что же это такое! Свиньи, а не люди!

Катя постучала еще раз, но за соседской дверью стояла мертвая тишина.

– Достали уже! Если их завтра увидишь, скажи!

Большими шмелями над лужайкой кружили газонокосильщики. Соседка с дочкой стояли на крыльце, обе в телефонах. Подходя к подъезду, Игорь услышал:

– Вот Лидка вообще ничем не заморачивается, – частила в динамик мамаша. – Даже когда муж умер… Я к ней зашла, в зале гроб стоит, а она покойника чихвостит. Потому что кто-то из коллег мужа сказал, что тот любовнице квартиру купил…

Он остановился у лавочки и закурил, чтобы дождаться, когда она закончит.

– И вот сидит Лидка у гроба и хает мертвого муженька. Такой-сякой. Я ей: «Лид, ты чего, нельзя же так». А она: «Да пошел он, паразит!..» Ага, ага, ладно, потом перезвони.

Игорь поднялся по ступеням с твердым намерением поговорить, но внутренне съеживаясь. Распахнутую настежь дверь подпирала грязезащитная решетка.

– Вы из этого дома? – спросила мамаша.

– Да. А вы ведь из шестой? – спросил он.

Мамаша кивнула. Девочка тыкала пальцем в экран смартфона. Толстые дреды казались сальными.

– Я ваш сосед. Можно с мусором в тамбуре что-нибудь сделать?

– Это не мусор воняет! – взвилась мамаша. – Это газ! Чувствуете?

Он не понял.

– Газом пахнет в подъезде, – пояснила мамаша. – Где-то утечка.

Теперь он почувствовал. Сладковатый запах. Или додумал?

– В газовую службу звонили?

– Нет. Лучше подальше уйти. – Она потянула дочку за руку.

– Уйти? А другие жильцы вас не волнуют?

В подъезде открылся лифт. Вышла, принюхиваясь, пожилая дама.

– Чувствуете?! – подскочила мамаша. – Газ!

– Это на десятый баллон повезли, – сказала дама.

– С пропаном? – спросил Игорь.

– Откуда мне знать. – Дама поцокала вниз по пандусу для инвалидов.

– Значит, все нормально? – спросила у него мамаша.

– С газопроводом, наверное, да. С баллоном – не знаю. И я не про этот запах говорил, а про мусор в нашем тамбуре.

Соседка сделала невинное лицо.

– Так вы уже переехали?

– Давно.

– И у вас трое детей?

– Нет у нас детей.

– А кто тогда шумел? Гости?

– Когда?

– В прошлую субботу.

– Нас вообще не было.

– А говорите, переехали.

– Мы уезжали. Слушайте, какое это имеет отношение…

Мамаша пихнула дочь в плечо:

– Сколько раз тебе говорила выкинуть!

Девочка едва не выронила смартфон, но даже не подняла головы. Игорю стало неудобно.

– Если вам надо помочь, то скажите. Я просто не знаю, это вы перевозить собрались или выбрасывать.

– Мы выбросим.

– Спасибо.

– Мы квартиру продаем. Скоро съедем.

Он кивнул и бочком проник в подъезд. Выдохнул. Кажется, прошло неплохо. Теперь уберут.

– Увидишь, скажи! – крикнула с улицы девочка и противно рассмеялась.

Игорь не сразу понял, о чем она. Только в квартире вспомнил: вчера, стоя в тамбуре, Катя разнервничалась и сказала, чтобы он поговорил с соседями. Девочка подслушивала под дверью? Или подслушивало все их странное семейство? Игорь представил соседей, прилипших, как пиявки, к изнанке двери, – и его передернуло. Вот уж угораздило. Молодой район, все при деньгах, ухоженные, деловые, приятные – а эти…

– Йети! – сказал Игорь, открывая дверь в ванную.

Вентилятор протяжно загудел, решетка припорошила ванную цементной крупой.

– Да заткнись ты!

Вентилятор всхрапнул и смолк.

– То-то же.

В шахте зашелестело, мелко посыпались камешки, и стало тихо.

Игорь прошел на кухню, открыл холодильник и достал стекляшку пива. Свинтил крышку, поспешно глотнул, поперхнулся. Написал начальнику, что вторую половину дня поработает дома.

Хлам пропал через три дня. Было субботнее утро. Игорь на радостях позвал Катю, и они смотрели на влажную чистоту (в тамбуре даже прошлись тряпкой), как на седьмое чудо света.

Игорь вернулся на кухню, снял с плиты чайник, еще бурлящий и ликующе посвистывающий от тряски, и наполнил кружки. Глянул на стол: две тарелки, упаковка нарезанного хлеба, сыр и масло.

– О, мой любимый завтрак. Сделай сам.

– Я не успела, – виновато сказала Катя.

– Ерунда. – Ссориться не хотелось. Не сегодня, в День освобожденного тамбура. – А не отпраздновать ли нам?

– Утром?

– В обед! Пойдем в парк, возьмем пиццу, чего-нибудь вкусненького и слопаем у озера.

– Я за!

Они посмотрели друг другу в глаза, как на дуэли, в которой уже нет смысла, и рассмеялись.

Хорошее настроение выходных немного испортил сломавшийся вентилятор. Игорь беспомощно пощелкал выключателем, залез на ванну и постучал по решетке – без толку: лампочка не загоралась, вентилятор молчал.

Разберусь на неделе, решил Игорь.

– Читал переписку в чате?

– Каком?

– Нашего дома.

– Не-а. А что там?

– Почитай.

Игорь открыл вайбер и пробежал глазами сообщения жильцов.

Александровна: Здравствуйте, в первом подъезде стоят какое-то дети, на лестнице у технического этажа…

Квартира 9:]Да стояли 2 я тоже видела. как то страно.

+7…: Не по себе немного… а чего вы на технический этаж ходите?

Сергей: Не спрашивали, чего стоят? Подожгут еще чего

Алена удалил(а) сообщение

Наталья: Теперь их 3. Один совсем мелкий, на барабашку похож…

+7…: Ого, может беспризорники. Вызвать надо кого?

Александровна: Вдруг чей-то ребенок с друзьями.

Радушный сосед: Мой дома.

Света И: И мои…

Наталья: Вроде ушли.

+7…: Вы за ними следили?

Наталья: Ну, раз больше некому.

Квартира 9: Давате несорится

Алена: Извините, что не в тему. С вентиляцией ни о кого нет проблем?

Радушный сосед:Например?

Алена удалил(а) сообщение

+7…: Откройте окна – и все будет пучком.

Алена: Какие-то звуки странные. Нет?

Александровна: Я тоже что-то слышала.

Председатель: Это сквозняк.

Алена удалил(а) сообщение

Алена: Ладно… всем спокойной ночи.

В группе было еще с десяток сообщений, но Игорь не стал читать.

– Весело, – сказал он Кате. – А девятая квартира – это ведь над нами? Крикунья эта?

Катя пожала плечами, выбралась из кровати и на цыпочках пробежала в туалет.

– Безграмотная крикунья, – сказал Игорь.

От ежедневных воплей соседки не спасали даже плиты перекрытия: «Иди сюда! А ну, иди сюда! Я повторяю! Я тебе дам „весело“! Кубики! Сюда собрал все кубики!» Бедные детишки… Крики соседки действовали даже на Игоря: хотелось побыстрее собрать кубики и нести куда сказано. Или все зло как раз в детях? Неуправляемые, непослушные, довели бедную женщину до истеричного визга?

Он отложил смартфон и какое-то время задумчиво смотрел на темный прямоугольник открытой двери в ванную.

Когда чего-то боишься, то это обязательно сбудется. Не только в кошмарах – наяву.

Игорь обреченно смотрел на мокрый потолок туалета.

Он боялся воды, ее квартирной ипостаси. Малейшая трещинка в замурованной трубе, плохое соединение – и привет: вода найдет малейший изъян, просочится сквозь цемент и кирпич. Оттого сам не лез в сантехнические вопросы, просил специалистов: «Вы повнимательней, надежней, хорошо?» Те улыбались и заверяли: все будет на высшем уровне.

Но не ты, так тебя.

Затопили соседи сверху.

Вроде пока не страшно: потолок потемнел справа от стояка канализации, тонкая струйка бежала по трубе холодной воды, на полке с бытовой химией скопилась небольшая лужица. Хорошо, что он тщательно просиликонил все щели, иначе лужа оказалась бы в зашивке инсталляции для унитаза – и что тогда делать, плитку бить?

Игорь вытер воду, простелил полку тряпками, надел тапки и пошел к соседям. Он считал себя интровертом, избегал лишних контактов, но Катя уже ушла на работу, а игнорировать наводнение себе дороже.

Он поднялся по лестнице и увидел ребенка, сидящего на ступеньке пролетом выше. Девочка с двумя светлыми косичками. Дверь в тамбур была приоткрыта. Девочка обернулась на звук шагов, и Игорь понял, что перед ним молодая женщина. Крикливая соседка – он сразу догадался, что это она, – оказалась не дородной теткой, а миниатюрной девушкой со злыми морщинками вокруг рта. Со спины сама на ребенка похожа, и откуда голосище?

– Здравствуйте, – сказал он, – вы нас, похоже, топите.

Она разглядывала его недоуменно, даже испуганно. У Игоря екнуло сердце: у нее, наверное, вся квартира плавает, вот она и сбежала на площадку.

– Там, – сипло выдавила она, – кто-то есть…

– Ваши дети? Они остались в квартире?

– Что? Нет. – Она замотала головой. – Дети у бабушки. А там… я не знаю… кто-то был в ванной…

– Вызвать полицию? – Игорь хлопнул по карману спортивных штанов: телефон остался дома.

Она смотрела на него, будто не понимая.

– Нет, не надо… Наверное, показалось…

Игорь заглянул в тамбур. За распахнутой входной дверью тянулся голый, без мебели коридор. Ламинатная дорожка упиралась в закрытые двери ванной и туалета. Под потолком болтался сетчатый металлический абажур с декоративной лампочкой: желтая спираль смотрелась красиво, но света давала с гулькин нос.

– Надо что-то решить с протечкой. У меня потолок весь мокрый.

– А вы сходите и посмотрите. – Соседка, кажется, пришла в себя, даже улыбнулась, отчего морщинки вокруг рта стали глубже. – Я в этом ничего не понимаю.

– Ладно, – согласился он, только сейчас заметив, что на соседке бирюзовая пижама с мультяшными слониками.

– Спасибо, – сказала она вдогонку. Сама осталась на лестнице.

Игорь ступил в прихожую и прислушался к квартире. В комнате слева – в зале, планировка ведь одинаковая – тихо постукивали жалюзи. Пахло стиральным порошком. Он сосредоточился на двери в туалет. Поймал себя на том, что двигается медленно и осторожно. Усмехнулся, чтобы приободриться, в три шага приблизился к двери и открыл ее. Зажег свет.

На темно-красной плитке с черным витиеватым узором белым керамическим грибом прорастал обычный унитаз, заложенный по проекту, который соседи решили не менять. Слева от унитаза валялся пластмассовый робот без ног, справа стояли ершик, освежитель воздуха, размокший рулон туалетной бумаги. Воды на полу было мало, она уходила сквозь цементную кайму вокруг труб – спешила в квартиру Игоря.

Он ступил на полиуретановый коврик. Носки тут же напитались влагой, Игорь чертыхнулся. Наклонился к трубам и сразу увидел, в чем дело. Треснул медный фильтр над счетчиком холодной воды. Вода сочилась из черного волоска трещины, блестела, стекая, по пластиковой трубе. Наверное, из фильтра цедило всю ночь, а может, и весь вчерашний день.

Негромкий царапающий звук… Игорь посмотрел на вентиляционное окошко в стене между ванной и туалетом. Окошко не закрыли решеткой, и Игорь видел его неровные, в потеках и буграх, цементные стенки, а также кусочек ванной – белую или серую клинкерную плитку, – скупо освещенный через окошко. Шум повторился, на этот раз тише, словно юркнул в сторону, и по плитке скользнула тень.

Игорь подождал, прислушиваясь. Царапающий звук сменился похрустыванием. Наверное, рассохся цемент в пустотах за плиткой. Вот тебе и новый ремонт. Тем не менее Игоря пробила дрожь.

Он перекрыл холодную воду и вышел из туалета. Чтобы крикунья не забыла о проблеме, оставил свет включенным, а дверь открытой. Развернулся в направлении выхода и вздрогнул при виде соседки в тамбуре. Она что-то спрятала в карман и зашла в квартиру. Дюймовочка с лицом сердитой, уставшей Барби.

– Ничего страшного, – сказал он. – Но надо заменить фильтр.

Она покивала, глядя ему за спину. Встрепенулась:

– Ой, муж поздно вернется! А вы не умеете?

Игорь присвистнул про себя от такой простоты.

– Это работа сантехника. Позвоните председателю.

– У меня номера нет. А у вас есть? – Она поморгала своими большими серыми глазами. Заигрывает?

– Есть. Только я телефон дома забыл. Сейчас принесу. – Он прошлепал мокрыми носками по ламинату, сунул ноги в тапки. – Я воду перекрыл. Если будете открывать, то постелите тряпки, чтобы дальше не топило.

– Конечно. Извините.

Она будто нехотя посторонилась, и он прошел мимо. Стал спускаться.

Оказалось, она пошла за ним.

– А вы в квартире… – она не закончила. Смотрела на него поверх перил, едва доставая до них плоской грудью. Интересно, а муж у нее какой? Наверняка двухметровый амбал. – Нет, ничего… Извините еще раз. Я вас здесь подожду.

Игорь кивнул и сбежал по лестнице.

Дома вырвал из блокнота лист, написал телефон председателя, поднялся на этаж выше и вручил соседке. Она взяла лист своей маленькой детской ручкой с длинными синими ногтями и стала читать, словно это было любовное послание. Он постоял секунду.

– Вы только позвоните, хорошо? Председателю, – уточнил он. – Может, сразу пришлет сантехника.

И не дождавшись ответа, вернулся к себе. Поработаю дома, решил он.

Небольшой тепловентилятор он покупал для обогрева лоджии – вдруг захочется посидеть за бокалом вина с видом на заснеженную улицу. Теперь установил его на полке туалетного шкафчика, подключил к удлинителю, запустил и направил на влажный потолок. Пускай подсушит.

В обед позвонили с незнакомого номера.

– Да?

– Привет, сосед! Это из квартиры над вами. Жена сказала, что мы вас затопили. Серьезно там все?

Голос был бодрым и нагловатым. Игорь немного потерялся. Вышел в коридор, открыл дверь в туалет, будто сосед мог видеть мокрое пятно и работающий вентилятор.

– Да не очень… Пустяки…

– Страховка нужна?

– Думаю, нет… Плитка вроде не отваливается.

– Ты не стесняйся! Страховка у меня есть! Если надо, вечером забегу, гляну, что там у тебя!

– Не надо, я тут подсушу… Главное – чтобы не текло больше…

– Ага. Я уже сантехника нашел – заменит на раз!

– Хорошо.

– Ладно. Давай, сосед! Если что, обращайся!

Муж Дюймовочки сбросил звонок. По голосу не разобрать, бугай или нет.

– Давай… – сказал Игорь и поплелся на кухню, где уже шипела сковорода, аромат жареного лука дразнил ноздри.

Катя с порога сунула смартфон ему под нос:

– И как это понимать?

– Что? Ты о чем?

– На! Полюбуйся!

Он посмотрел на экран. Какая-то мутная фотография в вайберовском чате. Темный зашумленный кадр, в глубине которого, в желтом прямоугольнике света, стоял вполоборота человек. Игорь прочитал подпись под снимком:

Квартира 9: сатехник года!

До него медленно и со скрипом дошло, что на снимке запечатлен он сам. Крикунья сфотографировала его в своем туалете.

– Да ну нафиг… – Игорь присмотрелся к своему глупому нечеткому лицу.

– Это нормально?! – наседала Катя. – Я на работе, а ты…

– Да они нас затопили! Я разбираться ходил!

– И сразу стал «сантехником года»!

– Я даже не знал, что она фотографирует. Ненормальная какая-то. Сидела на площадке, боялась в квартиру зайти. Я глянул, у них фильтр лопнул, и дал ей номер председателя.

– А она тебе ничего не дала?

– Господи… Да я…

Он запнулся. Заметил, что за Катей кто-то есть. Наклонился влево.

Пока они ругались, в прихожую проникла соседская дочка. Со скучным лицом пожевывала кончик дреда.

– Тебе чего? – спросил Игорь.

Девочка пожала плечами.

– Мы переезжаем, – сказала она.

– Что?

– Мама просила сказать, что мы переезжаем. Здесь будут жить квартиранты.

Игорь перевел взгляд на Катю. Та смотрела на соседку с неприязнью, но, похоже, не собиралась встревать: сам разбирайся.

– Ясно… – протянул он. – Хорошо.

Девочка вгляделась в дальний конец коридора.

– Это все? – не выдержал Игорь.

Она снова пожала плечами – маленькие грудки приподнялись под ношеной футболкой – и юркнула в тамбур. Он закрыл дверь и повернул защелку.

– Ой, муж поздно вернется! – пискнула за дверью девочка. – А вы не умеете?

Ужин прошел в тягостном молчании. Катя прочно уселась на стуле, словно не собиралась вставать до утра, и бросала на Игоря укоризненные взгляды. Он не знал, как еще оправдываться, да и зачем. Подал ей лазанью, салат, после убрал тарелки в посудомойку, поставил чайник – и тут не выдержал, сорвался. Катя истошно кричала в ответ.

Потом, лежа в зале на расстеленном диване, пытался вспомнить, в чем обвинял Катю. Не любит готовить. Прибирается через силу, точно заставляют; а если ребенок появится – тоже пылью будет дышать? Вечно ноет, что он домосед и сторонится ее знакомых, новых людей. Путешествуют они, видите ли, мало, хотя совсем недавно в Питер… Кажется, охаял тещу, которая вскользь предъявляла ему за то, что он не переписал квартиру на дочь, – это с какого перепугу?!

Ссора выжала до капли. Игорь долго не мог заснуть. Лежал в темноте, прислушиваясь к квартире, которая казалась пустой, но иногда оживала странными мельтешащими звуками, будто кто-то крошечный крадучись двигался по коридору.

Проснулся в девять утра. Будильник не ставил – понадеялся, что его разбудит Катя. Но та ушла, оставив пустой заварник и раздражающий аромат парфюма. Вчерашняя злость никуда не делась. Стала гуще.

Он написал начальнику, мол, простудился и температурит, поработает дома, посмотрит на самочувствие. Начальник ответил: «Поправляйся».

Игорь позавтракал горячими микроволновочными бутербродами с сыром и ветчиной, открыл на компьютере текущий проект, повозился часик. Работа не шла. Отвлекали мысли о Кате и звуки ремонта. Кто-то из соседей долго орудовал дрелью, ронял что-то – инструменты? – на пол, потом принялся стучать. Настойчивый звук выводил из себя, когда он затихал, Игорь ловил себя на мысли, что ждет его с нарастающим раздражением.

Свернул «Автокад» и встал из-за компьютера. Выкурил на лоджии три сигареты подряд, заварил крепкий кофе, щедро плеснул в кружку коньяка и бесцельно бродил с ней по квартире, пока взгляд не остановился на шкафу в спальне.

Раздвинул двери. Лишь одна полка была занята его трусами и носками, остальное место захватили вещи Кати. Игорь провел рукой по ряду платьев, перебирая; потянул за подол алый короткий наряд в блестках по нижнему краю. Когда успела купить? Перед кем фасонилась? Он покопался в обувных коробках и нашел леопардовые сапожки, покрутил левый в руке и швырнул обратно в коробку. Говорил же ей, что ему не нравится эта вульгарщина! А гляди, купила все-таки! Одно дело нижнее белье… Хочешь быть шлюхой – будь, но только для своего мужчины!

Взвинченный, он полез в нижние полки и наткнулся на фотоальбом. Катя завернула его в старую футболку. Спрятала! Игорь открыл альбом. Катя на море. Катя с подругами. С одногруппниками. С какими-то краснолицыми мужичками. Улыбающаяся Катя. Катя смеющаяся. Веселая. Свободная. Катя-до-него. Нет, он все понимает, у него тоже есть прошлое, но…

Захлопнул альбом, порывисто прошел на кухню, открыл дверцу под раковиной. Рука с альбомом застыла над мусорным ведром. Он постоял так с минуту, потом закрыл дверцу, вернулся в спальню, аккуратно завернул альбом в футболку и сунул под груду безделушек.

Сверху продолжали стучать.

– Заткнись на хрен! – закричал он. – Дырку хочешь продолбить?!

И услышал, как что-то грохнулось в ванной.

Вентиляционное отверстие смотрело на него пустой цементной глазницей. Взгляд Игоря скользнул вниз: на дне ванны валялась решетка со встроенным канальным вентилятором, из которого торчали растрепанные жилы провода.

– Какого хрена…

Он забрался на борт ванны, уперся руками в стену и заглянул в отверстие.

Из зазора между крайней плиткой и стеной в потеках засохшего клея выглядывал конец кабеля со спиралькой огрубевшей изоленты. Игорь тронул пальцем спиральку, словно она могла все объяснить.

Это какой должен быть сквозняк, чтобы…

Цементные катышки дробно скатились по стенкам шахты, и в окошко сунулось то, что мозг Игоря в первые секунды принял за крысу, – кто еще мог оказаться в вентиляции, живой и достаточно крупный, чтобы его испугать?

Но это была не крыса.

В канале сидел человечек… существо… что-то… Серая, слоистая, будто в разводах клея, голова. Она напомнила Игорю элегбу – цементную голову с глазами из морских раковин, которую они с Катей привезли в прошлом году из Бразилии. Только у существа не было глаз. Зато был отвратительный нос – словно расщепленный, с мясистыми наростами, как у крота-звездорыла.

Существо протянуло тонкие ручки с широкими, похожими на шпатели, кистями и взялось за голову Игоря. Ладони были сухими и шершавыми, как гипсовая штукатурка.

Тело существа оставалось в вентиляционном канале, его заслонила «цементная» голова, но Игорь успел разглядеть что-то похожее на комок мусора: хлопчатобумажную перчатку, респиратор, затупленные сверла, щепки, куски кабеля.

Удлиненные мясистые наросты шевельнулись – и вдруг раскинулись, будто щупальца. Нос существа распахнулся октаграммой, в центре которой влажно блеснул розовый, без зрачка глаз.

Заторможенный страхом, Игорь некоторое время позволял себя рассматривать – поворачивать свою голову так и этак, а потом медленно поднял руки и ухватился за запястья существа. Такие тонкие – он потянул кукольные ручки в стороны, осторожно, стараясь не давить, словно отваживал от себя настырного ребенка, заинтересовавшегося чертами его лица. Одновременно с этим Игорь подался назад.

