Мишель Мин Стерлинг

Лагерь Зеро

Original title:

CAMP ZERO

by Michelle Min Sterling

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Copyright © 2023 by Michelle Min Sterling

This edition is published by arrangement with Conville & Walsh UK and Synopsis Literary Agency

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

* * *

Для A & A

Глава 1. Роза

Цветы получают новые имена в самый короткий день года. Шесть женщин. Все незнакомки. Они стоят на пустой парковке и ждут заселения. Снег выбелил округу, облепил крышу обветшалого торгового центра, одного из немногих зданий, все еще стоящих на этом обледенелом участке шоссе.

Последняя в очереди останавливается, вдыхает холодный воздух. На севере холоднее, чем она ожидала, а снег – нежнее. Она снимает перчатку и смотрит, как снежинка тает на ладони. Цветок никогда не видела снега, и снежинка освежает кожу, словно прохладная ткань на разгоряченном лбу.

Когда она добирается до входа в торговый центр, ее новая Мадам представляется как Юдифь. Она совсем не похожа на предыдущую, которая разгуливала в льняной тунике и сандалиях из телячьей кожи. Юдифь одета в парку на меху, черные зимние штаны и ботинки со стальными носками, будто ее наняли снести этот полуразрушенный торговый центр.

– Ты будешь Роза, – зачитывает Мадам с планшета.

– Роза, – повторяет Цветок.

Приторное, сентиментальное имя. Как бабуля, которая хранит в морозилке яблочные пироги. А она-то ждала, что ей дадут псевдоним в духе азиаток из «Петли», где она раньше работала: Нефрит, Мэй, Лотос. Неважно, что эти имена избиты или что она наполовину белая, наполовину кореянка. Тогда в Плавучем городе этническая принадлежность считалась готовым брендом.

Юдифь понижает голос:

– Я хотела дать вам, девчонкам, возможность самим выбрать себе имена. Но Мейер любит делать все по-своему.

– Мейер – мой клиент? – спрашивает Роза, стараясь сохранить небрежный тон.

– Ему не нравится, когда мы используем это слово. Считай его компаньоном. – Юдифь распахивает дверь, и Роза проходит внутрь. – Добро пожаловать в торговый центр «Миллениум».

Комнаты Цветов находятся в его задней части, в универмаге, который давным-давно разграблен. Металлические вешалки для одежды свалены беспорядочными грудами, зеркала покрыты пятнами. Роза катит чемодан мимо парфюмерной витрины – там все еще висит реклама с изображением сияющего женского лица, которое прижимается к щетинистой щеке модели-мужчины, – и ощущает слабый запах искусственной гардении. Мать никогда не пользовалась духами и Розе не позволяла. Она хотела, чтобы их запах оставался естественным, как морской бриз полуострова.

– Когда он закрылся? – спрашивает Роза.

– Пятнадцать лет назад, – отвечает Юдифь. – Как только перестали бурить платформы, его закрыли первым.

Юдифь ведет Розу в бывший мебельный отдел, где вдоль гулкого коридора из фанеры выстроено жилище Цветов. Каждый вход обрамлен светом, из-за дверей доносятся звуки: остальные девушки заняты распаковкой вещей.

Юдифь открывает дверь в комнату, предназначенную для Розы, и кладет ее единственный чемодан на кровать красного дерева с балдахином. На полу расстелена медвежья шкура, к потолку привинчена хлипкая пластиковая люстра. У стены стоит туалетный столик с зеркалом и небольшим табуретом с мягким сиденьем. В комнате неприятно пахнет сырым кожзаменителем.

Дэмиен, ее бывший клиент, который и устроил Розу на эту работу, предупреждал, что здешний лагерь будет скромным, однако ни словом не обмолвился, что придется ютиться в заброшенном торговом центре. Но уже поздно предъявлять ему претензии. До тех пор, пока задание не будет выполнено, переговорить с ним не удастся. У Розы есть лишь контакт в лагере, который, как обещал Дэмиен, в подходящий момент выйдет на связь. Не Юдифь ли это, гадает Роза, но затем решает, что для подобной аферы женщина с планшетом кажется излишне прямолинейной.

– Вода нагревается до комнатной температуры, – говорит Юдифь и показывает Розе «Санитарный график», прикрепленный к двери спальни. Цветы будут пользоваться общим туалетом, в котором с помощью насадки к крану раковины приделан импровизированный душ. – Мы держимся благодаря топливу и должны экономить запас.

– Разве топливо не запрещено? – удивляется Роза. В Плавучем городе использование топлива вызывает возмущение у людей не меньше, чем убийства.

– В лагере нет ничего запрещенного, – отвечает Юдифь. – Поэтому мы живем особняком. Нам повезло: мы имеем право сами себе устанавливать правила.

Похожи ли эти правила, гадает Роза, на те, что действуют в Плавучем городе, и работают ли на благо тех, кто их создал. Если так, то вряд ли их диктует Юдифь. Женщина производит впечатление менеджера среднего звена, наемной работницы, которой платят за надзор за Цветами и чье влияние в лагере ограничено внутренним обустройством спален. Но для Розы Юдифь, по сути, начальница, и поэтому придется изображать напускное равнодушие искушенной эскортницы, чтобы новая Мадам ничего не заподозрила. Даже если Юдифь заправляет лишь выделенной Цветам частью лагеря, она все-таки обладает некоей властью, а это уже больше, чем Роза может сказать о себе.

Юдифь требует от Розы выложить содержимое чемодана на покрывало. Роза вываливает его кучей: пара комбинаций, облегающее коктейльное платье, черное шелковое платье, шелковый халатик, льняная пижама, свитер из мериносовой шерсти, две пары брюк, несколько блузок, носки, нижнее белье, чулки со швом, блестящие туфли на каблуках, ботинки из телячьей кожи, резинки для волос и косметика. Юдифь спокойно и сосредоточенно осматривает каждую вещь.

– Что вы ищете? – спрашивает Роза.

– Острые грани и наркотики. – Юдифь включает на ночном столике лампу с абажуром из черного кружева, освещая стопку книг. – Мы содержим дом в чистоте. Разрешены только выпивка и сигареты.

Юдифь пробегает пальцами по всем швам, роется в косметичке, открывает помады и пудру. Розе вдруг хочется вырвать у женщины из рук свою одежду. Вместо этого она берет из стопки книгу в твердом переплете, «Здание в руинах», с фотографией молодого бородатого мужчины с серьезным выражением лица, помещенной на суперобложке. Рукава его рубашки закатаны до локтей, а сам он стоит на выжженном клочке пустыни, рядом с домом в стиле модерн.

– Непреложный манифест о том, как в истреблении найти проблески надежды, – читает Роза текст на обороте. – Стоит попробовать?

– О, любишь читать? – Похоже, Юдифь удивлена. – Можешь сама узнать. Это первая книга Мейера, опубликованная им сразу после окончания архитектурного. Здесь все его труды. – Юдифь постукивает по другой книге, которая называется «Утопия в антропоцене». – Ему нравится, если среди нас образованные.

На мгновение Розу перестает заботить и запах плесени, и что панель потолка вот-вот обвалится, и даже то, что новая Мадам считает ее, Розу, неграмотной. Здесь лежат книги Мейера – бери и читай. Победа, маленькая, но очень важная. Знание того, что Мейер думает и чувствует, станет первым шагом к завоеванию его доверия. И от этого зависит все, что пообещал Дэмиен.

– Комната очень… – Роза ищет подходящее слово, – уютная.

Юдифь бросает на нее взгляд и смеется.

– Чушь собачья, сама понимаешь. Здесь смердит дохлой животиной. Но придется смириться. Давай-ка покажу тебе кухню.

Юдифь ведет Розу по темному коридору в помещение, где пахнет свежей краской и промышленным клеем. Оно совсем не похоже на изысканные столовые «Петли», в которых Роза обычно обедала с клиентами. Здешняя кухня выглядит как бывшая комната отдыха для персонала: она оборудована микроволновкой, электрической плитой на две конфорки и маленьким холодильником, гудящим в углу. В другом углу стоят белый пластиковый стол, какой обычно зарастает плесенью на заднем дворе, и стопка садовых стульев.

Кухня лагеря, скорее всего, не имеет винного погреба, зато в ней естественное освещение. Роза подходит к высокому, от пола до потолка, окну и смотрит, как на деревья мягко падает снег. Этот вид будет приютом ее души.

– Снег такой чистый, что хоть ложкой ешь, – замечает Юдифь.

Роза впечатлена. Даже в Плавучем городе воду приходится прогонять через фильтры. Или озонировать? Роза не может вспомнить. Она касается себя за левым ухом, чтобы уточнить ответ, но Юдифь указывает на стул.

– Я зачитаю короткое заявление, и в случае твоего согласия мне нужно получить устное подтверждение.

Роза усаживается за стол и кивает.

– …Известная как Роза, согласна ли ты пройти процедуру удаления Флика на три месяца, – Юдифь бросает взгляд на свои цифровые наручные часы, – начиная с тринадцати часов двенадцати минут 21 декабря 2049 года?

Роза знает, что выбора у нее нет.

– Да.

– Можешь ко мне наклониться?

Юдифь расстегивает кожаную сумку и натягивает латексные перчатки.

Роза перекидывает волосы через плечо:

– Будет больно?

– Не больнее, чем при установке. – Юдифь собирает волосы Розы в резинку и щупает за левым ухом, пока не находит характерную шишечку. – Ты была среди первых, кому поставили имплант, верно?

– Откуда вы знаете?

– У тебя Флик первого поколения, его легче обнаружить.

Роза получила Флик в пять лет. Пока его установка при рождении не стала обычным делом, каждый ребенок получал его перед тем, как пойти в детский сад. По программе «Один ребенок – один Флик». Местная медсестра просканировала глаза и отпечатки пальцев Розы, затем зафиксировала данные ее лица с помощью флеш-фотографии, следом попросила Розу помахать роботу-имплантатору с улыбчивым лицом и жутковатыми немигающими глазами. Тот помахал в ответ, а потом сделал три крошечных прокола вдоль макушки Розы, переплетая нити электродов через синапсы ее мозга. Когда ей за левым ухом сделали двухмиллиметровый надрез, Роза ощутила нажим и маленькую вспышку боли. После того как робот вставил туда отливающий цветами радуги чип, по щеке Розы скатилась одинокая слезинка.

Юдифь надавливает снова, теперь сильнее.

– Вот ты где. – Она отмечает место ручкой. – Считаю до трех. Как комарик укусит.

Юдифь снимает колпачок с металлического поршня, плотно прижимает его к коже. Роза прикрывает глаза. Сосущий звук, нарастающее давление, а потом отчетливый «чпок».

– Вот и все. – Юдифь убирает Флик в пробирку с помощью пинцета.

– Можно посмотреть? – спрашивает Роза, когда женщина запечатывает пробирку.

Юдифь пожимает плечами, протягивает маленький сосуд:

– Конечно, он же твой.

Роза никогда не видела свой Флик, хотя он пробыл в ее теле целых двадцать лет. Он объемнее применяемых сейчас, размером примерно с ноготь ее мизинца, и почти прозрачный. А когда Роза наклоняет пробирку из стороны в сторону, Флик мерцает и переливается биолюминесцентными цветами: коралловым, зеленым и топазовым.

– Новые ощущения? – интересуется Юдифь.

Роза смотрит в верхний левый угол кухни, моргает: раз, другой, третий – ничего. Канал не отображается. Как будто что-то умерло. Нет, не просто умерло, а вымерло, окончательно и бесповоротно.

Последняя история, которую Роза видела через Флик, была о тигре Самсоне, который умер от теплового удара в Бронксском зоопарке. Достойный появиться в канале заголовок, ведь речь идет об одном из последних тигров на планете, обычно триггерит бурный поток историй: статья в энциклопедии о тиграх в неволе; старинные кадры, на которых тигрята катаются в грязи; лекция, которую биолог читает о проблемах выращивания крупных кошек в условиях потепления климата; тигровые полоски; тигровое мороженое; плюшевые тигры; люди в тигриных костюмах.

Роза, сосредоточившись, снова думает: «Тигр». Канала все нет.

Вместо этого Роза вспоминает тигра, которого однажды увидела в зоопарке «Франклин-Парк» в Бостоне, когда тот был еще открыт для посещения, а местный тигр – жив. Мама отвела Розу туда отметить ее шестой день рождения, что случалось не часто в их жизни на полуострове. Воспоминание размыто, но если закрыть глаза, то оно становится более отчетливым: мама, непривычно молодая, ест дорогое мороженое, сидя на обжигающе-горячей стальной скамейке. Вот она передает рожок Розе и держит под ее подбородком салфетку, пока та облизывает лакомство. А потом, когда от мороженого не остается ни крошки, она поднимает Розу, чтобы та посмотрела на зверя за решеткой, и между матерью и дочерью расцветает счастье, которое на ее родном языке звучит очень необычно.

«Хоранги», – говорит мать и указывает на тигра.

Роза виснет на ее руках, пытаясь привлечь внимание потрясающего полосатого зверя и повторяя слово на корейском. Запинается на втором слоге, и щеки начинают гореть от смущения. Тигру плевать на ее плохое произношение. Он сидит совершенно неподвижно, словно застыл в янтаре, лишь моргает, когда муха садится на темную складку глаза.

Пыльная картинка из прошлого, явившаяся из тонкого эфира. Дэмиен предупреждал, что без Флика память может неожиданно преподносить сюрпризы, но Роза не ожидала, что воспоминания будут казаться такими недавними. Она закрывает глаза – мать все еще там, звучит ее смех, который Роза совсем позабыла.

– Не могу открыть канал, – говорит Роза и возвращает Флик Юдифи.

Мадам убирает пробирку в деревянную шкатулку.

– Привыкнешь. Мейер хочет, чтобы Цветы были чисты, не испорчены технологиями.

Роза машинально трогает себя за ухом. Там нет ничего, кроме синей чернильной точки.

* * *

В свое первое утро в лагере Цветы собираются на завтрак в кухне, на каблуках, под флуоресцентным светом щеки блестят от пудры, губы сияют блеском. Снаружи пока царит кромешная тьма. Цветы изящно сидят за пластиковым столом, но без Фликов, отвлекающих внимание; пальцы постукивают по столешнице, рассеянно теребят браслеты на запястьях, тонкую золотую нить на шее. Взгляд то и дело по привычке направляется к углам комнаты, но развлекательный канал все не появляется. И девушки продолжают смотреть друг на друга.

Юдифь говорит, что они – первые Цветы в лагере и должны гордиться тем, что предпочтение отдано им.

– Мы рассматривали многих девиц, – произносит она, прицепляя каждой из них над сердцем бирку. – Отобрали только вас, шестерых.

Они быстро запоминают свои новые имена: Ирис, Жасмин, Фиалка, Флёр, Ива и Роза. Звучат довольно красиво. Как для королев школьного выпускного. Роза, представляясь, внимательно изучает каждую.

Та, которую зовут Ирис, пахнет душистым инжиром. У нее низкий, чувственный голос, и когда она улыбается всем Цветам по очереди, в уголках ее глаз на мгновение появляются морщинки. Ее рыжие волосы собраны в тугой пучок, она одета в белую шелковую блузку с большим бантом на вороте. В клубе у Авалон в «Петле» зрелым хостес, таким как Ирис, поручали изучение святой троицы: политики, путешествий, гольфа – тем, которые любили обсуждать за ужином пожилые клиенты определенного происхождения, прежде чем удалиться в номер на сеанс легкой щекотки или порки.

Волосы Жасмин подстрижены в виде прямого каре, и у нее длинные, изящные пальцы человека, искусного в игре на пианино или составлении букетов. То, что Авалон назвала бы «классической красоткой»: ясные глаза, чистая кожа и прелестная шейка. Таких Роза тоже видела в «Петле»: шлюха голубых кровей родом из Новой Англии, получившая образование в одном из последних элитных женских колледжей, где приобрела строгие манеры и эрудицию бостонского бизнес-класса. Девица, что носит дизайнерский жакет и жемчуга как вторую кожу, умеет обращаться с вилкой для салата и говорит на трех языках. Девушка на контракте. Спутница в путешествии. Отдых на частных яхтах и покрытых дюнами островах под охраной хорошо оплачиваемых головорезов в дешевых костюмах.

Фиалка – из Нового Орлеана, из исконно коренных жителей. Она рассказывает, что ее отец-креол был музыкантом и научил ее играть на полудюжине инструментов. Потом она получила частичную стипендию в известном музыкальном колледже Нью-Йорка, но вскоре бюджет сократили, и деньги кончились. Бросив учебу, Фиалка начала выступать с концертами в небольших клубах и встречаться с клиентами в кондоминиуме, который делила с четырьмя индивидуалками. На ней красный комбинезон, волосы заплетены в длинные косы.

Флёр – типичная блондинка и оправдывает сей факт тем, что она из Калифорнии. Она жила в прибрежном городке к северу от Сан-Хосе до того, как всех оттуда эвакуировали во время лесного пожара, а после свалила все свои вещи в машину и сбежала вглубь страны. Она нашла работу в «Доме голубой леди», одном из последних легальных борделей, все еще действующих в пустыне Невада, где с облегчением обнаружила бесплодную и безлесную землю. В свободное от обслуживания игроков и военных время она создавала скульптуры из разноцветного стекла и глины. После этой работы Флёр хочет больше заниматься искусством и надеется открыть свою первую выставку на неработающей заправке на окраине Лас-Вегаса, где установит скульптуры рядом с давно заброшенными топливными насосами. На Флёр покрашенная методом шибори туника, на запястьях позвякивают браслеты, когда она теребит именной бейдж на груди.

Цветок по имени Ива – единственная в повседневной одежде. Стройная девушка с бритой головой, в заляпанной спецовке, с подтянутым, гибким телом кикбоксера. В отличие от остальных Цветов она не объясняет ни откуда родом, ни почему здесь оказалась. Листает роман, покусывая ноготь, пока Юдифь не просит ее представиться. Ива поднимает глаза, с секунду окидывает взглядом Цветы, называет свое имя и тут же возвращается к книге.

Юдифь поворачивается к Розе:

– Роза присоединилась к нам из Плавучего города.

Цветы вдруг смотрят на нее одновременно и с уважением, и с недоверием.

В свой первый день Роза оделась как бдительная секретарша, чтобы показать остальным Цветам, что к делу она подходит со всей серьезностью. На ней туфли-лодочки из лакированной кожи, чулки с задним швом, короткое черное платье, стянутое на талии, помада цвета засохшей крови.

– Ты же знаешь, как тебе повезло там работать? – спрашивает Розу Фиалка.

– Да, почему ушла? – интересуется Жасмин.

– Хотела сменить темп, вот и все, – отвечает Роза, отмечая, как пристально за ней наблюдает Юдифь.

Флёр на мгновение закрывает глаза и улыбается.

– Понимаю. Всецело и полностью. Ты хотела увидеть, действительно ли жизнь на севере лучше.

Ива кладет книгу на стол, проводит по ежику волос рукой, смотрит прямо на Розу.

– И так ли это?

Роза все еще чувствует на себе взгляд Юдифи, и он заставляет ее отвечать с осторожностью.

– Конечно.

– Верно, Роза. Нам всем повезло быть на севере, – произносит Юдифь, одаривая Цветы благожелательной улыбкой. – Однако мы должны себя защищать. Вот почему, пока мы живем вместе, необходимо соблюдать определенные правила.

Юдифь говорит Цветам, что каждый день они должны совершать две прогулки: утром, после завтрака, когда на лагерь проливаются первые лучи солнца, и днем, когда оно садится. Ветер, гололед, снег, дождь со снегом – все это не имеет значения. Они должны гулять, продолжает Юдифь, независимо от погоды. Все остальное время их перемещения ограничены торговым центром. Их комнаты, кухня, неиспользуемые помещения универмага – постоянно в их распоряжении. Однако не стоит забредать без сопровождения в дальние уголки центра, тем более – за его пределы, где шоссе, извиваясь, уходит еще дальше на север.

Роза уже знает, каково это – оставаться в помещении, когда в летние месяцы температура взлетает до сорока градусов и выше. Она неделями сидела в прохладе, обеспечиваемой центральной системой кондиционирования воздуха, когда снаружи от жары асфальт просто плавился. Торчать в четырех стенах для нее не проблема. Главное – с кем это придется делать.

– Запрещается пересекать шоссе, – продолжает Юдифь. – На том складе в данное время находятся Копатели, которые отчаянно нуждаются во всем, что только способно отвлечь их от тяжких условий.

– Копатели? – переспрашивает Ирис.

– Да, Копатели. Мужчины, нанятые для работы на стройке, – поясняет Юдифь.

– Мы в состоянии о себе позаботиться. Уж мужчин-то мы знаем, – включается в разговор Фиалка.

– Таких, как эти, не знаете, – отвечает Юдифь. – Единственное, на что они годятся, – это копать ямы в земле. – Она смягчает голос. – В отличие от ваших клиентов, разумеется. Они настоящие джентльмены. – Юдифь смотрит в окно на падающий снег. – Какое это, должно быть, облегчение – чувствовать холод.

Несколько клиентов Розы из «Петли» проводили отпуск за полярным кругом, заплатив сумму, эквивалентную ее годовому заработку, чтобы подрейфовать на пароходе меж тающих айсбергов. «Утраченный мир, – сказал один, показывая Розе фотографию за фотографией голубого льда. – Когда-нибудь увидеть айсберг станет более невозможным, чем побывать на Луне».

Пророчества о том, как, что и, самое главное, кто выживет, были общей темой среди клиентов Розы. Они часто проговаривали, что в периоды кризиса планируют сохранить свои богатства. Офшорные банки. Офшорные города. Обращение нестабильных государственных облигаций в золото. Отказ от всех видов ископаемого топлива в пользу акций экологически чистой энергетики, с отводом значительной доли средств на мониторинг данных и исследований в области кибернетики.

«Мыслит ли Мейер иначе?» – гадает Роза. Если он хоть в чем-то действительно такой, каким его описал Дэмиен, тогда он все еще наивно верит в лучшее будущее. И Роза может использовать это в своих интересах: веру Мейера в то, что он способен спасти мир, а не просто нажиться на разрушении оного.

* * *

После завтрака из вареной овсянки Юдифь ведет Цветы ко входу в торговый центр и показывает, где хранятся их длинные парки на меху и зимние сапоги до колен. На каждой куртке разноцветными нитками вышита эмблема: кроваво-красный бутон – у Розы, темно-синее гнездышко – у Фиалки, гроздь белых цветков – у Жасмин, розовые мазки – у Флёр, фиолетовые и желтые лепестки – у Ирис. В отличие от остальных, чьи цветы изображены срезанными со стебля, на куртке Ивы красуется целое дерево с длинными томными ветвями, которые тянутся вниз, к сложной корневой системе, и на каждой распускаются серебристые цветки. Роза однажды видела похожую иву на кладбище полуострова, где похоронен ее отец, вырезанную на сланцевых надгробиях пуритан, заселивших Восточное побережье столетия назад. Символ смерти, но также и возрождения.

Цветы разбирают предназначенные им парки, одеваются для прогулки на свежем воздухе. Когда они выходят наружу, солнце только встает. Занимается утро, бодрящее, яркое, морозное. Роза набирает полную грудь воздуха. Он настолько свеж, что прямо хоть сейчас запечатывай в маленькие серебряные цилиндрики и отправляй на юг, где он будет цениться как набитый пайками ящик во время голода.

Роза предпочитает не искать себе спутницу и гуляет одна по заснеженной стоянке вдоль металлического забора, которым отмечена граница их нового дома. Замечает посреди забора ворота с интеркомом для пропуска людей внутрь или наружу. Правила Юдифи – это не единственное препятствие, что удерживает здесь Цветы.

Роза смотрит, как они нарезают круги по замерзшей парковке. Гадает, льстит ли им то, что они прошли тщательный отбор. Их курировали. Слово само приходит на ум, непрошеное. Их курируют. Рыжую зрелую женщину. Утонченную богатейку. Подтянутую чернокожую. Мечтательную блондинку-художницу. Странную крутышку. И Розу, которая занимает роль скромной азиатки. Кто их выбрал и почему?

Кто-то похлопывает ее по плечу. Обернувшись, Роза видит рядом с собой Иву. В объемной парке и сапогах на меху она кажется еще более юной и длинноногой, чем на кухне.

– Они за нами следят, – указывает Ива.

На другой стороне шоссе, у склада, стоит группа мужчин в одинаковых костюмах цвета грязной воды. У каждого на плече лежит лопата.

– Копатели? – спрашивает Роза.

Ива кивает.

– Да. Юдифь говорит, что они грязные ублюдки.

Роза наблюдает, как они шутливо подпихивают друг друга локтями. Один толкает другого вперед, а тот смеется и отступает обратно.

– По-моему, безобидные.

Ива грубо смеется:

– Как ты можешь быть в этом уверена?

Трое Копателей направляются к середине шоссе. Они громко шутят, подзадоривая друг друга, пока один не отваживается наконец выйти вперед и постучать лопатой по металлическому забору. Затем он что-то кричит и машет рукой. Цветы замирают, оглядываются. Копатель вдруг встает на руки и шагает на них вдоль забора, болтая ногами в воздухе. Ладони в перчатках оставляют в снегу глубокие следы.

Мужчина прыжком возвращается на ноги и отвешивает глубокий поклон. Раскрасневшийся от прилившей крови, он сверкает красивым женщинам в огромных пуховых парках золотой улыбкой.

Роза приветствует мужчину взмахом руки, и он снова кланяется, явно довольный, что ему удалось привлечь ее внимание.

Вдруг на шоссе что-то мелькает. Издалека по неподвижному пейзажу к Цветам синхронной процессией движутся шесть внедорожников, каждый тянет изящный прицеп-трейлер, мерцающий в лучах низкого зимнего солнца. Когда они проезжают мимо парковки торгового центра, Роза замечает на каждом капоте по маленькому зеленому флажку с геодезическим куполом. Тонированные стекла мешают что-либо разглядеть, но Роза знает: внутри машин сидят их клиенты.

Юдифь зовет Цветы их новыми именами; прежде чем последовать за ней, Роза оборачивается и смотрит, как внедорожники проезжают мимо рабочих лагерей, дальше на север. Куда они направляются – загадка, но Роза намерена ее разгадать.

Она спешит обратно в торговый центр. Ей следует подготовиться. Скоро придут клиенты, и она должна сделать так, чтобы Мейер точно выбрал именно ее.

* * *

Вернувшись в комнату, Роза садится на кровать и по привычке касается себя за левым ухом. Морщится. Место, откуда извлекли Флик, все еще побаливает. Клиенты часто в восторженных выражениях разглагольствовали о том, как без вмешательства Флика разум становится «свободным», но свободное от работы время, как и большинство хостес «Петли», Роза предпочитала проводить в канале. Теперь, без Флика, ей неуютно, как будто из тела выдернули кусок. Однако сознание стало действительно чище, острее.

Роза берет с тумбочки книгу Мейера, читает введение:

Эта книга начинается простым допущением: что мы способны создать из разрушения? Строительство на руинах – стратегия, которую когда-то использовали в послевоенных условиях, на развалинах разбомбленных городов, на щедро удобренных мертвецами полях боя. Люди всегда создавали империи, рисуя границы кровью. Однако сейчас мы ведем войну не против наций, а внутри собственных стран и сообществ, против самого земного шара. Мы должны начать восстановление на земле, что была разрушена человеческой глупостью: бывший ядерный полигон, вырубленный лес, разоренный после урагана город, разрытое место добычи нефти. Земле нужны люди, которые будут за ней ухаживать, заботиться о ней, строить и мечтать. Если привлекать людей к жизни среди руин, мы все еще, быть может, имеем шанс выжить.

Последнее, что Дэмиен рассказал Розе перед ее отъездом в лагерь: Мейер будет утверждать, что выживание – черта, присущая человеческой эволюции.

«Но выживание – это всегда выбор, – заметил Дэмиен, когда они сидели за столом розового дерева в его номере. Он потянулся к ее руке, прижал большой палец к венам на запястье. – Ты можешь выбрать жизнь или решить погибнуть. Твое слово, моя дорогая».

«Жизнь», – ответила Роза. Под пальцем бился пульс.

«Разумный выбор, – кивнул Дэмиен. – Позволь показать, что ты получишь, когда вернешься».

Дэмиен отвел Розу в квартиру, которую выделил для нее с матерью: белый куб с окнами от пола до потолка, выходящими на мерцающий Атлантический океан.

«Будешь первой видеть восход солнца, – сказал Дэмиен. – И тебе больше никогда не придется думать о материке».

В то время она едва могла поверить, что им будет принадлежать такая жизнь. Стереть все, что было раньше. Открыть чистую страницу. Начать заново.

Роза откладывает книгу Мейера и смотрит из окна своей спальни на снег, падающий на лапы сосны. Маленькая птичка порхает с ветки на ветку, не желая задерживаться на месте. Роза гадает о том, что же мать подумает о Плавучем городе с его сверкающими торговыми центрами и благоустроенными зелеными насаждениями, огромными башнями, которые будто ведут беседы с небесами. А если мать не захочет снова видеть океан? Это беспокоит Розу. Вдруг то, что они потеряли, невозможно заменить?

Резко взмахнув крыльями, птичка взлетает. Роза смотрит, как она по дуге поднимается в небо, пока наконец не исчезает.

Глава 2. Грант

Земля кажется Гранту пустой. Он сидит в самолете на месте 1А, с пластиковым стаканчиком первоклассного виски в одной руке и опустошенным пакетиком соленой соломки – в другой. Смотрит на свою новую страну. Иллюминатор усыпан крошечными снежинками, тундра – вечнозелеными растениями. Гранитные горы вздымаются из ледяных озер, голубых, как яйца малиновки. По крайней мере, он так думает. Грант никогда не видел яиц малиновки вживую. Птицы в Плавучем городе, как правило, инбредны, содержатся в клетках, и каждую весну их отпускают на волю. В свой более эксцентричный период жизни Грант просматривал фото яиц малиновки в канале Флика, выискивая точный оттенок глаз Джейн, и обнаружил еще одно его название – «голубой потерянного яйца». Тогда Грант восхищался поэтичностью термина, считая его достойным отражением любви к Джейн. А теперь он чувствует себя потерянным – и на этом все.

Ну вот, опять. Одна мрачная мысль – и он снова в бездне. Вот так просто вся надежда, которую он накопил для путешествия, угасла. «Мыслите позитивно, – часто повторял психотерапевт, которого нанял отец. – Создавайте лучшую реальность через самосознание».

Грант снова смотрит в иллюминатор и пытается почувствовать себя счастливым. «Здесь все выглядит более ясным, чем в Бостоне», – заключает он и замечает, что настроение улучшается. Может, дело в третьем виски или в том, что Грант оказался за тысячи миль от семьи и всего оставленного позади. «Нет, – думает он, – всего дерьма, от которого я наконец-то сбежал».

Когда самолет идет на снижение, Грант видит, что земля не пуста. Отрезки льда перемежаются постройками. Почерневший сарай, сгоревший дотла в лесном пожаре. Зерновой элеватор, красный от ржавчины и пустой. Нефтяной насос, застывший в наклоне. Прямой участок шоссе, где до сих пор никакого транспорта. Нигде нет движения. В сущности, ничто не кажется живым.

И тут вдалеке он видит зеленые огни посадочной полосы. Самолет касается земли, маленькой светящейся территории, вздрагивает и катится по полосе асфальта к концу пустыря. По иллюминатору стекает конденсат, Грант случайно сминает пластиковый стаканчик. Он единственный пассажир в рассчитанном на шестерых самолете, но, как прилежный мальчик из Уолдена, ждет, когда погаснет надпись «Пристегните ремни», прежде чем встать. Он стряхивает крошки с брюк, вытаскивает чемодан из верхнего отделения, тщательно завязывает вокруг шеи кашемировый шарф.

Он почти у цели.

Волоча чемодан по замерзшему асфальту, Грант оглядывается и видит, что самолет вновь катится по полосе и взлетает. Что, ни один пассажир не возвращается? Удивительно. Грант предполагал, что в начале семестра путешественников будет немало. Он наблюдает до тех пор, пока самолет в небе не превращается в точку.

Местный терминал оказывается никаким не терминалом, а бывшей заправкой с пристроенным рядом запущенным мотелем. Перед заправкой все еще стоят две колонки, на мотеле то включается, то выключается неоновая вывеска: «СВОБОДНО. СВОБОДНО. СВОБОДНО».

Грант ставит чемодан у входной двери заправки, протирает платком запотевшие очки, прежде чем оглядеть комнату в тускло-желтых цветах: хот-доги, что лениво вращаются рядом с древней банкой маринованных огурцов, потертые столы и порезанные виниловые кресла, приклеенное скотчем к стойке радио, настроенное на белый шум. В витрине вывешена табличка, написанная от руки, – предупреждение заблудшему путнику:

«Это ПОСЛЕДНЕЕ пристанище.

Все северные дороги не изведаны и запущенны».

Внутри всего три человека: два дальнобойщика с устрашающего вида растительностью на лице, в шерстяных шапках-ушанках и куртках-бомберах на подкладке, а еще кассир, девушка-подросток, которая избегает зрительного контакта, когда Грант, улыбнувшись, здоровается. Он чувствует, как мужики с подозрением оглядывают его кеды и тонкую вельветовую куртку, и жалеет, что не взял с собой ничего, кроме блейзеров, мятых рубашек и единственной пары лоферов с кисточками, подарок матери, которые, как он теперь понимает, придадут ему вид типичного мудилы из Лиги плюща. Ни шапок. Ни перчаток. Ни обуви, в которой можно пробираться сквозь полтора метра снега. Как доберется до кампуса, придется накупить целый гардероб из шерсти в клеточку.

– Прошу прощения, не мог бы кто-нибудь отвезти меня в Доминион-Лейк? – спрашивает Грант у мужчин. Он похлопывает себя по карманам куртки, достает из бумажника пачку американских купюр.

Оба мужика разражаются утробным хохотом, сверкая золотыми зубами. Значит, то, о чем читал Грант, – правда: здешние мужчины хранят заработок в зубах.

– Доминион-Лейк? – наконец произносит один, поправляя шапку и обнажая татуировку нефтяной вышки на предплечье. – В Доминион дороги нет.

Второй отводит взгляд, согревая ладони кружкой черного как смоль кофе.

– Нет, есть. – Грант разворачивает карту на столе. – Вот тут, – он постукивает пальцем по водоему в форме человеческой почки. – Если вы меня туда отвезете, я хорошо заплачу. – И кладет рядом деньги.

– В Доминион дороги нет, – повторяет первый мужик и отворачивается, показывая, что разговор окончен.

– Я уверен, что тут есть маршрут, – настаивает Грант с куда большим отчаянием, чем ему хотелось бы.

Второй мужик бросает взгляд на извивающуюся линию и коротко кивает.

– Когда-то возили топливо, наверное. Туда больше никто не ходит.

– Вообще я направляюсь в колледж Доминион, – говорит Грант. – Вы наверняка о нем слышали. Знаю, что в здешнем регионе он большое достижение.

Первый мужик, помолчав, смотрит на Гранта с любопытством.

– Ты откуда будешь, парень?

– Из Бостона, – отвечает Грант, но поправляет себя: – Ну, на самом деле я родился в Кембридже, в учебной клинике при Уолдене. – Он более чем немного взвинчен, раз ведет такие разговоры. Этим людям явно плевать на географические границы Новой Англии. – Но моя семья родом из Бостона.

– Уолден? – спрашивает второй мужик. – Типа как университет?

– Да, – кивает Грант. – Окончил его в начале года.

На лице мужика появляется отвращение.

– Ты что, нацуклонист?

Грант еще никогда не слышал, чтобы термин «нацуклонист» произносили вслух. Только читал в колонках, где описывали американцев, которые скупают землю на севере Канады, отчаянно нуждаясь в ее холодном климате и широких безлюдных пространствах. Слово должно, разумеется, его унизить, однако Грант не позволит этим мужикам увидеть его раздраженность.

– Нет, клянусь. Я здесь, чтобы преподавать английский в колледже. – Грант все равно пододвигает к собеседнику пачку банкнот. – Пожалуйста. Если вы меня отвезете, я утрою оплату.

Мужики встают, оставляя купюры нетронутыми.

– Не все на севере продается, – говорит второй, приподнимая шапку.

Грант беспомощно смотрит, как они уходят, затем снова кладет деньги в карман. Когда дверь закрывается, он садится за стол и тапает себя за ухом, ожидая появления канала. Его нет. Грант снова тапает. «Включись на секунду», – умоляет он. Только чтобы проверить GPS. Но канала все нет, местоположение не запеленговать.

– Связь пропала? – спрашивает Грант у девушки за кассой. – Не могу включить Флик.

– У нас тут нет связи, – отвечает она.

– Что, постоянно? – недоверчиво уточняет Грант.

– Ага. Мы очень близко к северу.

Из всех методов познания, которые Грант изучил в Уолдене, самым радикальным было выключение Флика. Как и у всех однокурсников, Флик был первым объектом, пронзившим его тело. Устройство было с Грантом с самого рождения, излучая невидимую силу, которую тот считал слишком обыденной, чтобы подвергать сомнению. Даже когда он сидел на семинарах и обсуждал прочитанное за неделю, офлайн, Флик оставался на месте, вшитый за левым ухом, терпеливо ждущий, когда его вновь тапнут. И пусть Грант практиковал воздержание от просмотра ленты во время занятий, он часто этим злоупотреблял, когда возвращался домой. Пауза делала стремительный поток еще слаще, и когда канал накрывал его волной, то Грант временами ощущал даже нечто сродни возбуждению. Узнав, что связи здесь нет, он встревожился еще сильнее.

Кассирша качает головой и переключает внимание на радио. Ищет волну, пока сквозь сплошной белый шум не пробивается поп-музыка, которая быстро исчезает.

– Если хотите, можете воспользоваться стационарным телефоном.

Рядом с кассой стоит древний дисковый аппарат. Поднимая трубку, Грант удивляется тому, какая она тяжелая и теплая. Он прикладывает ее к уху и чувствует маслянистый запах чужой кожи. Ощущение одновременно интимное и неуютное, как будто он прижался щекой к подмышке незнакомца. Протерев трубку манжетой, Грант набирает номер.

Спустя три гудка ему отвечает мужчина:

– Мейер, слушаю.

– Да, здравствуйте. Это Грант Гримли. Я новый сотруд…

– Грант! – перебивает Мейер. – Мы ждали вас вчера.

– Я все сейчас объясню. Не успел на пересадку в городе, пришлось нанять самолет, на котором долетел как можно дальше на север.

– И где вы сейчас?

Грант пытается вспомнить название местности, нечто грубое, грозное, вроде Викинга. Оглядевшись, замечает в пепельнице рядом с телефоном старомодный спичечный коробок: «Добро пожаловать в Вандал! Где даже дороги вымощены нефтью».

– Застрял на заправке в Вандале, не могу найти попутку до кампуса. – Подняв глаза, Грант видит, что кассирша повернулась к нему спиной, и быстро сует коробок в качестве сувенира в карман.

– Не проблема, Грант. Завтра заберу вас лично. – Мейер делает паузу и добавляет: – С нетерпением жду встречи с вами, Грант. Слышал немало многообещающего.

– Взаимно. И не могу дождаться встречи со студентами.

– Мы все жаждем с вами познакомиться. А пока хорошенько выспитесь, увидимся завтра.

Грант вешает трубку и с облегчением вздыхает. Уже на следующий день он будет в кампусе вкушать горячую пищу в столовой. Поплавает в бассейне с морской водой, чтобы расслабить затекшие мышцы, полистает в библиотеке коллекцию англоязычной литературы двадцатого века. Еще всего лишь один день путешествия – и наконец можно будет распаковать вещи в новой квартире. Он надеется, что там найдется рабочее место у окна, может, даже удобное кресло для чтения, откуда он будет любоваться падающим снегом.

Грант вновь чувствует проблеск чего-то светлого. Чем больше он сосредоточивается на ощущении, тем четче оно становится, начиная казаться надеждой. Грант замечает, что кассирша встряхивает банку, наполненную мармеладными желейными конфетами в виде хот-догов.

– У вас здесь вся еда в виде хот-догов? – указывает на них Грант.

Девушка отводит взгляд, затягивая потуже высокий конский хвост.

– Хот-доги. – Грант постукивает пальцем по банке, чтобы привлечь внимание девчонки. – Они повсюду.

– Окей… как скажете. – Она закатывает глаза.

– Не берите в голову. Это была шутка. – Грант делает паузу, однако ответа не получает. – Мне нужна комната на ночь.

– Комнаты наверху, – говорит девушка, по-прежнему избегая его взгляда. – И оплата вперед, наличными.

– У меня только американские. – Грант кладет на стойку пачку денег.

Кассирша бросает на него скептический взгляд.

– А больше ничего?

– Мне сказали, что здесь принимают американские. – Грант старается держать ровный тон.

– Менеджеру не нравится, когда у нас тут шныряют американцы. Говорит, что нам больше нельзя брать ваши деньги.

– Ох, – отзывается Грант. – И почему же?

Девушка смотрит на него пустыми, полными скуки глазами, словно ответ на его вопрос предельно очевиден.

– Мы знаем, что вы задумали. Скупаете землю. Пытаетесь выбраться из собственной страны. – Кассирша пожимает плечами, потом наклоняется вперед и шепчет: – Не то чтобы я винила вас лично. Но правила устанавливает менеджер.

Она поворачивается и постукивает пальцем по написанной от руки и прикрепленной к стене табличке, которую Грант до этого не замечал: «НИКАКИХ БАКСОВ ОТ ЯНКИ!»

– Слушайте, мне просто нужно место для ночлега. – Грант все равно придвигает к девушке пачку денег. – Пожалуйста. Я в отчаянии.

Она подносит одну зеленую купюру к лампе накаливания, словно изучает давно погребенное под слоем ила ископаемое.

– На Бога уповаем, – зачитывает она вслух и смотрит на Гранта с ухмылкой. – Вот и первая ваша ошибка.

Грант лезет в карман куртки, нащупывает обнадеживающую его золотую монету. Ее он предложит лишь в самый последний момент.

– Всего одна ночь, обещаю.

Девушка отодвигает наличку обратно.

– Ваши деньги здесь не помогут.

– Ладно. – Грант достает и кладет на стойку монету. – Полагаю, золото вы принимаете?

Девушка улыбается, и Грант видит, что и у нее на передних двух зубах красуются золотые коронки. Она ловко бросает монету в кассовый аппарат, после чего вручает Гранту ключ от номера.

– Выезд в одиннадцать.

* * *

В номере мотеля, лежа на кровати, Грант чувствует себя опустошенным, из-за того что рано в своем путешествии отказался от золотой монеты. Ее в детстве подарил ему отец, на ней был оттиск лица иностранного диктатора, который насильно превратил всю валюту своей страны в золото, когда рухнули финансовые рынки. «Всегда держи во внутреннем кармане ценный ресурс, – сказал отец. – Даже если придется носить с собой память о порочном человеке». Грант делал, как велено, и хранил монету в напоминание об этике своей семьи, сначала во имя оной, затем вопреки.

«Монета больше не имеет значения», – успокаивает себя Грант и садится. Здесь никто не знает его семью. Отчасти поэтому он и согласился на эту работу. Единственный способ перестать быть Гримли – перебраться туда, где это имя ничего не значит.

Он все еще горд, что его наняли благодаря его личным заслугам. Отец не дергал за ниточки, никто не звонил какому-нибудь давнему приятелю по школе бизнеса. Образование в Уолдене, вероятно, не повредило, но Грант ведь сам написал сопроводительное письмо, где старательно объяснил, почему хочет «помогать обществу, обучая студентов, отличных от контингента Уолдена». Может, вышло немного очевидно, однако этого хватило, чтобы ему предложили пройти видеособеседование, на котором он и убедил рекрутера в своих обширных знаниях в области преподавания английского языка на начальном уровне.

«Чушь собачья», – думает Грант и плюхается обратно. В действительности у него нет никакого опыта, и последние две недели он просыпается посреди ночи, охваченный глубоким и стойким чувством собственного несоответствия. Сколько там канадских душ жаждут образования, которое принесет им он?

И чему он их научит? До недавнего времени его жизнь была полна легкости. Он плавно плыл по течению, огражденный от внешнего мира тем, что всякий выбор был сделан за него еще до того, как он сам начинал понимать, что это вообще был выбор. Ничуть не помогало и острое осознание своих привилегий. Он вырос в семье, чье имя высечено на мраморных стенах первой публичной библиотеки страны. В ее честь называли улицы, учебные заведения, финансовые центры. И теперь на их деньги строят приватизированные города.

«Быть Гримли – значит отбиваться от зависти тех, кто не принадлежит к Гримли», – всегда повторял отец, прежде чем пуститься в долгий, обросший легендами пересказ наследия их рода: о том, как Гримли сколотили состояние, финансируя поставки опиума, рома и рабов через океаны. Когда их товары стали политически сомнительными, семейство переключилось на текстиль, основав хлопчатобумажные фабрики, что прославились долговечностью производимой одежды и жестокими условиями труда. После забастовок фабрики пришлось закрыть, а семье – переехать за границу в поисках более дешевой рабочей силы. Вновь Гримли открыли себя в недвижимости, распилив Бэк-Бэй и Бикон-Хилл и вложив остаток состояния в нефтяные скважины в терзаемых войной и диктатурой странах. Когда нефть обесценилась, Гримли переключились на зеленую энергетику и автономные города, финансируя первый Плавучий город в Бостонской бухте и занимаясь добычей редкоземельных минералов. Богатство Гримли настолько велико и интегрировано, что отец никогда не думал о нем с точки зрения денег – их семья была просто-напросто частью американской истории.

Отец ошибается. Даже историю можно переписать. Изучив на курсе европейской истории Французскую революцию, Грант задался вопросом: будут ли когда-нибудь вспоминать род Гримли как раздутый пережиток аристократии? Ведь их успех, влияние, состояние созданы путем выжимания средств из труда рабочих. В моменты наимрачнейшего настроения Гранту нравилось представлять захват кристаллического Плавучего города. Как туда хлынет стремительная толпа оборванных и грязных героев из рабочего класса, вооруженных топорами, лопатами, ржавыми кирками, как они взберутся по лестнице прямо к угловому кабинету отца. Грант всегда останавливал апокалиптические видения у самой двери, ставил кровопролитие и битое стекло на паузу. Пусть Грант и презирал отца, но они все же близкие родственники.

Если он неспособен убить отца даже метафорически, тогда все, что ему остается, – это сбежать. Грант расстилает на полиэстеровом покрывале карту, чтобы наметить свой путь в колледж. Вот, должно быть, Вандал. Грант обводит заправку, и вот здесь – он ведет дальше, до синей «почки», – лежит озеро Доминион. Просто пятно, от которого по глухим землям ползет едва заметная линия.

Грант идет в ванную, чтобы побриться, но застывает, увидев себя в зеркале. Щеки покрыты жесткой щетиной, сам немытый, с диким взглядом. Он впервые в жизни видит, как выглядел бы, будь он другим человеком.

«Ты всегда будешь Гримли, – сказал отец перед отъездом Гранта. – Побег ничего не изменит».

Он докажет, что отец неправ. Моментально Грант решает не бриться и возвращается в кровать, залезает под жесткое от холода одеяло. Закрывает глаза. Сон приходит так быстро, будто задернули занавес.

* * *

На следующее утро у заправки, где в ожидании стоит Грант, останавливается черный внедорожник с серебристым трейлером. Дверь автомобиля распахивается, и оттуда выходит красивый, ухоженный мужчина в куртке из овчины. Его аккуратно причесанные волосы одного со снегом белоснежного цвета. Он идет к заправке легкой, бодрой походкой, обутый в пару блестящих ботинок. Коротко свистит – и из машины выскакивает шустрый английский пойнтер, который своей гладкой, лоснящейся шерстью идеально дополняет утонченность хозяина.

Грант выходит наружу.

– Мейер? – неуверенно спрашивает он.

– Нет, я ваш канадский похититель, – мужчина смеется. – Разумеется, я Мейер. Идите-ка сюда, пока не окоченели.

Грант следует за Мейером к машине, забирается на пассажирское сиденье. Собака тоже запрыгивает внутрь и устраивается на заднем. Из динамиков доносятся переливы саксофона и синтезатора. Музыка зажигательная, сдержанная и немного меланхоличная.