Ладони существа висели слева и справа от его лица, будто наушники без оголовья, которые Игорь хотел снять. Они были трехпалые и серые, эти ладони, все в мелких кратерах. Игорь отбросил их с отвращением, и существо уползло в шахту, напоследок зыркнув на него красноватым в полутьме глазом.

Игорь отшатнулся – левая нога соскользнула с края ванны – и повалился назад, больно приложившись спиной о порожек. Выполз в коридор, вскочил, захлопнул дверь, вставил ноготь большого пальца в прорезь шайбы фиксатора и повернул. Что он еще мог сделать? Сбежать?

Сбежать из своей квартиры?

Позвать на помощь? Но кого? Председателя? Священника?

Он представил, как чужие ноги в грязных ботинках топчут дорогой немецкий паркет, унюхал острый запах пота… И еще… Над ним ведь будут смеяться – без вариантов. «У меня там, в вентиляции… домовой». Будут смотреть как на человека, которому нужна помощь.

Может, и правда нужна?

Нет, чушь, он видел то, что видел. Но домовой мог убраться по вентиляции в другую квартиру – Игорь наверняка испугал его, возможно, сильнее, чем испугался сам.

Игорь безотчетно тер щеки и уши, которые горели от прикосновений гипсовых ручек, и вдруг застыл.

Как… как он назвал существо из вентиляции?

Он щелкнул выключателем, но, испугавшись чего-то, тут же выключил.

Домовой. Он назвал его домовым.

Игорь двинулся прочь от двери в ванную.

Он все-таки сбежал.

Побродил по району, путано думая о том, что видел в ванной. Может, все-таки показалось… А что, всякое ведь бывает, а тут еще трения с Катей, этот чертов альбом, платье, сапожки… нет, ну откуда они у нее? Зачем? По квартире расхаживать? Упрекать его – это запросто, а прислушаться в мелочах…

Зарядил противный дождик. Игорь спрятался под капюшоном толстовки. Не заметил, как вышел к стеклянному кубу новенького офисного здания. Поднял голову. На каком этаже работает Катя? Не там ли, где открыта на проветривание огромная стеклянная панель?

Он сел на лавку недалеко от главного входа и закурил, пряча сигарету в кулаке. Мыльно пахли акации, в ветвях роился мелкий дождь. Под люком шумела предательница-вода.

– Ты же не веришь в эту хрень с домовыми?

Кривое отражение в зеркальном волнистом фасаде не отвечало.

Сигареты закончились. Закончился и дождь. Озябший Игорь с бараньим упорством ждал на лавочке.

Катя вышла через сорок минут после окончания рабочего дня. Выпорхнула из «стекляшки» в компании пиджачно-брючных коллег. До Игоря долетел ее беззаботный смех, от которого что-то загустело и поднялось в желудке. Высокий позер в светлом костюме размахивал руками – в правой была Катина сумочка – и увлеченно рассказывал, наверняка какую-то пошлость или глупость, а Катя некрасиво заливалась смехом, то и дело хлопала его по руке. Ага, ага, дома у нее вечно настроения нет, а тут сама Мисс Веселье…

Игоря она не заметила. Компания направилась к пешеходному переходу. Он сильнее натянул капюшон, поднялся и пошел следом.

Компания разделилась: двое сели в темно-синий «бумер», Катя и позер свернули направо. Позер по-прежнему нес ее сумочку. Часто поглядывал на Катю сверху вниз и широко улыбался. Гнида.

Теперь что-то рассказывала она. Жаловалась на свою скучную жизнь? Не похоже. Щебетала радостно, аж противно. Наверное, поэтому и попрекает его вечно, чтобы прикрыть шашни на работе.

Позер хотел взять ее под локоть – Игорь напрягся, чуть было не рванул к наглецу, – но Катя как бы невзначай оттолкнула его руку, правда, странно заулыбалась и продолжила чирикать.

Они остановились на углу жилой многоэтажки. Игорь отступил под козырек тату-салона, чтобы его не заметили. Хотел досмотреть эту сцену до конца. Узнать, с чем имеет дело. Смеющееся лицо Кати казалось порочным и чужим. Жесты и мимика позера были манерными – Игорь, случалось, высмеивал при Кате таких типчиков, а она защищала. Может, и этот из петушков?

Позер подал ей сумочку, но не отпустил, когда Катя взялась за ручки, и они недолго перетягивали аксессуар, молчаливо улыбаясь друг другу. Позер сдался, Катя повесила сумочку на сгиб локтя, снова посмотрела на коллегу, подняла руку и быстро коснулась его щеки. Совсем не дружеский жест.

Игоря замутило от злости. Он никогда не контролировал Катю, не проверял телефон, не ревновал попусту… Выходит, зря?

Что, на хрен, значит этот мелодраматичный жест? Что, вашу мать, он значит?!

Взгляд Игоря затуманился, и он пропустил момент прощания. Катя виляла бедрами в сторону дома (его, Игоря, дома, не ее!). Позер стоял, глядя ей вслед, потом развернулся и размашисто пошагал в сторону арки.

Игорь потянулся за сигаретами, но нащупал в карманах лишь упаковку жвачек и зажигалку.

– …Что это за хрен с горы? А?!

– Да брось. Просто коллега…

– Просто? И ты его просто за лицо трогаешь?! Сумочки твои он таскает?!

– У него проблемы…

– Какие, сука, проблемы?! Бабы чужой не хватает?

– Игорь, остановись… Потом стыдно будет.

– Мне? Стыдно?! А тебе не стыдно?! Сколько раз он здесь был, а?!

– Да что ты несешь. Сам дома все время…

– Ой, как жалко! Хахаля в дом некогда привести, только по углам обжиматься!

– Не ори на меня.

– Что, сказать нечего?! А сапожки эти, которые прячешь… платье… тоже для него припасла?!

– Какие… Да я хотела… Ты что, рылся в моих вещах?

– Они лежат в моем шкафу! В моей квартире! На которую вы с твоей мамой рты раззявили!

– Все, хватит…

– Точно! Хватит! Собирай свое шмотье и вали к маме!

Он плохо запомнил детали той страшной ссоры. Слепая ревность сделала его пристрастным. Помнил, как распахнул шкаф и стал швырять на пол ее одежду. Помнил, как хлопнула дверь.

Катя ушла, забрав сумочку и пальто.

Про домового он вспомнил, когда ворвался в ванную и, пустив в раковину воду, сунул под холодную струю пылающее лицо. Вспомнил – и дернулся от ванны, впечатался плечом в шкаф-пенал, порывисто вскинул голову.

В вентиляционном канале никого не было. Не было и решетки – значит, он это не выдумал, во всяком случае, не все. Но ведь так и работает воображение, верно? Берет реальные детали, например отвалившуюся решетку, и додумывает остальное…

Игорь осторожно подался вперед и заглянул в ванну.

Решетка с вентилятором никуда не делась. Но теперь рядом с ней лежали пластмассовые ноги игрушечного робота. Они испугали Игоря – и в то же время обнадежили. А вдруг ребенок крикуньи сунул половинку робота в шахту и сквозняк каким-то образом задул игрушку в его квартиру? Бред… Как такое возможно? Как ребенок мог достать до вентиляции? И как быть с существом, которое Игорь видел в канале, которое держало его за голову, рассматривая своим розовым глазом?

Но мозг продолжал цепляться за абсурдную теорию, затем споткнулся, забуксовал. Игорь пытался подобрать убедительные слова. Какой-то приступ паранормального… парапсихического…

В раковину лилась вода, летели брызги.

Он закрыл кран. Принес с лоджии тюбик универсального клея, густо намазал решетку по краю, забрался на ванну и прижал к отверстию. Провода соединять не стал.

За окнами быстро темнело. Игорь поужинал холодными макаронами и вареной колбасой. Включил телевизор. Полежал на диване, пялясь в экран. По «Хистори» закончилась программа «Между молотом и наковальней», началась «Хватай не глядя». Он бездумно пощелкал каналы. Остановился на документалке о блокаде Ленинграда. Голос за кадром усыплял. Ледовую дорогу через Ладожское озеро называли «дорогой смерти», а не «жизни», как приукрасили позже историки. Обстрелы немцев, снег, прожорливые полыньи. Одна женщина сошла с ума, когда идущая впереди машина с детьми провалилась под лед, а ее машина объехала полынью и, не остановившись, умчала в метель…

Игорь то и дело брал в руку правый леопардовый сапожок, крутил, держа за высокий каблук. На что надеялся, оставив его в заложниках? Косился на смартфон – не пришло ли сообщение от Кати. Подмывало написать самому. Что-нибудь обидное. Что-нибудь примирительное. Что-нибудь… Может, о произошедшем в ванной? Нет, эта странность только между ним и квартирой – Катя здесь лишняя, словно квартира не доверяла ей, не приняла ее.

Ночью пришло раскаяние, в котором он не мог разобраться. Потом захлестнул прилив злости.

А потом панический страх.

Игорь услышал, как в замке повернулся ключ, и бросился в коридор. Сейчас он увидит заплаканное лицо Кати, услышит сбивчивые заверения: она никогда ему не изменяла, она его любит и не может без него. И он примет ее, обновленную этим признанием, и они будут долго стоять, обнявшись, в утреннем коридоре и облегченно рассмеются, когда соседка сверху заверещит: «Сюда иди! Сюда, я сказала!»

За открывшейся дверью показалось твердое гладковыбритое лицо «тестя».

– Я за вещами Кати, – сообщил он, не глядя Игорю в глаза. Смущался или боялся сорваться?

Игорь не нашелся, что сказать. Шмыгнул в спальню. Набил с десяток больших пакетов, подумал и вытащил из-под кровати новенький чемодан, который они купили в Питере (у старого сломалось колесико). Катя увидит чемодан, и на нее накатит: поймет, что она потеряла.

– Если найду что-нибудь еще, позвоню.

– Не звони ей. Меня наберешь, – сказал «тесть» и ушел, оставив на этажерке для обуви Катин комплект ключей.

Игорь закрыл за ним дверь, опустился на корточки и спрятал лицо в ладони.

Дороги назад не было. Ни жизни, ни смерти.

Неделя прошла как в бреду.

Его швыряло из крайности в крайность. Самобичевание: «Я сам виноват, невнимательный, нелюдимый! Приревновал на пустом месте!» Ненависть: «Ну и хорошо, что ушла! Поделом!» Жалость к себе. Пустота.

Он слышал, как кто-то расхаживает по комнатам наверху, стучит, громыхает.

В квартиру соседей по тамбуру въехали квартиранты. Хлопали дверью, шумели. Игорь следил за ними через дверной глазок. Сложилось впечатление, что жильцы все время меняются. Постоянно мелькала мамаша – сдает посуточно? Вот ведь гадство… Был еще мальчик, в каждой новой партии. Высокий, худой, с личиком дауна; пока другие ходили или выходили, он стоял у щитка, скрывающего трубы отопления, и, ковыряясь в носу, таращился на дверь Игоря.

Из дома Игорь выбрался лишь на восьмой день после ухода Кати. Настоял пустой холодильник.

В ближайшем от дома минимаркете покидал в корзину что попалось под руку – сыр, колбасу, яйца, хлеб, томатный сок, огурцы, помидоры, замороженные куриные крылышки, коробку красного вина, чай, творожную намазку, – и встал в длинную очередь.

– А второго кассира нету? – не выдержала женщина перед Игорем.

– У меня нету, – сказала кассирша.

– Позовите второго кассира!

В магазине пахло селедкой и самопальными чебуреками, но Игорь чувствовал и другой запах, исходящий от его подмышек. Заработала вторая касса, и очередь разделилась. Он расплатился, сложил покупки в пакет и чуть ли не бегом добрался до дома.

На тротуаре у подъезда стоял, склонив голову, мальчик, которого Игорь видел через дверной глазок. Рядом лежал детский велосипед. Мальчик смотрел на заднее колесо.

– Сбиу… – выдавил он и поднял на Игоря лицо, которое казалось плоским, как и переносица. Короткий череп. Большие, косые, приподнятые вверх глаза. Широкая, со складкой шея.

– Сбиу пицу… – Рот мальчика остался приоткрытым.

Мальчик присел и вытащил из-под колеса мертвого голубя. Отнес на траву. Сломанное крыло птицы болталось, на перьях блестела кровь. Мальчик посмотрел на Игоря красными от слез глазами.

– Ты ведь случайно, – произнес Игорь. Ему было жаль ребенка, но он не знал, что еще сделать, что сказать.

Поэтому поднялся на крыльцо и открыл чипом подъездную дверь.

Ночью в зале – Игорь по-прежнему спал на диване, избегал спальни, словно в ней обитал призрак Кати, – побывали непрошеные гости.

Его разбудил какой-то шум. Лежа лицом к стене, он почувствовал, как кто-то навис над диваном и медленно склоняется к нему. Сгустившийся, пахнущий пылью мрак.

Вскинулся на постели и прижался спиной к стене, неосознанно натянув одеяло до подбородка. Возле дивана никого не было, но в арке, ведущей в коридор, у самого пола, выделялось овальное пятно. Холодный свет с улицы не дотягивался до него. Игорь пялился в темноту, и пятно обрело контуры маленького существа с руками-шпателями. Существо развело их в стороны, будто призывая к объятиям. За темной фигуркой маячило нечто еще более темное, складчатое, с жуткими бельмами глаз.

– Что тебе надо?.. – прохрипел Игорь. – Убирайся.

Гости не двигались.

По позвоночнику поднялась горячая тошнотворная волна страха. Игорь потянул одеяло выше, собираясь укрыться с головой, но оно за что-то зацепилось – или его удерживали. Тогда он зажмурился – черная изнанка век пошла мерцающими пятнами – и стал ждать. Растворился в этом ожидании, словно потерял сознание.

Когда решился открыть глаза, в арке никого не было.

Он рванул одеяло и отполз с ним к окну.

Заснул только через час.

Утром проверил ванную. Решетка оказалась на месте, кухонная тоже, и Игорь немного успокоился. Солнечный свет придал сил. Уверенность, что он видел кого-то ночью, улетучилась.

Просто очередной кошмар.

Звонил начальник, интересовался здоровьем и проектом. Делано покашливая, Игорь сообщил, что врача не вызывал, с простудой справится сам, а проект добьет на следующей неделе. Начальник тактично поторопил.

Он заставил себя сесть за компьютер, но вместо «Автокада» открыл «Ютуб». Вбил в поиск: «Как избавиться от домового». Включил один ролик, другой, третий… Увидел знакомое лицо: соседка по тамбуру, мамаша. Какие люди на «Ютубе».

В кадре – комната с застеленной кроватью, тумбочкой, письменным столом, телевизором на стене (а там, за стеной, его, Игоря, спальня?). Зеленая штора на окне задернута и напитана солнечным светом. Мамаша сидит перед камерой на краю кровати.

Игорь включил ролик.

– Говорят, что в новой квартире обязательно будет хорошая аура. Ерунда. Здесь работали строители, думали свои нечистые мысли, выпивали, гадили. Могли даже проклясть квартиру, оставить проклятие в стене, в полу, в вентиляции. А бесы, потусторонние силы, только этого и ждут. Они могут явиться куда угодно. И выдворить их будет непросто. Один из способов – спровадить к соседям. Бесы очень любят бардак, поэтому хату надо убирать, держать в чистоте, а весь мусор выставлять из квартиры. Нечисть сунется за мусором – и присмотрится к другим дверям. Второй способ… На ночь надо открыть двадцать шестой псалом, Господь просвещение мое и Спаситель мой, книгу положить на полку или подоконник. Также советуют занавесить зеркало…

Игорь закрыл вкладку. Это что за дерьмо такое, потустороннее?

Он взял смартфон и заглянул в вайберовскую общедомовую группу. Больше двухсот сообщений! Игорь попытался вникнуть в суть, но через минуту почувствовал себя изнуренным и взволнованным, точно продирался сквозь дебри бессмыслицы и безумия, – и удалился из чата.

Открыл на кухне коробку вина, нарезал колбасы. Строители выпивали, и он выпьет. Из головы не лезли слова мамаши о рабочих, которые прокляли квартиру. Наследили. Сделали что-то нехорошее.

Перед внутренним взором замаячила рослая бригадирша, которая нехотя устраняла замечания. Эта запросто могла навести порчу на квартиру дотошного владельца, который долго не подписывал акт приемки. Например… сунуть что-нибудь в вентиляцию. Куклу вуду. Фигурку из строительных отходов. Такая вот современная порча…

Несколько месяцев назад он встретил бригадиршу на вещевом рынке. Брел по рядам, увидел на фоне пестрого трикотажа знакомое угрюмое лицо, усмехнулся про себя: «До торгашки докатилась».

Игорь осушил стакан и закурил прямо на кухне, чего раньше себе не позволял. Даже лоджию постоянно проветривал и опрыскивал дезодорантами, потому что Катя жаловалась на запах табака.

Катя… Он погладил сквозь шорты затвердевший член. Скучал по ней – по ее версии из прошлого, по открытой веселой девушке, раскованной, экспериментирующей в постели и везде, где им доводилось уединиться. Куда она делась? Куда делись они оба? Он ведь тоже не всегда был занудой, собственником и затворником… Может, и в этом виноват домовой? Слепленный из мусора и проклятий, он тянул к себе другой, энергетический мусор – а потом швырял его в людей, пачкал их? И тогда, в ванной, прижав ладошки к лицу Игоря, домовой не изучал его, а говорил, что делать?..

Грохнула на сквозняке дверь в кухню. Подскочив на стуле, Игорь разлил вино.

Он чувствовал странную связь с квартирой, и чем дальше от нее удалялся, тем хуже ему становилось. Голову распирало от боли, в ушах звенело, в глазах плыло. Зашел в аптеку, купил обезболивающее и проглотил две таблетки прямо у окошка кассы.

Рынок умирал. Или давно умер и медленно разлагался под насмешливыми взглядами торговых центров. Его обступили малоэтажные постройки, собираясь выдавить и забыть – территорию вроде как продали крупному застройщику.

Большая часть рядов пустовала. Продавцы сбивались в кучки, чаевничали с соседями. Под ногами скользил грязный картон, которым застелили деревянные поддоны. Горы дешевых кроссовок. Залежи джинсов. Безголовые, безрукие манекены. Игорь остановился у потасканной палатки с куртками. Бывшая бригадирша сидела в углу на табуретке. Подняла на него сонные глаза:

– Что-то подсказать?

Он не репетировал этот разговор – добрался до рынка как в тумане, хорошо хоть таблетки приглушили головную боль.

– Вы…

– Я, – передразнила женщина. – А ты?

Ее наглость придала ему смелости.

– Вы меня помните? Сорок седьмой дом… Я принимал квартиру…

– Ну?

– Вы что-то подкинули… – Игорь замялся под тяжестью ее взгляда, выдохнул: – В вентиляцию!

Она медленно поднялась с табуретки.

– Ты о чем? – Но ее взволновали слова, он видел.

– Куклу. Какую-то дрянь. Не знаю…

– Ничего я не подкидывала.

– Я же вижу… Расскажите. Это важно.

– Да не знаю я ни о какой кукле!

– А о чем знаете? Что не так с вентиляцией?

Она молча смотрела на него. Игорь окончательно уверился, что она что-то знает.

– Вентиляция, – повторил он. – Там что-то есть… живет.

Женщина покачала головой:

– Ты нормальный? Не знаю, говорю.

– Пожалуйста…

– Спасибо. До свидания.

– Мне надо знать.

Она взорвалась в секунду:

– Да пошел ты! Расспрашивает здесь! Надо ему! Отошел! Отошел, говорю! Покупателей отпугиваешь!

Ряды были пустыми, но намек он понял.

– Вы расскажете, если я куплю… эту куртку? Или эту. Что угодно.

Она уже остыла: буря ушла. Прикинула, ткнула пальцем с бледно-розовым квадратным ногтем в бордовый пуховик:

– Эту.

– Но она женская…

– Ты слепой? Других не держу.

Игорь осмотрел товар. И правда. Достал бумажник.

– Хорошо, я куплю. А вы расскажите все, что знаете.

Женщина даже улыбнулась, увидев деньги.

– Идет.

Она назвала цену за куртку. Он отсчитал купюры.

Безумный архитектор… да что за бред…

В голове булькала каша. Игорь плелся домой, переваривая рассказ бывшей бригадирши.

«Был архитектор один, постоянно на стройке крутился, все контролировал в первой секции. До сантиметра вымерял, чтобы по его чертежам было. А там тихий ужас, вентиляция эта, схемы его… сечения каналов, петли какие-то, наклоны и перекрестки, никогда такого не делали…» – «Только в первом подъезде?» – «Ну». – «Какой-то эксперимент?» – «Да мне почем знать… Иначе не пройдут, говорил». – «Что вы сказали?» – «Да это он, архитектор. Однажды вырвалось у него, когда рулеткой в канал тыкал. Бормотал, что наклон надо больше, иначе не пройдут…» – «Кто не пройдет?» – «Да откуда я знаю». – «Так вы ничего не делали? Не проклинали меня?» – «Больно надо. Сколько вас таких. Сами себя накажете».

Сумасшедшая. Все они сумасшедшие.

И что это должно значить? Дьявольская геометрия, связывающая миры? Существо с розовым глазом попало в его квартиру по ненормативным воздуховодам? А в квартиры соседей? Теперь у каждого по домовенку?

Снова разболелась голова.

Он отпер дверь в тамбур и замер, глядя на вспученный коврик для ног. Ткнул бугорок носком ботинка, поддел край коврика.

Под ковриком лежал мертвый голубь. За соседской дверью захихикали.

Тяжело дыша, Игорь присел на корточки, завернул смердящую птицу в купленный пуховик, спустился на первый этаж и сунул в почтовый ящик соседей.

Тварь была черной, как засохшая кровь. Вся кожисто-морщинистая, бесформенная, с бельмами глаз. В кривом маленьком рту торчали желтые зубы. Она выползла в круг света от коридорного светильника. Зашипела. Белые глаза нетерпеливо вращались в глазницах. На спине твари сидело существо с руками-шпателями, уродливый нос раскрылся – и влажный розовый глаз нашел Игоря, в сонной одури смотрящего на гостей с дивана.

Морщинистая тварь подползла ближе.

– Моя крепость! Моя! – Игорь размахнулся и запустил в нее тем, что прятал за спиной. Своим оберегом.

Каблук леопардового сапожка угодил аккурат в белый глаз. Глаз вытек из глазницы и длинной каплей потянулся к упавшей на пол обуви. Тварь заколыхалась и отползла в темноту.

Игорь закричал.

Кричал он до тех пор, пока кошмар не рассыпался, как сигаретный пепел.

Он потерял счет времени. Казалось, живет здесь долго, очень-очень долго.

Жалюзи оставались задраенными даже днем, поросли бахромой пыли; жидкие полосы света ложились на стены и медленно опускались по ним с приближением ночи. Его глаза приспособились к темноте. Он выкрутил лампочки, разбил их и посыпал осколками пол ванной и коридора. Квартира пахла плесенью, он вдыхал приятный душок полной грудью, искал его ноздрями.

Дом тоже дышал. Краска на потолке пошла трещинами, в некоторых местах вывалились куски шпаклевки. Обои висели клочьями, из стен торчала выдранная проводка. Радиатор выглядел так, будто в него долго били копытом. Подоконник пятнали бурые следы босых ног. Диван криво стоял поперек зала, весь покрытый темными пятнами и хлопьями пыли, в рваных дырах виднелась набивка.

Когда у него появился план, он сложил диван и задвинул его в угол. Принес с лоджии листы гипсокартона, силикатные блоки, кирпичи, минеральную вату, оставшуюся после ремонта плитку. Разобрал кровать, шкафы и компьютерный стол. Ссыпал в кучу гвозди и шурупы, подготовил инструменты, вытряс в тазик плиточный клей.

С улицы доносился крик Дюймовочки:

– Да он это, он! Снизу! Ночью между стенами прополз и всю исхватал! Ты же видел синяки!

Игорь нахмурился, включил строительный миксер и принялся за работу.

В своем убежище, где его не достанут твари из вентиляции, он почувствовал себя в безопасности. Лежал и смотрел на крышку, из-под которой несколько дней или недель назад выбил подпорки, – о, как она грохнулась на стенки его новой квартиры! Возвестила о безопасности! Тварям ни за что не попасть внутрь. Он будет смеяться над их бесплодными попытками, начнет хохотать, когда сработает один из датчиков движения, которые он подключил в цепь с ногами робота.

Дом внутри дома. Самая маленькая матрешка – самая защищенная.

Вытянув руки вдоль тела, он смотрел на черный испод крышки, в черное зеркало, и делал лицевую гимнастику. Двигал мускулами лица, гримасничал, смеялся, когда незнакомый бородатый человек в отражении отвечал тем же. Глаза у человека были пустыми, лицо покрыто цементом, даже брови и борода, в ушах торчали кусочки минеральной ваты. Человек выглядел счастливым.

Вместе они мысленно ходили по улицам города. И радовались, что могли возвратиться, когда захотят. Возвратиться в свою крепость. В густую выморочную тишину.

Иногда он слышал далекий шум: его бывшие соседи ползли по извилистым тоннелям, их тела удлинялись и изламывались. Мамаша. Девочка с дредами. Крикливая Дюймовочка. Мальчик-даун с мертвым голубем в зубах. Они пытались сесть, но не могли. Они стонали, жаловались набитыми грязью ртами. Шуршали. Извивались. Все, кто не нашел убежища, не скрылся от тварей. Так сказал человек в черном зеркале.

Моя крепость

моя

я

В последнем проблеске сознания он понимает, что тварям не нужны ходы и щели – не те, что он закрыл, замазал и законопатил. Если они пробрались в эту реальность, то найдут и как проникнуть в самодельный гроб из строительного и мебельного хлама.

Он обшаривает скудное пространство своего убежища и, когда находит в угловатом мраке то, чего там не должно быть – холодную, шершавую, плоскую ладонь, – уже не кричит.

Громко хихикает в черную крышку.

На восток

Тягачи швыряло на застругах. Тяжелые машины карабкались на снежные гребни, переваливались, ныряли. Вверх – вниз, вверх – вниз…

Ко всему привыкаешь. К сухопутной качке, от которой тошнотно вздрагивают внутренности. К ужасному грохоту. К разлуке.

Игнат Люм, походный повар, сложил вдвое письмо и спрятал в конверт. Опустил на стол. Конверт подпрыгнул и заскользил к противоположному краю. Люм накрыл его ладонью.

«Говорят, чувства крепнут в разлуке…»

Он часто перечитывал эти строки, знал их наизусть, слышал голос жены за красивым, по-весеннему цветущим, вьющимся почерком, но… слова ведь только слова. Впрочем, что еще остается. Не скоро свидится с Настей, теперь как угодно может повернуться. Шестнадцать тысяч километров разделяли побережье Антарктики и Васильевский остров, и Люм продолжал удаляться от Насти (но не от ее прощального взгляда) – вверх и вниз, вверх и вниз, до привычной судороги в желудке, по твердым, как камень, волнам, цепляясь за полки камбузного балка, окруженный настойчивым дребезжанием. Гороху в погремушке уютней! Надо было напроситься в кабину к Мише Груму, но хотелось побыть одному, а Миша ведь как настроенный на «Радио Сахалин» приемник, хотя в такой грохот поди побалакай, да и язык откусить недолго…

Санно-гусеничный поезд шел на Восток. Спешил на помощь полярникам внутриконтинентальной станции.

На флагманской «Харьковчанке», ведя караван за собой, держался в штурманском кресле Юлий Уршлиц. Рычагами орудовал Иво Сепп, а Володя Дубяков удил морзянку в беспокойном эфире. На санях головной машины, в обрешетке из металлических труб, стояли две четырнадцатикубовые цистерны.

За штурманским вездеходом шел Серж Фишин в компании доктора Геры Матыящика; тягач был запряжен в сани с хозяйственным грузом. Следом двигался Миша Грум с камбузом на борту, где кухарил Игнат Люм. Обе машины дополнительно нагрузили цистернами с соляром; часть цистерн останется ждать поезд на закрытых промежуточных станциях – для обратной дороги от Полюса холода, если, конечно, не придется зимовать на Востоке.

В кабине «неотложки», что колдыбалась в караване предпоследней, сидели Борис Клюев и Лев Пестов – два закадычных друга-водителя. Над ящиками с донорскими запчастями – генераторами, стартерами, форсунками, муфтами, подшипниками и прокладками – побелевшим клювом торчал стреловой кран.

Замыкающим трясся Семеныч – Тарамшевский Петр Семенович, начальник похода. Его «Харьковчанка» тянула сани с дизельной электростанцией – для восточников, переживших ужасную катастрофу. В попутчиках у Семеныча был писатель Руслан Вешко.

Вихрился, наматываясь на гусеничные ленты, снег. Из выхлопных труб летели искры – летели и терялись в тучах снежной пыли.

Шли на первой скорости, держали дистанцию в пятнадцать метров. Рации были на первой, средней и последней машинах – от тряски они часто падали на пол, как и все остальное, казалось бы, надежно размещенное и закрепленное в кабине или салоне. Загремишь со снежного вала (перед нырком тягачи и сани начинало замедленно качать, словно каюту) – и всё вверх дном.

Люм сунул письмо Насти в карман кожаной куртки, коснулся пальцами фотокарточки в целлулоидной обложке и застыл, будто в темноте наткнулся рукой на плоское холодное лицо. Медленно вытащил руку. Почему сразу не спрятал письмо в карман, зачем положил на стол? Хотел, чтобы оно ускакало и затерялось в темной щели?.. Разве что какая-то его часть, крошечная и черная, как зернышко…

Камбузный тягач с лязгом рухнул вниз. Рев мотора давил на барабанные перепонки. Двухметровые заструги дробили внутренности, вытрясали душу. А тут еще скука и неугодные мысли. Перебраться, что ли, в кабину, примоститься у дверцы, вцепиться в поручни и попытаться вздремнуть «в землетрясение»? Делать-то все равно нечего, вернее, бессмысленно: в застружной дороге ни фарша накрутить, ни картошки начистить, ни морс сварить.

В экспедиции вообще особо не накашеваришься: на ледяном куполе картошка варится два часа (и чем дальше от побережья, тем дольше), а супы разогревают из заготовленных брикетов. Этим Люм занимался в Мирном, когда решили внепланово идти на Восток. Варил супы и бульоны, замораживал в ведерных кастрюлях на свежем воздухе, вытряхивал ледяные пеньки и заворачивал в пергамент. Нажарил уймищу котлет, налепил гору пельменей – и заморозил. Готовил и замораживал без продыха: мясо, каши, хлеб. Мечтал отоспаться – ему снилось, что он пробуждается и понимает, что может остаться в постели, спешить некуда, все время мира у него под огромной мягкой подушкой, – но и в походе вставал раньше остальных, чтобы приготовить завтрак. Стряпал на стоянках, подавал на стол, убирал и мыл, при этом не сачковал, когда на гусеничных траках лопались пальцы, рвались маслопроводные дюриты, летели фрикционы. Но и сам без помощи не оставался. Гера Матыящик, коренастый богатырь (ему бы в механики-водители, а не во врачи) с большими голубыми глазами, заготавливал снег для воды, таскал с крыши балка брикеты супа, каши и мяса. Руслан Вешко – и на кой черт в походе писатель? – чистил с Люмом картошку (правда, со скоростью таяния антарктических льдов) и мыл посуду.

Камбуз подпрыгнул, и Люм приложился затылком о переборку. Из глаз брызнули бенгальские искры. Что-то слетело со стеллажа для посуды, зазвенело, покатилось. Вцепившись в полку покрепче – ногами и руками, как паук, – и вжав голову в плечи, чтобы не оторвалась, повар глянул в обледенелое узорчатое окошко.

Заструги, выточенные, словно резцом, стоковыми ветрами, похожие на белые моржовые туши, несомненно, являли собой чудо природы, но любоваться ими не получалось. Куда там – не в кинозале ведь сидишь, а мотаешься туда-сюда в железном ящике, желудком ощущаешь, как тягач гремит вниз с гребня, острую кромку которого уже обломала штурманская «Харьковчанка» (флагману труднее всего), а за тягачом валится санный прицеп – догоняет и поддает. И никак эти застывшие волны, что бросаются под гусеницы каждые десять-пятнадцать метров, не обойти. Только терпеть и ждать. Радоваться редкому затишью, когда дорога подарит двести метров спокойного гранитного моря, и сжимать зубы, когда сумасшедшая пляска выворачивает суставы.

До зоны застругов опасности таили скрытые снегом трещины. Первые километры от Мирного двигались черепашьим шагом. Юлий Уршлиц вел колонну узким коридором, размеченным вехами, по ровной с виду снежной целине, но все знали: кругом капканы, замаскированные снежными мостиками бездонные ледниковые трещины. Сначала погода звенела, и вдруг – задуло, замело. Вехами служили бочки из-под горячего и кирзовые сапоги на высоких шестах. Черными пятнами они выплывали перед вездеходом из густого белого марева, указывали дорогу на Восток. Уршлиц то и дело открывал дверцу «Харьковчанки», высовывался и всматривался в молочную пелену, в непроглядный танец ветра, которому не за что было зацепиться, кроме машин и вех. Снег хлестал штурману в лицо, с очков висли сосульки. Уршлиц хлопал дверцей и, перекрикивая грохот мотора, давал указания водителю; лицо Иво Сеппа прояснялось, он кивал и налегал на рычаги. И так от вехи к вехе. С дороги не сбились. Медленно, но уверенно шли вперед. Там, во вьюжащем снежном поле, Люм на мгновение почувствовал себя парящим в облаках – в кабине самолета, а не камбузного балка; а потом тягач ухнул в ветровую борозду, и он оказался на бугристом льду. На поле заструг.

Люм перебрался в четырехместную кабину механика-водителя. Закрыл за собой люк. Миша орудовал рычагами, аж пальцы побелели, но нашел секунду, чтобы подмигнуть и улыбнуться повару (когда Миша улыбался, кожу прорезала паутина похожих на трещины морщин).

– Эх, прокачу!

В кабине было тепло, даже жарко, градусов тридцать; Люм чуть-чуть опустил стекло. Он сидел у правой дверцы и смотрел на снег и лед. Белые барханы. Хоть бы пробежал кто, заяц или олененок, птица бы пролетела. Да хоть гадкий падальщик-поморник. Но нет. Из живых существ – лишь кучка трясущихся в машинах людей.

Самый медленный поезд на земле полз по безжизненной ломкой белизне.

В полдень стали на привал.

Механики заправили тягачи, проверили крепление бочек на санях, обошли и осмотрели машины: на злосчастных застругах технике приходится ой как несладко. Негромко совещались, медлительно двигались в жидком сухом воздухе, бочком к обжигающему ветру, «дульнику», – не спасали даже шерстяные подшлемники.

На «неотложке» Бориса Клюева и Льва Пестова из трака вылезла головка пальца, еще чуть-чуть – и гусеница распустилась бы змеей. Маленький и щупленький Лев подал тягач вперед, чтобы сломанный палец провис вместе с частью ленты между передним катком и ведущей звездочкой. Огромный Борис примерился десятикилограммовой кувалдой и ловко вышиб головку, затем вставил новый палец и ударил по нему пять раз; остаток сломанного стального стержня упал в снег. Борис отдышался и махнул кувалдой еще пять раз. Наладил дыхание – и продолжил. От равномерных металлических ударов звенел воздух. Когда палец полностью вошел в трак, «малыш» Лев снял каэшку, оставшись в кожаной куртке, просунулся под тягач (здесь не нашлось бы места даже половине Бориса), вставил голыми руками крохотные «сухарики» в проточку пальца, зафиксировал шайбой и зашплинтовал, оставив на железе лоскуты своей кожи. Выбрался из-под машины. Борис хлопнул его по плечу и, приобняв («опять, Левка, линяешь»), повел к Гере, чтобы доктор смазал раны бальзамом и забинтовал.

Наружный термометр показывал сорок семь градусов мороза.

Люм занялся обедом.

Сумерки окрасили все в грязно-серый тон: снег, небо, поезд.

Флагманская «Харьковчанка» притормозила, остановилась. Камбуз-балок дернулся, и Люм повалился на плиту. Поморщился, готовясь к новому рывку, но Миша приглушил мотор. На часах – время ужина.

Люм влез в унты, затянул ремешки, надел шапку, накинул на плечи каэшку, сунул в карман рукавицы, в тамбуре расстегнул молнию в передней части комбинезона, распахнул дверь, спрыгнул на снег, пристроился к гусенице и быстро справил малую нужду, чувствуя себя Гагариным у колеса автобуса. Струя мочи оплавила снег и начала кристаллизоваться.

Ветер стих, солнечный диск опустился в серую хмарь. Повар отошел на несколько шагов, глянул назад и вперед на остановившийся поезд. Затем натянул перчатки, откопал на санях бочку с бензином, наполнил ведро и вернулся на камбуз, пристроившийся на спине тягача. Залил бензин в бачок двигателя и запустил электрогенератор.

Вымыл руки, накинул белый халат (не отказался бы и от поварского колпака, но в рациональной тесноте камбуза, занятой ящиками и шкафами, он был не к месту) и потер ладони:

– Так-с, чем побалуешь ребят, Игнат Геннадьевич?

И ответил себе:

– Каша пшенная? Нет. Селедочка жирненькая баночного посола? Ан нет. Индейка? И снова мимо. Котлеты из куриного филе и жареная картошечка! А на десерт, под какао с молоком… сюрприз.

Вотчину Люма, обитую изнутри белой жестью, походники величали «Ресторан „Холодок“». Разделочный стол, котел для варки, термосы-кипятильники над газовой плитой на четыре гнезда, умывальник, стеллажи, кронштейны и ящики.

Он включил плиту, закрепил в гнездах кастрюли, две наполнил кусками снега, заготовленными Герой. Когда вода закипела, вылил ее в ведро с картошкой, замороженными «теннисными мячами». Очистил оттаявшую кожуру, порубил картошку и отправил в кастрюлю с маслом. Разогрел в духовке курицу, провернул филе через мясорубку, налепил котлет.

Хлопнула дверь. Из тамбура показалась голова писателя: подшлемник, ушанка, капюшон.

– Кухарничаешь? – спросил Вешко, и Люма покоробило панибратство, вложенное в это слово.

– Рано еще, – буркнул повар.

– Извини, я так… – Вешко заворочался, намереваясь уйти.

– Заходи! – вернул его Люм. («Да что ж такое, теперь мне его жалко!»)

Писатель сбил веником снег с сапог и прошел на кухню.

– Бутерброд будешь?

– Спасибо. Я со всеми.

– С копченой колбасой! Чтобы аппетита нагнать.

Вешко помотал головой. Ох и бороду отрастил!

– Чем-нибудь помочь?

– Поздно. Не мешайся. Садись.

Высокий и тощий Вешко втиснулся – даже, скорее, полусложился, как человек-зонт, – за небольшой столик. Обедать и ужинать на камбузе было чистым наказанием, пыткой теснотой. Удобнее, конечно, в «Харьковчанке», но экипаж часто выбирал именно балок Люма, поближе к духу готовки, – кто полусидя, кто стоя, а размещались. Проще было с завтраком: заскакивали по очереди, перехватывали каши, бутербродов, чая-кофе и убегали в свои машины.

Люм выгрузил из шкафчика посуду и столовые приборы. Вешко рассматривал свои длинные белые кисти. Чтобы не сервировать стол в молчании, Люм спросил:

– В каком жанре пишешь?

– В юмористическом, – тут же, вскинув голову, откликнулся писатель.

– Это как? – нахмурился Люм. – Об Антарктиде с юмором?

– А почему нет? Обо всем можно с юмором. И даже нужно, я считаю.

– Тебе, конечно, виднее…

– Говори прямо.

– Хорошо… Руслан, я так скажу. Плохо сочетается юмор с наукой, с серьезными делами. Все простым делает, шутейным, что ли.

– Бывает и так. Но это, Игнат, если юмор ради юмора. Но не все ж быть серьезным? Вот есть «Война и мир», а есть «Янки при дворе короля Артура», правильно?

Люм промолчал, потому что не читал второй книги.

– Боюсь я… – вдруг сказал писатель.

– Чего?

– Что бездельником окажусь. Там, на Востоке. Что не справлюсь.

– Писать, что ли, разучишься?

– Да нет. Полезным хочется быть, не болтаться без дела. А смогу ли?

Люм видел, как Вешко скверно.

– Туристом, значит, боишься оказаться?

– Ага.

– Зря боишься. Хорошо все будет. Вот подъедем с новым дизелем – на всех запарки хватит. Разнорабочие на станции нужны. А чуть что – на камбузе тебя с руками оторвут. – Люм помолчал. – А книгу про нас напишешь?

Белое тонкое лицо Вешко посветлело.

– Конечно.

– Как будет называться, решил?

– Ага. «Белые сны».

– Как у Высоцкого? «Как давно нам снятся только белые сны».

Люму тут же вспомнились другие строки:

Тем наградою за одиночество

Должен встретиться кто-нибудь!

– Точно. Высоцкий.

«Одиночество…» – крутил в голове Люм. Вот уже две недели от Насти нет радиограммы. А Вешко? Володя Дубяков рассказал, что писатель не отправляет и не ждет радиограмм. Тяжело так… И не утешишь себя тем, что в походах длиною в жизнь каждый – одиночка.

Люм залил горячую золотистую картошку взбитыми яйцами и перемешал. В дверь – будто чувствуя – сразу постучали. Вошли один за другим. Все, кроме начальника поезда.

– А Семеныч где?

– Знаемо где, – буркнул Серж Фишин.

– Что, снова сам пошел?

– Семеныча не переделаешь.

– Нельзя же на голодный желудок, – обиделся Люм. – Я вот котлеток, картошечки…

– Так в этом поможем! – сказал Борис.

– Не пропадет! – поддакнул Лев.

Устроились кое-как: шестеро за откидным обеденным столом, четверо по углам. Застучали вилками и ножами по тарелкам. Заулыбались друг другу набитыми ртами. В исходящем от плиты тепле, в праздничном единении.

Мысленно Люм тянулся к Семенычу. Начальник поезда повел тягач на законсервированную станцию Пионерская, чтобы оставить там цистерны с топливом и маслом. Подкинуть для следующих экспедиций – поэтому цистерны называли «подкидышами». Заброшенных станций на пути Мирный – Восток было три: Пионерская, Восток-1, Комсомольская. Засыпанные снегом домики, «раскулаченная» техника, вросшая в сугробы, всякая рухлядь – станции превратились в склады. Семеныч, ветеран антарктических экспедиций, часто брал такую работу на себя. Чтобы ребята могли отдохнуть в свои законные часы. Чтобы увидели во сне близких.

«Сделаю Семенычу бутербродов с балыком и яичницу, – решил Люм. – И котлету с картошечкой оставлю. Да чаю покрепче заварю, как вернется!»

– В баньку бы…

– Ага, мечтай.

– Ешь больше – согреешься.

– Это запросто!

Люм спросил, как машины. Водители отмахнулись. На тягаче Сержа отремонтировали главный

фрикцион: Лев свернулся калачиком в двигателе и «сделал чудеса». («Мал механик, да дорог!» – похвалил Борис.) Мелочь, одним словом. Не то что три дня назад, когда на вездеходе Иво полетела шестерня первой передачи, вот тогда, да, намучились: шестерня крепко сидела на валу, спрятавшись под облицовкой, радиатором, коробкой передач (а эту дуру в полтонны весом поди вытащи), крышкой.

На десерт Люм подал пирог с вишневым джемом.

– Игнат! Волшебник ты наш!

– Чур, я блюдо вылизываю!

– Порадовал так порадовал!

– На здоровье… – засмущался Люм, разрезая пирог на доли; из ровных рассыпчатых трещин поднималась темная начинка. – Только Семенычу кусочек оставьте.

– Сразу прячь! – Гера прихлебывал какао. – Иначе – беда!

К пирогу подал печенье, сливочное масло и сгущенку.

После ужина выпили по рюмочке коньяку и закурили. Дымили с наслаждением «Шипкой» и «Стюардессой» (Семеныч предпочитал «Беломор»), докуривали до пальцев и тушили в жестянке. У ребят слипались глаза.

– Ну, кончен бал. Всем на отдых! – скомандовал в отсутствие Семеныча Уршлиц, имеющий на счету десятки зимовок в Антарктиде и на Крайнем Севере.

И походники разбрелись по «спальням». Предпоследним ушел Вешко – помогал прибраться. Люм проводил его до двери. Тусклый свет звезд проклюнулся сквозь облака.

Камбуз хранил тепло человеческих тел, эхо слов и мыслей. Люм осмотрелся: что бы еще сделать перед тем, как пойти на боковую? Или подождать Семеныча? А если так полночи просидит? А утром невыспавшемуся завтрак готовить.

Он перебрался в кабину, разделся и залез в спальный мешок с пуховыми вкладышами, расстеленный на четыре сиденья. Думал, что тут же отключится, но сон не шел. Даже расслабиться не получалось. Поворочался на упругих пружинах, расстегнул мешок, достал из бардачка пачку «Шипки», закурил.