– Этно-джаз, – отвечает Мейер, когда Грант спрашивает, что это. – У меня фантастическая коллекция оригинальных виниловых пластинок, которые приедут в следующем семестре.

– А откуда вы?

– Лос-Анджелес в основном. Во всяком случае, там находится мой склад. Раньше у меня было бунгало в Джошуа-Три, но я его продал, как только ежедневная температура там достигла сорока трех градусов. – Мейер качает головой. – Ужас, что творится на юге. – Он приоткрывает окно на пару сантиметров и вдыхает полной грудью. – Вот почему я люблю север. Свежий воздух. Чистый. Без примеси. Когда вы в последний раз дышали таким?

– В прошлом июне, – говорит Грант и медленно вдыхает прохладу. – Мой профессор отпраздновал публикацию своей книги, заказав ящик с новозеландским воздухом.

– Канадский не такой. Он холодней и суше. Меньше соли, потому что мы прилично удалены от побережья, – объясняет Мейер. – Мы тут, видите ли, в субарктическом климате. Хотя сто пятьдесят миллионов лет назад эти места были дном океана. Если копнуть достаточно глубоко, можно найти тела морских беспозвоночных, запертых в минеральных могилах. Здешние жители добывали аммонит, делали из него украшения.

– А почему перестали? – Грант смотрит в окно, за которым проплывает пейзаж – ряды засохших сосен, что время от времени прерываются почерневшей фермой с провалившейся крышей. Среди обломков мелькает обугленный корпус автомобиля, и Грант старается не думать, каково это – быть заживо сожженным.

– Ископаемое топливо, конечно. Машина с помощью бусиков бегать не будет. – Мейер включает левый поворотник, хотя они на дороге совсем одни.

– Но теперь, после запрета на нефть, все свернули?

Мейер кивает:

– Да, пятнадцать лет назад буровые остановились. Вы ознакомились с регионом, я впечатлен. Собственно, меньшего от мальчика из Уолдена ожидать и не следовало. Знаете ли, я сам там обучался, пока сие заведение не стало местом лишь для немногих счастливчиков.

Грант бросает взгляд на лежащие на руле руки Мейера.

– Кольцо вашего выпуска?

– Выпуск 2014-го. А вы окончили колледж как раз в этом году, не так ли?

Грант теребит собственное кольцо, вспоминая, как осторожно играла с ним Джейн, когда не могла заснуть.

– Выпуск 2049-го. Но его вес меня всегда тяготит.

– На самом деле это дань ностальгии. И кольцо действительно откроет определенные двери, если его владелец того захочет. – Мейер делает музыку тише. – Что еще вы узнали об этих местах?

– Что это территория коренных народов, – отвечает Грант, – но нефтяные компании выжили некоторые из исконных наций с их земель.

– Верно, Грант. – Мейер машет рукой в сторону деревьев. – Теперь наши следы должны быть много легче, в большей гармонии с миром природы.

– Местные настроены враждебно? Пара человек на станции назвали меня нацуклонистом и отказались везти на север.

Мейер ощетинивается.

– Меня не перестает удивлять ирония оккупации. Эти люди произошли от первых переселенцев, которые украли эту землю у аборигенов, и все же именно нас они именуют захватчиками. Мы ее, по крайней мере, честно купили.

– Но мы для них все же захватчики, верно?

Мейер качает головой.

– Скоро они увидят в нас друзей. Местным нужны рабочие места и будущее. Будут брать то, что дают, даже у группы американцев с намерениями, выходящими за узкие рамки их понимания. – Он выключает музыку и, глянув на Гранта, вновь смягчает голос: – Эта страна нуждается в идеологии, выходящей за пределы выгодной добычи. Однажды они поблагодарят нас за то, что мы здесь живем. – Мейер кивает на окно: – Видите вон ту трубу?

Грант впервые обращает внимание на серебристый трубопровод, что тянется вдоль шоссе сантиметрах в тридцати над землей, змеится к горизонту и наконец исчезает в густой роще.

– Когда-то по этой трубе можно было проследовать до самой границы со Штатами, – объясняет Мейер. – Теперь все это совершенно бесполезно. – Он постукивает по рулю внедорожника. – Машинка, разумеется, на электротяге. Мы тут пытаемся строить лучшее будущее. Однако любые дальновидные планы не исключают жертв. Боюсь, мы отстаем от графика.

– Что вы имеете в виду?

– В этом месяце мы только приступили к строительству кампуса.

– То есть кампус еще не открыт?

– В данный момент проект в стадии производства. Знаю: при приеме на работу вам обещали определенные жилищные бонусы, поэтому хочу быть с вами предельно откровенен. Это настоящая работа, Грант, вас не будут везде водить за ручку, как в Уолдене. Однако ее сопровождают и определенные недостатки. Неприхотливая пища. Простой быт. Но обещаю: как только мы все наладим, вы первым переберетесь в новое жилье.

Дома в Плавучем городе ждет стеклянный кабинет с надписью «Грант Гримли» на двери. Первая башня. Самый верхний этаж. Прямо рядом с угловым кабинетом отца. Все, что нужно. Одна-единственная просьба – и уже завтра в небе появится вертолет. Через сорок восемь часов Грант будет сидеть в кожаном вращающемся кресле и глядеть, как волны Атлантического океана, пенясь, омывают набережную. Отец встанет в дверях и скажет извиняющимся тоном: «Забудь о Джейн, Грант. Почему бы тебе не наведаться в “Петлю”?»

Грант смотрит на серебристую трубу, зная, что отец никогда не найдет его здесь, вне Сети, с выключенным Фликом. Мысль наполняет его пьянящим счастьем. Он совсем один. Впервые в жизни. Никаких уведомлений, которые его достанут. Никакого геотрекера, который фиксирует его перемещения. Никто в мире не знает, где он, кроме Мейера.

Грант поворачивается к нему.

– Я никогда не вернусь на юг.

– Хорошо, – кивает Мейер. – Я знал, что могу на вас положиться.

* * *

Здание, рядом с которым Мейер высаживает Гранта в Доминион-Лейк, представляет собой квадратный склад, на вид уже лет десять, не меньше, заброшенный. Своего рода душераздирающе типичная конструкция, что Грант всегда ассоциировал с пригородом, подобные которой, казалось, простирались до бесконечности за пределами Бостона. Мейер пообещал, что внутри его встретит Бригадир, и Грант волочит свой чемодан по утрамбованному снегу ко входу. Окна заклеены местной газетой, потемневшей и сморщившейся от солнца. Объявление о скидках на свиные отбивные в магазине смешанных товаров. Статья, где автор беспокоится по поводу резкого падения цен на газ. Еще одна – о запрете на нефть. Грант стучит костяшками пальцев по оконному стеклу и ждет.

Ноль реакции.

Он стучит еще раз.

Тишина.

Грант потирает руки, переминается с ноги на ногу, чтобы разогнать кровь. Пальцы уже немеют, и он гадает, как скоро наступит обморожение. Грант читал, что когда люди на севере умирают от переохлаждения, то их часто обнаруживают следующей весной прекрасно сохранившимися в сугробах. Либо тела вообще никогда не находят.

Вдруг дверь распахивается, милосердно прерывая мрачные мысли Гранта. На пороге стоит мощный мужчина с длинной рыжей бородой, в куртке из медвежьего меха.

– Грант, мой мальчик! – восклицает Бригадир. – Не слышал, был в задней части. Нам только что доставили топливо, и я заправлял генератор. – Он указывает на засыпанную снегом фуру на парковке.

– Разве топливо не контрабанда? – спрашивает Грант, следуя за Бригадиром внутрь.

В дальней части помещения стоит ряд коек. Пахнет горелым мясом.

– Мы же только что встретились. Думаешь, с ходу выдам свои секретики? – Бригадир ведет Гранта дальше, вглубь склада. – Шучу, сынок. – Он хлопает Гранта по плечу. – Ты бы видел свое лицо! Напугал тебя, а? Топливо – единственный ресурс, который может предложить этот несчастный регион. Бочки стоят на складах по всему северу.

– У нас тут новичок, Флин! – кричит Бригадир мужчине, работающему за стальным столом. – Первый раз в лагере. Придется его сегодня посвятить.

Тот, кого назвали Флином, поднимает взгляд и приветствует Гранта взмахом мясницкого ножа. Мужчина одет в окровавленный рабочий халат и курит сигарету, копаясь в багряных внутренностях распростертого перед ним животного.

– Что у тебя там? – кивает Бригадир на разделанное мясо.

– То, что один Копатель утащил с дороги, – отвечает Флин.

– Надеюсь, не сраный сурок опять. – Бригадир поворачивается к Гранту. – Иногда животина так разложится, что трудно сказать, какой она была когда-то.

Флин продолжает разделывать добычу, не поднимая глаз.

– Годное мясо, если тушить достаточно долго, – бормочет он под нос, потом вытаскивает что-то из туши и бросает скользкий завиток на стол. – Завтра на обед приготовлю.

Грант в ужасе смотрит на блестящую кишку.

– Вы будете это есть?

– О да, мальчик. Сейчас самый мороз пойдет, нужно побольше витаминов. Привыкнешь жевать с чуть большим рвением. – Бригадир одобрительно причмокивает. – Еду подают вон там, – он указывает на длинные деревянные столы со скамейками с двух сторон, потом на койки в задней части склада, – а вон там дрыхнут Копатели.

– Копатели? – переспрашивает Грант.

– Люблю давать своим людям прозвища. Сразу ясно, насколько они полезны. – Бригадир ухмыляется, сверкая двумя неровными рядами золотых зубов. В отличие от мужиков из Вандала, у которых где-то там едва мерцало у семерок, у Бригадира золотом заполнен весь рот. – Вот, давай покажу.

Бригадир ведет Гранта к придвинутым к стене койкам, их несколько дюжин. На столбике у каждой вырезано имя: Живчик, Волч, Палец, Брюлик…

– А ты будешь квартировать в задней части. Пошли, устроим тебя.

Комната Гранта располагается дальше по узкому коридору, где смутно пахнет собачьим кормом. Бригадир пинком открывает деревянную дверь с надписью «Помощник менеджера», накарябанную черным маркером.

– Это был один из кабинетов, когда на складе продавали корма для животных. – Бригадир стучит костяшками по металлическому картотечному шкафу, который, похоже, проржавел настолько, что больше не откроется.

Грант с тревогой оглядывает новое жилище. Пепельного цвета ковер, покрывающий весь пол, украшен подозрительным коричневым пятном, письменный стол придвинут к стене, чтобы уместились односпальная кровать и стул. С потолка свисает лампочка, освещая календарь с коневозками за 2034 год.

– Я буду спать здесь?

– А ты модник, м? Так и думал, раз тебя нанял Мейер. За комнату с дверью Копатели на преступление пойдут. Но, если хочешь, могу устроить тебя рядом с ними на койке.

Грант ставит чемодан на пол и пытается улыбнуться.

– Нет, все в порядке. Мейер вкратце ознакомил меня с ситуацией по кампусу.

– Вот так-то лучше! – Бригадир делает шаг к двери, но затем говорит: – А я попробую найти тебе приличную куртку и ботинки. В лагере у нас не то чтобы много всякого, но то, что есть, я обычно могу достать.

Грант благодарит уходящего Бригадира и приступает к распаковке вещей. Одежда, несколько книг и мелочи, напоминающие о Джейн, которые он всегда держит при себе: кроличья лапка на кольце для ключей, фотография, где Джейн щурится на солнце, и длинное письмо от нее, написанное от руки, страницы которого стали мягкими и помятыми от перечитывания.

Он рассматривает висящий на стене календарь. Все дни, кроме первого сентября, зачеркнуты. По-видимому, то был последний день работы склада, всего за несколько недель до появления запрета на нефть. Как быстро регион опустел? Произошла ли постепенная эвакуация или же был внезапный исход?

Джейн родилась в подобном городке, где демонстрация противников абортов была вторым по посещаемости мероприятием после ежегодного родео. Она ненавидела родной город и никогда не рассказывала в подробностях о разрушениях, которые оставили пожары, но Грант видел изображения в ленте Флика: тысячи акров почерневшего леса, целые округа, обращенные в пепел. Джейн лишь однажды описала Гранту ощущение жара, будто горячая рука сжимала ей горло, и что с юных лет она привыкла вычесывать пепел из волос. Однако многие страницы жизни из ее детства остались нераскрытыми. Грант предполагал, что Джейн перебралась так глубоко на восток потому, что хотела оставить ту жизнь далеко позади.

Календарь накрывает его такой сильной волной печали, что он выключает свет и в полной темноте ложится на край кровати. Это единственный способ вновь ощутить близость с Джейн. Он и она в своей студии готовят вегетарианский стир-фрай, а потом укладываются на матрас-футон, чтобы почитать перед сном. Сладкие жаркие вечера, когда влажность так высока, что даже стены потели, а ртуть ползла к отметке сорок градусов. Во время установленных штатом отключений электроэнергии они ели крекеры и рыбные консервы, пили виски с холодным чаем, читали при мерцающих свечах. Грант не хотел думать о том, что во время этих блэкаутов число самоубийств резко взлетало. С Джейн, в их безопасной студии, угроза гибели казалась совсем далекой.

Грант закрывает глаза и почти чувствует, как Джейн наклоняется к нему, одетая в прелестную винтажную ночнушку с потрепанным краем. С плеча соскальзывает бретелька, вторую снимает Грант и стягивает ткань с груди. Джейн поцелуями стирает с его шеи пот, опускается к животу, впадинке на левом бедре.

«Ты точно знаешь, как ко мне прикасаться», – говорит Грант.

Ее голос звучит издалека, словно она заперта в конце туннеля: «Это потому, что я знаю тебя».

Он открывает глаза в холодной комнате в Канаде. Теперь он понимает: любовь – это не одноактная пьеса, написанная скороспелым студентом. Любовь жестока и отвратительна, она смердит гнилью, раскалывающей мир надвое. Это родословная и долг. Это семья. Это кровь. Она слишком велика и грязна, чтобы вписаться в аккуратные границы их студии. Ему не стоило и пытаться удерживать ее там.

Снаружи раздается звон колокольчика, и с лязгом открываются двери склада. Грант снова включает флуоресцентную лампу и, выйдя из комнаты, обнаруживает толпу одетых в зимние штаны и парки мужчин, что стекаются в здание. Они бросают куртки на койки и встраиваются в очередь рядом с длинным столом.

Флин выносит дымящийся котелок и начинает разливать по мискам коричневую кашу. Каждый берет порцию и садится за стол.

– Грант! – зовет оттуда Бригадир. – Становись в очередь! Сегодня жаркое из кошака.

– Из кошака? – переспрашивает Грант и чувствует, как сжимается желудок.

– Флин подает тушеную рысь, – поясняет Бригадир. – Как крольчатина, только пожестче.

Бригадир говорит Гранту, что Флин родом с острова на востоке, из города, расположенного так далеко, что добираться туда надо машиной, лодкой, а потом снова машиной. Флин – веселый парень, который любит бренчать на укулеле и петь собственные песни о жизни в лагере. Но пьяным он склонен замыкаться в себе и рыдать, тоскуя по жизни дома, когда каждый март мимо проплывали айсберги, чистые и безразличные к толпам туристов, которые когда-то собирались в гавани.

Очередь медленно продвигается, и Грант заглядывает в широкую посудину с едой. Жаркое из кошки коричневое и маслянистое, с кусочками хрящей и чего-то, похожего на кости.

Флин плюхает рагу в миску, накладывает сверху картофельного пюре.

– Ты никогда не видел ничего подобного, – говорит вдруг Флин Гранту. – Эти айсберги были похожи на огромные, мать их, скульптуры, созданные рукой Господа. Я смотрел на такой и вдохнуть не мог, ей-богу, не мог.

– А пить Флин не умеет, позорище, – замечает Бригадир, когда они с Грантом приближаются к столам. Два Копателя безмолвно освобождают для них места. – Я говорил Мейеру, что самое главное – не то, хорошие они парни или плохие, люди они вообще или нет. Просто узнай, кто способен пить настоящий алкоголь. – Бригадир плещет виски для Гранта в алюминиевую кружку.

Грант делает маленький глоток. На вкус – как горелые покрышки. Он осторожно кладет в рот ложку жаркого и с облегчением обнаруживает, что оно божественно. Он сам не осознавал, насколько проголодался, поэтому быстро опустошает миску. Закончив, Грант вытирает рот салфеткой и спрашивает Бригадира:

– Вы из Доминион-Лейк?

Бригадир грохает кулаком по столу, заставляя кружки с дребезгом подпрыгнуть.

– Не дай бог. – Он подается вперед и шепчет Гранту: – Копатели – из этой сраной дыры, а я свой срок мотал в другом месте. Стал мужчиной в шахтах Пилбары. Научился работать без света и спать днем. Напрочь похерил свои внутренние часы. Иногда сплю с открытыми глазами.

Никто не отрывает взгляда от миски, за исключением сидящего за их столом мужчины с подтяжками поверх рубашки и аккуратно сложенным шелковым платком в нагрудном кармане. Мужчина вытаскивает из него пачку сигарет и прикуривает одну от спички.

– И что снится? – спрашивает он и, перегнувшись через стол, бросает спичку в кружку Бригадира.

– Не твое собачье дело. – Бригадир пальцем выуживает спичку и поворачивается к Гранту. – Не обращай внимания. Это Брадобрей. Большую часть времени я этого сраного придурка попросту игнорирую.

Грант снова с интересом смотрит на Брадобрея, но не может поймать его взгляд.

Залпом опустошив кружку с виски, Бригадир приободряется.

– Как я уже говорил, больше, чем мясные консервы, чем пыль в груди, чем выпадение волос в странных местах, меня научили взрослеть именно эти сновидения. Взять себя в руки. Понять, что реально, а что нет.

– И вы все верно поняли? – интересуется Грант.

Бригадир смеется, хлопает его по плечу.

– Как ощущения, реальны?

Он протягивает руку и наполняет кружку Гранта до краев. Грант выпивает виски и расслабляется, когда от алкоголя в груди расцветает жар. А удовлетворенность жизнью куда ближе к опьянению, чем он думал. Может, здесь все-таки будет не так уж и плохо.

– Студенты ужинают позже? – спрашивает Грант.

– Все поголовье на месте, – отвечает Бригадир.

– В смысле?

– Что видишь – все твое.

– Мои студенты – Копатели? Я думал, они просто рабочие.

– Они работают на стройке, но потом возвращаются в лагерь, и Мейер хочет, чтобы ты их учил.

Грант разглядывает Копателей с новым интересом. Помещение, заполненное одними только мужчинами, напоминает ему о том, как он учился в пансионе для мальчиков, так же, как и он, изгнанных из родительских особняков. Гранту трудно представить Копателей мальчишками. Когда они жуют, кряхтят, глотают, под их кожей бугрятся тугие мышцы. Большинство мужчин покрыты множеством татуировок и носят длинные бороды, кое у кого уже слегка «подкрашенные» подливкой. Многие ростом под сто восемьдесят, а руки их так сильны, что легко раздавят собачку.

Бригадир, кивнув, указывает на них.

– Мы пообещали властям сначала нанять местных и только потом уже набирать таланты из-за границы. Большинство Копателей до лагеря были безработными. Раньше, когда нефтяные вышки еще фурычили, здесь трудились их отцы, и ребятки слышали истории о том, что лагерь, бывает, делает с людьми.

Грант опускает ложку.

– И что же?

Бригадир наливает еще виски.

– Пей до дна, Грант. В первый день лучше не задавать слишком много вопросов.

«Белая Алиса»

В первый день миссии вертолеты высадили нас у «Белой Алисы». Мы никогда не видели изображений станции для изучения климата и представляли себе обширный, спроектированный с использованием самых современных технологий комплекс, одним только видом заявляющий каждому, кто осмелится подойти близко, что здесь всем заправляют американские военные. Но, приехав, мы оказались не в восторге. Станция напоминала невзрачную среднюю школу. На ржавых опорах над вечной мерзлотой стояла кучка универсальных построек из алюминия светло-коричневого цвета. С ними коридором соединялась темная теплица, а возвышающийся вдали гигантский радар напоминал заледеневшую белую луну.

Отголоски лета уже сошли на нет. На следующей неделе ожидается снег, поэтому мы быстро перетаскали коробки с продовольствием, снаряжением и оружием ко входу на станцию. Сержант нас инструктировал, что лето на Крайнем Севере – короткий сезон, который обнажает землю, показывая ее такой, какая есть: скалистая порода, мшистые клочки, куцые растения и оседающий грунт. Но местность была зловеще неподвижна. Ни колышущихся деревьев, ни сверкающих на шоссе машин, ни людей, что ходят, бегают, разговаривают. Что-то, конечно, двигалось, но не в привычном нам ритме.

После выгрузки мы выстроились перед станцией и отдали честь поднимающимся в небо вертолетам. Когда они исчезли, мы вскрыли входную дверь и вошли в наш новый дом.

– Есть кто? – крикнули мы.

Нас встретила сплошная безмолвная тьма. Мы запустили генератор, включили флуоресцентные лампы и принялись за работу.

После выезда предыдущей команды прошло шесть месяцев, и станция хранила следы пребывания своих прежних обитателей. В санузле в раковине мы нашли ржавую бритву, все еще покрытую жесткими темными волосами, в душе – кусок зеленого мыла и едва использованный флакон дезодоранта для спортсменов. В казарме к стенам над койками были приклеены фотоснимки женских тел, вырванные из глянцевых журналов. Сами койки были не заправлены, и тонкие простыни пахли мужчинами: потом, спермой, лихорадочными ночными видениями. Что снилось участникам прошлых экспедиций на «Белую Алису»? Предполагали ли эти мужчины, что однажды на их место прибудет бригада женщин?

«На севере повидали многое лучшие из людей, которых я знал, – предупредил нас сержант на базе. – Непередаваемые вещи, которые казались реальными, хотя таковыми не были».

Он посмотрел на нас и улыбнулся.

«К счастью, женщины устроены проще, чем мужчины. Вам не так много нужно скрывать».

Сержант ожидал, что мы воспримем его слова как комплимент, и поначалу это нам действительно льстило. Мы были первой бригадой исключительно из женщин, отправленной на «Белую Алису», и с гордостью принимали от начальства почести и заявления об эмансипации. Нас обучали не задавать вопросов и верить в высшее благо нашего дела. Отряд состоял из ботаника, инженера, метеоролога, картографа, географа, программиста, биолога и специалиста по безопасности – все отлично подготовленные и ознакомленные с историей станции. С 1950-х годов «Белая Алиса» была одной из десятков радиолокационных станций, построенных в канадской Арктике линией дальнего обнаружения воздушных целей, чтобы засекать советские бомбардировщики и ракеты, запущенные из-за полярного круга по американским городам. Но после окончания войны, когда не было обнаружено ни бомбардировщиков, ни ракет, «Белая Алиса» продолжила функционировать как станция климатических исследований. Наша задача состояла в том, чтобы вести работу в этом направлении, которое приобрело огромное значение как в военном, так и в метеорологическом плане. Китай и Россия, а также наши арктические союзники отчаянно нуждались в северном плацдарме. Под замерзшей поверхностью залегали несметные богатства: полезные ископаемые и нефть, – а масштабное таяние ледников подготовило почву для перспективы судоходного маршрута.

«Наше общее будущее напрямую зависит от закрепления на севере, – сказал нам сержант. – И ваша задача – следить за нашим присутствием там и готовиться к будущему».

Сразу по приезде мы занялись тем, что должны делать женщины. Затеяли уборку. Поснимали постельное белье, чтобы постирать. Скребли и отмывали полы. Казарма, ванная, тренажерный зал, библиотека, метеорологичка, и наконец мы дошли до связной, где вытерли пыль с оборудования, включили радар и передали сигнал обратно на базу, что мы прибыли и все в порядке.

Мы обрабатывали станцию, разделившись на пары и не переговариваясь, пока не добрались до кухни, в крыше которой милостью строителей было проделано окно. Сержант обещал нам особые запасы: настоящее оливковое масло, приличный виски, черные трюфели, выращенные в теплице станции. Однако мы обнаружили только стандартный военный паек: овощные и мясные консервы, упаковки сушеной чечевицы и порошкового пюре. Биолог оценила все, что осталось в кладовой, и подтвердила, что запасов должно хватить примерно на два года. Все остальные стояли и смотрели друг на друга, часто моргая от включенного света.

– Ну, вот и все, – сказала инженер и оглядела кухню.

Мы проследили за ее взглядом, сперва к потертым столешницам, к длинному коридору с мерцающими флуоресцентными лампами, а потом к своим рукам, после уборки стертым до крови. Мы уже потеряли ощущение времени.

Все согласно кивнули. Вот и все. Или, если точнее, будет все. Наша жизнь сократилась до четырехсот шестидесяти четырех квадратных метров – по пятьдесят восемь на душу. Момент, из-за которого все может испортиться. Возможно, мужчины из предыдущих бригад тоже пережили похожее мгновение, когда наконец начали понимать ожидавшее их испытание. Что вся их подготовка, и опыт, и образование останутся замкнуты в этом шлакоблоке на севере Канады, за тысячи миль от любого, кто отметит их столь неординарное положение.

Крошечный момент может иметь далеко идущие последствия. Мы прочувствовали это на кухне, стоя бок о бок и думая: это действительно наш дом?

Ни у одной из нас не было опыта выживания на Крайнем Севере. Всю свою карьеру мы провели в лабораториях и исследовательских центрах с климат-контролем, вдали от пыла боевых действий, и никогда не жили в изоляции. Сержант знал, что за нами нужен присмотр. Необходимо держать нас в узде и сообщать на базу, в случае если кто-то почувствует «психические отклонения», распространенные в изолированных поселениях.

Этим человеком стала Сэл, наша безопасница, которой поручили руководить миссией и поддерживать запасы оружия. На «Белую Алису» она прибыла с таким видом, будто затаила обиду: стальной взгляд, поджатые губы, собранные в тугой пучок у основания черепа волосы. Мы сразу испугались, но к такому рвению и квалификации все же испытывали уважение. До «Белой Алисы» она служила на южной границе и совершала такое, о чем нашему сержанту не разрешалось говорить вслух. Он просто заверил, что Сэл хватит опыта и чутья, чтобы обеспечить безопасность.

Сэл, нарушив тягостное молчание, указала на дверь.

– Там должна быть теплица, – произнесла она и повела нас по надземному переходу на разведку.

Помещение оказалось не темным, как нам показалось из вертолетов. Просто его заполняли растения и деревья, которые заслоняли почти весь свет. Забытые на полгода, они почти засохли; у нас под ногами хрустели желтые листья.

Ботаник посветила фонариком на стоящую на столе прямоугольную стеклянную коробку. Та ярко вспыхнула.

– Смотрите, – сказала она.

Мы обступили коробку. Она была заполнена землей и соединена с трубкой, которая вела в коробку поменьше, где росло покрытое зеленой листвой растение.

– Почва наверняка орошается, – заметила ботаник, изучая растение с помощью фонарика. – Зелень почему-то все еще жива.

Все толпились вокруг стола, отчаянно желая увидеть растение, которое каким-то образом сумело выжить на севере. И только тогда мы заметили, что стеклянная трубка наполнена насекомыми.

– Жучки, – сказала программист.

– Муравьи, – поправила биолог и тоже посветила фонариком на трубку. – Несут еду королеве.

По стеклянной трубке пробирались тысячи крошечных коричневых пятнышек, и каждое сжимало кусочек листика. Они непрестанно двигались равномерной линией, в то время как другая цепочка муравьев прокладывала себе путь обратно к растению, чтобы набрать еще листвы. Мы молча наблюдали за их трудами, пока Сэл наконец не заговорила.

– К слову, все они – самки.

Биолог взглянула на Сэл и кивнула.

– Верно. Все рабочие муравьи – сестры, как и солдаты, и уборщики колоний. – Она улыбнулась. – Дочери королевы.

– А отец? – поинтересовалась ботаник.

Биолог пожала плечами.

– Самцы в основном являются носителями спермы. Они прилетают, спариваются с маткой, а затем в течение двух недель умирают. – Она оглядела теплицу. – Самцы должны быть поблизости. Иначе колония не жила бы так долго.

Биолог мгновение помолчала, затем продолжила:

– Если только это не муравьи-рейдеры. Единственный вид муравьев, способный производить потомство путем партеногенеза.

– Партеногенеза? – переспросила Сэл.

– Однополое размножение, – пояснила биолог. – Редкий случай, когда самки муравьев самовоспроизводятся и дают жизнь новым самкам.

– Потрясающе. – Сэл постучала пальцем по стеклу, за которым продолжали неустанно трудиться муравьи. Потом посмотрела на нас, и ее обычно суровое лицо вдруг просветлело и расслабилось. – Они решили проблему.

Тогда мы впервые увидели ее улыбку.

* * *

Короткое лето закончилось, и началась новая для нас зима. Когда температура резко упала и земля замерзла, мы отправились на снегоходах вглубь метели. Там мы нашли мир, уже не такой неподвижный, как тот, с которым столкнулись поначалу. Мы обнаруживали во льду и снеге различия – текстуры, формы, глубины – и сознавали, что этот пейзаж обладает особой красотой. Полярная звезда стала нашим компасом, более ярким и верным, чем те, что мы привезли с собой. Даже направление льда, замерзавшего клинышками всякий раз, как дул ветер, подсказывало нам, где расположен север.

В первые дни, когда мы выходили на холод, нас пугала собственная уязвимость. Никакая симуляция на базе не сумела бы подготовить нас к такому кристально чистому льду, острому как стекло и такому же отражающему. К тому, как на севере по-другому выглядели наши тени, как могло измениться даже знакомое лицо.

Большую определенность быстро заканчивающимся дням придало составленное расписание, которому мы следовали. Каждая была обучена выполнять свою задачу, и мы нашли удобный ритм.

Ботаник съездила в семенохранилище в полутора километрах от станции, в котором содержались саженцы и семена тысяч растений и овощей со всех континентов. Она вырубила все заросли в теплице, оставив колонию муравьев нетронутой, и посадила новые растения. Через месяц из земли проклюнулись первые зеленые головки.

Биолог приступила к сбору образцов из вечной мерзлоты вокруг станции, а также к отслеживанию маршрутов миграции песцов и оленей-карибу.

Инженер осматривала метеорологическое оборудование и средства связи, устраняла неисправности, заполняла генераторы топливом, чтобы станция оставалась отапливаемой и работоспособной.

Метеоролог изучила климатические модели, которые разметила предыдущая бригада, а программист регистрировала шифрованные данные и отправляла на базу ежедневные отчеты.

Картограф трудилась в библиотеке и корпела над картами местности, пока географ изучала предыдущие миссии времен холодной войны и узнавала о коренных общинах, населявших север.

Пока наш труд был сосредоточен на поддержании работы станции, обязанности Сэл заключались в защите. Каждое утро и каждый вечер Сэл следила за периметром. Ночью она методично проводила инвентаризацию оружейного арсенала. Чистила автоматы и точила ножи с выгравированными на рукоятях нашими инициалами. Ее стараниями у входной двери станции всегда были сложены бронежилеты и спецодежда, а ботинки и шлемы блестели. Дежурство Сэл завершала лишь в полночь, после чего позволяла себе поспать всего пять часов, прежде чем вновь приступить к обходу.

К чему Сэл готовилась? Холодная война закончилась много десятилетий назад. Никакой информации о возможном вторжении не поступало. Как нам говорили, рядом со станцией никто не жил и даже не имел причин посетить ее на протяжении всей нашей миссии. И все же Сэл продолжала обходы, как будто угроза всегда рядом, и вскоре помешалась на стремлении вышколить и нас. Она гоняла нас до седьмого пота: подтягивания, приседания, силовые тренировки, гимнастика. Устраивала ежедневные пробежки по снегам, разножки и прыжки на скакалке в теплице, бой с тенью в коридорах станции. Под чутким надзором Сэл наши тела становились все сильнее и все лучше отзывались друг другу, как хорошо спаянные и смазанные механизмы.

Шли месяцы, и мы сблизились в иных отношениях тоже. Некоторые, когда в казарме выключался свет, делили узкую койку и армейский спальный мешок или устраивались за книжной полкой в библиотеке, чтобы уединиться. Вместе готовили на кухне и врубали на всю громкость кассеты с хитами 1980-х, которые оставили тут миссии времен холодной войны. Мы крыли друг друга матом, оглушительно хохотали, менялись одеждой и по субботам танцевали до глубокой ночи, распивая алкоголь из пайка.

Миновал самый короткий день в году, отмеривший наши первые полгода на станции. К тому времени мы уже редко вспоминали о жизни в США: своих квартирах, вещах, которым когда-то придавали столько значения, семьях, долгах, даже стране, которую однажды поклялись защищать.

«Неужели для счастья нужно так мало? – гадали мы. – Работа. Дом. И мы друг у друга».

Глава 3. Роза

На кухне, выделенной Цветам, Роза опускает в тостер два куска замороженного хлеба. После жизни дома, на полуострове, к здешней придется какое-то время привыкать. «Скудность» – именно этим словом Дэмиен описывал то ограниченное количество ресурсов, которым приходилось довольствоваться большинству людей. Роза познала скудность еще до того, как выучила это слово. Вот только Роза назвала ее иначе: жизнью.

Жизнь Розы с матерью на полуострове была для Дэмиена непостижима. Они ели не сливочное масло, а маргарин, пили не шампанское, а молоко из порошка, растягивали единственный мешок риса на целый сезон, подавали его с соевым соусом, кунжутом и тем куском рыбы или мяса, какой попадался в местном супермаркете. Фрукты и овощи были замороженными. Иногда после гостей в каком-нибудь коттедже оставалось на два пальца текилы в бутылке, и мать Розы пила ее со льдом и смеялась, прикрывая раскрасневшиеся щеки ладонью. Редкие порции алкоголя ее расслабляли, и только в такие моменты Роза могла представить мать молодой женщиной с сияющей кожей, длинными распущенными волосами. Так она, должно быть, выглядела в Южной Корее, когда познакомилась с отцом Розы, и была такой до того, как родила дочь.

Мать Розы познакомилась с ее отцом-американцем, когда он преподавал английский богатым детям в сеульском районе Каннам. Однажды, в редкий момент эмоциональной несдержанности, она призналась Розе, что в юности мечтала стать художницей. Тайком, никогда не произнося это вслух, – до встречи с отцом Розы. Он был родом из городка к северу от Бостона, и на нем висел огромный кредит по оплате частного гуманитарного колледжа, который дал ему ровно столько знаний, сколько нужно, чтобы уверенно рассуждать об искусстве и поэзии. Мать Розы находила его душевные поиски очаровательными, совсем несвойственными корейским парням, с которыми она встречалась и которые ожидали, что настоящая кореянка неизбежно отложит свои интересы в сторону ради высшей цели – семьи и детей. Мать Розы встречалась с американцем несколько месяцев – вместе с ним она угощалась корейскими блинчиками «Хэмуль Паджон» и ледяным бутылочным пивом в подвальном ресторанчике рядом с ее работой, смотрела артхаусные фильмы с субтитрами на большом экране, гуляла по ночам в свете неоновых огней торгового района и трепетала под пристальными взглядами других корейцев, направленными на нее, стоящую рядом с большим американцем с косматой бородой и в обтягивающих джинсах. В кои-то веки она чувствовала себя иной: преступной, особенной.

Все на полуострове считали, что в Америку ее привело обещание лучшей жизни. Избитое клише повторялось как мантра. Однако Роза знала истинную причину. Мать переехала потому, что у нее не было выбора.

Узнав о своей беременности, мать Розы сразу поняла, что ее возможности ограничены. В то время она получала мизерную зарплату, заполняя бумаги в приемной врача, и пыталась накопить на художественную школу. Не могла себе позволить даже снять квартиру, поэтому жила с родителями и ютилась в комнатке рядом с кухней, настолько маленькой, что одежду приходилось хранить ровными стопками на полу с подогревом. Ее мать была евангелисткой, утверждала, что любит Иисуса больше, чем собственных детей, и прилепила белого распятого мужчину к каждой стене дома. Мать Розы втайне относилась с недоверием к святому человеку с ясными голубыми глазами, идеальными капельками крови, однако так уж ее воспитали, что со всяким вопросом она обращалась именно к нему.

«Ты меня простишь, если я уйду с ним?» – спросила она у изображения на стене своей спальни.

Человек с прекрасными волосами и сияющими праведными глазами не ответил.

«Ты меня простишь, если я избавлюсь от ребенка?» – спросила она свою мать однажды вечером, когда они готовили ужин.

Та, не дрогнув, продолжила нарезать дайкон.

«Сама знаешь ответ».

Прятать живот под мешковатым свитером стало уже затруднительно, и мать Розы согласилась уехать с американцем в его родной прибрежный городок. Сложив в сумку кисти и любимые сборники корейской поэзии, она одолжила у подруги деньги на перелет в Бостон в один конец. Когда самолет приземлился в аэропорту Логан, она смотрела в иллюминатор на белые корабли, скользящие по Атлантическому океану, голубому и ясному, как глаза Иисуса. Новая страна, где их с наполовину белым ребенком не будут втаптывать в грязь. Новая жизнь, где, наверное, можно будет мечтать вслух. Позже мать Розы будет плакать над собственной наивностью. Она больше не увидит ни свою семью, ни Корею.

Теперь, когда Роза думает о матери, вина собирается где-то в желудке камнем, незаметным и маленьким, но с массой целой планеты. А бывает так, что вина кажется облаком тумана, которое затягивает все в груди, окутывая сердце и легкие, и с каждым вздохом Роза будто задыхается. Ее рождение и то, что произошло потом, никуда не деваются, напоминая, что всякое действие имеет свое последствие, которое будет тянуть вниз куда сильнее гравитации. Мать никогда не говорила прямо, что сожалеет о решении все бросить. К чему тут слова? Доказательства были неоспоримы, такие же грубые и безжалостные, как волны, что накатывали на полуостров, когда она голыми руками собирала на пляже оставленный гостями мусор.

Из тостера поднимается струйка дыма. Роза осторожно извлекает хлеб, смазывает каждый подгоревший кусок маргарином и красным джемом, которые остались на столе. «Два тоста, полбанки консервированных фруктов» – так значится в ежедневном меню Цветов, которое прикреплено к зеленому, как авокадо, холодильнику магнитом в форме лося. Завтрак на вкус ровно такой же паршивый, как и на вид. Как полоска картона в сладкой крови. Роза ест, встав у окна, и замечает, как на ветку приземляется та же птичка, которую она видела из окна своей комнаты.

– Это поползень, – говорит голос сзади.

Роза оборачивается. Это Ива, прислонившаяся к столешнице, в термобелье и покрытой пятнами белой хлопковой рубашке. Ива потягивается и, зевнув, продолжает:

– Они гнездятся на сухих деревьях, чтобы пережить зиму.

Ива напоминает Розе крутышек с полуострова, которые летом носили армейские ботинки, девчонок, которые поплевывали на асфальт у круглосуточного мини-маркета, просто чтобы скоротать время. Из тех, что донашивали за старшим братом рваные джинсы и заправляли в них фланелевую рубашку. Роза всегда восхищалась такими девушками, их стержнем, уверенностью, тем, что они, казалось, с юных лет знали, что нужно валить с полуострова. А не как Роза. Она оставалась до тех пор, пока Атлантический океан не смешался с самой ее кровью. Даже спустя годы после наконец свершившегося отъезда ей все еще снится, что полуостров не затоплен водой.

– Откуда ты это знаешь?

– Выросла в здешних местах, и меня с детства учили следить за миграцией диких птиц. – Ива берет с тарелки Розы тост. – Не возражаешь? Умираю с голоду.

– Нет, угощайся, я все. – Роза наблюдает, как Ива в несколько укусов справляется с тостом. – Ждешь встречи с гостем?

Юдифь уже сообщила Цветам, что сегодня должны прибыть их клиенты. Роза сразу же навела порядок в комнате, выбрала белье и наряд. Ива вытирает испачканные джемом губы о манжету:

– Нет. Я и так знаю, что он мудак.

Роза ошеломлена такой прямотой:

– Кто тебе это сказал?

Голос Ивы становится жестче.

– Никто. Просто знаю. Когда работала на электролинии, все мужики были мудаками.

– Случались налеты?

– Налеты? Никогда. Я с юных лет научилась о себе заботиться.

– В Плавучем городе тоже никогда не было налетов.

– А где это вообще?

Роза бросает на Иву пристальный взгляд:

– Ты не знаешь?

Ива пожимает плечами:

– Не сильна в географии.

Либо она притворяется глупой, либо ее воспитали волки. Не знать, где Плавучий город, – это как не знать, что солнце в небе.

– Город в акватории рядом с Бостоном, – отвечает Роза. – До этого места я работала там в клубе.

Ива склоняет голову к плечу:

– Как он выглядит?

– Как стеклянный шар, плавающий в океане.

– Никогда не видела океан, – голос Ивы снова смягчается. – Может, когда покину лагерь, наконец увижу его собственными глазами.

– Отправишься на юг?

Ива наливает себе кружку кофе.

– Ну, вообще-то я должна вернуться домой, к семье. Но хочу посмотреть, действительно ли мир так ужасен, как о нем говорят.

Несмотря на непринужденную крутость Ивы, где-то прямо под поверхностью чувствуется уязвимое местечко. Роза гадает о том, имеет ли эта девушка хоть какое-то представление о силах, которые влияют на их нахождение в Доминион-Лейк, о мужчинах, которые обладают в лагере истинной властью. Или эта работа просто очередной узел в электролинии, хорошо оплачиваемая халтурка, после которой Ива отправится в следующий северный город, где снова будет стоять на коленях в снегу перед тем, кто отвалил достаточно денег. Придется приглядывать за ней, получить ответы.

Ива делает большой глоток, затем ставит кружку на стол:

– Нам пора. Юдифь хочет, чтобы мы выгуляли собак.

Они проходят по западному крылу торгового центра. Ива ведет лучом фонарика по бирюзово-лиловой плитке пола, мимо магазина одежды, где в пыльной витрине висят украшенные стразами джинсы. Мимо магазина охоты и рыбной ловли, где у закрытой рольставнями двери лежит забытая груда зловещих красных клетчатых курток. За угол прилавка с разбросанными пластиковыми чехлами для телефонов: с леопардовыми пятнами, с розовыми блестками, под дерево, под роскошный мрамор.

Мимо фуд-корта с почерневшей неоновой вывеской («Вок-экспресс!») с парой палочек для еды, держащих в воздухе яичный рулетик. Мимо лотерейного киоска, где антропоморфный билет победно показывает большие пальцы. Весь путь по длинному темному коридору, мимо белой металлической скамейки, привинченной к полу, мимо пластикового фикуса, посаженного в искусственный грунт.

Наконец Ива и Роза добираются до пустого ювелирного с ковриком в виде Купидона у входа и вывеской «Помолвочные и обручальные кольца. Два по цене одного!» в витрине рядом с «Платим $$$ за ваше старое золото!».

Рядом с дверями ждет Юдифь с фонариком. Когда Цветы приближаются, к ней подбегает стая собак. Роза отскакивает назад. У Дэмиена был косоглазый бостон-терьер, которого он кормил бобами-эдамаме и кусочками филе миньон, а иногда приводил в «Петлю», когда хотел, чтобы перед ним полебезили хостес. Однако Роза еще никогда не видела стаю питбулей. Их глаза поблескивают красным в луче фонарика, псы лают и скребут металлические ворота.

– Ш-ш-ш, все в порядке, Энни, – произносит Юдифь. – Все в порядке.

Она достает из кармана коричневую гранулу и бросает на землю. Энни пылесосит ее одним движением языка, три другие собаки трутся грудью о ворота и лают, тоже требуя корма.

– Их зовут Надзор, Паук, Блейк и Энни, – продолжает Юдифь. – У них даже есть паспорта. – Юдифь отпирает ворота, вытаскивает Энни за шипастый ошейник и набрасывает ей на плечи шлейку. – Можете погладить, если хотите. После угощения она смирная.

Роза осторожно касается собаки. Тело Энни увито теплыми мышцами, а уши на ощупь похожи на мягчайший войлок.

– Не нападет?

– Она абсолютная милашка, пока доверяет тебе. – Юдифь достает из сумки намордник и, надев его на Энни, крепко фиксирует челюсти. – Отправляйтесь на прогулку и не мешкайте. Мейер приедет в полдень.

* * *

Когда Роза, Ива и Энни выходят из торгового центра, солнце красным пятном висит низко над горизонтом. С тех пор как они прибыли, по утрам стоит такой густой туман, что они бредут словно в дыму лесного пожара. Идут к краю парковки, мимо канавы по другую сторону металлического забора, заваленной мусором из другого десятилетия: из снега торчат зарядки для телефонов, обертки от фастфуда, батарейки, трусы-боксеры со смайликом на причинном месте. Забытые вехи тех времен, когда люди выбрасывали вещи из окон движущегося транспорта.

Через дорогу Роза вдруг замечает трубу. Серебристая, она тянется сантиметрах в тридцати над землей, отмеченная знаком, который увековечивает то, для чего когда-то использовались эти места: «Осторожно: нефтепровод».

Где-то рокочет грузовик. Энни дергает поводок в руке Ивы, тянет ее на звук.

– Тсс, девочка, тсс, – шепчет Ива и скармливает собаке целую пригоршню гранул. – Это Копатели, наверное, выезжают на стройку. Юдифь говорит, что они пашут сверхурочно.

Все снова стихает, только хрустит под ботинками снег и хрипло сопит Энни, натягивая поводок. Цветы продолжают утренний обход парковки. Роза вдыхает свежий, ледяной воздух и сосредоточивается на этом хрусте и далеких жалобных криках перелетных гусей.

Когда Роза искала Доминион-Лейк через Флик, она увидела точку на севере Канады, чьей визитной карточкой тогда была нефть. «Полный голяк, – говорил Дэмиен. – Вся ценность этого места – под землей». Он рассказал Розе, что этот регион всегда отличался добычей полезных ископаемых и прибылью. «И, если нам повезет, мы станем частью следующей волны».

Теперь Роза видит нечто другое. Доминион-Лейк напоминает ей полуостров, с его торговыми центрами и скромными домиками, граффити на стене «Миллениума», ржавым грузовиком, забытым у обочины шоссе. Для кого-то вроде Дэмиена городок, возможно, и не имеет значения, но для Розы это место, где когда-то жили люди. Они работали, заводили здесь семьи, растили детей. А теперь их нет.

К горлу подкатывает тягучая грусть, и Роза отворачивается от Ивы, когда глаза наполняются слезами. Это чувство поражает ее своей силой, масштабностью. В Плавучем городе, ощущая внезапный прилив нежелательных эмоций, Роза просто тапала свой Флик и ныряла в сверкающий поток ленты. Но здесь, в лагере, ей не в чем раствориться. Все, что у нее есть, – это мерзлота вокруг. Роза не может не отметить иронию ситуации. Она так усердно работала, чтобы уехать из такого городка, и вернулась точно к началу.

Она смаргивает слезы – и зрение проясняется.

Когда Роза возвращается к Иве, у Энни весь загривок стоит дыбом: издалека приближается одинокая фигура. Собака, навострив уши, слушает скрип ботинок незнакомца по снегу.

Он подходит ближе к воротам, мужчина в темно-синем бушлате, без шапки. Темные волосы резко выделяются на фоне белизны падающего снега. Даже на расстоянии Роза чувствует, что мужчина смотрит прямо на нее. Он поднимает руку и улыбается. Роза отвечает ему тем же. Он подходит еще ближе, и Роза видит, что ему под тридцать, он высокий, немного развязный, но все же красив.

Мужчина снимает трубку спрятанного в маленькой деревянной коробке телефона и что-то тихо говорит. Дверь с жужжанием открывается. Мужчина заходит на парковку и вдруг опускается на одно колено.

– Я ждал тебя, моя сладкая. – Он снимает перчатки и протягивает собаке сжатые кулаки, чтобы та понюхала их. Жест нежный, терпеливый. – Вот так, моя девочка. Ты знаешь: у меня для тебя есть кое-что особенное.

Он осторожно стягивает с собаки намордник и, раскрыв левую ладонь, показывает ей коричневую печеньку. От одного ее вида Энни аж дрожит. Она виляет хвостом и тычется влажной пастью в ладонь, выискивая еще угощение. Мужчина гладит собаку по голове, затем поднимает взгляд на Розу. Его зеленые глаза обрамлены медной каймой, как у тигра.