В салонах «Харьковчанок» похрапывали и посвистывали на полках ребята, а Люм пускал дым – серые клубящиеся волокна в черном воздухе – в низкий потолок кабины и думал о Насте. Думал как-то отстраненно и неконкретно. Представлял ее лицо, сначала далекое и размытое, словно и не ее вовсе, а чье угодно, пятно розоватой плоти, потом приближал, всматривался, пытался узнать…

«Почему не отвечает? Почему смотрела… так?..»

Для Люма это была четвертая зимовка в Антарктиде, каждая съедала вместе с дорогой полтора года. Между походами – полгода отпуска и год работы поваром в институтской столовой. На «антарктические» деньги построил двухкомнатную квартиру, завалил Настю подарками – почти всю валюту тратил в Лас-Пальмасе и Кейптауне на платья и туфельки (предвкушение радостного писка жены было сильнее, чем желание остудиться ледяным пивом и кока-колой, на которую товарищи спускали половину налички). В экспедицию на Восток, вторую по счету для Люма, его, помощника шеф-повара на Мирном, взял Семеныч….

Лицо Насти померкло, и мысль Люма скользнула высоко на купол. К восточникам, которые ждали помощи после пожара на дизельной электростанции.

«Восток – это почти космос. Собачий холод, дышать нечем, – сказал Семеныч писателю Вешко перед походом. – Хочешь в космос? Расскажешь читателю о жизни полярника на Полюсе холода, а то ваш брат писатель только о Мирном книжки пишет. Готов? Ну, добре, добре».

Люм послюнявил пальцы и загасил бычок. Думал о людях на станции без дизельной. Выживших, выживающих. Пожар – самое страшное, что может случиться на Востоке… Люм представил, как восточники выбегают на мороз, как, задыхаясь от ядовитого дыма, пытаются потушить пожар снегом и огнетушителями, сбить брезентом и лопатами. Как на станции гаснет свет. Как люди спускают воду из труб и радиаторов, чтобы те не полопались от мороза. Как ветер раздувает пламя, и в дизельной вспыхивают расходные емкости с соляром и маслом. Снег, черный от гари, и черные лица тех, кто бежит устанавливать в домики печки-капельницы – без них, без тепла от вспыхивающих на раскаленном таганке капель топлива, не протянут и часа. Восточникам удалось запустить старый дизель на буровой и дать короткую радиограмму в Мирный. Потом связь оборвалась. Сдох чудом реанимированный дизель. В другой исход – жуткий – никто не верил. Не имел права.

Из-за чего случился пожар? Как они там?

В прошлом году Люм на собственной шкуре испытал все тяжести сурового быта восточника (по прилете два дня задыхался, кровь носом шла, пластом лежал; а когда встал – двигался, точно заново ходить учился, перед глазами постоянно мелькало, суставы и мышцы ломило). Оттого он живо представлял кошмарность ситуации, в которой оказались люди на Южном геомагнитном полюсе, когда остановилось дизельное «сердце» станции.

«Держитесь, мы скоро…»

Громоздкое оборудование по воздуху не перебросишь (да и опасно летать в такие морозы). Поезд из Мирного выехал в рекордные сроки. В середине февраля, в преддверии мартовских холодов – никогда так поздно не шли на Восток. Вся Антарктида следила за их походом. «Поезд Тарамшевского находится…» – так начинались ежедневные диспетчерские совещания.

Они шли, чтобы дать Востоку жизнь.

Глаза Люма рабски закрылись.

Проснулся по короткому звонку будильника. Расстегнул мешок и сел. Спальник и сиденья покрывал белый налет. Антарктический снег, перемолотый ветром в пыль. Эту муку из снежинок задувало в невидимые глазу щели кабины.

Люм оделся и вышел из камбуза на мороз.

Солнечный диск выплывал из темного кармана горизонта, окрашивал снег и небо слабой марганцовкой. Косые лучи не дотягивались до поезда, и в тени ледяная пустыня казалась бледно-красной. Люм размялся и вернулся готовить завтрак. Скоро начнут подтягиваться ребята, разгонять кровь по жилам крепким кофе, обсуждать итоги прошедшего дня.

За плитой услышал шум подъезжающего тягача, увидел нетронутые бутерброды и яичницу и понял, что Семеныча не было всю ночь. Что задержало его на безлюдной станции, основанной первопроходцами по дороге к Востоку? Двухметровые заструги, напоминающие противотанковые надолбы? Поломка? Пионерская находилась в пяти километрах от коридора из вех и…

Толстая дверь балка грохнула о стену, будто на нее навалились всем весом. Люм обернулся.

Начальник поезда стоял, облокотившись о косяк, по-рыбьи хлопал ртом и шарил глазами. Скособоченная ушанка, скатанный на лоб подшлемник. Было в этой немой сцене, в беспомощном лице Семеныча что-то страшное, парализующее. В руках Люма треснул стакан, осколки посыпались в умывальник.

Семеныч широко разинул рот, словно хотел заглотнуть сразу весь воздух тамбура, его пустые, налитые кровью глаза остановились под закуржавелыми ресницами, и он повалился навзничь в снег.

Мутный страх заполнил голову повара. Все спутал. Вместо того чтобы поспешить к рухнувшему в обморок Семенычу, Люм посмотрел на свои руки. Небольшая царапина, ерунда. Из умывальника смотрел острый осколок лопнувшего стакана, прозрачный айсберг. Во рту скопилась горькая слюна. Люм мотнул головой, стряхнул с линии жизни треугольное стеклышко и бросился на улицу.

К камбузу сбежались походники.

– Сиденье! – крикнул Гера, приподнимая голову Семеныча.

Водители кинулись к машине.

Люм застыл над плечом доктора, без шапки и рукавиц – не чувствуя мороза. Тяжело дышал носом, кружилась голова, подташнивало. Морщинистое лицо Семеныча плыло перед глазами. В обмороке Семеныч выглядел гораздо старше своих пятидесяти лет. Седые волосы выбились из-под ушанки и, точно водоросли, обвили руку доктора. Абсолютно седой! Но ведь Люм хорошо помнил не по годам густую, лишь пробитую сединой шевелюру начальника поезда…

Доктор немного повернул голову Семеныча, и Люм рассмотрел странные пятна на его левой щеке и виске: светло-коричневые, как старая бумага, правильной круглой формы, размером с ноготь. Ожоги. В шкиперской бороде – проплешины, по краям которых скукожились оплавленные рыжеватые волосы. Капюшон каэшки тоже был обожжен.

– Что случилось? – Гера смотрел на Люма.

Повар помотал головой.

– Он что-то сказал?

– Нет. Вошел, а потом упал… он словно задыхался…

Гера отвернулся.

– Сейчас, Семеныч, сейчас. Спиртом оботру, глюкозой побалую – будешь танцевать! И сто грамм отмерить не забуду.

Лев проверял тягач, на котором Семеныч ездил на Пионерскую. Миша и Серж вытащили из кабины Мишиного тягача мягкое кожаное сиденье, Володя и Иво положили на него Семеныча, Борис подхватил и понес во флагманскую «Харьковчанку», рядом семенил Гера. Остальные потопали следом, все, кроме Люма, по-прежнему внутренне онемевшего, растерянного.

«Просто обморок от усталости, – нетвердо сказал себе он и глубоко вздохнул тяжелой грудью; в горле будто кусок застрял. – Гера быстро приведет Семеныча в порядок».

Неожиданно погода разладилась. Порыв ветра оцарапал голое лицо повара. Снег вздыбился космами, побежал молочной пеленой.

Занялась метель.

Все еще злой на себя за гнусное бездействие, Люм покинул камбуз, вслепую добрел до штурманской «Харьковчанки» и поднялся по трапу в чрево оранжевого великана. Отряс сапоги, стянул подшлемник с ошпаренного ветром лица. Сглотнул, надеясь притушить жжение в горле.

Через час ребята, кроме Семеныча и Геры, который за ним ухаживал, должны были собраться в камбузном балке, чтобы решить, как действовать дальше в сложившейся ситуации.

Поднявшаяся низовая метель украла видимость. Ленинградская поземка не чета антарктической, здесь метет по-иному. Белая мгла, стаи взметенных снежинок стелются в трех метрах над землей, а взберешься на «Харьковчанку» – словно из сугроба выбрался: небо спокойное и ясное.

Переждать бы вьюгу, перетерпеть, чтобы не заблудиться, свернув с колеи. Покружит поземка да успокоится – тогда и в путь. Но каждый день остановки – это день восточников в оледенелых комнатах, у чадящих капельниц, без радио, с оскудевшими (сколько удалось спасти от огня?) запасами продовольствия.

Люм прошел в комнату экипажа и молча сел за столик напротив двухъярусных нар. На правой нижней полке лежал с закрытыми глазами Семеныч, доктор мерил ему кровяное давление. Володя, передающий в Мирный, глянул из радиорубки грустными запавшими глазами, звукоизолирующие наушники сдавливали узкое лицо. Мотор вездехода гремел на малых оборотах – отапливал салон.

– Ниже нормы, – сказал Гера.

– Как он? – решился Люм.

– Не помнит, как ехал обратно. Слабый очень. То ли горную болезнь схватил, то ли легкие застудил. Хотя шумов заметных нет, может, бронхит…

– С бронхитом на куполе жить можно, – с явным облегчением отозвался Люм. – Не пневмония.

– Не перебивай, – холодно произнес Гера. – И не учи.

– А для горняшки не рановато?

– Рановато, но не исключено. Как пришел в себя, кашлял скверно, с кровью в мокроте. Пенициллином поколю, а там видно будет.

Семеныч часто, неровно дышал. Отечные веки подрагивали. Лицо припухло. Люм посмотрел на руки Семеныча: искал синеву под ногтями, признак гипоксии – не нашел. Поднял глаза на доктора.

– А что с ожогами?

Гера дернул плечами с непривычным для него раздражением, и раздражение это было от непонимания. Он обмотал жгутом предплечье Семеныча – пациент приоткрыл красные, беспамятные глаза – и ввел глюкозу.

Когда доктор закончил, Люм попросил:

– Гер, дай что-нибудь от изжоги. – В балке, в его личной аварийной шкатулке, были только порошки от головной боли.

И ушел с двумя таблетками бесалола.

Видимость немного улучшилась, ветер три метра в секунду. На собрании решили не терять время.

– По коням!

Походники выпили кофе и разошлись по тягачам. Иво похлопал машину по оранжевым бокам, залез в кабину и завел двигатель. Флагман пошел вперед, за ним тронулись остальные (Лев сменил Семеныча за рулем замыкающей «Харьковчанки»).

Снова вперед. В тряский, выматывающий путь по ледяной лаве. Лед под гусеницами машин – когда-нибудь и он сползет к океанскому берегу, с грохотом и треском отколется, подняв фонтан воды, и поплывет…

Нащупывая дорогу, поезд катил по еще не рожденному айсбергу.

За сутки прошли двадцать километров – и то ладно.

В кабине клонило в сон. Люм оторвал голову от пассажирского кресла и размял ватные руки.

– На пробежку? – хохотнул Миша. Снял со стенки двухлитровую флягу и приложился к горлышку. – Ох, хорош морс! Ой, хорошо промочил!

Люм улыбнулся: любил радовать ребят. И похвалу любил, ловил ее глазами и ушами, как цирковой медведь кусочки сахара. На стоянках он набивал пятидесятилитровый бак снегом, включал нагреватель и варил кисло-сладкий морс – водителям в дорогу.

Люм достал сигареты и закурил. Украдкой рассматривал фотокарточку Насти, которую достал из кармана каэшки и держал у правого бедра. Не осознавал, что хмурится.

Спрятал карточку.

Красная ракета взвилась вверх по ходу поезда.

Миша резко застопорил тягач и рванул дверцу кабины. Люм открыл дверцу со своей стороны и спустился на подножку. Ветер окатил ледяной волной, взвешенные частицы иглами пробили подшлемник и обожгли кожу. Впереди, в клубящемся снежном воздухе, темнели хозяйственные сани, запряженные в тягач Сержа. Мутные пятна фар.

Кабину несильно тряхнуло, будто тягач налетел на невысокую застругу, и Люм вцепился в поручень. Что-то приближалось. Секундное чувство огромного давления – а потом хлопок. Разрыв.

Что-то пронеслось справа от камбузного балка. Воздушной волной стрясло слой снега с откинутого кверху лобового стекла.

– Холера! Прешь куда?! – заорал Миша. – Борис… – Он осекся.

В двух шагах справа промчался не Борис на «неотложке», а огромная серая масса вроде колеса карьерного самосвала. «Колесо» катилось – летело над землей? – в завихрениях снега, словно и было причиной метели, испускало ее из себя, из выпуклой середки.

Миша дал сигнальную ракету. Лихорадочный красный след, хорошо видимый в вышине, прочертил чистое над поземкой небо.

«Колесо» исчезло в снежной пелене.

Люм поежился. Не веря своим глазам, он заметил еще две громадные шайбы, промелькнувшие на траверзе тягача. Обе серые, одинаковых очертаний, они испускали жужжащий звук и мерцали зеленоватыми огнями по внешнему краю. Снежную пыль от их движения прибивало вниз.

Еще два «колеса» промчались слева, держась в стороне от фар поезда.

Гудящий ветер пронизывал насквозь. Подшлемник дымился паром тяжелого дыхания. Защитные очки запотели от конденсата, Люм оттянул их и неуклюже протер пальцем. Всмотрелся в белую круговерть.

Никакого движения, кроме снега. Дьявольские «колеса» унеслись в пургу, в снежный ад.

В салоне стоял гул, ветер бил в стену кузова.

Последними пришли Борис и Лев с красными от ветра лицами.

– Ну как? – спросил Люм. – «Колес» не видели?

– Чего? – переспросил Борис.

– Ну, этих… в пурге.

– Нет, – ответил за друга Лев. Водители скинули одежду, чтобы не обморозиться: каэшки покрылись толстым слоем инея. Борис и Лев обошли вынужденный бивак по окружности, обвязавшись двухсотметровым капроновым шнуром, а другой конец принайтовив к траку вездехода. – Ни одного «волчка».

«„Колеса“…» – хотел поправить Люм, но одернул себя. Кому какое дело, как он назвал это безумие.

Семеныч дремал после снотворного. Из спальника торчал начальнический нос, но даже он выглядел не ахти – заострившийся, синеватый.

Старались говорить тише, сгрудившись вокруг откидного стола и в проходе. Гера достал канистру и накапал каждому по сто граммов. Закусили рыбными консервами.

– Что это было? – первым спросил Серж.

– Что-что – инопланетяне, – неуверенно усмехнулся Вешко и затих под косыми взглядами.

– Да ничего не было, – сказал Уршлиц. – Сами знаете, какие картинки Антарктида подкидывает. Иногда целые города в снежном поле. Небоскребы.

– Города-призраки? – поддел Миша.

– Давайте без мистических настроений, – поддержал Уршлица Володя. Он говорил с усилием, отражавшимся на его добром круглом лице, будто переводил точки-тире в слова.

– Володя дело говорит. Так можно далеко забраться, да не выбраться. – Уршлиц вздохнул: что делать, все молодым объяснять надо. – Вот не слег бы Семеныч, он бы вам быстро втолковал. Чего может быть, а чего нет… Устали мы, а тут еще метель.

Штурман замолчал. Но продолжил смотреть твердо – доказывал взглядом.

Люм размышлял над словами Уршлица. Однажды, из кабины самолета, летящего на Восток, он действительно видел горящий огнями город, мираж. Но час назад, в пурге… А почему, собственно, но?.. «Так бывает», – раздался в голове голос Насти. Жена говорила обо всем сразу и в то же время о чем-то конкретном, что пугало Люма, он не хотел об этом думать. Не сейчас. «Так бывает…»

– А как с пятнами быть? – сказал Володя. Полчаса назад он принял радиограмму с Мирного: «Получили снимки со спутника. Странные пятна над Востоком и по трассе движения поезда».

– Пурга, – ответил Уршлиц и поскреб чисто выбритый подбородок.

Помолчали. Люм думал о других пятнах – на лице Семеныча.

– Значит, ничего, – кивнул Гера.

– Ничего, – подтвердил Уршлиц.

– Ну, на ничего и суда ничего, – с эстонским акцентом произнес Иво.

На этот раз все рассмеялись. И стало как-то полегче. Чуть-чуть.

Доктор подсел к сопящему Семенычу. Писатель царапал карандашом в блокноте. Остальные обсуждали погоду.

– Скоро уляжется, – уверил Лев. – Фронт сдвинется – и покатим.

Борис глянул на друга светящимися восторженными глазами:

– Устами младенца…

К утру метель выдохлась, над горизонтом поползли волокнистые облака, ярко, в полный накал, засветило солнце, зажгло снег – походники бродили вокруг машин в темных очках: «Загораем!» Настроение улучшилось. Вроде и Семенычу полегчало (правда, он по-прежнему не помнил ту злосчастную ночь, когда отправился на Пионерскую), но Гера запретил вставать: «Рано! Надо отлежаться».

Люм проснулся от изнурительного кошмара – во сне над поездом вращались огромные жернова, сыпали алой мукой, – но в утренних хлопотах сон потускнел.

Позавтракали, лопатами расчистили поезд, превратившийся в цепь снежных холмов, сняли с капотов чехлы, выковыряли из выхлопных труб снежные пробки – и машины, раскачавшись, отряхнувшись, взревели и пошли вперед, рванули за собой многотонные сани. Их силуэты, номера на дверцах и боках хорошо различались в белом бескрайнем затишье. Эх, так бы катить и катить, до самого Востока…

Шли по ледяным «кочкам» на малой скорости, чтобы не развалиться на куски. Двигались днем и ночью, останавливались на отдых, когда придется.

Заструги кончились – началось «болото».

Снег под гусеницами стал рыхлым, как песок, тягачи буксовали в нем, не слушались рычагов, сползали в сторону, вязли вместе с санями, проваливались чуть ли не на метр и садились на пузо. Водители выбирались из кабин, отцепляли сани, крепили тяжелые танковые тросы и вытаскивали беспомощную технику на буксире.

Паскудное место это «болото». Скверное. А тут еще температура упала до минус пятидесяти пяти. Шли не больше пяти километров в час. Часто глохли моторы. Останавливались на ремонт, механики копались в двигателях. На замыкающей «Харьковчанке» заменили вышедшую из строя шлицевую муфту коленчатого вала. На флагманской накрылась коробка передач. Краном «неотложки» подняли новую коробку и опустили в люк. После ремонта полумертвые тащились на камбуз, руки-ноги отваливались.

Люм покашлял, чтобы обозначить свое присутствие, и заглянул в кают-компанию «Харьковчанки». Внутри вездехода было тихо: он оставил экипаж ужинать в камбузе. Порцию Геры захватил с собой.

Семеныч, накрытый развернутым спальником, разметался, лежа на животе, по нижним полкам и неровно дышал. Гера сидел рядом, складывал ампулы в аптечку.

Люм еще раз кашлянул и поставил кастрюльку и термос на стол.

– Док, можно?

Гера мелко кивнул, мол, можно, можно, но не повернулся.

Врач в Антарктиде почти как священник. К нему не только тело лечить идут – «исповедаться» в том, что кошки на душе наскребли. В дурных мыслях, когда из дома слишком долго нет радиограммы. В проблемах с соседями и начальством. Специфические условия жизни – зимовка на ледяном краю света в маленьком мужском коллективе – проявляют не только лучшие человеческие качества, но, увы, и худшие.

– Кофе вам горячего принес, – сообщил повар. – И бифштекс.

– Горячий? – безразлично спросил Гера.

Люм потрогал кастрюльку.

– Уже нет.

Гера кивнул. Оба думали о другом: один боялся начать, другой боялся спросить.

– Не будет Семеныч бифштекс, – сказал наконец доктор. И тут его прорвало. – Совсем аппетита нет. Голова постоянно болит, шею ломит, суставы крутит. Тошнит по пять раз на дню, знобит, но это не простуда. Как в себя придет, руками подвигает, присядет – уже устал. Не нравится мне это, Игнат… Только на уколах и держу. Видится ему странное, точно бредит. А еще это…

Гера приподнял край спальника. Люм увидел желтоватые пятна, покрывающие правую руку Семеныча, словно на ней потоптались лилипуты в башмаках с овальной подошвой.

– Раньше не было?

Гера покачал головой.

– Если в ближайшее время не полегчает, останавливаем поезд и вызываем самолет. – Доктор встал, подошел к шкафчикам.

Люм потупился на термос с кофе. Через какое-то время понял, что не слышит хрипящего дыхания Семеныча, поднял глаза – и вздрогнул. Семеныч перевернулся на спину и теперь смотрел на него ввалившимися, с сонной мутью глазами. Лицо начальника распухло и посинело. У него был такой взгляд, будто он ничего и никого не узнавал. А то, что видел, его пугало.

– Семеныч… – Люм попытался улыбнуться. – Как ты?

Начальник выпростал левую руку – на ней не было пятен, но она заметно дрожала – и прикрыл глаза. Ответил тихо:

– По-разному. Сейчас вроде ничего. – Он резко сел на постели и протянул руку. Люм снова вздрогнул. Показалось, что Семеныч тянется к нему и трясущаяся рука сейчас начнет растягиваться, как кусок рыхлого теста. – Гера, дай-ка мне гитару.

Тяжело было видеть Семеныча – бывшего подводника, морскую косточку – в таком состоянии. Вялый, мешковато-грузный. С неуклюжим взглядом.

– Ложись, Семеныч, – сказал Гера. – Я тебе сам сыграю.

– Ну, Гер…

– Ложись.

Выражение лица Семеныча резко изменилось.

– Ты как с начальником разговариваешь, сосунок! Дундук! Гитару мне!

Люм никогда не видел начальника таким. Знал его исключительно выдержанным и спокойным. Гера глянул на Люма, покачал головой, снял со стены гитару и передал Семенычу.

– То-то. Ну, добре… – Лицо Семеныча снова смягчилось, отекло, он брякнул по струнам невпопад.

От этого звука у Люма скрутило живот.

– Я ведь чего играть стал… – тихо произнес Семеныч, ткнувшись подбородком в грудь. – Как Люба пять лет назад умерла, так и взялся за гитару. Ей очень песня одна нравилась, Высоцкого, «Белое безмолвие»… – Он ударил по «мертвым струнам», которые не прижал к грифу. – «Как давно снятся нам только белые сны!» Брат ее пел, когда приезжал… – Семеныч зажмурился. – Когда Любы не стало, решил научиться играть эту песню. Она часто ее напевала, уже больная, быстро уходя… И я подпевал, а хотелось под гитару, по-настоящему. Вот и стал заниматься, два года уроки брал…

Люм и Гера обменялись взглядами. Гера, в отличие от Люма, не выглядел растерянным, точно ожидал чего-то подобного. Успел привыкнуть.

– Семеныч, – начал Люм, подбирая неуклюжие слова, – Люба… не умерла.