– Я Брадобрей, – представляется он и берет одетую в перчатку руку Розы в свою. – Стригу волосы на той стороне лагеря, где Копатели. – Энни у его ног скребет землю лапами. – Мне также посчастливилось заботиться о собаках.

– Меня называют Розой, – говорит она.

Брадобрей задерживает на ней взгляд.

– Тебе подходит, – он кивает в сторону Ивы, – в отличие от этой, которую следовало бы поименовать в честь инвазивного вида.

– Так, хватит, – смеется Ива, и звук эхом разносится по заснеженной парковке.

– Устроилась уже? – спрашивает Брадобрей.

– Да, – отвечает Ива. – В комнате под стать грязной королеве. Загляни как-нибудь, оценишь.

Они еще несколько минут обсуждают свои жилищные условия, а Роза стоит в сторонке и слушает. Они общаются привычно, близко: явно знают друг друга.

Брадобрей лезет в карман и бросает через парковку мячик. Роза смотрит, как Энни несется по снегу, как блестит в лучах утреннего солнца ее шкура. Собака любит свежий воздух так же сильно, как Роза. Если б только она могла быть похожа на зверя и жить в чистом счастье тела, летящего вперед по пустырю, солнца на блестящей шерсти, знания, что тебя ждут еда и постель. Роза даже позавидовала бы этим собакам, если бы не подозревала, что они здесь явно не просто для игр.

Добравшись до мячика, Энни снова скребет лапами землю и начинает лаять.

– Схожу за ней. – Ива бежит трусцой к собаке.

Повернувшись, Брадобрей смотрит на торговый центр, одноэтажное здание, похожее на бесчисленные другие торговые центры, которые сейчас стоят заброшенными в пригородах. Единственное, что его отличает, – светло-коралловый цвет стен, столь же мягкий и нежный, как внутренняя часть ушка новорожденного.

– Подростком я часто слонялся по «Миллениуму», – говорит Брадобрей. – Выкуривал косячок с друзьями у мусорных баков, а потом бродил по торговому центру, мечтая о том, как убраться из этих мест.

– Ты отсюда? – удивленно спрашивает Роза.

Брадобрей кивает:

– Родился на маленькой ферме, на другой стороне озера. Как мой отец и его отец. Наша семья живет здесь много поколений. Но в юности я уехал и не возвращался с десяток лет.

Местный. Но не такой, как те, что остались на полуострове, потому что не мыслили иной жизни. Нет, Брадобрей такой же местный, как Роза, чужак, что покинул родину только для того, чтобы вернуться.

– Почему ты приехал обратно в Доминион-Лейк?

– Отец однажды сказал, что от человека всегда пахнет его родными местами. Как думаешь, от меня несет нефтью и кровью?

Роза знает, что не должна подставляться, но ничего не может с собой поделать.

– Подойди ближе.

Брадобрей делает шаг вперед. Они стоят так близко, что Роза чувствует запах мускуса на его гладко выбритых щеках. Теперь она понимает, почему Брадобрей кажется таким знакомым. Он напоминает ей мальчишек на полуострове, которые рвались заглянуть за пределы своего городка, вместе с ней мечтали о побеге. «Интересно, выбрался ли кто-то из них с полуострова живым?» – гадает Роза.

– Нет, ты пахнешь самим собой.

– Откуда ты знаешь? – в голосе Брадобрея звучит удивление.

Он наклоняется к ней, но ее окликает Ива:

– Роза, пойдем обратно. Нам нужно подготовиться.

Она тут же разворачивается, чтобы уйти, но бросает взгляд через плечо и видит, что Брадобрей продолжает на нее смотреть. Роза поднимает ладонь в знак прощания, и Брадобрей отвечает тем же. Мгновение они так и стоят, две застывшие фигуры. Роза снова отворачивается и продолжает идти, зная, что ей нельзя отвлекаться.

Мейер ждет.

* * *

Раньше Розе нравился ритуал подготовки к встрече с клиентом, но здесь, в лагере, процесс доставляет ей меньше удовольствия. Тем не менее она зачесывает волосы гладкой волной, капает жасминовым маслом на шею и сгибы локтей, увлажняет кремом ступни. Садится на краешек стула и вводит себе немного смазки, чтобы имитировать возбуждение. Этому приему и многим другим на протяжении нескольких лет ее учила Авалон: «Используй второй псевдоним, если клиент отчаянно желает узнать твое настоящее имя. Всегда носи в сумочке влажные салфетки и презервативы на выбор, если клиент сделает вид, что у него аллергия на латекс. Если клиент никак не может расслабиться, выдохни ему на ухо фразу, с намеком, но очевидным, например: “С тобой все это непохоже на работу”. За ужином ешь как птичка. Избегай сыра. Никогда не пей больше двух бокалов вина. За ночь бери тройной тариф».

Когда Роза впервые попала в «Петлю», вооруженный охранник велел ей подождать рядом с зеркальным прудом, где в прозрачной зеленой воде плавали оранжевые и черные кои. Роза села на скамью и окинула взглядом элегантное здание. «Петлю» спроектировали подобно знаку бесконечности, с изогнутым сайдингом и зеленым утопленным садом в центре каждого овала. Здание было сделано из стекла, которое тускнело и светлело в зависимости от направления лучей солнца. Из фойе на второй этаж вела парящая стеклянная лестница. Пахло кедром и сандалом, из скрытого динамика лилась музыка в стиле лоу-фай-электроника. Шикарность, с какой Роза еще никогда не сталкивалась, она словно шагнула в тело машины – холодной, функциональной и возвышенной в своем идеальном дизайне.

Вскоре Роза обнаружила, что «Петля» обеспечена всеми благами, к которым привыкли клиенты: какао-бобы из Никарагуа, темный шоколад из Руанды, шампанское из Франции, нарезка из жирного окорока иберийских свиней. Заграничные деликатесы из числа лучших, что еще способен предложить земной шар, дополненные оливами, которые росли в стеклянных витринах вдоль подвесных галерей. Дэмиен часто посылал Розу за очередной бутылкой шампанского на кухню «Петли», но она никогда не чувствовала себя комфортно в этом помещении без окон. Единственным источником света были стерильные флуоресцентные лампы и немигающий красный глаз камеры наблюдения. Кухня казалась холодной, подземной, она была совершенно непохожа на залитые светом воздушные апартаменты Дэмиена. Лишь комнаты клиентов обладали такими привилегиями, как окна и солнце.

«Не жди, что север хоть в чем-то будет похож на “Петлю”, – сказал Дэмиен Розе перед ее отъездом. – Там настоящая передовая, с присущими мужскому лагерю беспорядками. Когда будет совсем паршиво, просто думай обо всем, что получишь, когда закончишь работу и вернешься в Плавучий город, к матери».

Но теперь, за туалетным столиком, на Розу накатывает жутковатое ощущение, что это с «Петлей» все кончено, а Доминион-Лейк – реальный мир.

Роза выходит из комнаты и вместе с Ивой ждет в атриуме торгового центра, рядом с осушенным фонтаном, куда сквозь массивное окно-купол в потолке проникает луч солнца. Остальные Цветы уже со своими клиентами в спальнях. Ива привязывает Энни к привинченной к полу скамейке, скармливает собаке пригоршню гранул, затем садится на борт фонтана и достает пачку сигарет.

– Не говори Юдифи.

Роза устраивается рядом:

– Если дашь затянуться.

– По рукам. – Ива протягивает ей сигарету.

Табак лежалый и едкий, но Роза все равно его курит.

– Где взяла?

– Брадобрей нашел блок в мини-маркете на заправке и дал мне пачку.

– Ты его знала до лагеря?

– Ага. Мы выросли вместе. А потом я долго его не видела.

Теперь понятно, почему Ива относится к нему как к бывшему парню, к которому до сих пор неравнодушна. «Интересно, есть ли что-то между ними сейчас?» – гадает Роза.

Ива докуривает сигарету и щелчком отправляет окурок в фонтан. Встает, залезает в пустую чашу.

– Монетка! – радостно восклицает Ива и, помахав добычей, указывает на автомат со жвачками, на котором до сих пор видны следы липких рук тех, кто в те времена был ребенком. – Хочешь?

Судя по обросшему грязью торговому центру, жвачкам по меньшей мере лет десять.

– Мне норм, – отзывается Роза. – Угощайся сама.

– Ну, как знаешь.

Ива достает из автомата синюю жвачку, забрасывает ее в рот и отправляется на детскую игровую площадку, где на клочке искусственной травы расположилась разношерстная компания механических животных-качелей: страус, барсук, тигр. Ива издает негромкий возглас, а потом расстегивает парку и бросает ее на страуса. Роза отмечает, что Ива успела переодеться в облегающий черный комбинезон со срезанными рукавами, открывающими подтянутые руки.

– Давай, Роза, пошли покатаемся.

Прежде чем та успевает ответить, из-за пластикового фикуса вдруг появляется Мадам.

– Ёпт, Юдифь. Напугала, – вздрагивает Ива. – Долго ты там шныряешь?

– Слезь с игрушки, Ива. Мейер уже приехал, а ты ведешь себя как ребенок. – Юдифь быстро стирает с ее щеки синюю полосу от жвачки.

Издали доносится эхо шагов. Энни поднимает голову и тихо рычит.

– Ну-ну, это друг. – Юдифь мягко касается ушей собаки, и Энни виляет хвостом.

Вошедший в торговый центр мужчина в кожаных рабочих ботинках и красивой дубленке, отороченной золотистым мехом. Он медленно идет к фонтану, придирчиво оглядывая здание.

– Мейер, – приветствует его Юдифь, – добро пожаловать в наше маленькое гнездышко.

Он пожимает ей руку:

– Так вот куда они вас запрятали? Немного мрачновато, вам не кажется? Бригадир говорил мне, что о вас хорошо позаботятся.

Юдифь смеется.

– Даже вас перестанет заботить декор, как только вы проведете хоть немного времени с нашими Цветами. Им всем так не терпится с вами познакомиться. Особенно Иве. Она проявляет живой интерес к архитектуре. Ива, – зовет Юдифь, – почему бы тебе не подойти и не рассказать все Мейеру самой?

Ива делает шаг вперед. Она улыбается, и Роза видит, что ее зубы тоже окрасились в синий.

– У меня к вам столько вопросов.

– Может, в другой раз, дорогая? – произносит Мейер, снисходительно похлопывая ее по плечу. – Я, честно говоря, утомился от путешествия. Здесь найдется что-нибудь поесть?

– Я могу для вас приготовить, – быстро говорит Роза и тоже шагает вперед. – Я как раз собиралась пообедать.

– Ну, если не слишком затруднит, – кивает Мейер.

– Ничуть, – заверяет Роза. – Я с радостью.

– Спасибо, Юдифь, – благодарит Мейер. – Останусь вот с этой. – И он мягко касается плеча Розы.

На кухне Роза растворяет в кипящей на плите кастрюле кубик бульона, растапливает кусочек маргарина с сублимированным луком и парой щепоток сушеного чеснока, затем обжаривает в этой пикантной смеси чашку белого риса. Потом вливает бульон, постепенно, по чашке зараз, пока рис не впитает дымящуюся жидкость и не загустеет, помешиваемый деревянной ложкой. Роза чувствует, как Мейер наблюдает за ней в процессе, и гадает, не относится ли он к тому типу мужчин, которые предпочитают, чтобы женщина склонялась над плитой, раскрасневшись среди пара. Или этот маленький эпизод игры на кухне лишь затравка перед тем, чего он действительно желает: уткнуть Розу лицом в покрывало и раствориться в ее теле. Она вытирает руки о кухонное полотенце и оглядывается на сидящего за столом Мейера. Приготовление пищи для него не доставляет ей никакого удовольствия, но она все равно улыбается.

– Пахнет восхитительно, – говорит Мейер и добавляет: – Спасибо.

– Здесь ничего особенного, – честно отзывается Роза.

Дэмиен ни за что не стал бы есть то, что состоит исключительно из найденных в кладовой ингредиентов. Он любил еду настолько свежую, что та вполне могла сойти за еще живую.

– Нет, я серьезно. Не могу передать, что сейчас для меня значит горячая еда.

В кухонном свете Роза видит, что его волосы белые, как шерсть ягненка, но жесткие, как конский хвост, слегка припорошенные черным по бокам. Он старше, чем та фотография на суперобложке, его лицо покрыто морщинами от многих лет работы под солнцем, меж бровей залегает резкая складка. Но глаза те же – бледно-голубые, почти прозрачные.

Когда рис набухает и начинает блестеть, Роза высыпает в сковородку пакет замороженного горошка и завершает блюдо устойчивым к хранению пармезаном и черным перцем. Она раскладывает рис по мискам и приносит их к столу.

Роза наблюдает, как Мейер быстро расправляется со своей порцией. Он явно умирает от голода, но орудует вилкой и ножом, направляя их зубцами и острием вниз, «в континентальном стиле», как учила Розу Авалон. Закончив, Мейер промокает рот салфеткой и качает головой.

– Ты должна меня извинить. Только что понял, что так и не спросил твоего имени.

– Я Роза, – отвечает она.

Мейер кивает, видимо, довольный.

– Идеальное имя для классической красавицы. Но я предпочитаю дикорастущие сорта английским садовым. Тебе известно, что этот регион раньше называли Страной диких роз?

– Я очень мало знаю о севере. Когда это было?

– Когда цветы еще цвели. Я видел их много лет назад, сразу после того, как местная экономика открылась для иностранных инвестиций. Проводил свою первую геодезическую съемку во время ужасной засухи. Однажды наткнулся на эти ярко-розовые бутоны на чахлом кусте, необъяснимо как распустившиеся. Дождя не было месяцами, а эти цветы каким-то образом оставались живы. – Мейер делает глоток воды и смотрит на Розу. – Они и были причиной, почему я попросил Юдифь назвать вас Цветами.

А он более сентиментален, чем она себе представляла. Роза ожидала, что Мейер будет таким же, как Дэмиен: отстраненным, ушлым и расчетливым. Вместо этого она находит его теплым, вдумчивым и любопытным. И, что самое удивительное, Роза понимает, что история Мейера о названии Цветов ее тронула.

– Хотела бы я увидеть те розы, – произносит она.

– Секунду, постараюсь показать.

Мейер извлекает из нагрудного кармана рубашки цвета хаки маленький блокнот, достает из-за уха огрызок карандаша. Быстро набрасывает розу с пятью мелкими неровными лепестками.

– Аромат дикой розы настолько чист, что граничит с едкостью. – Мейер вырывает лист из блокнота и оставляет небрежную подпись в нижнем углу, превращая случайный скетч в ценное произведение искусства.

Роза принимает рисунок и благодарит автора.

– Повешу в своей комнате. – Она касается руки Мейера. – Не желаете ли ее увидеть?

– Да, – он сжимает ладонь Розы, – с удовольствием.

Мейер входит в комнату Розы и снимает ботинки у двери. Смотрит на потолок, где не хватает панели.

– Придется побеседовать с Юдифью об этом месте. Ты уверена, что тебе здесь удобно?

Роза присаживается на край кровати, видит свое отражение в зеркале туалетного столика: девушку, одетую в черное шелковое платье.

– Вы, кажется, разочарованы.

Мейер качает головой.

– Дело не в тебе. – Он садится рядом. – Эта комната вызывает некоторое беспокойство. – Он оглядывается по сторонам. – Здесь есть что-нибудь, что принадлежит тебе?

Роза берет его руку и кладет себе на бедро.

– Это. – Она перемещает ладонь к ключицам. – И это.

– У тебя прекрасная кожа. – Мейер убирает руку, достает из дубленки фляжку и делает большой глоток, потом предлагает Розе.

Роза отпивает самую чуточку. Самопальный алкоголь, который, скорее всего, сбродили в ванне в лачуге, из можжевеловых ягод прошлого лета и нескольких горстей сахара. Алкоголь, который пьют, чтобы забыться, а не наслаждаться им неторопливо. Второй глоток уже не такой обжигающий, и он помогает успокоить нервы.

Роза указывает на книги на тумбочке.

– Я прочитала кое-что из ваших работ, чтобы скоротать время.

– Впечатляет. Рад, что ты используешь время для самообразования. – Мейер снова отпивает из фляжки и, кажется, наконец расслабляется. – Что нового узнала?

Роза пытается вспомнить самое грандиозное его заявление, то, что показалось ей одновременно и дико идеалистичным, и ужасно удручающим, если оглянуться на прошлое.

– «Лучшее будущее возможно». – Дотянувшись, Роза берет в руки «Здание в руинах». – Знаю, эта книга – ваша первая…

Его тон вдруг становится резким.

– То есть устаревшая? Многим собеседникам доставляло огромное удовольствие разрушать мои юношеские принципы. Особенно после всего, что мы пережили за последнее десятилетие.

Вот она, вспышка угрозы, о которой предупреждал Дэмиен. Роза решает изобразить впечатлительную студентку, чтобы польстить Мейеру.

– Я не считаю ее устаревшей. Вы написали очень смелые вещи. И правдивые. – Роза открывает его книгу на отрывке, который сама подчеркнула, и читает вслух: – «Мы должны представить будущее, связанное с уменьшением. Меньше капитала, ресурсов, пространства. И мы должны принять тот факт, что выживание человеческой расы зависит от радикального переосмысления. “Используй и уничтожай” уже не может быть нашим жизненным кредо».

Мейер пренебрежительно взмахивает рукой.

– Тогда я был юношей. Еще не испытал истинных страданий, поэтому получалось так легко связывать воедино красивые фразы.

– Вы больше в это не верите?

Прежде чем ответить, Мейер мгновение медлит.

– Все еще отчасти верю. Но с ограничениями. Когда писал это, я действительно думал, что каждый человек имеет право дышать чистым воздухом и пить свежую воду, избегать травм, исполнять свои желания и жить в соответствии со своим внутренним кодексом. Вот насколько ошибочным было мое мышление: я думал о правах личности как об устремлениях. Но истина в том, что на нашей планете чрезвычайно много людей конкурируют за одни и те же ресурсы. Просто неразумно считать, что все мы можем получать желаемое, когда хотим и как мы этого хотим. Привилегией выбора обладают очень немногие.

Мейер закручивает фляжку и кладет ее обратно в карман куртки.

– Вот почему мы здесь, не так ли? Буквально сегодня утром видел улетающих зимовать на север гусей. Даже они знают, что север – наше новое направление.

Роза проводит пальцем по виску Мейера, чувствует, как под кожей бьется его пульс.

– Я хочу построить новую жизнь, но боюсь, что уже слишком поздно.

– Никогда не бывает слишком поздно. Сплотившись, мы еще можем добиться перемен. – Мейер обхватывает ее лицо ладонями. – Ты напомнила мне о той версии меня, которую я, как думал, оставил в прошлом. И за это я тебе благодарен. Могу я прийти к тебе снова?

– Конечно, – отвечает Роза. – В любое время.

Он целует ее в макушку и желает спокойной ночи. После его ухода Роза плотно заворачивается в простыни.

С Мейером проблем не будет. Теперь она в этом уверена.

Он всего лишь мужчина.

«Белая Алиса»

Конечно, жизнь и работа в неизменном коллективе из восьми женщин в четырех стенах климатической станции на Крайнем Севере иногда становилась скучной и полной склок. Вспыхивали мелкие ссоры из-за того, кто слопал последнюю банку маринованной селедки или кто заснул во время ночного дежурства. И все же было удивительно легко быть вместе, вдали от всего, что мы знали прежде. Подобно муравьям, за которыми ухаживала биолог в стеклянной колонии, мы выполняли свои обязанности с присущим нам ощущением цели и благополучия. И мы чувствовали, как меняются измерения времени, приспосабливаясь к долгим темным ночам полярной зимы. Мы больше не отделяли каждую минуту, каждый час и день как часть того мира, который оставили в прошлом. Мы жили по собственному распорядку.

После нашей первой зимы Сэл поручила картографу составить сезонную карту местности. Сэл хотела зафиксировать зиму, утверждая, что с записями о первой нам будет легче пережить вторую. Она рассказала, что для первых исследователей, только нанесших на карту север, это была обычная практика – давать названия на родном языке просторам мерзлоты.

– Нам нужно проделать то же самое, – сказала Сэл и попросила каждую по очереди назвать координаты на карте:

Колпак Болвана

Изгиб

Глубинные воды

Потеря Веры

Несуразный треугольник

Раскаяние Нищего

Девичье Платье

Откровенная Оценка Неизвестного

Картограф нанесла их на карту, а потом развернула ее на кухонном столе, чтобы мы все оценили.

– Почему вы никак не назвали нашу территорию? – спросила Сэл, когда мы собрались вокруг карты.

Географ глянула на Сэл с тревогой и выразила скепсис, который кое-кто из нас разделял:

– Наша миссия – наблюдать и вести записи о климате, а не оккупировать землю.

– Это не оккупация, когда тут наш дом, – возразила Сэл. – Напиши: «Белая Алиса».

Мы привыкли беспрекословно следовать за Сэл, так что картограф сделала, как было велено. Мы наблюдали за тем, как она подписывает территорию: «Белая Алиса».

Неужели этого достаточно, чтобы сделать станцию нашим домом?

* * *

Жизнь на «Белой Алисе» изменила каждую из нас, но самой глубокой была трансформация Сэл. Только приехав, она громко и гордо называла себя патриоткой. Но спустя год жизни на «Белой Алисе» она больше не отзывалась с любовью о стране, которой мы поклялись служить. Вместо этого Сэл исполнилась решимости унизить мир, который мы оставили в прошлом.

– Что такого в мужчинах делает их настолько неполноценными созданиями? – спросила нас Сэл однажды вечером после обхода.

Мы сидели за столом, собираясь ужинать, и переглянулись с мыслью, что уже знаем ответ. Мы остро осознавали разруху, которую мужчины несли другим и самим себе. Некоторые из нас пережили то, чего мы никогда не обсуждали до «Белой Алисы», – то, что с нами делали, что мы были вынуждены терпеть. Отчасти это и стало причиной того, что мы потратили столько лет на изучение точных наук: физики, инженерии, компьютерного программирования, защиты, метеорологии, военного дела. «Если бы мы овладели областями, где доминируют мужчины, – рассуждали мы, – тогда нам, возможно, удалось бы себя обезопасить».

– Жадность? – предположила географ.

– Нет, – качнула головой Сэл. – Страх. Мужчины слабы потому, что боятся потерять власть.

Мы снова переглянулись, гадая, права ли Сэл.

– Может, когда мы вернемся, все будет уже по-другому, – рассуждала инженер. – А возможно, все уже изменилось.

– Только не это, – с горечью произнесла Сэл. – Пока в мире существуют мужчины, они будут делать все, что в их силах, лишь бы укрепить свою власть. Мы проведем здесь еще год, а потом вернемся во все тот же дерьмовый мир.

Мы представляли себе, как могло выглядеть будущее. Возвращение. Акклиматизация к жаре. Засуха. Жестокие штормы. Зловещая мгла летних пожаров. Запасание водой, консервированными пайками, автономными генераторами. Люди, ведущие войну с нашей разоренной планетой.

Но мы солгали бы, если бы сказали, что думаем только про климатические угрозы и доминирование мужчин. Мы все понимали, что «Белая Алиса» – вершина нашей карьеры. Кто-то продолжит работу в частном секторе под присмотром мужчин, которые будут принижать наши труды или ставить их себе в заслугу. Другие останутся в армии в качестве доказательства того, что женщин наконец-то стали воспринимать как равных. Пройдет целое столетие, прежде чем наши отчеты с исследованиями окажутся рассекречены, и к тому времени мы все будем давным-давно похоронены, или кремированы, или утилизированы после смерти любым другим способом, который мы заранее выбрали (это обозначено у каждой в контракте – как с нами быть во всех возможных вариантах развития событий).

– Мы могли бы найти работу в одном и том же исследовательском центре, – предложила биолог. – Или просто где-нибудь неподалеку друг от друга, чтобы видеться по выходным.

– По выходным? – переспросила Сэл. – Да нам повезет, если хоть разок в аэропорту пересечемся. Засекреченные бригады после возвращения всегда разделяют. Нас раскидают по разным частям страны, и мы больше никогда не увидимся.

Категоричность в голосе Сэл сказала все, что нам нужно было знать. Через год каждая вернется к своей отдельной жизни, пока не встретит свою отдельную смерть на нашей пораженной планете. Мы больше никогда не встретимся.

– Кто-нибудь из вас заведет ребенка? – спросила Сэл.

– Нет, конечно, – ответила метеоролог. – Это было бы неэтично.

Мы все закивали в знак согласия. В своем нравственном мировоззрении мы все разделяли нежелание способствовать перенаселению.

– На юге, разумеется, – сказала Сэл, – но мне интересно: было бы здесь все по-другому?

Она отодвинулась от стола, что служило ее сигналом к окончанию ужина.

– Давайте в строй.

После каждого приема пищи Сэл устраивала нам тренировки на снегу. Трижды в день мы взваливали на плечи оружие и преодолевали полосу препятствий, сделанную из бочек для нефтепродуктов и уже ненужных ящиков. Мы бегали, прыгали и перекатывались, целясь из оружия в мишени на льду. Чтобы сберечь патроны, стреляли холостыми, чьи щелчки эхом разносились по замерзшей тундре. Внутри станции Сэл показывала нам, как ухаживать за оружием, как вынимать нож из ножен. И она велела нам спать на расстоянии вытянутой руки от чего-либо, что можно использовать как дубинку.

Чем Сэл занималась в свободное от обходов и тренировок время, оставалось для нас не совсем понятным. Она ни с кем не уединялась, даже казалось, что она вообще не заинтересована в близости. Желания Сэл были направлены только на защиту и оборону, словно стремление получить удовольствие ослабило бы ее контроль. Она ни разу не упомянула, ни что любила, ни что оставила в прошлом, ни почему вообще заняла эту должность.

Однажды вечером, перестилая постели, инженер нашла под койкой Сэл фотографию ребенка с вьющимися волосами. Пока Сэл делала обход, инженер собрала остальных.

– У Сэл был сын, – показала она снимок, и мы все согласились. На фото был, несомненно, ее ребенок.

– Наверняка умер, – сказала картограф, – иначе бы она здесь не оказалась.

Несмотря на такую прямоту, мы все понимали, что картограф права. Проводилась обширная, тщательная проверка биографических данных. На подобную миссию не выбрали бы человека с живым отпрыском, такого сочли бы обузой.

– Как невероятно грустно, – произнесла географ и взглянула на фотографию. – У них одинаковые зеленые глаза.

Затрагивать эту тему с Сэл – вторгаться в ее личное пространство. Картограф утверждала, что Сэл вправе молчать и хранить строгую конфиденциальность. Что нам отчасти нравилось на «Белой Алисе», так это возможность жить как нам хочется. Если Сэл предпочитала хранить что-то в тайне, так тому и быть.

Однако нельзя сказать, что мы не стали думать о ней иначе. В конце концов, она оказалась не совсем такой, как мы. Она – мать.

Теперь ее глубокая напряженность обрела новую форму, которую создала эта черная тень. Вся выдержка, и сила, и непоколебимая сосредоточенность Сэл на нашей защите были обусловлены тем, что она пережила такую значительную потерю. Сколько от сына осталось с ней сейчас, гадали мы, и насколько ее зацикленность на обучении нас есть часть желания уничтожить свое прошлое? Многие из нас пережили то, что хотели бы забыть, но ничто и близко не могло сравниться с потерей, с которой Сэл жила ежедневно.

И самое главное: могли ли мы доверять ей нашу безопасность, зная, что она нас обманула? Или стоит воспринять это знание как очередное свидетельство серьезности ее намерений?

Мы предпочли верить в последнее: что именно травма ее сформировала, превратила в столь бескомпромиссного бойца. Если бы на ее плечах не лежало бремя этого фото, она была бы совершенно другим человеком, неспособным на ту жестокость, которую Сэл проявит позже.

Как можно винить кулак, если сердце корчится без воздуха?

Глава 4. Грант

В первый день, когда Гранту предстоит преподавать, Бригадир ведет его в комнату в задней части склада и дергает за свисающий от открытой лампочки шнур. Бетонный куб заливает сероватым светом. В углу стоит стопка складных стульев, к стене прислонена белая доска. Лампочка мерцает, в другом углу содрогается генератор.

– Здесь что-то не так, – говорит Грант. Комната выглядит как типичное место, где прячут и благополучно забывают мертвые тела. – Это котельная?

Бригадир хлопает по генератору, как по крупу лошади.

– Это наше сердце, наше тепло. – Он открывает крышку генератора и заливает что-то из красной канистры.

Запах пробуждает давно похороненное воспоминание. Водитель их семьи на заправке, Грант на заднем сиденье, прижимается носом к стеклу. Запах бензина, густой и едкий.

Бригадир ставит канистру на пол.

– Знаю, о чем ты думаешь, Грант. Не волнуйся. Как только побольше благоустроим кампус, так сразу перейдем на чистую энергетику.

Грант пялится на бетонные стены котельной.

– Это какая-то ошибка. Я не могу здесь преподавать.

Бригадир ухмыляется, сверкая золотыми зубами. Ситуация его явно забавляет.

– Если хочешь преподавать на свежем воздухе – милости просим. Правда, всего через несколько минут пальцы отмерзнут. Так что, устроить?

Грант вымучивает слабую улыбку. Он не позволит Бригадиру увидеть свое раздражение. Ведь оно только подтвердит то, что Бригадир явно подозревает: Грант – бесполезный придаток, лишний богатенький мальчик, который только путается под ногами.

– Нет, все в порядке, спасибо.

– Ты быстро научишься обходиться тем, чем мы располагаем в лагере. Ну, удачного занятия. Соберу Копателей.

Когда Бригадир уходит, Грант принимается расхаживать по маленькой комнате. «Это безумие», – думает он. Конечно, он не ожидал увидеть здесь аккуратный кампус Уолдена: из красного кирпича, с извилистыми дорожками и старинными газовыми светильниками. Но хоть окна могли бы уж быть. Грант жалеет, что не спросил Мейера, почему строительство кампуса задерживается и как это отразится на его работе, но был слишком ошеломлен природой, погодой, путешествием, чтобы задавать много вопросов. Он думает о словах Бригадира. Довольствуйся. Это единственный выбор.

Грант расставляет стулья по кругу, достает из своей кожаной сумки книги. Кто-то написал на доске «Урок 1» и ниже – «Проф. Гримли». Вид фамилии вызывает в нем вспышку гнева. Тень его семьи дотянулась даже сюда, в эту жалкую котельную.

Пятнадцать минут спустя в комнату неторопливо входит лишь половина Копателей. Они небрежно плюхаются на складные стулья, демонстративно избегая зрительного контакта с Грантом, который пытается приветствовать каждого по имени. Единственный Копатель, который выглядит достаточно бойко, чтобы разговаривать, – это Живчик. Он усаживается впереди всех, с листком бумаги, вырванным из бухгалтерской книги, и засунутым за ухо огрызком карандаша.

Стоящему у доски Гранту кажется, что он видит Копателей впервые. Прошлой ночью они были его собутыльниками, хоть и не совсем равными ему. А теперь, здесь, ему хочется видеть в них студентов. Но когда он смотрит на Шляпу, который грызет карандаш, Кроля, который уже задремал, и Волча, сворачивающего на коленке самокрутку, Грант понимает, что перед ним всего лишь незнакомцы.

В Уолдене Грант чувствовал наибольшее умиротворение, когда сидел в заполненной книгами аудитории для семинаров, с видом на листву, с элегантно потертым персидским ковром под деревянными стульями. В аудитории, где разрыв строки в стихотворении обсуждался с благоговением религиозных сектантов, несмотря на очевидные доказательства неуместности с точки зрения языка. Гранту нравилось открывать заданное на неделю чтение, выданное копиром на настоящей бумаге, изучать труды сознания, существовавшего в мире до Флика. Все семинары проводились строго в режиме «офф-Флик», и любой студент, заподозренный в подключении к каналу, изгонялся из аудитории. Профессора считали, что студенты Уолдена должны всецело присутствовать на занятии, потому что их учеба выше посредственности и вездесущности интернета.

Путь к душе человека, как наставлял один профессор, лежит в его ручке, а не в его Флике. Если хочешь узнать, кто он, к чему стремится, чего желает, попроси его написать что-нибудь на листе бумаги. Грант думает об этой установке, раздавая листы, вырванные из своего блокнота. Вот как он протопчет дорожку вперед. Если сумеет заставить Копателей писать, он наконец увидит, кто они на самом деле.

– Всем добро пожаловать, – начинает Грант. – Знаю, многим здесь безразлично мое присутствие. Некоторых, возможно, даже бесит, что вас заставляют сидеть в котельной. Что бы вы ни чувствовали, я хочу, чтобы вы знали: я ощущаю то же самое. Когда я взялся за эту работу, то не ожидал, что буду так жить, и сомневаюсь, что хоть кто-то из вас предвидел подобное. Так вот, я не прошу от вас многого. Все, чего я хочу, – это чтобы вы записали на этом листке то, о чем думаете. Хорошее, плохое, смешное, страшное, глубоко личное или поразительно чуждое. Что бы ни пришло в голову, изложите это без задних мыслей. Итак, начали.

Грант достает из своей кожаной сумки деревянное яйцо. Он проворачивает его по часовой стрелке и запускает таймер.

Некоторые Копатели принимаются водить ручкой по чистому листу, другие пялятся в потолок или покусывают ногти. Грант весь покрывается холодным потом. Почему этих мужиков должно волновать то, что ему есть что сказать о субъективности повествования? Претендовать на знание – все равно что претендовать на уверенность, а Грант еще никогда в жизни не чувствовал себя таким неуверенным.

Таймер звенит.

Грант прочищает горло:

– Кто-нибудь хочет поделиться написанным?

Вместо ответа студенты безучастно смотрят на него.

Шляпа ерзает на стуле.

Кроль кашляет.

– Прошу, кто-нибудь. – Грант надеется, что голос не звучит слишком уж умоляюще.

Волч щелчком открывает пачку сигарет. Закуривает, выдыхает облако дыма. Откинувшись на спинку стула, передает пачку по кругу. Через минуту дым заполняет все пространство. Котел вздрагивает, переключаясь на другой цикл нагрева.

– Откуда ты родом, Волч? – спрашивает Грант.

Тот снова выдыхает струйку дыма, затем отвечает:

– Вулф-Крик у Волчьей бухты.

– Дыра сраная, – вклинивается Живчик.

– Я там родился, и все, – ворчит Волч.

– А ты, Живчик? – спрашивает Грант. – Откуда ты?

– Свифт-Фоллс у Живого водопада, – с ноткой гордости объявляет Живчик.

– Такая же залупа, – комментирует Волч и обводит пальцем остальных Копателей. – Вы все знаете, что ваш город не лучше моего и не хуже.

Грант представляет себе города, откуда Копатели родом: разрушенный общественный центр, нервные домохозяйки в покрытых пятнами халатах за рулем пикапов своих бывших мужей, щуплые дети в камуфляжных штанах, сидящие на бордюрах. Место, где все выглядят настолько отчаявшимися, что вот-вот готовы съесть собственных домашних питомцев.

– Вы вообще вспоминаете о доме? – спрашивает Грант Копателей.

– Больше, чем думал, – признается Волч. Нежность, с которой он это произносит, застает Гранта врасплох. – Может, там и сраная дыра, но это моя сраная дыра.

Копатели гогочут в ответ, их дружный смех вызывает у Гранта искреннюю улыбку. Как только воцаряется тишина, Волч опять становится серьезным.

– Не могу дождаться, когда вернусь домой.

– Все в Свифт-Фоллс хотели, чтобы я устроил их сюда на работу, – добавляет Живчик. – Но я не доверяю этому месту.

– Почему это? – спрашивает Грант.

– Здесь слишком легко спрятать труп, – отвечает Живчик и стучит костяшками пальцев по краю стула. Звук гулко отражается от бетонных стен.

Волч оглядывает остальных одетых в серые комбинезоны Копателей, внимание каждого сосредоточено на сигарете или бутерброде.

– Здесь никто не стоит того, чтобы его убивать, – кажется, вдруг приходит к выводу Волч.

Живчик громко смеется, сплевывает крошку через всю комнату.

– Ты так говоришь, как будто убийство – это комплимент.

Волч пожимает плечами:

– Должна же быть какая-то причина.

Внутри склада раздается звонок, возвещающий, что вот-вот начнется смена.

– На сегодня закончим, – заключает Грант. – Перед уходом сдайте ответы.

Копатели оставляют листы на стульях. Оставшись один, Грант быстро их просматривает. Лишь немногие действительно что-то написали: про спор с Бригадиром или несколько грязных ругательств в адрес Повара. Большинство листов до боли пусты, нетронуты, как далекая глыба льда.

Грант оглядывается и видит выведенное на доске «Гримли». Что же ему нужно сделать, чтобы окончательно отсечь от себя эту фамилию, разорвать связь с семьей? Он встает и стирает ее с доски. «Начало положено, – думает Грант. – Но придется проделать куда больше работы».

* * *

Родители Гранта познакомились в Уолдене, как и его дедушка с бабушкой, и прадедушка с прабабушкой. Благословленный Уолденом брак заключался в каждом поколении семьи Гримли, начиная еще с тех времен, когда студенты делились по половому признаку и у женщин был собственный учебный двор на другой стороне площади. Когда Грант узнал, что его поселят в общежитии в историческом Ярде, отец торжественно кивнул. «Прекрасное место, чтобы сделать себе имя. И, – добавил он, – найти девушку, достойную рода Гримли».

Ирония, конечно, заключалась в том, что имя-то у него уже было. Приехав в кампус, Грант понял, что ему здесь предоставлены особые права. Бранч с президентом университета в дендрарии, коктейли в саду Школы богословия, ужин в каминной комнате преподавательского клуба. Грант часто чувствовал себя загнанным в угол среди панелей из красного дерева в очень теплом шерстяном блейзере, пытаясь ровно удерживать канапе с печенью на салфетке, под картинами маслом бывших покровителей университета, что нависали над ним словно призраки умерших родственников. По правде говоря, он наверняка обнаружил бы, что они действительно Гримли, если бы у него была возможность избежать бесед, в которые его неминуемо втягивали. Расспрашивали его всегда об одном и том же: нравится ли ему Уолден? Выбрал ли он специальность? Не собирается ли он, разумеется, останавливать выбор на литературе? Будет ли так любезен сообщить родителям, что такой-то и такой-то желает им всего наилучшего? Грант предполагал, что все эти разговоры представляли собой не что иное, как хитрую попытку подобраться поближе к семейству Гримли. И поэтому он вымучивал отрывистые ответы, подавляя растущий страх, что траектория всей его жизни уже предопределена.

Именно отец побудил Гранта принять приглашение от «Диких кабанов», написанное от руки чернилами и скрепленное восковой печатью с изображением кабана. «Дикие кабаны» считались самым знаменитым клубом Уолдена и проводили скандально известные вечеринки в особняке в стиле колониального Возрождения на окраине кампуса. Приглашение означало, что «Дикие кабаны» рассматривают принятие Гранта в свои ряды и грядущая вечеринка будет проверкой, как он впишется в клуб.

«Из “кабанов” вышли три бывших президента, Грант, – внушал ему отец, – десятки влиятельных гендиректоров, бесконечное число сенаторов, конгрессменов, дипломатов. Дедушка бы в могиле перевернулся, если б узнал, что ты планируешь отказаться. Это не приглашение. Это вызов».

Как бы Гранту ни хотелось, он никогда не мог сказать отцу нет. Поэтому он надел костюм, в котором был на похоронах дедушки, и сбрил жесткие усы, которые отрастил после просмотра французских фильмов «новой волны». Он влез в теннисные туфли, бросил в сумку-шопер домашнее чтение этой недели (по крайней мере, можно почитать в углу, если будет совсем уж неловко) и отправился на вечеринку.

Прибыв в особняк, Грант увидел, как парни в отглаженных смокингах глушат пиво из бутылок, диваны Викторианской эпохи сдвинуты к стенам, а нетрезвые дамы валяются на персидских коврах в сбившихся мини-юбках и туфлях на шпильках. В ночи грохотала попса. Кто-то сунул Гранту бутылку бурбона, из которой он принялся хлебать так быстро, что у него начало гореть горло и заслезились глаза. Только сейчас Грант понял: университет – это не книги, идеи или новые направления, это медленное уничтожение.

Бурбон ударил в голову, как раз когда кто-то милостиво включил в гостиной старенький готический плейлист, и Грант вдруг поймал себя на том, что вовсю танцует, а его конечности, по ощущениям, будто парят в воздухе. Ему было плевать, что все смотрят. Пьяный и восторженный, Грант энергично отплясал три с половиной песни, пока стены гостиной не начали сжиматься. Он даже на секунду испугался, что его стошнит в тарелку с закусками. Грант отыскал пожарную лестницу, вылез туда через окно и набрал полную грудь свежего воздуха, цепляясь за металлические перила. Из особняка доносился хохот «Диких кабанов» и их спутниц.

Пожарная лестница располагалась достаточно высоко, чтобы с нее открывался четкий обзор на весь кампус Уолдена. Грант различил розовый песчаник корпуса английского языка и литературы, бетонный монолит школы дизайна. Увидел библиотеку изящных искусств, названную в честь выпускников, утонувших на «Титанике», и Ярд, где отцы-основатели университета когда-то пасли свой скот. А вот музей, где за пуленепробиваемым стеклом хранится любимая картина Гранта, принадлежащая кисти немецкого художника Веймарского периода, и столовая в стиле псевдоготики, где Грант ел под канделябрами с черными когтями. Даже в столь поздний час по диагональным дорожкам в свете желтых фонарей сновали студенты. Взирая на кампус, Грант ощущал обволакивающую его пустоту.

Ничего. Он вообще ничего не чувствовал. Неважно, что он изучал или с кем тусовался, стал ли «Диким кабаном», или остался чудаком на периферии. Его судьба была решена в тот момент, когда он родился. После выпуска он присоединится к отцу в Плавучем городе и будет работать в башне Гримли, строя козни и планируя, какой следующий ресурс разграбит их компания.

– Не убивай себя! – крикнул кто-то в открытое окно. – Твои танцы не так уж плохи!

Снова истерический хохот.

Грант ни за что бы не стал совершать самоубийство из-за «Диких кабанов». Клуб того не стоил. Грант начал взбираться по лестнице до края плоской крыши.

– Ты почти на месте! – раздался голос.

Он втащил себя на крышу и, встав, отряхнул со штанов грязь.

– Тоже сбегаешь с вечеринки?

На перевернутом ящике из-под молока сидела девушка и пыталась прикурить сигарету от спички. Подувший ветер погасил пламя до того, как табак занялся. Девушка выругалась, затем протянула черный галстук-бабочку.

– На самом деле я там работаю. Кейтеринг. Наполнитель ведерка с начос. Разносчик дерьмового пива. – Девушка снова поднесла спичку к сигарете. На этот раз огонек все-таки разгорелся, и в темноте засветилась маленькая красная вишенка. – А сейчас у меня перерыв. Нужно было свалить от этих насильников. Капец там внизу треш. Вам, «кабанам», про добровольное согласие бы как-то осведомиться.

Грант попытался разглядеть девушку в темноте. В ее голосе звучала свирепость, которая никак не вязалась с маленьким ростом. У нее были немного эльфийские черты лица: бледная кожа, большие голубые глаза, темные волосы, заправленные в воротник просторной белой рубашки. На ногах девушка носила то ли крошечные шорты, то ли вообще ничего, а обута она была в поношенные армейские ботинки без шнурков.

– Я не член клуба, – быстро сказал Грант. – На самом деле даже не знаю, почему я здесь. Ненавижу это место.

Вот, он сказал это вслух. В ночной духоте слово «ненавижу» прозвучало восхитительно.

Девушка вскинула бровь:

– Ты ведь знаешь, как тебе повезло быть здесь?

– Мне все это твердят. Ты студентка? – спросил Грант, отчаянно желая сменить тему.

– Нет. Я не могу позволить себе универ, – прямо ответила девушка, но голос на мгновение дрогнул. Этот факт ее явно беспокоил. Она отвернулась от Гранта и спросила: – Почему ты здесь, если ненавидишь это место?

Грант вдруг понял, что у него в кармане пиджака до сих пор торчит бутылка бурбона, и сделал из нее глоток, стараясь казаться равнодушным.

– Наверное, просто было любопытно.

– Что там, у «кабанов»?

– Нет, не у них, – Гранту стало неловко признаваться вслух. – На что похожа вечеринка в универе.

– И как, оправдались надежды?

– Все такие…

– Нажратые? – подсказала девушка.

– Развязные. – Грант снова приложился к бутылке и вытер губы. – Они уже знают, чего достигнут.

Девушка посмотрела на него, и ее взгляд внезапно стал напряженным.

– Каково это – знать, что все будет хорошо?

– Я этого не знаю. Я, черт побери, вообще ничего не знаю.

– И что же ты изучаешь в Уолдене?

– Англоязычную литературу двадцатого века. – Грант понадеялся, что не прозвучал как элитарный мудак.

Девушка кивнула:

– То есть ты тратишь четыре года в самом престижном университете мира, буквально изучая то, что едва ли существует. Физические книги. Только не говори, что это ты так рискуешь.

– Еще как! Отец придет в ярость, когда узнает.

– Но он оплатит твою учебу, верно?

Грант промолчал. Девушка, разумеется, права. Расходы на его образование были заложены в личный трастовый фонд с момента рождения.

Он передал девушке бурбон:

– Откуда ты?

Она хорошенько отпила.

– Из города, о котором ты никогда не слышал.

– А вдруг?

Девушка назвала ему город на западе с населением триста двадцать семь человек.

– Знаешь его?

– Нет, – признался Грант и добавил: – Звучит необычно.

– О, просто восхитительно, если ты прешься от Иисуса и своего троюродного брата. – Девушка припечатала окурок ботинком и быстро уточнила: – У меня в семье инцеста не было.

Грант рассмеялся. Напряжение наконец рассеялось, поэтому он нашел еще один ящик и сел рядом с девушкой.

– Я Грант, – представился он, намеренно опустив фамилию.

– Джейн. – Девушка подалась ближе и коснулась его раскрасневшейся щеки прохладной ладонью. – Давай уберемся отсюда.

– Ты закончила работу?

– Теперь да.

Джейн стащила из бара бутылку красного вина и встретила Гранта на улице, у особняка. Они пьяно передавали вино друг другу, проходя мимо домов в стиле федерального Возрождения и зданий из красного кирпича. Миновали общежитие с ярко-белой отделкой и малиновым флагом, что трепетал на золотой крыше. Из каждого окна лился мягкий свет. В построенном по образу и подобию здания парламента общежитии впору было принимать законопроекты и резолюции, а не селить детишек, которые украшали подоконники пустыми пивными бутылками и дезодорантами.

– Кампус такой красивый, – произнесла Джейн.

Грусть в ее голосе застала Гранта врасплох.

– Я думал, что тебе здесь не нравится.

– Не нравится. Хотя это не отменяет факта, что здесь очень красиво. Честно говоря, именно поэтому я и устроилась на работу. Единственный для меня способ попасть в Уолден – это работа.

Грант лишь однажды посетил Уолден через Флик и удивился, насколько это жалкое подобие настоящего кампуса. Красный кирпич казался деревом. Здания кренились под странными углами, словно выведенные рукой ребенка. Студенты часто повторялись, так что Грант с дюжину раз увидел одну и ту же светловолосую девчонку в фирменной толстовке, сидевшую скрестив ноги под голым кленом. Флик совершенно не передавал ощущений, которые испытываешь, когда прогуливаешься по дорожкам Ярда или поднимаешься по гранитным ступеням в библиотеку. Симуляция приближалась к реальности, но была безжизненной, бесчувственной. Грант вышел из Сети и, наслаждаясь хрустом кленовых листьев под ногами, зашагал по мостовой под перезвон русских колоколов на белой башне церкви. «Вот она, реальность, – пытался он убедить себя. – А все, что там, в Сети, – это лишь факсимиле».

– Ты когда-нибудь замечала, что во Флике не бывает теней? – спросил Грант у Джейн.

– Ага, – ответила она. – И нет жары. Я слышала, что в Сети Уолден намеренно сделали глючным, чтобы испытать жизнь в кампусе могли только настоящие студенты.