– Да что ты такое говоришь. Артем!

Сердце Люма перевернулось.

– Семеныч. Это я – Игнат.

– Игнат, выйди, пожалуйста, – попросил Гера, голос его прозвучал высоко. В его руках были шприц и ампула.

Люм встал. Его снова охватило постыдное чувство бегства.

Семеныч вдруг рассмеялся.

– Игнат, заходи еще. Не забывай старика.

Люм с трудом вздохнул. В салоне тяжело пахло болезнью. Влажный, тошнотворно-сладковатый запах.

– Конечно… – выдавил он и сунулся в проход.

– Игнат, – позвал Семеныч, и Люм, обернувшись, увидел страх в его глазах – этот страх сполз по лицу, как лавина. – Они что-то испортили во мне. Мир теперь другой, всегда другой, с каждой стороны и угла. Все другое. Мысли, воспоминания. Все искажено. Все уродливо… – Начальник уронил лицо в ладони и заплакал.

Гера попытался оторвать его руки от лица. Семеныч напрягся.

– Нет! – закричал он внезапно. – Не хочу видеть! Не хочу думать! Уйди! Зачем ты это сделал? Зачем?

– Что сделал? – спросил опешивший Люм.

– Съел ее! Переварил! – Гере удалось опустить руки Семеныча, и тот словно споткнулся взглядом и упал в кошмар. Глаза расширились, рот перекосило. – Она ведь еще не растаяла!

Громадный круглый предмет перекатился через поезд, поджег его, точно выбил искру над лужей соляры, тягачи вспыхнули призрачным зеленым пламенем, и Люм проснулся.

Лицо было сухим и горячим, он чувствовал жжение под кожей, в глазных яблоках, видимо, остатки сна… но нет, слишком реально и осязаемо. Зеленоватый свет бил в лицо через боковое стекло, подсвечивал вездесущую белую пыль. Зеленый плотный луч – он рассеялся и померк, как только Люм отмахнулся от него. Все-таки кошмар? Он потер лицо. Теплое, зудящее. Голова раскалывалась, словно после попойки.

Глянул на часы: еще ночь. Лежал в каком-то предознобном состоянии, и смотрел в черное окно, и представлял, что сидит в музыкальном салоне «Оби», за окном осенняя Балтика, и покинутый удаляющийся берег, и Настя, его Настя, или уже не… Сердце сжалось от нахлынувшей жалости к самому себе.

Долгую разлуку он рвался душой к Насте, его любовь крепла и ширилась. Возвращение домой в первые дни казалось вершиной счастья, но два с половиной месяца на палубе дизель-электрохода изматывали пуще зимовки на станции, и что-то черное проглядывало в душе – разводья в расходящемся льду. А потом встреча с Настей на Большой земле – как первое свидание, первая любовь. Он божился, что останется навсегда, что с зимовками покончено, но спустя месяц вновь чувствовал зов высоких широт. Видел белые сны.

Но сейчас тяготило другое.

Простившись на причале с Настей перед этим походом, он увез с собой не только сладкую тоску и гаснущие ленинградские огни, но и что-то нехорошее, тянущее, грызущее изнутри.

Он познакомился с ней в гостях у общих знакомых. Весь вечер не отходил от молодой журналистки, эффектной, стройной, со вкусом одетой. Чувствовал прикованные к ней мужские взгляды, и ему льстило, что она рядом, заглядывает в его глаза. Чувствовал и ее независимость, это немного пугало, но он решился и пригласил Настю в ресторан – увел из гостей, от других мужчин.

Помнил, как потерялся от счастья, когда Настя сдалась под его ухаживаниями. Как дождалась его после зимовки, приняла со слезами кольцо (его глаза тоже были на мокром месте), согласилась променять свою независимость на домашние хлопоты. Как по-молодому она любила раньше, а потом… отцвело что-то, начало увядать. После сладости пришла горечь. Он понимал это, но соглашаться не хотел.

Старался гнать подальше мысли о том, что она была рада его последней экспедиции, его отъезду. Будто не провожала, а отправляла, чтобы с чем-то разобраться. Он долго не сознавался себе, что подозревает ее в измене. Вот и сейчас, лежа в кабине тягача, поежился – и правда знобит, упрекнул себя: нет никаких доказательств, это ведь его Настя, его лучик света…

За неделю до отплытия они были в гостях, Настя не разлюбила ходить в гости, быть в центре внимания, и это даже нравилось ему до того вечера – ведь она его, только его, пускай любуются, завидуют! Но тогда в огромной квартире среди двух-трех десятков гостей оказался какой-то режиссер. Высокий, с физиономией киноактера (может, сам себя и снимал) – такие легко очаровывают женщин и легко пренебрегают ими; таким не надо бороться. Он, этот смазливый режиссеришка, не отлипал от Насти, и она звонко, недостойно смеялась, а потом, в такси, улыбалась чему-то тайному, смотрела в черное ночное окно машины, не слышала мужа, была далеко. Словно что-то случилось, разделило их…

Не потому ли ее письмо было излишне пропитано любовью, пересолено, переперчено нежными словами, будто Настя уже не знала, что писать, и выплеснула на бумагу все застоявшиеся остатки, воспоминания о прошлых расставаниях…

Не смей думать об этом! Не смей!

Но как не сметь?.. Как увильнуть от ее прощального взгляда, от уставших зеленых глаз, грустных не оттого, что он уезжает, а от недосказанности, вынужденности. Этот взгляд вытекал из другого – отражения в ночном окне. Куда она смотрела, когда писала письмо, которое он забрал с собой на ледовый материк, которое перечитывал каждый день? В какое из своих отражений заглядывала – в новое или старое? Или пялилась в аспидную глубину?

И неправда, что в трудном походе не остается места сомнениям.

«Уже не засну», – понял Люм и стал выбираться из спальника.

Чтобы порадовать, хоть как-то приободрить ребят и начальника, Люм испек пирожки с черносмородиновым вареньем. Всю душу вложил. Но завтрак прошел уныло, никто не шутил, думали о чем-то своем. И ни слова похвалы, будто и не заметили, что съели. Люм отнес пирожки Семенычу, но тот выплюнул первый же кусок: «Черви!» Гера выпроводил Люма из «Харьковчанки».

Открывая дверь, вернее, протягивая к ней руку, Люм испытал головокружение. Дверная ручка изменилась. Удлинилась и отекла, словно серый воск. Люм отшатнулся, и ручка снова стала прежней, но лишь на мгновение, приняв промежуточную форму, затем скукожилась в узловатый нарост, древесный кап, и эта сухая опухоль будто провалилась внутрь двери, вывернулась в черную пустоту. Взгляд Люма затуманился и поплыл вправо, повар не узнал запорный механизм и петли – они обратились в нечто иное и продолжили меняться, когда Люма повело по тамбуру. Он навалился на переборку, крепко зажмурился и шагнул куда-то, потерявшись в пространстве, зашарил руками, наткнулся на дверь, на предательскую ручку, которая на ощупь была обычной, надавил на нее. Снаружи хрустнула корка льда, дверь нехотя распахнулась в морозный воздух, Люм слепо сунулся в проем, боясь коснуться уплотнителя, потому что был уверен, что почувствует что-то совсем другое, запутался в ногах и покатился по трапу.

Снег на лице и во рту, чистый морозный воздух – отрезвили. Люм перевернулся на спину и открыл глаза. Низкое незнакомое небо стального цвета. Приподнялся и глянул на вездеход. В открытой двери маячил силуэт Геры.

– Эй, ты чего?

Люм поднял руку и оттопырил большой палец. Собственная рука в перчатке казалась крупнее, чем обычно, но это не страшно, главное – рука не менялась, не превращалась во что-то еще, когда он ей шевелил.

– Споткнулся. Все хорошо.

Гера закрыл дверь.

Люм прислушался к себе. Немного кружится голова, руки-ноги ватные – не заболел ли? Или просто накопившаяся усталость, не робот ведь, и эти дурные предчувствия… Как там у Высоцкого? Дурные пророчества, точно… «Кто не верил в дурные пророчества»…

Но что произошло в тамбуре? Ничего. Помутнение. В пасмурную погоду в Антарктиде, случается, пропадают тени, и человек не воспринимает истинные размеры предметов, теряется в перспективе: принимает торосы за маленькие льдинки на ресницах. И наоборот.

Его не до конца устроило такое объяснение (привиделось-то не на улице), но другого у него не было.

«Расскажи доктору. Сходи на белую исповедь». Люм откинул эту мысль, показавшуюся чужой. У Геры и так хватало забот.

Повар поднялся на ноги и поплелся к балку. Проваливался по колено в снег. Мороз окольцевал запястья (сколько Семеныч талдычил высшему начальству о коротких рукавицах, все попусту), схватил за горло, защипал глаза. Надсадно стучало сердце. Люм остановился и отдышался.

Вторую остановку сделал у камбуза. Не сразу решился посмотреть на дверную ручку.

Снег уплотнился – гусеницы тягачей оставляли заметные следы. Прошли Комсомольскую. Организм понемногу привыкал к нехватке кислорода.

Стало понятно, что придется зимовать на Востоке. Люм готовил себя к этому, но ощутил внутренний слом. Не скоро увидит Настю, а как увидит – что ждет их брак?

В шестидесятиградусный мороз – антарктическая осень пришла раньше срока – начали сдавать машины. Во время стоянок подмерзал антифриз, густела солярка – топливным насосам подсобляли котлы подогрева в двигателях. Каждые десять-пятнадцать километров лопались стальные пальцы траков, не выдерживали буксировочные тросы. Люди работали на морозном воздухе не больше получаса. Чинили, заправляли. Попавшие на руки капли солярки вспухали волдырями. Одежда покрывалась коркой льда, стесняла движения.

Моторы на коротких привалах не глушили, чтобы не замерзли, – потом полдня запускай. Заготавливали снег для обеда и отогревались в натопленном балке или в «Харьковчанке».

За едой сидели в тягостной тишине, глядели каждый в свою тарелку. Уставшие, обмороженные, заросшие (даже Уршлиц и Миша перестали бриться) люди в замасленных куртках и заскорузлом от пота белье. Молчаливые, неулыбчивые, угрюмые. Любые передряги в походе вспоминаются за столом вскользь и с юмором (и напортачившему, если такой имеется, могут сочных эпитетов насыпать), но только не болезнь товарищей. Не то, что происходило с Семенычем. Тяготило всех это…

За самочувствием Семеныча следили, как за собственным пульсом. Пульс слабел.

Начальника поезда мучили странные видения: он часто терял ощущение пространства, пугался знакомых предметов и ребят. Ломота в суставах, частое сердцебиение, одышка. Температура тела упала до тридцати пяти – Семеныч не чувствовал холода, но руки все время были ледяными. Начальник сильно похудел.

В последние дни плохо работала связь. Капризничал передатчик: напряжение скакало в ноль. Володя цедил сквозь зубы про магнитные бури.

Люм и Вешко сидели в синем табачном дыму. В дверь постучали, тут же вошел Гера. Доктор посмотрел на писателя, смутился, даже оглянулся на тамбур, словно решал, уйти или нет, но апостольское пышно-бородатое лицо Вешко (вот умора, писатель походил на полярника больше, чем матерые походники), видимо, помогло решиться. Гера сел за стол и заговорил.

Во время подъема по куполу нет приятных сюрпризов. Гера принес скверные новости: у Семеныча начались черная рвота и кровавый понос.

– Не знаю, как это возможно, но похоже на симптомы лучевой болезни, – сказал доктор.

– Радиоактивное облучение? – Люм вспомнил о «колесах» в поземке, о зеленом свете и ночных кошмарах.

– Здесь этого не проверить. Чтобы подтвердить гастроэнтерит, нужна гистологическая проверка.

– Подтвердить – что? – спросил Вешко.

– Воспаление желудка и тонкой кишки. Распад внутренних стенок.

Камбуз погрузился в гнетущее молчание.

– Володя пытается связаться с Мирным. Будет просить для Семеныча самолет.

Люм смотрел на Геру, на его длинные, цвета мутного бутылочного стекла ногти. Потом мотнул головой, и ногти доктора стали нормальными. Люм зажмурился. Он никому не говорил о своих галлюцинациях, списывал их на усталость, но это чертовски его пугало. Один раз он увидел во рту Вешко второй ряд зубов – на синем, как копирка, языке.

Люм открыл глаза и встретился взглядом с Герой.

– Мне нужна твоя помощь, – сказал доктор.

– С Семенычем?

– Да. Есть одна мысль.

Оставив Вешко на камбузе за главного, Люм и Гера направились в «Харьковчанку». Побитый метелями флагман стоял, подсвеченный фарами Сержева тягача. Люм задержался взглядом на высокой радиомачте, безвольном красном знамени, прозрачном куполе «планетария». Дышалось тяжело: воздух словно разбавили и высушили.

Володя глянул из радиорубки, содрал с головы наушники и сокрушенно покачал головой. У постели Семеныча дежурил Уршлиц, он встал и удалился, как только увидел Геру. На Люма даже не посмотрел. Маленькие круглые окна покрылись слоем изморози.

Гера занавесил вход в спальню и присел к Семенычу с кислородным баллоном. Люм застыл у стола.

– Чем помочь? – спросил он.

– Подожди. Сейчас надышится, и попробую ввести его в транс.

Люм моргнул.

– Гипноз?

– Да. Хочу узнать, что произошло на Пионерской.

– А ты умеешь?

– В студенчестве баловались.

Кислородная маска казалась большой, хищной, способной втянуть в себя бледное костлявое лицо Семеныча. Доктор убрал маску, нагнулся над Семенычем и стал шептать ему на ухо. Монотонно произносил слова, которых Люм не разбирал. Гера говорил и говорил, иногда отклоняясь и проводя ладонью вдоль лица начальника. Порывистые набеги ветра на дюралюминиевую стенку салона вполне могли сойти за звук метронома.

О гипнозе Люм знал чуть больше, чем ничего, какие-то обрывки из фильмов, фокусы с монеткой или карандашом на нитке, в которые не верил. Но через десять минут ощутил сонливость и расслабленность. Почудились посторонние голоса, стрекот электрической бритвы. Люм встряхнулся, помассировал глаза.

Гера продолжал внушение. Вдруг резко отстранился и сказал:

– Семеныч, сейчас ты на станции Пионерская. Приехал с «подкидышем». – Доктор подождал. – Расскажи: что делаешь? Что видишь?

Семеныч открыл глаза и уставился в потолок гипоксированным взглядом. Взгляд медленно прояснился: начальник увидел то, что не могли видеть они.

– Отцепил сани с горючкой. Собираюсь назад… Что-то за домиком… Что это? Огни, яркие. Зеленые. Желтые. Белые. Они вспыхивают.

Люм глянул на Геру с благоговейным восхищением. Доктор продолжал:

– Как часто вспыхивают?

– Раз в секунду. Или чаще. Подмигивают. О, черти полосатые…

– Что случилось? Что ты видишь?

– Выглядываю в окно тягача. В небе ослепительный зеленый луч. Он движется… Больно смотреть, но не могу отвести глаз. Огни приближаются. Что это за штука такая? Она катится…

Люм и Гера переглянулись.

– Опиши ее, Семеныч.

– Серая, вся в огнях, круглая. Катится, как шайба на ребре. Большая шайба… Вокруг нее снег светится. Огни быстро мигают. Зеленый луч шарит… Не нравится мне это, хочу уехать… О нет…

– Что такое?

– Свет в кабине погас. Мотор заглох… Нет, не могу… не хочу!

– Что? Почему?

– Кто-то у меня в голове… Этот зеленый луч… прямо в лицо, жжет глаза… Ничего, справлюсь. Пошли прочь! Вон, черти!

– Кто-то в твоей голове? Что ты имеешь в виду? Семеныч?

– Давление. Шум. Руки не слушаются… Вон! Они выходят. Идут к машине. Да что же это!

Люма пробил холодный пот. Повар присел на край сиденья.

– Кто – они? – невозмутимо спросил Гера.

– Не знаю… Высокие существа, какие-то плоские, как армейские стрелковые мишени… Тонкие руки – гибкие отростки с кистью… Одно уже перед кабиной… Прочь! Оно касается меня через стекло, моего лица и плеча, это неприятно… холодно и тепло одновременно… а еще оно вибрирует… Отходит. Не вижу его….

– Сколько их всего?

– Было двое. У второго что-то в руке… какая-то коробка, ящик, похожий на слиток металла… Надо что-то сделать, но я не могу… – Семеныч сдавленно застонал. – Ах ты! Целится в меня, паскуда! Как ярко… зеленая вспышка… не вижу… не могу двинуться… темно…

– Потерял сознание, – сказал Гера. Люм кивнул, завороженно глядя на открытые пустые глаза Семеныча – и показалось на секунду, что нет глаз, нет, выклевало воронье, хотя Высоцкий уверял:

Воронье нам не выклюет глаз из глазниц,

Потому что не водится здесь воронья.

– Что помнишь, когда пришел в себя?

– Холодно. В кабине небольшой плюс, но мороз уже грызет. Значит, двигатель остыл где-то полчаса назад. Быстро холодает. Завожу тягач. Пытаюсь вспомнить, что произошло… Поворачиваю голову и вижу одного из них. Он сидит у пассажирской двери, и что-то расходится от него волнами, как горячий воздух… только он не горячий, а холодный и зеленоватый… темно…

– Что видишь потом?

Семеныч долго не отвечал.

– Подъезжаю к поезду. Светает. Выхожу из кабины, иду к камбузу… что-то с балком…

– Что именно?

– Он… разный. Меняется.

– Как это?

– Не знаю. Смотришь под другим углом – и он другой. Все другое.

– Семеныч, ты что-нибудь от них узнал? От этих существ?

– Как?

– Ну… – доктор покосился на Люма, – телепатически. Или через прикосновение.

– Нет.

– Хорошо. Отдохни, Семеныч. Засыпай.

Начальник поезда послушно закрыл глаза – это доставило Люму гадкое облегчение.

Снова поднялся сильный ветер, налетела пурга. Снег несся сплошным потоком. В такой круговерти, когда в десяти метрах не видно ни зги, мороз ощущался на все семьдесят градусов.

Недолго шли «ощупью», пускали сигнальные ракеты. Плохо дело. Заглушили моторы, выпрыгнули на снег, спрятались за стальные бока, оглохли от свиста пурги. Контуры машин и саней терялись в снежных вихрях. Спереди и сзади камбузного балка темнели пятна. Следующих машин не было видно.

Связь ненадолго наладилась. Володя связался с начальником Мирного, сообщил координаты и запросил самолет. Снежная буря, мороз – но сразу нашелся храбрец (в летчики другие не идут). Мирный приказал готовить аэродром.

Экипаж занялся укаткой взлетной полосы.

Люм завизжал.

Красный лед. Красный не от солнца. Огромная ледяная гора (он не успел подумать, откуда здесь, на белой простыне снега, взяться айсбергу) торчала красной сломанной костью. С нее сползали мясные пласты спрессованного снега, айсберг расслаивался, обнажая освежеванный остов… отвратные раны… Шаг в сторону, поворот головы – и алое биение разорвало гору, пузырь пульсирующего воздуха взмыл вверх, в ядовито-зеленое небо…

Он пришел в себя в «Харьковчанке». В первичной пустоте надрывно звучал голос Семеныча:

– Какое все белое! Какое яркое! Слепцы!

«Мы ослепли давно от такой белизны…»

Затих. Захрапел.

Люм лежал на койке и старался не двигаться, не шевелить головой – даже глазами. Разум и тело вплавлялись в окружающую реальность. Болели помороженные нос и щеки.

Похоже, он потерял сознание и ребята перенесли его сюда. Он не видел красного айсберга. На самом деле не видел. Не видел ничего, кроме льда под ногами и снега в воздухе. Он в своем уме, а эти галлюцинации – они нечто иное, не часть его.

– Зачем, Игнат, так друзей пугаешь? – спросил Гера, подсаживаясь. – Зачем обморок?

Люм смотрел на доктора сквозь щели глаз. Слегка наклонил голову вправо, влево. Вроде бы с доктором все было в порядке. Он не собирался меняться, обретать острые грани, безумную перспективу, становиться кем-то другим. Как снежная буря, когда сплелась в красный айсберг.

– Вижу, хочешь что-то рассказать. – Голубые глаза Геры смотрели внимательно и тепло. – Подожди… – Гера взял с коленей коробку лекарств, вытряс на ладонь конвалюту, ловко выдавил таблетку и сунул Люму между губ. Дал запить. – Люминал, от нервишек. Сам часто балуюсь. А теперь говори. Легче будет.

Таблетка – маленькая, а гадкая – застряла в горле, Люм сглотнул.

– Не знаю, как начать.

– А просто начни. С чего хочешь. Да хоть с того, что Настя не пишет.

– Откуда знаешь?

– Игнат, ты извини, что лезу в личную жизнь, но как тут не знать. Ты сам не свой которую неделю. Вот я и спросил у Володи. Ты извини, если…

– Да ничего. Нормально. Не в ней сейчас дело.

– А в чем? Ты говори. А там пойдет.

Люм вздохнул, в голове колыхнулся мутный осадок.

– Ерунда мне разная чудится. С тех пор как…

Гера слушал и кивал. Уточнял. Люм следил за его красивым обветренным лицом. Доктор ему верил. Даже больше – разделял его тревогу.

– Значит, и ты, – сказал Гера вдумчиво.

– Что ты имеешь… – Люм понял. Резко сел. – Ты тоже? И у тебя галлюцинации?

– Не удивлюсь, если у всего экипажа. В той или иной форме.

– Но почему?

– Излучение. Или что-то еще. Ты ведь слышал Семеныча.

– Все-таки пришельцы.

– Не обязательно. Возможно, эти существа – тоже галлюцинация. А источник излучения лежит глубоко во льдах.

– Но как это работает? Эти видения… они ведь непостоянные, что ли. Меняются, пропадают.

– Да откуда мне знать! Всю голову уже сломал. Может, эти образы загружают прямо нам в мозг… Погоди, как ты сказал? Меняются, непостоянные… ага, ага… – Гера покусал губы, встал, сел, снова встал, сунул себе в рот таблетку люминала. – А ты прав! Они меняются, когда мы движемся или движется наш взгляд. Так?

– Наверное…

– Ты знал, что младенцы видят мир искаженным?

– Перевернутое зрение?

– Нет, я не о том. Человек не сразу, не от рождения видит мир в постоянных формах, цвете и размере. Константа восприятия развивается постепенно. А когда сформируется, то окружающие предметы уже не меняются или меняются не сильно, чтобы мы могли их узнать, если изменяются условия восприятия. То есть в нашей голове есть образ того или иного предмета, и наш мозг учитывает это, помогает зрению.

– Ты нормально объясни, – не выдержал Люм.

– Нормально захотел. Знал бы я, что нормально. Ладно, попробую… Например, снег кажется нам белым на солнце и в полутьме, хотя освещение разное и снег по-разному отражает свет. Понимаешь?

– То есть он серый в полутьме, но мы видим его белым.

– Ага. Или вот эта полка. Не важно, как на нее смотреть, под каким углом и с какого расстояния, мы все равно увидим полку. Если, конечно, она не очень далеко, тогда мозгу не хватит деталей и он не разберется.

Люм кивнул, и Гера удовлетворенно продолжил:

– Что-то похожее с формами. И со звуками. Как быстро ты отпрыгнешь назад, когда под ногами затрещит лед? Не работай эти психологические законы, не будь у нас постоянства восприятия, мы бы потеряли ориентиры. Без этой константы – прощай, адекватность поведения. Малейшее изменение внешней среды, положения предмета – и вся картинка мира искривлялась бы. Привычные вещи виделись бы по-другому.

– Что-то в этом есть, – согласился Люм. – Но мои галлюцинации…

– Это всего лишь теория. Что, если излучение в корне разрушило эти законы? Если оно мешает восприятию реальности, искажает Мироздание? И, раз пошла философия… Ты Лебона читал? – Люм помотал головой, и Гера махнул рукой. – Не беда. Как там у него… Чистый разум всегда противоречит уму практическому. Практический твердо знает, что круг – это неизменная геометрическая фигура, которую можно вычислить математически. Круг есть круг. Он круглый. Но человеческий глаз с этим согласен не всегда. Круг может стать овалом, превратиться в прямую линию – стоит только глянуть на него под другим углом и с другого расстояния. Форма становится фиктивной, нереальной, но для чистого разума она правдива. Мы видим овал, мы видим линию. Понимаешь? Если бы мы всегда видели круг или квадрат, то не узнали бы этот мир…

Это как смотреть на айсберг в океане, подумал Люм. Вот айсберг похож на средневековый замок, но потом корабль смещается по отношению к нему, синие тени удлиняются и укорачиваются, и ледяная гора уже похожа на задравшего лапы белого медведя, или огромный самолет, или… Люм поделился мыслями с Герой. Тот покивал.

– Айсберг. Отличное сравнение. Эти сахарные головы разные с каждой стороны. И большей частью скрыты под водой.

Когда Люм уходил, они обнялись порывисто в холодном тамбуре, точно побратались этой беседой. Люм увидел себя в зеркале: нездоровая серость кожи, резкие, глубокие морщины, желтые глаза.

– Мы не сумасшедшие, – сказал Гера. – Нас отравили.

Впереди метель и позади метель. Шквальный ветер.

Рапаки и заструги небольшие, но для посадки самолету нужно ровное место. Водители отцепили сани и рубили надолбы тягачами. Включенные фары шарили в «молоке». Работали – мучились – всю ночь. Бегали на камбуз к Люму: оттаять, перекусить. И снова в бой.

Когда сровняли снежные валуны, стали кумекать, как отутюжить взлетную полосу.

– Бочку зацепим и протащим туда-сюда, – предложил Борис. – Прогладим! Пойдет!

Не пошло.

– А если сани торцом? – внес предложение Лев.

– Перед собой станут грести, – сказал Серж.

– А попробуем!

С санями вышло лучше, но ребята выжали себя до капли. Двигались, словно больные старики. Волочили ноги, с трудом поднимали руки. Ввалившиеся глаза, острые носы, синие губы. Люм отпаивал ребят крепким чаем, отогревал горячими голубцами.

Разожгли костры из соляры и ветоши. Перекликались бессильно из замотанных шарфами капюшонов.

Семеныч не приходил в сознание, не шевелился. Дышал кислородом из баллона.

Утром Мирный сообщил, что вылетел самолет Чернова. Вылетел в шестидесятиградусный мороз, при котором металл промерзал до стеклянной хрупкости, в трубопроводах стыло масло, кристаллизовалось топливо. Люм знал Чернова как открытого, решительного человека, этот посадит Ил-14 и в семьдесят градусов. Вот только – найдет ли их в пурге? Не пролетит ли?

Не превратится ли в небе – для них, отравленных – в огромного поморника или осколок мертвой звезды?

Вдоль разглаженной взлетной полосы горели сложенные на бочки и облитые соляром матрасы. В конце полосы сначала поставили для ориентира флагманскую «Харьковчанку», но потом отогнали – вдруг Чернову не хватит посадочной длины.

Когда услышали гул моторов – радостно закричали, задыхаясь; дали ракетные залпы. Слышали самолет, но пока не видели его в белых небесных кудрях, пронизанных голубыми разрядами – сталкивающиеся снежинки наэлектризовали воздух. Люм задирал голову и молился про себя. Снег хлестал по лицу, залеплял защитные очки.

Самолет грузно выпал из пурги. Громадные лыжи грохнулись о лед. Серые крылья, замерзшие иллюминаторы в темном корпусе, круги пропеллеров, похожие на граммофонные пластинки, – все это, дрожа и визжа, проскользило совсем рядом с Люмом, маленьким человечком, едва не задев, как показалось повару, бочку с горящим матрасом. «Слишком криво поставили, – испугался Люм, – наскочит!» Яркие конусы света пробили снежные вихри. За самолетом тянулись султаны ледяных брызг.

Сел! Выдержал!

Борис и Гера уже несли на алюминиевой волокуше укатанного в спальные мешки Семеныча. Люм поспешил следом.

И тут слева и спереди от самолета возникла белая клубящаяся полоса. Она двигалась наперерез, взметая снег и вращаясь смутно угадываемым контуром. Люм остановился как вкопанный, сердце сжалось.

«Колесо» протаранило самолет, разрезало его, как диск циркулярной пилы. Лед под ногами повара вздрогнул от удара. Самолет развернуло левым крылом назад, правое крыло оторвалось, погасли крыльевые фары, вспыхнули двигатели. Ил-14 с оглушительным скрежетом развалился пополам.

Содрогаясь всем оцепеневшим телом, Люм пошел вперед. Громыхнуло. Ослепительно плеснуло огнем. Горящие обломки раскидало по яркому снегу. В багровых всполохах метались снежные космы. Мимо прокатилось тлеющее колесо. Люм проводил его взглядом – колесо завалилось набок и превратилось в жирный черный овал.

Пришла тишина. Люм больше не слышал огня и ветра. Криков товарищей.

Он продолжал идти против ветра, гнуться к следу, оставленному колесом. Гарь от тягачей пятнала снег. Люм чувствовал запах дыма. Воздух больше не был чистым, а снег белым. Сейчас бы вдохнуть теплого, бархатного, ароматного воздуха Мирного…

Люм остановился, усмиряя бешеное дыхание. Осмотрелся. Где Гера и Борис с носилками? Где все?

Над ледяной пустыней бушевал ветер, катил опрокинутые бочки. Никого и ничего не видно. Даже горящего самолета.

Белая мгла. Страна пурги – она и есть.

Люм пошел назад. Туда, где надеялся найти поезд. Продавливал унтами грязный снег.

Увидел впереди огромный трехпалый след и обошел его по широкой дуге. В темных пятнах мерещились раздавленные тела товарищей. Он бросался к ним – но трупы исчезали.

Его страх рос, как тень.

Голова налилась чугуном, по вискам стучали молоточки. Он медленно шагал, чтобы не потерять сознание. Задыхался.

Вернулся слух. Люм понял это по жуткому низкому звуку.

В пурге проклюнулся луч зеленого света, зашарил по снегу. Жужжащий звук усилился. Огромный круглый объект выкатился навстречу и неподвижно завис над землей. Затем «колесо» наклонилось – Люм увидел купол с обращенной к нему стороны, ровно посередине, из него бил яркий луч, и три полусферы меньшего диаметра по краям, исходящие едким мерцанием, – и поднялось выше. Только сейчас, когда объект уже не «катился», Люм подумал о нем как о летающей тарелке. Корабле.

Огромная серая шайба поднималась на зеленом луче, который сделал пару движений и замер, высветив на снегу зеленоватое озерцо, окруженное черным кольцом. В пятно шагнул низенький человек с ледорубом – Лев Пестов. Сияние вокруг «колеса» меняло цвет: зеленый-белый-желтый.

Люм не мог пошевелиться. Во рту пересохло. Гудело в ушах.

Лев стоял к нему боком. Водитель оттянул подшлемник, и Люм увидел его белое яростное лицо, набухшие синевой губы, льдинки на ресницах и волосах, торчащих из-под шапки.

– Вы это устроили на Востоке! – заорал Лев, замахиваясь ледорубом. – Вы подожгли! Убили! Вы! Гады!

Черная мысль прострелила сознание Люма. Станция Восток мертва. Никто не ждет помощи, отапливая домики печами-капельницами. А если и ждет… поджидает… то упаси Господь от этой проклятой встречи. Сволочные «колеса» прокатились по станции. Раздавили и отравили.

Крупные искры – фиолетовые и красные конусы – вылетали из зеленого пятна, в котором стоял Лев. Искры поднимались к кораблю по идеальной спирали.

Неожиданно луч всосало в купол, и «колесо» взмыло ввысь. Скрылось.

Вместе с ним исчез Лев.

Неистовый гнев охватил Люма. Он побежал, задыхаясь и хрипя, упал на колени в кругу фосфоресцирующего снега, там, где минуту назад был Лев, рванул подшлемник, хватанул ртом обжигающий воздух, закричал. Уронил помороженное лицо в ладони, пальцы распухли в рукавицах и едва слушались. На зубах замерзла слюна.

Три «колеса» прокатились прямо перед человеком, гудящий звук оглушил Люма. Корабли рванули вверх, сошлись один над другим и, касаясь краями, соединились в асимметричную фигуру. Полусферы толчками выбрасывали зеленый туман.

Три зеленых луча, которые как будто состояли из множества ярких лучиков, скрестились на Люме. Человеческой развалине.

Он ощутил покалывание, словно в кожу втыкались горячие иглы. Глаза будто горели изнутри. Упал, стал отползать. Жжение стало невыносимым. Лучи следовали за ними. Быстрые снежинки, проносящиеся в конусах света, создавали иллюзию поцарапанной пленки, но дефект реальности не мог обмануть Люма, даже черные квадраты перфорации по краям зрительного поля.

Корабли опустились. Корпус нижнего «колеса» расщепился (или в нем открылся длинный узкий люк), и наружу выдвинулся тонкий шест с перекладинами.

Люм повалился на спину, судорожно сунул руку в карман куртки, нащупал рукоятку ракетницы.

Тощее существо спустилось по лестнице на снег. У пришельца были очень тонкие ноги и руки, огромная голова. Лица Люм не видел, но казалось, что его нет вообще: гладкий овал, ком снега.

Люм переломил ствол ракетницы. Капсюль сигнального патрона подмигнул зеленым глазком, оплыл и провалился в розовую слизистую глотку ствола – глотка расширялась и сужалась, на стенках шевелились черные волоски. Люм зажмурился, выровнял ствол с рамой и взвел курок.

Открыл глаза.

Попытался поднять руки. Не смог оторвать от груди: пистолет давил на ребра, проламывал их своим весом.

Пришелец наплывал, перебирая тонкими бескостными ногами. Узкие косые плечи, впалая грудь, серая мерцающая кожа. Существо что-то держало в руках-макаронинах, какой-то продолговатый предмет. Люм разглядел в нем механическую гусеницу размером с кота. В голове гусеницы чернело отверстие – пришелец направил его на человека. Отверстие налилось пульсирующим зеленым светом.

Внезапно жгучие лучи погасли. Пришелец опустил гусеницу, несколько секунд стоял неподвижно, а потом поплыл к составному кораблю.

Этот «отказ» странно подействовал на Люма. Вернул злость, но с привкусом обиды.

– Что, уже не подхожу? – засипел он. – Уже не забираете?.. Что вы там увидели, что во мне не так?..

Люм поднял ракетницу, невероятно тяжелую и громоздкую, – рука дрожала, – и, почти не целясь, нажал на спусковой крючок. Короткий ствол пистолета молчал. Капсюль сигнального патрона не сработал. Но Люм не опускал ракетницу, ждал, помня о «затяжном выстреле». Тощее существо удалялось.

Десять секунд, двадцать…

Пришелец достиг лестницы, но подняться не успел. Даже взяться за перекладину. Потому что из клубов снега справа от корабля выскочила «неотложка», и «колеса», молниеносно разъединившись, разлетелись в разные стороны.

Пришелец вскинул тонкие руки – очень человеческий жест – и исчез под колесами тягача.

Ракетница в руках Люма выстрелила. В воздухе прокатилась ударная волна. Яркий химический росчерк проступил над краном «неотложки» – и свет ракеты, не пробившись сквозь снег, погас в метели.

Люм отшвырнул пистолет и бросился бежать к тягачу. Машина проскочила в трех метрах от него – стекло на левой дверце было разбито, но в окне никого не видно – и унеслась прочь. Он развернулся и пошел по следу. Через сотню-другую метров потерял колею.

Задрал голову. Звезду… увидеть хотя бы одну… свою, не чужую…

Человечество только и делало, что гонялось за химерами. А что, если главную химеру оно все-таки поймало – поймало миллионы лет назад? И эта химера – видимый нами мир, величайшая мечта, огромный мыльный пузырь? Наши далекие предки научились обманываться, придали окружающей реальности – непостоянной, бесформенной, кошмарной – неизменные черты, сформировали законы восприятия. Сделали субъективное объективным.

Химера, которая пала. И распадается на глазах.

Люм пошатнулся, упер руки в колени и отдышался. Побрел в поисках поезда, с трудом переставляя помороженные ноги.

Вдалеке замаячило темное пятно – исчезло, возникло вновь. Когда дистанция сократилась, Люм увидел, что оно оранжевого цвета. «Харьковчанка»!

Оранжевое пятно то приближалось, то отдалялось. Иногда было синим. Иногда красным. Было грудой камней. Скелетом динозавра. Младенцем. Ночной радугой.

Люм упрямо шел на ориентир. Ударился об угол вездехода, зашарил руками по корпусу, нашел дверь.

В салоне стоял лютый холод. Никого не было.

– Найду, – сказал Люм, – не брошу…

Все хотят быть лучше и смелее, чем есть. Но не всех это стремление приводит на антарктический материк. Смелее, чем есть. Смелее, чем есть.

На этот раз он не будет стоять столбом!

Люм набил карманы сигнальными патронами (знать бы, где искать камбуз, – захватил бы с собой верный кухонный нож). Достал из ящика моток капронового шнура, стянул хрустящий подшлемник, надел новый, обмотав вокруг него шарф, напялил защитные очки и выбрался из «Харьковчанки». Принайтовил конец шнура к дверной ручке и пошел в направлении слепого взгляда тупорылой кабины.

Унты продавливали сыпучий снег. Ветер пробивал шарф и подшлемник. Метель отнимала последние силы. Но он шел – с рваным темпом и напрочь сбитым дыханием. Метр за метром разматывал шнур.

Совсем близко почудилось тарахтение двигателя. Люм двинулся на звук, останавливался, прислушивался, но вокруг была лишь снежная пустота. Двигатель замолчал. Поземка – обманщица, каких поискать.

Люм остановился, решая, куда идти дальше: вперед или по кругу? Потянул осторожно остаток мотка, чтобы проверить натяжение, и задохнулся от непомерного страха – шнур не натягивался. Оборвался? Запаниковав, повар с силой дернул за шнур – и встретил сопротивление. Держится, пронесло!

Он развернулся и пошел обратно. Виски ломило от напора крови. Сердце отбивало чечетку, перед глазами плыло.

Увидел ворону. Но как… не водится здесь воронья… только белые сны – белые кошмары… и дурные пророчества…

Ворона была белой или серой. Она взмахнула крыльями и бросилась на человека. Облепила голову, вяло хлопая крыльями.

Проглотив крик, Люм оторвал ее от лица.

Не ворона. Тетрадный разворот.

Он вытер очки о плечо, поднес лист к глазам и попытался прочитать.

«Руслан Вешко

Ночи отчаяния»

Ветер вырвал бумагу из руки и унес прочь.

«Ночи отчаяния, – подумал Люм, – это ведь тоже из Высоцкого…» Какая жуткая песня… Как он раньше не слышал? А писатель с названием обманул…

Кто-то сунулся головой вперед из метели, развернулся на сто восемьдесят градусов, нескладно переломился, точно у него была сломана спина, упал на руки Люма. Повар не удержал, и оба рухнули на снег. Люм выбрался из-под тела, оранжевой каэшки, встал на колени, перевернул человека и стянул с него капюшон. Вешко.

Глаза писателя смерзлись. Борода покрылась ледяной коркой. Льдинки зашевелились, зазвенели: чернильно-синие губы Вешко разомкнулись, и его вырвало кровью. Выплеснувшаяся кровь мгновенно превратилась в комок красного льда.

Люм поднял писателя, взвалил на плечи и понес к «Харьковчанке».

Следом, догоняя, шагал исполинский пингвин. Пингвин был небом, пингвин был льдом, пингвин был Антарктидой.

На обратном пути сердце едва не лопнуло, в глазах плясали кровавые шарики. В виски било молотком. Люм дотащил Вешко до вездехода, поднял по трапу. Спина, голова, все суставы болели. Он заволок писателя в салон и только тогда понял, что тот мертв.

Люм ощутил страшный холод. Сознание меркло.

«Больше не смогу…»

Но он встал, добрался до тамбура, открыл дверь и вышел. Проверил трос.

Плелся куда глаза глядят. Что-то услышал. Побежал – упал.

Почувствовал, как рушится под ногами снег. Проваливается в пустоту. Люм раскинул руки – пальцы скользили по стенкам трещины. Левую рукавицу сорвало с кисти, и она исчезла – рванула вверх, точно огромный паук. Люм падал. Судорожным движением – тело словно вспылило: не хочу умирать! – извернулся, уперся ногами в одну стену, а головой и руками в другую. В левом плече что-то хрустнуло, прострелило болью.

Он повис над пропастью.

Жарко. Больно. Страшно. Бездонная трещина будто расширялась – силилась заглотить.

Ноги свело судорогой, Люм потерял опору и полетел вниз. Зажмурился, ожидая удара…

Он лежал на снегу, в голове шумело, ныл плечевой сустав. Попробовал подняться, левая нога подвела, и он снова упал. Встал на четвереньки и пополз на последней жилке, сам не зная куда, падал и поднимался. Из носа капала кровь, тут же замерзала.

Где-то за спиной шумел лес, настоящий зеленый лес, и текла серебристая река – стоило только обернуться и посмотреть под правильным углом.

«Настя…»

Он долго вспоминал, кто такая Настя. Вспомнил и заплакал. Глаза слиплись. Люм с болью отодрал нижние веки от верхних.

А хотя – пускай слипаются! Тогда он не увидит всей это мерзости.

Полз по тросу с закрытыми глазами. Глаза теперь не помощник, а враг. И разум – враг. Воспоминания, чувства. Они тоже могут меняться, искажаться, обманывать. Притягивать зло, как темный предмет на снегу притягивает солнце: положи на снег монету – через несколько часов уйдет на глубину.

В свинцовой голове медленно шевелились мысли.

Что же случилось на Востоке? На что они наткнулись?

На станции в центре Антарктического полуострова, там, где сходились магнитные линии Земли, геохимики брали пробы снега, самого чистого на планете. Искали внеземные частицы, капли метеоритного дождя. Визитные карточки других миров: Сириуса, Андромеды, Персея… А что, если упали не частицы, а сами пришельцы со своими кораблями? А может, все началось в карьере геохимиков, где выпиливали снежные блоки, упаковывали в мешки с меткой глубины и отправляли на поверхность? Или в магнитном павильоне геофизиков, в котором чувствительная аппаратура фиксировала космические шумы… Или пришельцы сами наткнулись на них – на человечество?

Люм почувствовал, что задыхается. Сорвал подшлемник, жадно глотнул воздух, обжег легкие. Отпустило.

Ему удалось встать. И он пошел, переступая деревянными ногами, как лунатик. Перебирал трос правой рукой, на снег за спиной ложились темные капроновые петли.

Под опущенными веками дрожали зеленоватые круги. Он разлепил глаза и увидел оранжевые пятна, переливы оранжевого, ручейки и потоки, колдовские видения оранжевого, нечеткие формы и контуры, смутно напоминающие о чем-то.

Уткнулся в трап «Харьковчанки».

В салон не поднялся – там лежал труп Вешко. Забрался в кабину, стянул зубами оставшуюся рукавицу, растер кисти (левая, растрескавшаяся, твердая, на которой не хватало мизинца, была мертва, как лед) и закрыл дверь. Двигатель не заводился. Кабина еще хранила призрак тепла, но температура падала с каждой минутой. Скоро мороз прогрызет утепленную сталь и доберется до маленькой точки внутри человека, до последнего огонька. Надо выйти, попробовать растопить печку в салоне… Но он не может… не хочет…

Его стошнило черным, скверным.

Гаснущие, замерзающие мысли остановились на письме.

Люм хотел прочитать его еще раз.

Слова ведь только слова, как ни посмотри. Плоский мир бумаги. Или нет?.. Скрытый смысл, бездонные ямы между строк… В силах ли инопланетная или иная воля исковеркать слова любви, отголоски разума? Нет, нет…

Не посмеете!

Он расстегнул каэшку, дернул молнию на кармане кожаной куртки, достал и развернул письмо Насти, прогладил окоченевшими непослушными пальцами правой руки сгибы, чтобы тонкие темные впадины не могли переврать, исковеркать, несколько раз тяжело потянул носом кислый, жидкий, разбавленный воздух, открыл глаза и стал медленно читать:

«Говорят, проклятый по льдине шел.

Да, есть льдина, и след есть. Не затягивается снегом.

Был такой проклятый – большой, холодный, с глазами, в страх повернутыми. И на льдине след оставил, большой след. Лапа была на льду. Или крест.

Конец всему будет у этого креста, всё там, конец, льдина там есть, и снег на ней. Первый человек тут глаза проклятого найдет. И последний человек вот тут умрет.

Так что всё».

Морские пейзажи

2 февраля

В полдень отошли из Риги.

Меня никто не провожал.

За кормой стягивается битый лед. Серая Двина.

Везем в Антарктиду две сотни зимовщиков.

Двумя днями ранее пассажирский помощник – светлый, мясистый, округлый – проводил меня в каюту первого класса.

Верхняя палуба. Один в двухместной каюте. Настоящее окно. Открыл – перекурил. Побрился перед визитом к капитану.

С капитаном познакомился еще на офицерских курсах пять лет назад. Два раза ходил в плавание под его руководством. Сделал его героем повести «Сквозь льды». Вот-вот столкнусь с прототипом.

Читал ли он повесть?