К тому времени они уже добрались до пешеходного моста, который вел через реку в Бостон. Фонарь отбрасывал тусклый желтый свет, спроектированный таким образом, чтобы вызывать ностальгию по пуританской эпохе, которой славился Уолден.

Грант перевернул бутылку. На землю упали две красные капли.

– Похоже, припасы кончились.

– У меня в морозилке лежит водка, – отозвалась Джейн. – Кажется, вишневая. Продавалась с огромной скидкой в русском магазинчике рядом с домом.

Не было ничего, чего он желал бы больше, чем выпить с ней сладкого русского алкоголя.

– Обожаю вишню.

– Я тоже, – сказала Джейн.

Теперь они стояли посреди пешеходного моста, точно там, где гребная команда начинала ежегодную регату и где Грант месяцами ранее встретил отца, пока толпа приветствовала проносившиеся мимо восьмерки. Грант никогда не понимал яростной преданности людей спорту, словно принадлежность к чему-то большему можно ощутить лишь через совместную победу. Когда он стоял там с Джейн, все ритуалы Уолдена казались ему искусственными: командные виды спорта, эксклюзивные клубы, даже дискуссии на литературных семинарах. В мире, где жила Джейн, ничего этого не существовало. «Может, Уолден – это и есть симуляция?» – подумал Грант.

Джейн наклонилась к нему, ослабила его полосатый галстук и прикрепила к вороту свою бабочку.

– На тебе смотрится лучше.

– Спасибо, наверное. – Грант переплел свои пальцы с ее, как хотел сделать на крыше. – Можно я тебя поцелую?

Джейн подалась ближе:

– Долго же ты собирался.

Поцелуй вышел более влажным и менее контролируемым, чем предпочел бы Грант, но Джейн, кажется, не возражала. У ее губ был вкус вина и косметического блеска из пчелиного воска, и когда она скользнула рукой Гранту под рубашку, то его царапнули зазубренные края ее неровных ногтей.

Студия Джейн находилась за рекой, в промышленном здании, в котором когда-то жили рабочие давно закрытой текстильной фабрики. Она выходила окнами на скоростную магистраль и состояла из единственной узкой комнаты с плитой и маленьким санузлом, поэтому мыть всю посуду приходилось в ванне. В углу лежал матрас-футон без каркаса, у окна стояли складной карточный столик с табуреткой и стулом. Грант еще никогда не бывал в столь скромном жилище и пытался скрыть удивление, разглядывая ряд цветущих кактусов на подоконнике.

– Живучие растения, – пояснила Джейн и поставила рядом с Грантом кружку вишневой водки. – Могу забивать на них и не чувствовать вины.

Кактусы были маленькими и колючими, с неоново-розовыми и оранжевыми цветами, яркими и живыми, несмотря на оборонительную позу. Грант коснулся шипа и сразу же ощутил укол.

– Осторожно, – предупредила Джейн и села рядом. – Они причиняют куда больше боли, чем может показаться на первый взгляд.

И она взяла Гранта за руку.

Когда он взглянул на Джейн, в его груди отозвалось чувство, сладкое и тягучее. Комната озарилась, над магистралью начали пробиваться первые лучи солнца. Джейн прижала большой палец к его ладони. Теперь солнце разлилось золотом по стенам студии. Под заполняющий ее шум машин затанцевали их тени, а они целовались и раздевали друг друга. Когда упали на футон, Гранту показалось, что под ним теплое облако.

Наконец-то. Он поцеловал Джейн за ухом. Ее Флик на мгновение включился и погас, словно говоря: «Я здесь».

* * *

Когда Грант входит в кафетерий, чтобы пообедать, Брадобрей крутит на столе золотую монетку. Грант старается не поддаваться слишком уж сильному разочарованию из-за того, как ужасно прошло первое занятие, и плюхается рядом с Брадобреем. На столе стоят два подноса с сэндвичами, оба подписаны: «НЕ ТУНЕЦ» и «ТУНЕЦ».

– Который лучше? – спрашивает Грант.

– Почему бы не решить монете? – предлагает Брадобрей. – Орел – тунец, решка – не тунец.

Брадобрей подбрасывает монету и, когда она приземляется, хлопает по ней ладонью.

– Ах, решка. Видишь? – Он показывает Гранту монету с изображением головы мертвой королевы.

– Значит, не тунец. – Грант берет сэндвич с первого подноса. – Надеюсь, что там не остатки рыси.

Он откусывает немного и задумчиво жует.

– Ты уверен, что это не тунец? – Грант открывает сэндвич и смотрит на розоватую начинку. На вкус и запах – точь-в-точь консервированный тунец, который они с Джейн смешивали с майонезом и зеленым луком и намазывали на крекеры.

– Тунец, конечно, – отвечает Брадобрей. – Всегда тунец. Дичь Флин оставляет на ужин.

Грант с подозрением принюхивается к начинке.

– Тогда зачем предлагать выбор?

– Потому что сэндвич всегда вкуснее, когда ты думаешь, что сам его выбрал. – Брадобрей кивает на койки Копателей. – Я каждый день наблюдаю, как они приходят на обед и выбирают между подносами. Никогда не жалуются, что сэндвичи одинаковые. Им достаточно иллюзии выбора.

Грант кладет сэндвич на стол:

– Полный бардак. Мейер в курсе?

– Я уверен, что да. Вероятно, это вообще его идея. Как и все остальное здесь. Что Мейер говорил тебе о лагере?

– Строительство задерживается, но он рассчитывает, что скоро кампус откроется.

– Да ну? – забавляется Брадобрей и постукивает монетой по столу. – Ты бы открыл глаза, Грант, и осмотрелся. Здесь нет никакого выбора. Мейер бы даже монету не подбросил.

– То есть он просто выбрал бы тунца?

– Нет. – Брадобрей делает паузу, а потом продолжает: – Он не взял бы ни один из сэндвичей. Он знает, что они дерьмовые на вкус.

Брадобрей закуривает сигарету и протягивает пачку Гранту, но тот отказывается.

– Какие планы на Новый год?

– Никаких, честно говоря, – отвечает Грант.

– Ну, в боулинге дальше по улице будет небольшая вечеринка. Приходи, если будешь свободен.

– А Мейер придет? Мне нужно поговорить с ним про аудиторию.

Брадобрей кивает.

– Там будут все клиенты. И Цветы тоже.

– Цветы?

– Женщины, которые работают в борделе через дорогу.

– Они участвуют добровольно? – осторожно подбирает слова Грант.

Брадобрей спокойно на него смотрит:

– Почему спрашиваешь?

– Просто удивляюсь, что Мейер потворствует секс-услугам в кампусе.

Брадобрей качает головой:

– У Мейера масса идей, но и у него, как у всех остальных мужчин, заправляющих в лагере, есть Цветок.

– Ты тоже с ними видишься?

– Нет. Я считаюсь низшим рангом, как Копатели. Удивлен, что тебя оставили за бортом. Ты больше похож на нас, чем я думал. – Брадобрей давит окурок ботинком. – Так что, увидимся на вечеринке?

Грант пожимает плечами:

– Конечно, не то чтобы у меня тут было много занятий.

– Хорошо. Пойду-ка я уже. – Брадобрей шагает к выходу из склада, затем вдруг оглядывается. – Можешь оставить то, что я рассказал, между нами?

– Про тунца?

– Нет, про Мейера. – Брадобрей открывает дверь и выходит на ослепительно-белый свет.

«Белая Алиса»

Во время нашей второй зимы все изменилось. Однажды вечером, перед ужином, метеоролог занималась подготовкой еженедельного отчета для базы. Прежде чем его отправить, она заметила кое-что странное. На экране компьютера появился маленький конверт с надписью: «АБСОЛЮТНЫЙ НОЛЬ».

Этим термином в области метеорологии описывается минимальный предел по термодинамической шкале. Абсолютный ноль равняется минус 273,15 градуса, температуре настолько низкой, что считается, будто ее почти невозможно достичь. Метеоролог понимала: такой термин мог использовать только ее коллега. Она кликнула на папку и увидела в ней единственный документ. Когда она попыталась его открыть, на экране высветилась серия непонятных цифр и символов. Это был код.

Метеоролог посчитала свою неспособность понять содержание таинственного файла личной неудачей, поскольку он явно предназначался именно для нее. Она гадала о том, не хранятся ли в нем интересные данные. Ее выводы с момента прибытия на станцию подтверждали то, что уже известно коллегам: тропосфера нагревалась, а значит, изменения не ограничивались поверхностью Земли. Исчезли большие участки морского льда, животным приходилось больше времени проводить в поисках пищи, отчего модели миграции стали беспорядочными и опасными. Юг уже пострадал от экологических изменений в виде иссушающей летней жары, меньшего количества осадков и длительных периодов засухи. Все эти изменения лишь продолжатся и будут происходить все интенсивнее. Лесные пожары, беспрецедентные бури, повсеместная жара сделают немалую часть нашей страны непригодной для жизни.

«Возможно, в этом файле содержится нечто иное, – рассуждала метеоролог. – Проблеск надежды на будущее».

Метеорологу приказали передавать все полученные данные непосредственно на базу. Вместо этого она сделала кое-что недопустимое. Вместо того чтобы доложить о находке, метеоролог попросила программиста помочь ей.

– Мы отправим все позже, как только узнаем, что там, – пообещала она программисту. – База ничего не заподозрит.

Нельзя не признать, что, с тех пор как мы прибыли на «Белую Алису», программист уже заскучала. Никто не понимал, в чем же заключался ее функционал помимо наблюдения за, по ее мнению, устаревшим программным обеспечением. Она каждый день включала компьютеры, проводила тесты на исправность программ и приложений, каждый вечер отправляла данные за день на базу и загружала их на резервный жесткий диск. Все сигналы, которые мы получали через радар, были надлежащего качества и не нуждались в расшифровке. Сообщения с русских ледоколов, которые патрулировали свои морские границы. Китайские грузовые судна, что перевозили контейнеры за полярный круг. Круизные лайнеры, полные туристов, фотографирующих айсберги.

Ту же работу мог выполнять и первокурсник из технического колледжа низкого пошиба. И программист часто жаловалась, что ее опыт и знания используются не в полной мере. Предложение метеоролога, пусть бесспорно неприемлемое и способное повлечь за собой наказание, стало первой возможностью программиста применить ее навыки.

– Приступим, – мгновенно согласилась она и начала работать над взломом кода.

Остальные же понятия не имели, что происходит. Мы просто предположили, что у этих двух завязалась романтическая связь, вот они и обтирают по вечерам консоли. Вскоре они вообще перестали приходить на ужин и до самой ночи торчали в связной, поедая крекеры и вяленое мясо.

Сэл считала это забавным и закатывала глаза всякий раз, когда кто-то замечал, что места метеоролога и программиста за столом опять пустуют:

– Зачем еда, когда есть любовь.

Что же произошло на самом деле, мы узнали две недели спустя, когда метеоролог и программист с признаками явного недоедания на лицах и дикими глазами ввалились на вечеринку по случаю дня рождения биолога.

Да, эти две действительно сблизились, но в интеллектуальном, почти духовном смысле, когда между их умами установилась связь. Они как будто вместе принимали наркотики, и, хотя трип вышел незабываемый, он их опустошил, превратив законы Вселенной в удручающее ничто. По крайней мере, так сказала ботаник, когда они распахнули дверь кухни, уставились на всех собравшихся со святым забвением в глазах, а потом снова быстро закрыли дверь. Во время исследовательской поездки по Амазонке ботаник пробовала аяуаску[1]. Чисто в исследовательских целях, чтобы понять последствия наркотиков, расширяющих сознание.

– Давай-ка делись тем, что ты там выращиваешь в теплице, – обратилась географ к ботанику, что заставило всех рассмеяться.

Ботаник молча улыбнулась и опрокинула стопку водки.

Нам нравится вспоминать этот момент, потому что он стал последним, когда все в нашем мире казалось простым. Все мы за одним столом, пьем охлажденную в ведерке со льдом водку, смеемся над ботаником, которая тайно выращивает психоделики.

Дверь открылась второй раз, метеоролог с программистом вошли в кухню. Ни одна не произнесла ни слова, занимая свое место.

Их нехарактерно мрачное настроение повлияло на всю атмосферу. Даже как будто стало холоднее, словно кто-то щелкнул выключателем. Наши сердца забились чаще.

– Ваша еда, – инженер указала на две тарелки.

– Мы уже поели, – с маниакальной ноткой в голосе ответила метеоролог.

Программист яростно закивала:

– Вообще-то мы думаем пойти прогуляться. Никто не хочет присоединиться?

Сэл отложила вилку и смерила их пристальным взглядом.

– Идете на прогулку? Прямо сейчас?

– Мне бы правда не помешало подышать свежим воздухом, – с явно фальшивой радостью объявила программист.

Она никогда не покидала станцию добровольно, разве что для обязательных ночных дежурств. Мы все это прекрасно знали, но именно ее тон заставил нас встать и начать одеваться.

Мы натянули зимние штаны, парки, перчатки, балаклавы и капюшоны. Было всего минус двадцать восемь градусов, но мы обязаны быть готовы к любому развитию событий. Все выстроились в ряд, чтобы Сэл осмотрела каждую и кивком подтвердила, что мы одеты должным образом. Это был беспрецедентный для нас случай: мы покидали станцию после того, как выпили.

– Разве кто-то не должен остаться? – спросила картограф.

Она не любила оставлять свои карты без присмотра.

– Пойдем все, – отрезала Сэл, и мы сразу всё поняли.

Зимнее солнце село много часов назад. Когда мы вышли, было темно хоть глаз выколи и ветрено. Мы полезли в карманы за дополнительными фонариками, передатчиками и компасами, которые всегда носили с собой. Направив основной свет на снег, мы последовали за Сэл туда, где за станцией возвышался купол теплицы.

– Достаточно далеко? – проорала Сэл, и ее голос унесло ветром.

– Нет! – ответила метеоролог. – Нужно выйти вне поля зрения станции!

– Уверена?! – снова крикнула Сэл.

– Так точно! – ответила метеоролог.

Никто из нас не бывал на Луне, но тогда, следуя за Сэл прочь от станции, мы ощущали галактическое одиночество, которого прежде никогда не испытывали, как будто наблюдали, как растворяется в темноте изгиб Земли. И все же мы продолжали брести, пока станция не скрылась из виду. У нас перехватывало дыхание. Мы оказались словно отрезаны, неприкаянны.

– Проложим курс и найдем дорогу обратно, – попыталась успокоить нас Сэл. – Нам известны координаты.

Координаты мы знали лучше, чем собственные имена. Всего за неделю до этого картограф потратила вечер на то, чтобы вывести их на наших телах иглой, пламенем и синими чернилами. Даже в темноте мы чувствовали, как цифры покалывают кожу. Мы встали кругом и сцепились руками.

– Я обнаружила зашифрованный отчет, – наконец произнесла метеоролог.

– Все, что сохранится у нас на станции, шифруется кодом, – объяснила программист, – вот почему мы сначала ничего не поняли. Но как только мне удалось взломать код, все сразу стало ясно.

– Это было сообщение с базы? – спросила биолог.

– Нет, – ответила программист. – Это предупреждение от прошлой миссии.

Мы не видели ее лица, но четко слышали ужас в ее голосе.

Программист рассказала, что предыдущая миссия так и не вернулась с «Белой Алисы» на юг. Как и нас, бригаду высадили сюда с припасами на два года и приказом наблюдать за климатом. Но по мере приближения даты возвращения база перестала отвечать на сообщения. Припасы быстро истощались.

– База так и не вышла на связь.

– И что случилось? – спросили мы.

У нее задрожал голос, поэтому далее инициативу перехватила метеоролог и рассказала нам, что мужчины выживали как могли: выслеживали дичь по всей тундре и охотились, пытались выращивать семена из хранилища. Однако посевы погибали, а охотиться становилось нечем. К тому времени наступила зима. Исчерпав топливо для генератора, они начали сжигать собранные ветки и обломки мебели, чтобы согреться. Наконец и еда закончилась.

– И что тогда? – спросила Сэл.

– Они умирали от голода, – проговорила метеоролог, – и были в отчаянии.

Она сделала долгую паузу, а когда продолжила, то ее голос прозвучал непривычно тихо.

– Последним выжившим был метеоролог. Во имя своего спасения ему пришлось совершать немыслимые поступки, и когда он остался на станции один, то у него пропало желание жить. Поэтому он оставил зашифрованный файл, чтобы предупредить следующую миссию, и написал, что намерен уйти в тундру и больше не возвращаться.

– Вы не понимаете? – срывающимся голосом произнесла программист. – Мы – живой эксперимент. База бросит нас тут, и нам придется выживать самостоятельно.

Мы прибыли на «Белую Алису» из самых лучших побуждений. Мирно трудиться бок о бок во имя окружающей среды. Однако находка метеоролога открыла нам будущее, такое же темное и холодное, как далекая планета. Настанет день, когда отчаяние заставит нас ополчиться друг против друга.

И только Сэл не была потрясена.

– Я только ступила на станцию, как сразу поняла, что эта миссия выглядит сомнительной. Как думаете, почему я вас так муштровала? Почему не знала покоя? Я боялась, что однажды нам придется принять подобное решение. – Затем Сэл произнесла вслух то, что мы уже начали понимать: – Уйти или остаться одним. Выбор все еще за нами.

Сэл всегда была нашей провожатой, но в ту ночь нам не пришлось за ней следовать. Небо было ясным, Полярная звезда сияла щемящей красотой. Мы думали о координатах, вбитых в нашу кожу, направляющих нас к месту, где пересекалась их ось. Мы шли строем, обратив лица к яркому свету.

Мы собирались найти новый дом.

* * *

Самые старые записи о здешних миссиях лежали в библиотеке, напечатанные на карточках с рукописными примечаниями. Квалификационные удостоверения. Медицинские осмотры. Общий анамнез. Оценка зрелости. Шкала оценки психического статуса.

Мы собрались в библиотеке и, открыв картотеки, принялись бережно перебирать пожелтевшие документы, пока картограф разворачивала карты. По большей части солдаты, размещенные здесь до нас, носили старомодные имена середины прошлого века. Уолт. Бакстер. Альфи. Норман. Марсель. Ролли. Сесил.

Мы представляли их мужчинами с коротко подстриженными волосами и начищенными ботинками, с белокурыми женами, которые ухаживают за их белокурыми детьми в переулках Среднего Запада. Звездно-полосатый флаг на крыльце, спящая на солнышке собака. Семьянины, даже в военных шлемах все еще выглядевшие мальчишками, которых призвали в армию, чтобы защищать нашу страну от ядерного уничтожения.

Имя: Клинт (фамилия ОТРЕДАКТИРОВАНА).

Место проживания: Акрон, Огайо.

Возраст: 25.

Состояние здоровья: удовлетворительное.

Оценка зрелости: уравновешенный.

Причины поступления на службу: большой интерес к авиации, в настоящее время служит в вооруженных силах; любовь к Богу и стране.

В одной из коробок с эфемерами ботаник обнаружила порванный по краям и выцветший от времени плакат. Она показала его нам, и мы увидели пошаговые инструкции, что делать, если радар засек приближение снаряда:

1. ОТПРАВИТЬ СООБЩЕНИЕ НА БАЗУ: ЗДЕСЬ БЕЛАЯ АЛИСА.

2. ОТСЛЕДИТЬ КООРДИНАТЫ ВРАЖЕСКОГО СНАРЯДА.

3. ОТПРАВИТЬ КООРДИНАТЫ НА БАЗУ, В ПЕНТАГОН, В КАПИТОЛИЙ.

4. УКРЫТЬСЯ НА МЕСТЕ И ЖДАТЬ ДАЛЬНЕЙШИХ ИНСТРУКЦИЙ.

– Не сработало бы, – заметила Сэл. – Даже если бы радар что-то засек, баллистическая ракета долетела бы до Штатов за десять минут.

– Тогда зачем строить станции, если это бесполезно? – спросила географ.

– Мужчины будут лгать, если эта ложь позволит им чувствовать себя в безопасности, – ответила Сэл. – Даже если это радиолокационная станция без цели.

– Вот оно, – подала голос картограф и жестом подозвала нас к чертежному столу.

Она развернула карту, которая изображала вид местности сверху.

– Это «Белая Алиса», – картограф указала на красную точку в центре.

Увидев, насколько она мала на фоне просторов севера, мы сразу ощутили, как наша значимость сходит на нет.

– Это территория договора с коренным населением, – продолжила картограф и обвела большой участок, включающий нашу станцию и землю южнее. – А вон там лежит озеро Доминион, – картограф указала на синюю точку. – Два дня пути на снегоходе.

Географ сказала, что Доминион богатеет на добыче нефти, скрытой под ртутьсодержащими песками. После открытия месторождения туда хлынули на автобусах тысячи желающих быстро разбогатеть. Они находили работу администраторами и бригадирами, трубоукладчиками и механиками, водителями, уборщиками и поварами, и за таким внезапным притоком последовало быстрое развитие нового поселения. Выросли переулки-тупики из таунхаусов с плохо утепленными стенами, куда периодически забредали медведи, вдоль единственной магистрали выстроились автокафе, появились начальные школы, хоккейные катки, офисные здания для назначенных чиновников, которые создавали и нарушали законы, церковь для неустанно верующих, боулинг для пожилых и юных, склад спиртного, стриптиз-клуб и бордель для всех остальных.

Географ была уверена, что там найдется работа и для нас.

– Городам на подъеме всегда нужны свежие таланты, – заключила она.

Сэл подалась вперед и в шутку смачно поцеловала ее в губы, чем заставила всех нас рассмеяться.

Мы еще никогда не видели Сэл такой счастливой.

Глава 5. Роза

На двери боулинга висит написанная от руки табличка: «ЗАКРЫТО ПО МОИМ ЛИЧНЫМ, СУКА, ПРИЧИНАМ». На приземистом бежевом здании до сих пор сохранился выцветший тент с изображением волн озера Доминион, набегающих на дорожку для боулинга, и нескольких кеглей, что покачиваются на ветру. Внутри, над стойкой проката обуви, на дощечках висят три оленьи головы с блестящими глазами-шариками. Имена охотников, их убивших, навсегда врезаны в дерево: ТЕРРЕНС, БОЛЬШОЙ РИК, СТАРЫЙ МО.

Роза сбрасывает парку у дверей, как и остальные Цветы. Канун Нового года. Наступает 2050-й, год массового призыва замедлить глобальное потепление на планете. Однако ни одна страна так и не смогла выполнить климатические обязательства, поэтому вторая половина столетия будет посвящена обеспечению защиты. Что еще можно спасти? Кто в итоге спасется?

Наверное, Плавучий город. По крайней мере, так Розе обещал Дэмиен. Даже если температура поднимется еще на градус, у Плавучего города есть зеленые технологии и экономическая поддержка. Так что детям города светит не тупик в конце тоннеля и даже не компромисс, а долгая дорога с мерцающими впереди возможностями.

Только что далеко на юге, в «Петле», отзвучали тосты. И девушки ведут клиентов в комнаты. Словно наяву, Роза видит, как Авалон прохаживается у пруда с карпами кои, облаченная в льняную тунику, слышит, как позвякивают с каждым шагом золотые браслеты. Небо раз за разом озаряют яркие огни фейерверков, жители города поздравляют друг друга, желая еще одного года богатства и процветания, с уверенностью, что так оно и будет.

Розе больно думать об этом. Ее выворачивает от желания быть там. И от облегчения, что наконец удалось сбежать. От осознания, что если в лагере все пойдет не по плану, то возвращаться будет некуда. Она вспоминает о матери, одиноко сидящей на краю металлической койки. Рядом никого из родни. Даже человека, который бы знал ее корейское имя.

Но в лагере все еще 2049-й, и Цветы начинают уставать. Они здесь едва ли две недели, но им постоянно приходится принимать клиентов, движимых животной потребностью ощутить рядом живое тепло. Некоторым просто скучно, им нравится, что Цветы такие «отзывчивые собеседницы», как вчера заявил Розе Мейер. Другие видят «Миллениум» как рубеж, который надо пересечь, а Цветы – как очередной трофей.