Дверь в капитанскую каюту была открыта. Я присел в холле на диванчик и осмотрелся. За стеклами книжного шкафа тесно стояли энциклопедии, справочники, литографии, лоции. На углу массивного стола лежала книга. Сборник моих повестей. Какой жирный намек. Значит, читал… Да и на что я надеялся: в «коммуналке» флота шила в мешке не утаишь.

Хлопнув дверью, вошел капитан. Свежий и статный в свои пятьдесят три (старше меня на четыре года). Борода с серебряной проседью.

Он крепко, с намеком, пожал мою руку.

– Какого дьявола ты в своем «букваре» сделал меня неврастеником?

– Не тебя. Литературного героя. Намешал в нем разных людей. От тебя взял только хорошее.

– А запомнят плохое. – Капитан не отводил сухого взгляда. – Изволь понять. Твои выдумки на меня повесят. Объясняй потом людям.

– Извини, – сказал я. – Я маскировал как мог.

– Маскировал он… Капитан – псих! Фантастика. Где ты такое видел?

– Ну…

– Баранки гну. Честно скажу, воротит меня от этой повести. Уж лучше бы ты про космические корабли писал. А то сочиняешь ты, а проблемы у меня.

– А есть проблемы?

– Будут. По твоей милости.

Я снова, на автомате, повинился.

Сам подумал: а что персонажи? Не обижаются ли на то, что в них натолкали по чуть-чуть от реальных людей, которые им несимпатичны?

– Извини, извини. В книгах надо извиняться. И думать надо. – Но лицо его, кажется, смягчилось. – Ладно, давай по твоим обязанностям.

Мы обсудили мои обязанности, выпили джина под бутерброды с семгой.

Проводил он меня уставшим:

– Иди уже отсюда к чертям собачьим!

Идем во льду. Подмигивают огни маяков.

Ночью не спалось. В каюте духота. Открыл окно.

До утра читал.

Взял в рейс сборник рассказов Адама Адамовича Павлова «Морские пейзажи». Павлов, знаменитый полярник и беллетрист, пропал в обратном рейсе в марте 1971 года. В каюте нашли рукопись «Морских пейзажей».

Для рецензии.

Сборник начинается с рассказа «Вода». Это, скорее, эссе, замаскированное под беседу двух моряков, новичка и тертого. Молодой матрос преисполнен восхищением перед величием морей-океанов, этой колыбели странствий. Опытный же, у которого на берегу маячит пенсия, видит в открытой воде лишь постоянную опасность, вызов: «Ничего-ничего. Дай время – и увидишь океан глазами первооткрывателей. Увидишь опасное, враждебное, разочаровывающее, гневное место. Это безумие – то, что делает человек в море. Мы не должны были покидать берегов земли». Хм. Слишком высокопарно и утопично для старого матроса, как по мне.

3 февраля

Скоро берега Швеции.

Под форштевнем громко ломается лед, слышно даже на верхней палубе.

После душа поднялся на мостик. В ходовой рубке нет обогрева лобовых стекол. Обсудили со старпомом мои книги. Старпом – крепкий, здоровый моряк, окончил высшую мореходку. Хвалил «Сквозь льды», хитро улыбался.

На дневной встрече познакомился с экспедицией, хотя моя роль в судовой администрации весьма размытая, четкого статуса нет. На бумаге – второй старший помощник, а на деле… Нахожусь здесь больше все-таки как человек творческий.

Перевели время на час назад.

Блинчатый лед в канале. Туман. Огни самолетов похожи на НЛО.

4 февраля

У датского берега разошлись с громадным танкером.

Вблизи замка принца Гамлета зимовочный состав столпился у правого борта, и теплоход накренился. На море полный штиль, на мне яркий свитер, замок прячется в тумане.

Старпом и боцман – рыжий, с сонным лицом – рыскают по судну в поисках нарушителей порядка.

Дания позади. Мы в Северном море.

Вечером сходил в судовую баню.

Как человек действия, тертый зимовщик, Адам Адамович Павлов со знанием дела пишет о полярной работе. Правда, не без странностей.

И если в рассказе «Новоселье» все привычно и приземленно – речь идет о переселении арктического лагеря с одной дрейфующей льдины на другую (торосы и трещины, героизм и усердие), то в рассказе «Стекло» ярко выражен фантастический мотив. На станции Мирный аэрологи запускают радиозонд. Тот падает. Запускают другой. Тоже падает. Третий. Снова неудачно. Аэрологи слышат тонкий хрустальный звон, будто зонды бьются о черное стекло.

Оба рассказа написаны в сухом телеграфном стиле. Во втором чувствуется свежесть идеи, но совершенно неясна авторская мысль.

8 февраля

Прошли Португалию.

Вывесили стенгазету, шаржи на комсостав. Меня изобразили в лодке с огромным пером, которым я гребу против волны. Посмеялся.

Тараканы чувствуют себя на теплоходе не хуже людей. Развелось тьма. Травим хлорофосом.

Передали о крушении самолета в Мирном. Возвращался с Востока. Погибли начальник экспедиции, пять полярников, пилоты. Ужасная трагедия.

10 февраля

Позади Касабланка.

К рецензии на «Морские пейзажи».

Павлов пришел в полярники из флота. С детства хотел быть моряком. Зачитывался Фенимором Купером и Джеком Лондоном. После школы поступил в питерскую «Макаровку». Курсант. Потом матрос в Балтийском морском пароходстве. Перевели на рейсы в Арктику. Незапланированная зимовка изменила планы…

На станциях стал писать. Передал рукописи в издательство. Через несколько лет о Павлове уже говорили чуть ли не как о состоявшемся классике. Звездную болезнь не подхватил. Правда, мог вспылить. Как-то разругался с начальником экспедиции, потом попросился на Южный полюс. Талант писателя объяснял «морем-рассказчиком», которое всегда рядом, даже если сковано льдинами.

11 февраля

Причалили в порту Лас-Пальмас. Сказочные пляжи, банановые плантации.

Выехали в город. Однотипные пейзажи, тесный рынок, ширпотреб в лавках. Нашему брату моряку не привыкать.

Вечером снялись с якоря.

Над Атлантикой голубое марево. Мимо дымит трубами низенький ледокол. Штатный фотограф щелкает его блицем.

Идем на Монтевидео.

Включили бассейн. Купаются, загорают. Замечено несколько обгоревших носов.

В навигацию судна я почти не вмешиваюсь, иногда страхую на мостике, чтобы совсем не бездельничать.

Полистал в штурманской английские лоции. Рисунки зверей, фотографии птиц, морская история. Долго чесал голову над русско-английским словариком: не узнал добрую треть букв – какие-то гибриды из латиницы и славянской вязи. В лоции Антарктиды нашел пингвина с двумя головами.

12–13 февраля

Спокойно и безветренно. Солнце в дымке. В ленивых ультрамариновых водах дремлют большие черепахи. Рыжие, как ржавая железяка.

Для рецензии.

В рассказе «Фарфор» Павлов смакует порочную связь капитана с куклой. В самый неподходящий момент в каюту заходит шкипер. Опозоренный капитан стреляется из малокалиберки.

В следующем рассказе – «Суша» – тоже смерть капитана. Жена капитана не хочет отпускать его в море, молит дьявола, чтобы испарились моря и океаны. Развязка в духе классической «Обезьяньей лапки» Джекобса: капитана по-булгаковски переехал трамвай.

Не таких рассказов ждешь от именитого полярника. Отложил книгу в паршивом настроении. Чтобы отвлечься, полистал «Лорда Джима» Конрада.

Снилось, что по музыкальному салону бегают огромные, размером с кошку, тараканы.

15 февраля

Встретил рассвет в рубке со старпомом.

Красное тропическое солнце. Океан дымит. Из воды, будто ошпаренные, выпрыгивают летающие рыбки. Видел акулу-молот.

Около пяти вечера, в сорока милях от скалистых островов Сан-Паулу, в рубку заглянул капитан. Цветастая рубашка, элегантные шорты на загоревшем теле. Глянул на меня:

– Искупаться не хочешь… старина?

От соленой воды у меня зудело тело – забыл ополоснуться после прошлого захода в бассейн, – но я согласился.

– Вот не первое с тобой плавание, Адам. – Капитан на ходу расстегивал пуговицы рубашки. – Ценз доверия между нами был. Но после свиньи, которую ты мне положил…

– Бога ради! – не выдержал я. – Ты все про повесть.

Я его не узнавал. Обычно выдержанный, малословный на службе, сейчас капитан выглядел как-то издерганно, и лицо его постоянно двигалось отдельными участками.

– Да какая повесть! Ты шарил в моем столе, читал мой дневник! И эти приписки про красную дверь… Знаешь ли!

– С ума сошел?! Какой дневник? Какая дверь? Никуда я не…

– Что я, врать буду? Тогда, в моем кабинете, пока меня ждал…

– Я, может, чего не понимаю. Может, что не так скажу, но вот так меня обвинять в низком… Представь, каково мне сейчас.

Он засомневался:

– А кто тогда…

– Знать не знаю. Но ты представь, что я этого не делал, а потом поставь себя на мое место – и вся лавочка.

Он долго молчал. Осунулся, оплыл лицом. Когда ответил, в голосе звучали нотки усталости и безразличия:

– Возможно, я что-то напутал… Может, я сам…

Он сбивчиво извинился. Не помню за ним такого.

Его нервозность передалась и мне. Я ощутил океан как огромную массу, которая находится снизу – и это ее не устраивает.

Мы все-таки искупались.

Два старых и растерянных моряка, чья молодость ушла за корму.

После душа, так и не смыв оскорбительное впечатление, прогулялся по пустынным палубам. Из соплавателей – только пугливые призраки.

Кильватерный след отливал красным. Одиночество особенно остро чувствуется в море, даже если тебя не ждут на берегу.

Обернулся на шаги. Матрос, похожий на обгоревшую спичку, брел в сторону бака.

Наружными трапами я взошел на мостик.

Вахтенный, испуганный моим появлением, долго и судорожно возился с брюками. Я отвернулся. Немыслимое поведение, но после разговора с капитаном моя голова была занята другим.

Я включил прогреваться радар. Видимость отличная, океан чист. Я взял штурманский бинокль и смотрел, как солнце падает за горизонт, а закатное небо, наливаясь темнотой, теряет краски.

Когда солнце почти исчезло, его крошечная дуга вспыхнула кроваво-красным, замерцала, стала увеличиваться, вспучилась багровой аркой, мигнула и стремительно налетела, как контур ударной волны. Она прошла над теплоходом, точно мост, – и все исчезло.

Горизонт опустел.

Я выбежал из рубки. Ничего.

В прочитанном накануне рассказе из сборника Павлова – «Среди боли и криков» – проступает простая, как крик боли, истина: мы все умрем. Умрем, исстрадавшись. Что мне открылось в этом рассказе, что почудилось среди холодного плеска волн? Ад?

Я и сам увлекался «странной» литературой. Мифы, легенды, даже откровенные страшилки. Но «Морские пейзажи» действовали по-другому. Они медленно разъедали меня изнутри четкой нотой одиночества и ужаса.

«Арка. Врата», – подумал я исступленно и омутно.

Вернулся в рубку. Меня ошеломил вид красной арки.

Что именно я видел? И видел ли?

Я посмотрел на вахтенного. Тот прятал взгляд, перебирал мореходные таблицы.

Я вспомнил слова капитана про красную дверь. Может, я сам создал красную арку? Мой мозг среагировал на изменения атмосферы, на догорающий солнечный диск, и когда краешек солнца, сверкнув на прощание, нырнул за четкую линию горизонта, я додумал эту пронзительную красную вспышку, мелькнувшую в темной линзе неба.

Я все еще держал бинокль вспотевшими пальцами, но не решился снова поднять его к лицу.

Спал плохо.

Идем на юг.

Капитан пригласил на ужин. В пустом салон-баре накрыли на четверых. Третий и четвертый – старпом и начальник экспедиции.

Креветки, черная икра, печень трески, бифштекс с луком, соус тартар, фрукты и овощи, красное вино и коктейли. Так и не понял, в честь чего этот прием с официантами в хрустящих смокингах. Западный сервис, как сказал старпом.

Капитан – весь торжественный, как проводы судна на корабельное кладбище, – налег на коктейли и стремительно окосел. Мне не давал покоя воротник его рубашки: воротник шевелился, приподнимался, а один раз мне почудилось, что по красной взмокшей шее капитана мазнула пара креветочных усиков.

Застольный треп перешел в цапанье капитана с начальником экспедиции. В рейсе нередко напряжение между комсоставом и зимовщиками, но капитан взбеленился по совершенно неясному поводу. Старпом мученически улыбался. Оставив нализавшегося капитана в его надежных руках, я и начальник экспедиции перебрались в мою каюту. Прихватили у артельного бутылку виски и две банки консервированного языка.

Мы как-то быстро сошлись на фоне нападок капитана. Начальник экспедиции – неторопливый мужчина между сорока и пятьюдесятью, выбритый череп, черные усики. Он увидел на столе книгу Павлова, и его открытое ясное лицо помрачнело.

– Пишу рецензию, – пояснил я. – Зимовали с Павловым?

– Зимовал.

– Что о нем скажете?

Начальник долго молчал.

– Тяжело говорить. Особенно когда знал человека со светлой стороны, как порядочного, трудолюбивого, спокойного, а потом его другой стороной повернули.

– Это как?

– Ну, если откровенно, за Павловым водились странности, было, да, но ведь не просто полярник, а и писатель… как вы. Задуматься мог крепко, потеряться, но это ерунда. А в ту последнюю зимовку Павлов будто угасать начал. Не мог сконцентрироваться на работе, только на своих записях.

– Он был чем-то испуган?

– Скорее, пугал других, – уточнил начальник с серьезным самурайским выражением лица. – Я ведь и на эспэшках руководил, и на Востоке, всякое видывал, но тут…

Начальника прорвало. Долго держал в себе, возможно, видел в отчуждении Павлова свою вину как руководителя.

В Мирном Павлова охватило душевное беспокойство. Подолгу сидел в задумчивости, сделался желчным, мрачным, дерганым. Стал тяготиться полярным бытом.

– На зимовке главное – равновесие коллектива, а Павлов напоминал подвижки льда под лагерем. Это не из-за старости, ну, знаете, когда человек сдает, хотя и это, наверное: внешне он как-то ужался, выцвел. Но и другое… Будто характер, натуру поменяли.

По пути в Ленинград Павлов долгими часами писал в каюте. Выходил только для того, чтобы смотреть на океан.

– У него было такое лицо… Не знаю. Полное ужаса, но ужаса привычного, с которым смирился. – Начальник резко встал, стукнул стаканом о стол, сказал строго: – Ладно, пойду.

И сквозанул в дверь.

Я остался один и подлил себе виски. Уже пропустил изрядную порцию, но не чувствовал себя пьяным.

К рецензии.

В кратком авторском отступлении Павлов говорит, что считает себя документалистом.

Рассказ «Лапы» меня немного успокоил. История с избитым, но надрывным сюжетом о дружбе человека и собаки. В нем много смешного и грустного, а слезный финал оставляет вопрос: выбрались ли полярник и его верный друг из полыньи или их путь к домику – путь на другой стороне?

Но следующий рассказ «Руки»… Уверен, названия соседних рассказов, их смысловая сцепка не случайны. И парный эффект от них – успокоить и оглушить.

«Руки» – какой-то совершенно бессюжетный и дикий рассказ. Драка на борту, без зачина и морали.

Шабаш на празднике Нептуна, обряд крещения. Рассказчик стоит в сторонке и смотрит на торжество. Видит, как начинается сутолока. Слышит крик: «Ударил меня, гад! Палкой по глазу! Гад! Убил меня! Но мне не больно! Не больно!» Видит над головами перекошенное яростью лицо, обрезок трубы, десяток рук вцепляются в нее, выкручивают, отбирают, а раненый, которого не видно, только слышно, монотонно причитает: «Убил меня! Трубой убил! Не больно! Слышишь, гад, не больно! Где мой глаз?» Послевкусие муторное. Павлову удалось передать оцепенение рассказчика, его бессилие и страх, и судорожное ощущение медленно уходящего кошмара: когда проснулся, но еще не скинул гадливый испуг – и к тебе липнет пленка людской злости и собственной трусости.

16 февраля

Экватор. Пересекаю раз в надцатый.

Жара страшная. Вода за бортом – тридцать с хвостиком градусов.

По судовой традиции объявили, что Нептун со свитой прибыл на борт. Морской царь поднялся на помост в окружении кривляющихся чертей. С рукой у козырька фуражки капитан рапортовал Нептуну. Загорелая физиономия капитана не скрывала вчерашних возлияний.

Меня тоже мутило, как в первом плавании. Чтобы сбить тошноту, тянул одну за одной беломорины.

Черти лапали новичков мазутными ручищами и кидали в бассейн. Дамы – после того, как им шлепнули на телеса адскую печать, – прыгали в воду сами. Визг страха, дикие вопли. Я не сразу убедил себя, что они наиграны.

Лицедейство закончился. «Крещеные» отмывались от дьявольских меток. Чем изгваздали ноги молоденькому штурману, я не понял, но парень с таким страдальческим лицом тер порошком что-то похожее на свежие ожоги, что я отвернулся.

На трубу, на самую верхотуру, забрался черт. Прилип, как паук, черным телом к серпу и молоту и замер, только хвост туда-сюда. Выйти из образа тоже надо уметь.

Перевалили экватор.

Полный ходом идем в Монтевидео.

18 февраля

За кормой почти шесть тысяч пройденных миль. На траверзе Сальвадор.

Какое-то время шли параллельным курсом с огромным черным контейнеровозом с красной надписью «GOTTX». Из-за многоэтажного нагромождения ржавых контейнеров судно походило на плавучий завод.

Ночью в дверь каюты постучали.

Я открыл – никого. Вернулся в койку. Снова стук. Выскочил в коридор – увидел удаляющуюся спину вахтенного. Матрос хромал, я окрикнул его, но тот не повернулся.

Влез в шорты и вышел из каюты. Матроса и след простыл.

Я забрел на бак. Над головой сияли огромные незнакомые звезды. Большую Медведицу вывернули наизнанку. Это легко объяснялось фокусами Южного полушария, зеркала, в котором отражалось привычное небо Северного полушария, но некоторые звезды я видел впервые.

19 февраля

Трансляция неуемно горланит объявления. Оторванный от человека голос оповещает о запланированных мероприятиях или зазывает участников экспедиции в каюту двести семнадцать. Иногда чудится совсем бредовое, вроде «получить соль для колониальных ванн».

Меня вызвали к информбюро за радиограммой.

«19/2. Радио 1 пункт. Читай ААП. Слушай море».

Отправителя нет. Странно. ААП? Это Адам Адамович Павлов?

Как бы то ни было: перед сном почитал Павлова.

Рассказ «Штормпредупреждение». Такой муторный и грязный. А ведь речь в нем о теплоходе, который погибает в бурю.

23 февраля

Ошвартовались в Монтевидео.

Небоскребы в знойном небе, на фоне высокой горы с древней крепостью на вершине. Собаки на причале. Толстый, оплывший полицейский с кольтом на бедре.

Прогулялись комсоставом по городу. Эвкалипты и сосны. Пыльные автобусы. Памятник погибшим морякам: костлявый мертвец борется с серой волной.

Вблизи город неряшлив: на тротуарах окурки, обертки, банки, бутылки. Океанский ветер метет мусор по улице Колумба. Повсюду реклама «Филипс» и кока-колы. Солдаты с автоматами у банков, парламента, президентских дворцов. Пронырливые мулаты: си, сеньор. Стадион, кладбище, кинотеатр, длинный «шевроле».

Тишина за витринами книжных магазинов. Остановился у самого большого. Переводы Ильфа и Петрова, Достоевского, Толстого, Шолохова, детективы Джеймса Хедли Чейза и Агаты Кристи. Заметил книгу-мистификацию с «2022» на обложке – из будущего, ага-ага, – называется «Век кошмаров».

Огромный крытый рынок – шумный, пестрый, с апельсиновыми, банановыми и лимонными кучами, красными мясными тушами и кольцами пряных колбас. Перекусил шашлыком и ледяной «кокой».

Все, кроме меня, купили дубленки женам и подругам.

25 февраля

Взяли курс на Сандвичевы острова.

Нарывают десны. Больно жевать твердую пишу. Что за напасть. А ведь медкомиссия перед рейсом признала мои зубы полностью здоровыми. Сходить к судовому дантисту? Страшно. Если пародонтоз, то лечение одно: рвать.

Прополоскал отваром уругвайского эвкалипта.

Покачивает посвежевший ветер. Бурые водоросли похожи на слипшиеся пряди волос.

Отключили бассейн. Включили теплый кондиционер.

Рассказ «Переполненные страхом».

Павлов великолепно передает живую человеческую речь – в диалогах без атрибуции слышатся интонации, тембр голоса, смятение, страх и ложь. Сюжет: гнев моря. Павлов повторяется.

Мы все повторяемся.

26 февраля

Утром в проливе Дрейка.

Плюс двенадцать. Безветренная зыбь. На волнах спит кашалот.

Выдали тулуп, ватные штаны, валенки на резинке и меховые варежки.

Туман. К вечеру заштормило. Колыхаемся в Южном океане.

28 февраля

– Первый пошел! – кричит старпом.

Ночная смена. Пятнышко айсберга на двадцатимильной шкале радара.

В сумрачную рубку сует нос мальчик. Худой, простоволосый, седой, будто голову присыпало пеплом. В темноте не видно глаз – черные провалы. Призрачный мальчик пугает меня. Старпом никак не реагирует. Я толкаю его, но мальчика уже нет.

Что это было?

Второй айсберг видим вживую с левого борта. Вершина айсберга теряется в грязно-лиловом тумане, уплывает.

Через пять часов – еще два айсберга. Вышли из тумана. Горизонт просматривается, но размыт, как и берег материка.

С наступлением сумерек снова видел мальчика. За окном каюты.

29 февраля

В семидесяти милях остров Южная Георгия, открытый Куком. Ослепительно светит солнце.

Достал машинку. Напечатал до обеда треть рассказа про капитана-наставника. Много историй накопилось – хватит на сборник.

Для рецензии.

Герои – абстракции. В рассказах много иррационального, которое Павлов называет изначальным, бесконечным. Бред и абсурд начинают раздражать и, надо признать, пугают. Лобовая открытость кошмара. Угадывающиеся за текстами аномалии. Писатель будто потерял контроль над книгой (и собой?), и она превратилась в поток безумств.

Не хотел касаться этой темы, но…

С прошлым рецензентом Павлова случилась смутная история. Рецензент загремел в психушку. «Поплохело последнему товарищу от сочинений Адама Адамовича», – пошутил редактор. Я, конечно, свято верю в силу литературы, но… Хотя давайте порассуждаем. Выстроим цепочку.

Павлов страдал от психической хвори – и впустил ее, как червя, в книгу. Сборник Павлова пошатнул душевное равновесие рецензента.

Или Павлов лишился рассудка, работая над «Морскими пейзажами»? Что первично? Безумие или книга? Книга или безумие?

1 марта

Антарктические воды.

Парочка пингвинов жмутся друг к другу на крошечном айсберге. Тюлени вальяжно загорают на берегу. Кружат поморники.

Простудился. К больным, удлинившимся, расползающимся в стороны зубам добавилась ангина. К врачу так и не ходил. Полощу.

Ход восемь узлов. Видимость – пятьдесят метров. Круговерть мороси и тумана в свете прожекторов. Экран радара залеплен отметками айсбергов. Айсберги движутся – об этом говорят светящиеся хвосты.

После вахты лег спать. Снились кошмары. Что-то большое и белое.

«Морские пейзажи». Ну не подходит название, умиротворенное, созерцательное, всем тем дикостям, что прячутся внутри сборника. И морем в большей части рассказов пахнет разве что по ветру, издалека. Назвать бы «Человеческие пейзажи»… Или здесь некий смысловой кувырок? Например, морские пейзажи – все, что останется после человека? Было и будет.

Постоянно думаю о Павлове. Что-то плохое истончило его душу, осталось в книге – как инфекционный микроб на корреспонденции.

Павлов писал книгу в море. Я читаю ее в море. Где читал ее прошлый рецензент? Был ли он моряком? Писателем-маринистом?

5 марта

Ветер крепчает. Крупная зыбь.

Острова Кандламас и Сондерс. Айсберги в проливе. Много осколков. Между морем и небом узкая щель.

Ночью ревело и свистело. Серые смерчи вихрились, ослепляли. Снег налипал на прожекторы и стекла рубки. Выйдешь на крыло мостика – ни черта не видно: глаза слезятся от ветра.

Когда на мгновение стихало, лучи прожекторов отражались от горящих пенных гребней. В снежных зарядах сновали крошечные птички. Расшибались насмерть о стекло рубки.

Выбило предохранитель носового прожектора, и из снежного вихря, там, где темнота снова почувствовала себя хозяином, явилось чудовище.

Я был на левом крыле. Бурые щупальца – не меньше десятка – плясали над носом судна. Они заканчивались чем-то вроде копыт и оттого напоминали длинные и гибкие лошадиные ноги. Копыта били по палубе.

Налетел новый яростный заряд – и тварь скрылась.

Днем шли сквозь плавающий лед: обломки припая и осколки айсбергов. На солнце айсберги окружены голубоватым сиянием. Без солнца – они уродливы и абстрактны.

Ужасно болят зубы. Отвар эвкалиптовых листьев не помогает.

Радио передает о случаях каннибализма на станции Восток.

Молодежная в неделе пути.

Айсберги дышали. Огромные белые органы. Раздувались и съеживались. Увеличивались и уменьшались. Изменяли кубатуру. При каждом вдохе-выдохе с них сходили обломки льда, но сами айсберги теперь не казались твердыми и ломкими – толстая серая шкура сбрасывала льдистую корку, разогревалась.

Пять. Айсбергов было пять. Четыре рядышком примерно на одной линии, пятый перед ними.

Может, они шевелились. Приподнимались и опускались. Приближались и отдалялись.

Пять штук. Как пальцы одной руки.

7 марта

Восточное полушарие.

Дрых до часу тридцати. Проснулся и вспомнил, что медленно – или быстро? – схожу с ума.

Схожу с ума. К этому ведь можно относиться спокойно? Попытаться осмыслить. Или сумасшедший никогда о себе так не скажет?

Спишем на интерпретационный синдром. В рейсах такое бывает: начинаешь болезненно истолковывать происходящее, видеть то, чего нет. Подавленность и тревога от навязчивых опасений и мыслей.

Или дурные мысли и видения – реакция на уже свершившееся… на какой-то сдвиг, смещение?

Вокруг столько айсбергов, что язык не поворачивается назвать океан открытым.

Большинство зимовщиков уже бородатые, хмурые. Все в ватниках, тулупах, валенках. Собираемся пересаживать полярников на теплоход «Быстрый».

У кают-компании лужа кровавой рвоты, какой-то шурум-бурум за дверью. Но старпома, кажется, это нисколько не волнует.

Нашли чистую воду и обошли перемычку дрейфующего льда.

Снова туман. Снова айсберги. Пеленгуем. На фоне громадной ледяной горы – силуэт «Быстрого». Ветер восемь баллов. «Быстрый» качается, проседает. Штурмуем носом на волну. Под шквальными ударами вибрируют стекла и двери. Приходится орать.

Пересадка откладывается.

Тревожная ночь. Крик птиц.

Рассвет над грядой айсбергов. Мертвенно-зеленая, мертвенно-розовая, мертвенно-голубая полосы. Мертвая радуга.

Ветер то слабеет, то усиливается скачками. Хлещут волны, посвистывает в щелях ветер.

Помехи в эфире. Капитан «Быстрого» отменяет пересадку – не хочет рисковать. Наш капитан ругается в радиотелефон как сапожник.

«Быстрый» уходит.

9 марта

В шесть утра ясное небо. Сверкающие осколки айсбергов.

К вопросу первородства книги и безумия или безумия и книги.

Книга – люк в палубном настиле. С одной стороны люка – безумие. Изначальное, древнее. Исток.

А с другой – безумие просачивающееся.

Исключим книгу – люк – из логического парадокса и получим: безумие порождает безумие. Раньше всего был ад.

10 марта

Ход десять узлов. Тяжелая зыбь.

В рубке шумят репитеры, щетки скребут по стеклу.

Связались с теплоходом «Шага». Дрейфуем навстречу, прячась за айсбергом. Маневровый ход. Сблизились в заливе Алашеева, вокруг мелкобитый лед. Сошлись с «Шугой», соприкоснулись, затихли. Забрали вещи погибших в Мирном. Отошли.

На свежей стенгазете – дикая мазня: отпечатки рук, лиц.

Океан постоянно играет с разумом, не только когда бушует. Не зря раньше считали, что море принадлежит Сатане, что демоны движутся водными путями.

Смерть в море. Мокрая смерть. Отвратительная, неправильная.

Лодка Харона, Стикс… Корабль мертвых…

В соседней каюте неустанно читают молитву. Не могу разобрать, кому принадлежат голоса. Анонимная монотонность сводит с ума.

Не читается. Не пишется.

Видел айсберг, вывернутый наизнанку.

14–15 марта

Над Молодежной фиолетово-черное дымящееся облако.

Воздух минус семнадцать. Вода плюс один. Блинчатый лед, сморози.

Заледенели шпигаты, и грязная вода из умывальника затопила каюты нижней палубы. Таскали с кухни ведра горячей водой, оттаивали.

Вечером открыл окно, чтобы проветрить каюту. Влетело что-то похожее на шаровую молнию. Только красная, с черными прожилками или трещинами. «Молния» вращалась, и в этом вращении мне привиделось страшное обгоревшее лицо.

Я не двигался, дышал краем легких. Замер. Чтобы не обнаружила…

Лицо корчилось и безмолвно кричало.

Потом улетело.

16 марта

Прочитал рассказ «Вельбот». Мало что запомнил. Кажется, в рассказе изображена другая реальность, неуловимо тревожная, искаженная намеками. «Вельбот» похож на многословный слух, городскую легенду. Разболелись глаза.

На льдине загорают бескрылые пингвины. Пингвин с клубком синих кишок вместо головы.

Ночью – полная луна. Вода густая и черная. В черных айсбергах горят желтые окна.

18 марта

В тумане урчат моторы вездеходов. Обман. Там только вода и осколки льда. Молодежная осталась по другому борту.

Книга Павлова.

Где подвох, вывих, изъян, ключ? В названиях рассказов? В их числе? В первых буквах абзацев?

19 марта

Идем на Мирный.

Метет. По стеклу рубки ползут прозрачные щупальца снега.

Рефрижератор битком забит тушками императорских пингвинов – на чучела.

Рассказ «Карточка».

Метеоролог вешает над койкой фотографию дочери. Девочка похожа на маленькую кинозвезду. Ночью карточка падает со стены, и метеоролог находит ее утром на полу. У девочки размыта нижняя часть лица. Каждую последующую ночь фотография меняется. Лицо девочки все больше расфокусируется, превращается в неясное пятно. А потом, словно одумавшись, ночь за ночью начинает обретать четкость. Косматый контур, длинные клыки, звериные глаза… Не выдержав этой пытки, метеоролог рвет карточку и бросает клочки в море. И тут же получает из дома страшную радиограмму.

21 марта

Начался шторм.

Теплоход качается и вздрагивает, будто киль бьется о хребет доисторического монстра. Что-то с правым винтом, видимо, зацепили льдину и погнули лопасть. Чтобы погасить вибрацию, увеличили обороты на левом винте.

Над палубой тучи брызг, мокрый дым.

Средний ход.

Видел, как директор ресторана бросил в море замороженную тушку барана.

22 марта

Штормит на восемь баллов.

Сбавили ход.

Я лежал в каюте и слушал злобный посвист снежного ветра. Во рту скопилась желчь, пустой желудок истязали рвотные спазмы.

Волна сильно била в корму. Удары отдавались в стальных внутренностях судна, пробирали от наружных заклепок до кладовых катакомб, докатывали до верхней палубы. Я чувствовал эти тягучие удары позвоночником. Койка подпрыгивала, когда на килевой качке винты теряли воду. Но я все лежал, будто парализованный, смотрел на проступившее из подволоки красное шершавое лицо, не выдержал и зажмурился.

Провалился в штормовую дрему, из которой меня вырвал ужасный удар.

Переборки загудели и затряслись, окно лопнуло в оглушительном потоке воды. Каюту опрокинуло, вздыбившаяся койка-диван ударила в спину, и я полетел в тартарары. Приложился спиной о соседнюю койку – из легких вышибло весь воздух – и рухнул на пол. В разбитое окно ворвался штормовой ветер.

В ушах стоял грохот. На голову лилась ледяная вода. Поток иссяк. Я долго не мог вздохнуть. Ползал на коленях в темной каюте, шарил по залитому полу руками. Нашел стену и вскочил на ноги. Долго прощупывал грудь, чтобы услышать собственное сердце.

Судно стонало.

Я поспешно оделся, как солдаты под огнем. В наспех натянутых штанах и куртке выбрался в коридор.

Что это было? Мы врезались в айсберг, проскочивший мимо радара во время сдачи-приема вахты? Может, другое судно? Но столкновение вызвало бы серию ударов, и крен был бы намного сильнее…

Около меня по коридору брел человек, выглядывал что-то в воде под ногами, ругался. Бледное лицо, кривящиеся губы, страх в глазах.

Бухгалтерша стояла в дверях каюты в ночной рубашке и пыталась уложить наэлектризованные волосы, торчащие вверх огромными космами.

– Что случилось? – спросила она.

– Пока не знаю, – ответил я.

– Стойте! Не оставляйте меня одну! – заорала она вслед.

Вода доходила до моего бедра и неслась по коридору темным потоком. Мимо плыли валенки, шапки, кинокамеры, фотоаппараты, кассеты, книги, рекламные буклеты. Зимовщики выбирались из кают, полуголые, окровавленные, проход заполняли мокрые тени, черные руки цеплялись за стены.

Я шел против потока. Меня била крупная дрожь.

Судно кренило с одного борта на другой. Моргало электричество. В затопленных каютах виднелись раздавленные переборки, в пенной мути кружило битое стекло. Люди не замечали, что шлепают по осколкам.

Я схватил за руку пассажирского помощника в пробковом жилете. Крикнул:

– Что это было?

– Волна-убийца! Накрыла первый класс!.. Отпусти!

На его перекошенном лице, на правой щеке, появилась черная точка. Стала шириться, тлеть по краям, пока все лицо не стало черным, выгоревшим. Кровь ударила из ноздрей и горла помощника, залила капковый бушлат.

Я отпустил.

Над головой пролетела брезентовая тень, сорванная со шлюпки.

Черная крутящаяся вода. Лучи фонариков. Бородатый призрак в кальсонах кашлял водой и пучил глаза. Палуба проваливалась и взлетала.

Никогда не испытывал такого страха.

Мимо прошел очкарик. Кажется, гидрохимик. В запахнутом ватнике на голое тело, с чем-то большим, размером с футбольный мяч, и круглым за пазухой. Какое-то существо, потому что между полами ватника показался белый стеклянный глаз.

Водяная метель – выше судовых труб. Буря срывала гребни волн.

В музыкальном салоне горел свет. Внутри, в тепле, я еще сильнее задрожал.

Прибившиеся на свет и тепло люди, босоногие и ознобившиеся, пятнали ковер кровавыми следами. Кто-то заходил сам, кого-то заводили или заносили. Доктор и медсестра занялись перевязками. Заметил, как медсестра лизнула окровавленный бинт.

– Директора ресторана буди! – кричал матросу старший пассажирский администратор. – Людей чаем отпаивать!

Я выбрался в коридор, где организовали цепочку, по которой из кают передавали ценности пассажиров. На кренах каюты отхаркивали воду. По коридору гулял штормовой сквозняк.

Я передал следующему в цепочке жалкий мокрый чемодан. Увидел идущего к музыкальному салону боцмана. Его левая ладонь была раздавлена, как мясистое насекомое.

– В глубине моря изведаешь… – сказал боцман законсервированным голосом. Я не расслышал окончания.

Он пошел дальше, кровоточа изрезанными ногами и искалеченной рукой.

Матросы несли брусья и доски.

– Бутерброды! Чай! Кофе! Коньяк! – кричали из салона.

Я покинул цепочку и двинулся к каюте, на пороге которой, схватившись руками за голову, стоял мичман.

В каюте было страшное.

Волна выбила стекло-сталинит, прошила каютную переборку, оторвала от нее кусок, и этот кусок отрезал человеку голову. Я смотрел на обезглавленное длинное тело, пытаясь понять, чья это каюта.

– Начальник экспедиции… – просипел мичман. – Где его голова?

Я вспомнил очкарика-гидрохимика с чем-то за пазухой.

Разбитый борт судна уже привели под ветер. Бушующий океан визгливо смеялся. Где сейчас волна-убийца? Накатывает на айсберги – и те, потеряв центр тяжести, медленно падают, переворачиваются, и над кипящей воронкой вздымается подточенная течениями подводная часть…

В рубке были капитан, старпом, стармех, помполит, пожарный помощник… Все мокрые и возбужденные.

Я пробрался к старпому.

– Как-как? – огрызнулся тот, но тут же выговорился: – Сначала на радаре длинно засветило, подумал, снежный заряд, потому что быстро шел, а потом стали валиться набок, и тогда скумекал, что за тварь к нам пожаловала, да что уже сделаешь, даже на руль крикнуть не успел… Приложило так, едва схватился и болтался колбаской, пока не прошла…

В рубку набилось еще народу, некоторые – в чем мать родила, скользкие и красные, какие-то бесполые. Люди, не имеющие отношения к судоходству и этому миру.

– Вон! Пошли вон! – заорал штурман.

Я спустился в столовую, где продрогших людей отпаивали горячим.

23–25 марта

Волну-убийцу, шарахнувшую гребнем в середину надстройки, не пережили трое. Начальника экспедиции обезглавило переборкой. Матроса задавило спасательным вельботом (волна сломала шлюпбалки). Гидрохимик захлебнулся в своей каюте; когда попытались его поднять – распался на куски.

Голову начальника экспедиции нашли на кухне – в тазу для отходов.

В первом классе выбило половину окон. Двадцать пять человек остались без кают – их подселили к администраторам и комсоставу. Не хватило места мне и гляциологу. Перебрались в каюту, в которой везли вещи погибших летчиков и зимовщиков. Свалили в угол свои мокрые пожитки. Сборник Павлова каким-то чудом остался сухим: я нашел его плавающим на сломанной столешнице и держал теперь при себе, под тулупом. Бортпроводница застелила койки чистым бельем.

Не до сантиментов, но я что-то слышу по ночам. Какой-то глухой стон, будто доносящийся издалека. Крик. Шепот. Просыпаюсь и смотрю на баулы с вещами мертвецов под койкой соседа и в углу. Иногда – в безвременье – замечаю, что они изменили положение. Вижу, как они шевелятся. Может, тараканы?

Гляциолог молится. Часто прикладывается к бутылке.

Начал новый рассказ. «В зените отчаянья».

Неудобно писать кровью.

В глубинах судна плодится тьма. Электромеханик собирает из радиоприемников что-то похожее на оконную раму. Говорит, чтобы вернуться обратно.

27 марта

У Мирного встали рядом с сумрачным ледоколом «Тварь». Середина плавания, скоро домой. А «Твари» еще полгода болтаться в антарктических водах.

«Тварь». Похоже, название судна смущает только меня.

Ьравт. (Вдруг ключ в инверсии.)

Смена зимовщиков уже на берегу. Не все в изначальном обличье. Много кусков.

Пассажирский помощник предлагал перебраться в освободившуюся каюту, но я отказался. Книга против.

Книге нравятся голоса из баулов. Нравится море. Нравится вода.

Голоса спросили, не хочу ли я перейти на «Тварь».

Отправил в Ленинград и на ледокол радиограмму с просьбой о переводе.

Безумное решение. Но я поймал себя на том, что устал бояться. Творящееся вокруг безумие выжало меня досуха. Куда бы ни шла «Тварь» – или откуда бы ни пришла, – там все станет на свои места. Кошмар к кошмару. Опустошение к опустошению. Бездна к бездне.

Устал дрожать.

Хочу видеть.

Видел Тому. Покойную жену.

Мышцы и кости. Ошметки кожи – сухие и ломкие, как старые обои. Деформированный череп. Лежала на баулах, свернутая в кроваво-красный узел. Пыталась сдуть с глаз серые нити.

Каюта удлинялась в бесконечность, алый, живой коридор. По подволоку ползли невозможные твари, состоящие из больших розоватых кристаллов. Многорукие пауки.

С «Твари» сообщили: берут.

Даст ли добро Ленинград?

Чувствую себя пустым. Выгоревший. Как нутро теплохода на последнем причале. Пахнет крематорным дымом.

Пришел ответ.

РДО: «28/3. Клипот/Ленинград 14 9 10 радио 1 пункт Павлов. Ваш переход НЭС М ТВАРЬ по ряду агоний одобрен отвращением 3/18-20».

Последний рассказ сборника «Морские пейзажи» – про врата в преисподнюю, расположенные в океане. Врата невидимы, но огромны. Они распахиваются во время шторма. Пассажирский лайнер проходит сквозь врата, но только главный герой, роль которого на судне остается неясной, чувствует и видит изменения, отмечает странности. Крен реальности растет с каждым днем. Судно приближается к берегам Антарктиды. Рассказ заканчивается мыслями героя об айсбергах, они кажутся ему отвратительными, и обрывается на полуслове – буквально: «Айсберги, которые откололись от шельфа, самые уродливые из всех; ближе к плоской вершине они покрыты красной сыпью, и когда» Конец. Без многоточия или точки. Не понимаю, как это пустили в печать.

Сухо перекатывается гром. Сверкающие молнии озаряют острые изломанные шпили перевернутых гор. Уродливые лица. Над «Тварью» пульсирует ядовитый зеленый свет. Воздух густой и мутный. Палубы затоплены мраком.

Приходил капитан. Просил, чтобы я вернул его в повесть. Уверял, что он – литературный герой, а не прототип. Угрожал, плакал.

Промерзшие трюмы. Гниющая заживо каюта. Кормлю тараканов выпавшими зубами.

Смерть – в повторах. Дни. Лица. Маршруты. Слова.

Бесконечное заклинание.

Тьма, тьма, тьма.

Забавный факт.

В сборнике Павлова нет слова «ад». (Разве что в других словах, в его имени-отчестве.) Есть синонимы: «геенна», «преисподняя», «пекло», «царство», «подмир», «порядок», «дом».

В сборнике Павлова нет слова «безумие».

Допишу эти строки и перейду на «Тварь». Пассажирский помощник – темный, тонкий, угловатый – хотел помочь с вещами, но шмотки оставлю в каюте. Возьму с собой только «Морские пейзажи». Уже завернул сборник в чью-то сброшенную кожу, найденную у кормового люкса. Закончу рецензию на борту «Твари».

В сборнике Павлова вообще нет слов.

Книга кричит.

Примечания

1

Теофиль Готье, «Тайное родство», перевод Николая Гумилева.

2

Шарль Пьер Бодлер, «Плавание», перевод Марины Цветаевой.

3

Прозвище, данное французами уродливым русалкам.

4

Шестого декабря 1917 года (через девятнадцать лет после крушения парохода «Ла Бургонь») в гавани Галифакса произошел чудовищный взрыв: груженный взрывчаткой транспорт «Монблан» столкнулся с судном «Имо». Начавшийся на «Монблане» пожар привел к взрыву, который уничтожил порт и большую часть города. Погибло около двух тысяч человек.

5

Цитата из стихотворения Константина Бальмонта «Она, как русалка, воздушна и странно бледна…».

6

Теофиль Готье, «Тоска на море», перевод Николая Гумилева.

7

Песня «Неизвестный город (городу Ленинску)» Александра Калистратова.

8

Площадка № 2, группа сооружений стартового комплекса.

9

Точка на поверхности космического тела внутри Солнечной системы, которую всегда освещает Солнце (за вычетом затмений).

10

Российская космическая станция.

11

Григорий Нелюбов, второй дублер Гагарина; свел счеты с жизнью.

12

Высота орбиты станции.

13

Гелий-3, редкий изотоп, необходимый для запуска термоядерной реакции. Количество гелия-3 на Луне оценивается от полутысячи до тысячи тонн.

14

Автономная система обеспечения жизнедеятельности.

15

Система управления движением.

16

Лизена – вертикальный плоский выступ на стене здания.

17

Книга Бытия 3:16.

18

Из сборника «Народные русские легенды А. Н. Афанасьева»: «Много будешь знать, – отвечал Соломон, – будешь старше деда своего, сатаны! увидишь на что!»

19

Частицы вируса напоминают колесо (лат. rota).

20

«Всего лишь скрипач» Ханс Кристиан Андерсен, перевод С. Белокриницкой.

21

Кулугуры – раскольники, старообрядцы-беспоповцы.

Content

Дмитрий Костюкевич
Холодные песни

Об авторе

Предисловие

Шуга

Холодные песни

Быстрые сумерки

В иллюминаторе

Дрожь

Грязные воды

Акулы-людоеды Красного моря

Очередь

Детские головы

Плохой. Очень плохой

Свои

Ззолет

Заживо

На восток

Морские пейзажи

Примечания