Когда их «заведение» закрывается на ночь, Цветы сидят в кухне, обсуждают клиентов и жалуются на еду. Во время таких бесед Роза молчит, предпочитая слушать, а не высказываться. Она остерегалась выдать слишком много о себе и о том, почему оказалась тут на самом деле. Как и с Мейером, когда он упрашивал ее рассказать о жизни на юге.

И тогда она придумала себе воспоминания о том, где жила и что делала до того, как попала в лагерь, чем стремится заняться, когда уедет. Сплела легенду, которая успокоила Мейера, заставила его увидеть в ней безобидную студентку, которая бросила муниципальный колледж, обременена долгами и мечтает однажды завести семью. Все это, разумеется, ложь. Будущее слишком туманно, она даже представить не может, как тут вообще когда-либо растить детей, да и колледж уже кажется недосягаемым. Однако Мейер, кажется, не замечает никаких шероховатостей. Он беспечно верит словам Розы, как и тому, что его строительный проект в лагере завершится успехом.

Юдифь приложила максимум усилий, чтобы воплотить свое видение «вечеринки» в заброшенном боулинге. Она целый день методично прочесывала магазин «Все за доллар» в «Миллениуме», собирая все, что можно принять за декор. Свисающие с потолка розовые и красные ленты, привязанные к потолочным вентиляторам воздушные шары. Длинный обеденный стол укрыт белой полиэтиленовой скатертью, уставлен маленькими чайными свечками. Юдифь даже разбросала сверкающие звездочки по дорожкам и притащила переносной генератор для древнего музыкального автомата, который, пульсируя зеленым и желтым, исходит сопливой песней о любви.

Дешевые украшения – полная противоположность Цветам, которым велено одеться в лучшее. Цветы, в облегающих платьях с открытыми спинами, на высоких каблуках, с удивлением видят, что на барной стойке уже расставлены коктейли. Очевидно, сегодня особая ночь. Цветы берут по бокалу и ждут клиентов. Красота Цветов, их осанка кажутся неуместными здесь, где когда-то проводились детские праздники, вечеринки в честь выхода на пенсию, выпускные и еженедельные тренировки местной лиги боулинга среди престарелых.

Юдифь приветствует каждую из Цветов легким поцелуем. На ней сливовое атласное платье, которое она стащила из магазина одежды в торговом центре. Мадам выглядит непривычно, но достаточно неплохо. Вдобавок она накрасилась, смягчив макияжем ястребиные черты лица.

– Добро пожаловать, девушки, – произносит Юдифь. – Хочу, чтобы вы насладились этим вечером.

Входная дверь распахивается, впуская холодный воздух, снег и клиентов. Юдифь устремляется к ним, забирает куртки, приветствуя каждого как старого друга.

Сбросив верхнюю одежду, мужчины направляются к своим Цветам. Роза внимательно следит за мужчинами, гадая, нет ли среди них ее контакта. Пиарщик лагеря, Райли, следует за Ирис по дорожке, направляясь в угол у желоба. Ива запрокидывает голову и смеется, когда ее притягивает к себе Бригадир. Сегодня на ней ярко-розовый парик с короткой ровной челкой, что придает ее лицу озорной вид. Флёр и Жасмин уже исчезли с двумя громилами-безопасниками, Орсоном и Картером, а Ваксмен, финансовый директор лагеря, тащит Фиалку в туалет.

Мейер, подойдя к Розе, виновато улыбается:

– Не обращай внимания. Это их шанс покрасоваться. – Он целует Розу в щеку. – Выглядишь очень празднично.

Роза впервые видит Мейера без дубленки. В рубашке и смокинге он смотрится строго и элегантно. Роза отбрасывает волосы, открывая длинную линию шеи. Цветы уже рассказали, кто их клиенты, но она все равно спрашивает Мейера:

– Все они – ваши коллеги?

– Это если им польстить. – Мейер оглядывает боулинг и качает головой. – Они те, кто помогает мне сдвинуть проект с мертвой точки. Не могу сказать, что они мне особо нравятся, но эти люди знают свое дело.

Он указывает на молодого человека в твидовом пиджаке и джинсах, в одиночестве стоящего в другом конце комнаты без Цветка.

– Наш новый сотрудник, Грант. Блестящий молодой человек. Будет запускать учебный процесс, когда мы все наладим. – Мейер машет Гранту, тот заметно оживляется и машет в ответ. – И ты, конечно, знакома с Брадобреем. Он здесь присматривает за происходящим.

Роза оглядывается: Брадобрей курит, стоя на страже у дверей. Он кивает, и Роза отвечает улыбкой.

Мейер лезет в карман смокинга и достает коробочку. Внутри на белом шелке лежит золотой медальон.

– С Новым годом, Роза.

Она открывает крышечку и видит в медальоне фотографию оазиса, крошечную пальму, что склонилась над голубым пятнышком водоема.

– Помни, – говорит Мейер и аккуратно застегивает золотую цепочку на шее Розы, – в пустыне всегда есть вода.

– Спасибо, Мейер. Мне очень нравится. – Роза касается губами его щеки. – Какие планы на следующий год?

– Я всегда составляю длинные списки целей, однако в будущем году решил сосредоточиться на одной.

Роза чувствует, что он колеблется, и сжимает его руку.

– И?

– Наконец принести пользу.

– Это не составит вам труда. Вы уже столького добились.

Мейер вдруг мрачнеет.

– Не добился. Мы уже должны были продвинуться гораздо дальше в реализации проекта, но мы тут, – он обвел взглядом мужчин с Цветами, – застряли в этой ужасной середине века.

– Не говорите так. Вы добьетесь прогресса.

– Спасибо, Роза. Надеюсь, ты права. – Он снова ее целует. – Ты всегда видишь во мне хорошее.

Мейер залпом допивает бокал:

– Ты не могла бы принести мне еще?

Роза забирает его бокал и идет к пункту проката обуви, где Юдифь устроила импровизированный бар и выставила бутылки виски.

– Мейеру понравится этот, – произносит сзади голос, пока Роза изучает этикетки.

Она оглядывается и видит рядом Брадобрея. Протянув руку, он вытаскивает пробку из бутылки японского виски и наполняет бокал.

– Спасибо, – благодарит Роза. – Налей мне тоже.

– Конечно. – Брадобрей наполняет бокал для Розы, затем – для себя и обводит помещение взглядом. – Я часто бывал тут ребенком.

– Играл?

– Нет, – отвечает Брадобрей. – Смотрел, как дед пьет с приятелями. Читал комиксы, пока они трепались под ром с колой из пластиковых стаканчиков.

Брадобрей поднимает бокал.

– Выпьем же за то, чтобы смотреть, как пьют старперы.

Роза смеется, и они чокаются. Делая глоток, Роза смотрит на оленьи головы. Их взгляды обращены к дальней стене, где сохранилась ручная роспись – озеро Доминион, скованное льдом зимы.

«Можно ли доверять Брадобрею?» – гадает Роза. Его Мейер нанял без ведома Дэмиена, и он каким-то образом дружен с Юдифью и Цветами. Он местный житель, который считает себя чужаком. Охотник, ласковый к животным. Роза помнит, как Энни услышала его голос, опустила вздыбленный загривок и подбежала к нему как к другу. Может, животным ведомо то, что недоступно людям.

Роза окидывает Брадобрея взглядом и говорит:

– Как-то все неправильно.

Брадобрей возвращает бокал на стойку.

– Знаю. – Он наклоняется ближе и произносит тише: – Не все так довольны лагерем, как считает Мейер.

Роза мельком оглядывается: Мейер увлеченно беседует с Юдифью.

– Кто? Копатели?

– Я не могу об этом говорить здесь. Может, в другом месте. Но не здесь.

– Где? – спрашивает она.

– Постараюсь что-нибудь придумать.

Брадобрей снова берет бутылку, чтобы наполнить бокал, и на мгновение задевает пальцами руку Розы. Он заливается краской и отводит глаза.

– Пойду-ка я на свой пост, – он кивает в сторону Мейера и Юдифи, – пока они не заметили, что мы разговариваем.

Роза наблюдает, как Брадобрей уходит обратно к дверям.

«Не спускай глаз с главной цели, – предупреждал ее Дэмиен. – Сосредоточься на Мейере и не потеряйся на периферии».

Но, возможно, именно на периферии и протекает жизнь.

Новогодний ужин сервирован на длинном банкетном столе, украшенном букетами свежесрезанного остролиста в стеклянных вазах. Юдифь отводит каждую из Цветов к определенному месту за столом. Роза оказывается между Райли и Бригадиром. Она замечает, что Ива болтает с новым сотрудником, Грантом, который явно расслабился после коктейлей. Он наклоняется ближе, Ива что-то шепчет ему на ухо.

Клиент Ирис, Райли, – невысокий полный мужчина с ярким румянцем на щеках. Он рассматривает Розу от макушки до пят. В честь события мужчина одет официально, на нем плохо сидящий блейзер и галстук-бабочка, а светлые волосы зачесаны набок. Роза знает от Дэмиена, что Райли – «лицо» лагеря, его наняли поддерживать хороший имидж в глазах общественности. Он был тем, кто продал местным властям линию «общественного блага» поселения. В рейтинге клиентов он болтается в самом низу. Хорошо оплачиваемая пешка, которую заманили на север чемоданом золота.

Бригадир, однако, совсем другое дело. Он единственный не сменил рабочую одежду на парадную. Роза знает, что он следит за Копателями и проводит на стройке больше времени, чем остальные клиенты. Сидя так близко, Роза разглядывает его необычную внешность. Раскатистый голос, грязный комбинезон, соленый запах пота. Почти двухметровый, со спутанной рыжей бородой, Бригадир больше похож на древнего викинга, чем на обычного человека, он больше камень, чем плоть.

– Ты – Цветок Мейера, – говорит Розе Райли, когда подано первое блюдо – картофельный суп, который Повар бесцеремонно плюхает перед собравшимися. – Он упоминал о тебе пару раз. У меня все хорошо с Ирис, но я открыт для новых взаимоотношений, если захочешь.

– Не думаю, что Мейеру это понравится, – уклоняется Роза от прямого отказа.

– Не понравится, конечно. Но нам необязательно ему рассказывать. – Райли улыбается как самодовольный школьник, явно стремясь этим ее обезоружить.

Роза пытается вспомнить, обязывает ли ее контракт принимать ухаживания других клиентов. Судя по тому, как Цветы наклоняются к сидящим рядом мужчинам, все так и есть.

К счастью, ситуацию спасает Юдифь. Она поднимается во всем своем сливовом великолепии и постукивает по бокалу ножом.

– Мне сообщили, что сегодня утром мы приступили к созданию прототипа. Мейер, скажете несколько слов?

– Я предпочел бы этого не делать, Юди, – отвечает Мейер. – Это Райли у нас – прирожденный оратор.

– Говори, старый провидец! – выкрикивает Райли. – Хотим слышать нашего бесстрашного лидера!

Все клиенты принимаются стучать ножами по стеклу. Мейер качает головой, но мужчины продолжают его подстрекать.

Наконец он откладывает салфетку на стол и встает.

– Все вы уже испытали, каково жить в этой северной стране: простор, свежий воздух, вода и деревья. И вы знаете, насколько редкими становятся эти ресурсы и как нам повезло оказаться тут. – Мейер делает глоток вина и продолжает: – Это самый амбициозный проект, частью которого я был. И самый важный. Когда-то мы мечтали, что сбежим сюда во время политической нестабильности. Но то, что мы сейчас делаем, гораздо важнее, чем просто побег от реальности. Мы создадим здесь новый образ жизни. Новый дом.

Когда он садится обратно, мужчины разражаются аплодисментами, побуждая Цветы последовать примеру. По знаку Юдифи Повар уносит суп и подает горячее. Он ставит перед Розой тарелку с куском коричневого мяса, украшенного сушеными травами. Роза разочарованно тыкает в мясо вилкой. Взяв кусочек, она ощущает во рту железистый привкус дичи.

– Как там Копатели? – спрашивает Райли у Бригадира.

– На удивление крепкие, – отвечает тот.

– Весьма обнадеживает. – Райли делает большой глоток вина. – Нет непредвиденных проблем?

– Пара пытливых умов, но ничего такого, с чем бы мы не справились.

– Хорошо. Слышал, место впечатляет.

– Мы нашли сказочно красивый участок.

– Такой, как она? – Райли тычет ножом в сторону Розы.

Бригадир кладет ей на затылок тяжелую ладонь.

– Даже лучше. Не такой грязный.

Рассмеявшись, Райли принимается нарезать кровоточащее мясо на полоски.

– Она нас слышит, ты в курсе?

– Конечно, слышит. – Пальцы Бригадира давят Розе на шею. – Но она знает свое место.

Бригадир пристально разглядывает Розу глубоко посаженными глазами цвета необработанного сапфира.

Ее место. Роза презирает этот его взгляд, попытку ее унизить. «Периферийная шлюха. Бесполезная самка. Симпатичная давалка с плохим чувством юмора. И что это она о себе возомнила, – думает он. – Почему не может расслабиться и получить удовольствие? Разве не за это ей платят?» Все это Роза уже слышала в «Петле», потрясающее потворство низменным желаниям. Оправдание тому, что ее оценивают из-за ее профессии.

Роза хочет сказать Бригадиру, что он неправ и все здесь неправильно. Никакие украшения или оды альтруизму не изменят того, что они сидят в заплесневелом боулинге с головами мертвых животных на стенах. Доминион-Лейк тоже мертв, и ничто не вернет его к жизни, несмотря на все благородные мечты Мейера.

Но Роза ничего не говорит сидящим по обе стороны от нее мужчинам. Было бы глупо, да и рискованно. Вместо этого она улыбается и, извинившись, быстро идет в туалет.

Уборная выложена плиткой цвета мяты. Три кабинки. На столешнице мерцают чайные свечки. На треснувшем зеркале нацарапан чей-то номер телефона. Роза подкрашивает губы.

Дверь открывается, и входит Бригадир. Пинком распахивает кабинку, расстегивает молнию комбинезона и долго, смачно мочится. Роза закрывает помаду и быстро споласкивает руки, но, прежде чем успевает уйти, Бригадир преграждает ей путь.

– Наши разговоры тебе наскучили?

Розе не нравится его взгляд, но она пытается этого не выдать.

– Не понимаю, о чем вы.

– Ты не особо заинтересовалась. – Теперь он так близко, что Роза улавливает исходящий от него запах виски и вонючего мяса. – Что бы ты предпочла обсудить? Шмотки? Парней? Потрахушки с Мейером?

– Да пошел ты, – произносит Роза и отворачивается.

– Дерзкая малявка. – Бригадир ухмыляется, обнажая золотые коронки. – Можешь думать, что ты лучше меня, но у нас гораздо больше общего, чем ты себе представляешь. – Он наклоняется, вдыхает аромат ее волос. – Мы оба – сучки Дэмиена.

На мгновение Роза теряет дар речи. Так это он ее контакт? Она могла бы догадаться, что Дэмиен выберет того, кого сложнее всего заподозрить в связи с ней. Бригадир – полная противоположность клиентам «Петли», ухоженным мужчинам, которые предпочитали аккуратно стричься и держать ногти в чистоте.

– Удивлена?

– Меня не удивляют никакие действия Дэмиена.

– Хорошо. Тогда ты готова для сообщения, которое он просил тебе передать. – Бригадир хватает Розу за талию и притягивает ближе. – Он просил сказать, что присматривает за твоей матерью и будет хорошо о ней заботиться, пока ты выполняешь свою часть сделки.

По коже Розы пробегают мурашки.

– А если нет?

Бригадир проводит пальцем по ее спине:

– Ты умная девочка. Думаю, сама догадаешься.

Роза пытается вырваться, но он держит крепко.

– Дэмиену нужны новости. Поэтому спрошу еще раз: как там потрахушки с Мейером?

Она отворачивается, стараясь говорить ровно:

– Мейер не подозревает, что нужно Дэмиену.

Бригадир кивает:

– Хорошо. Значит, он все еще гонится за своим тупорылым планом.

– Пока да. Но он тревожится.

– Значит, придется его отвлекать. – Бригадир кладет руку на внутреннюю сторону ее бедра. – С Мейером нелегко, но с ним скоро будет покончено, а ты враз вернешься к матери в Плавучий город.

Роза с беспокойством смотрит на руку Бригадира:

– Что будет с Мейером?

– Отправится обратно на юг, найдет себе, на чем еще зациклиться.

– А другие работники?

– Ты про Копателей? Найдут что копать.

– Я про Цветы.

– Эти шлюхи – расходный материал. Не то что ты, моя дорогая. Ты – призовая лошадка Дэмиена.

Они совсем одни. Если вдруг Роза закричит, Цветы услышат? Она пытается оттолкнуть Бригадира, но тот сжимает ее бедро крепче.

– Понимаю, почему Дэмиен так втрескался.

Дверь распахивается, в туалет входит Ива. Бригадир отступает от Розы и широко улыбается.

– А вот и моя девочка. Искала меня?

– Искала, – произносит Ива и бросает взгляд на Розу. – Все в норме?

Роза вымучивает улыбку. Лучше разыграть беспечность, отмахнуться от этого жуткого мужика, притвориться, что он ничего для нее не значит, хотя на самом деле от их сотрудничества зависит все.

Бригадир плещет на щеки холодной водой и вытирается полотенцем для рук.

– Зашел освежиться. Как вечеринка?

– Хорошо, – отвечает Ива и поворачивается к Розе. – Тебя Мейер спрашивает.

– Тебе лучше поспешить, Роза, – говорит Бригадир. – Волнуется, поди, куда сбежала его собачонка.

Роза протискивается мимо Бригадира, Ива идет следом. Когда они выходят из туалета, Ива хватает ее за локоть.

– Пойдем. Остальные Цветы ждут снаружи.

– А как же Мейер?

– Надирается с остальными клиентами. Юдифь говорит, что на сегодня все, можно идти домой.

Клиенты собрались у бара и накачиваются виски. Они настолько пьяны, что не обращают внимания или им попросту плевать, что Цветы у дверей надевают парки и ботинки. Юдифь стоит за стойкой и разливает шоты. Мужчины выпивают, она снова наполняет бокалы. Уход Цветов замечает лишь новенький, Грант, и машет Иве на прощание. Она машет ему в ответ и говорит Розе:

– Мне его жаль.

– Почему? – интересуется Роза.

Ничто в этом опрятном молодом человеке не вызывает у нее жалости.

– Он порвал все связи с семьей на юге. – Ива медлит, затем продолжает: – И думает, что север его спасет.

* * *

Роза родилась в выгоревшей на солнце лачуге, откуда немного виднелся океан. В домишке стояли застеленные покрывалами из полиэстера две односпальные кровати, которые сдвинули вместе на время родов. Акушеркой стала бабушка Розы, суровая, неразговорчивая уроженка Новой Англии, которая сама выращивала овощи и делала джин. Она перерезала пуповину садовыми ножницами и смела темно-красную плаценту с пола в черный мешок для мусора, словно роды – дело не сложнее обычной весенней уборки.

Мать Розы предполагала, что проведет первые три недели после появления дочери на свет в постели, как традиционно поступали корейские матери, питаясь супом из морских водорослей, восстанавливая силы и заботясь о ребенке, чтобы установить связь между ними.

– Не работать три недели – удел избалованных и богатых, – заявила свекровь. – И лежать в постели вредно для костей.

Когда мать смогла встать, то присоединилась к уборке домиков для летнего сезона, который кормил ее новую семью уже более века. Мать привязывала малышку Розу к спине широким куском стеганой ткани. Так же, как делала ее мать, и это дарило ей удивительное утешение. Тоска по дому вспыхивала редко и напоминала приступы тошноты. Как бы ни старалась, мать Розы не могла просто так смести прошлое, как кучку пепла со своего пути.

Когда Розе исполнился месяц, вся семья начала называть ее мать Джой: якобы корейское имя слишком сложно выговаривать. Мать позже говорила, что с новым именем она как будто сбросила старую кожу. Оно звучало чисто и свежо – односложное чудо, которое вызывало у нее ассоциации с белоснежной простыней, вывешенной для просушки. Имя предлагало новую личность. Джой носила хлопковые шорты и джинсовые рубашки без рукавов, собирала черные волосы в конский хвост, как делали жительницы полуострова. Когда она шла, хвост раскачивался и задевал плечи с американской жизнерадостностью и целеустремленностью. Однако обещание лучшей жизни с новым именем быстро рассеялось.

– Считается, что женщины должны страдать, – сказала однажды Розе мать, – ведь мы достаточно сильны, чтобы приносить в этот ужасный мир жизнь.

Роза никогда не видела, чтобы мать пила таблетки от головной боли, не слышала жалоб, когда мать сломала руку, упав с лестницы. Однажды она призналась, что не плакала, когда отец Розы утонул из-за несчастного случая с лодкой. Джой не плакала, когда опознала на берегу его раздутое, лежащее лицом в песок тело в разорванной у шеи хлопковой рубашке. Он все время казался ей чужим человеком. Джой не плакала, глядя, как опускают в землю деревянный гроб, как жители полуострова по очереди бросают в могилу цветы.

Она заплакала лишь в темной кухне, в одиночестве поздно ночью, прижимая к себе маленькое тельце спящей полугодовалой Розы. Слушала дыхание дочери и тихонько говорила по-корейски, зная, что никто на всем полуострове не понимает ее родного языка. Роняя слезы на пушистую макушку своей малышки, Джой дала ей обещание:

Ты будешь жить лучше.

Ты не будешь страдать.

Ты уедешь отсюда.

После смерти отца Розы коттеджи унаследовал ее дядя, мелкий охотник-либертарианец, который жил в Нью-Гэмпшире и открыто называл себя любимым сыном. Он сказал Джой, что не продаст коттеджи, если она продолжит работать на него за комнату и еду. Он будет забирать всю прибыль, зато Джой получит возможность остаться на полуострове и растить дочь. Зная, что лучшего варианта у нее нет, Джой согласилась.

С юных лет Роза трудилась бок о бок с матерью. Они вычищали черную плесень в душевых, сметали с дорожек песок, вытаскивали клоки волос из стоков. С отбеливателем на руках, с потом на лбу, мать и дочь методично обходили девять коттеджей, вытирая пыль с антикварной мебели и вытряхивая коврики.

Отдыхающим обстановка напоминала о минувшей неискушенной эпохе, когда жаркое лето было всего лишь жарким летом, а не признаком смутных времен. Гостей успокаивали связанные крючком коврики, облупившиеся туалетные столики, скрипучие односпальные кровати, как будто войти в коттедж было все равно что вернуться в более простые деньки. Названия коттеджам дал еще прапрадед Розы, и все они были связаны с погодой: «Ветреное небо», «Маленькая буря», «Соленые волны». Правда, теперь погода вызывала скорее страх, чем приятные ощущения.

Роза и ее мать работали долгими месяцами, пока летнее солнце стояло высоко в небе. А потом внезапно наступало межсезонье: ветер становился холоднее, дни – короче, и вместе с ними темнел океан. Зима на полуострове была безлюдной и безмолвной. Дни Роза проводила в школе, серыми вечерами постоянно лил дождь. По выходным она развлекала себя чтением книг, стопками лежавших в сарае. Роза читала забытые гостями детективы про убийства и криминальные триллеры, пожелтевшие и намокшие по краям, а еще классические произведения из коллекции ее отца: «Моби Дик», «Преступление и наказание», «Грозовой перевал», «Мадам Бовари». Розе нравилось осязать книги, даже вдыхать их заплесневелый запах, и она предпочитала не подключаться к Флику, а читать, прислонившись к стопке неоново-оранжевых спасательных жилетов в сарае. За это ее частенько травили в школе. По сравнению с остальными канал Розы казался совсем пустым, но ей было все равно. Мир книг изобиловал возможностями. А вот каналы Флика обрабатывали и составляли бренды и компании, законодатели моды и блогеры, знаменитости вкупе с их отпрысками и собаками. То, что Роза должна чувствовать по отношению к своему каналу, было решено еще до того, как она подключилась к Сети.

Книги переносили ее в другие века, миры, сознания. Именно благодаря чтению Роза научилась получать удовольствие от затмевающих разум чужих чувств, проникать в персонажей и переживать яркие эмоции их жизни. Именно благодаря чтению Роза впервые пережила романтическую влюбленность. В более низкопробных романах, которые она читала, мужчин и женщин притягивал друг к другу таинственный магнетизм. Любовь и желание изображались лихорадочными, иррациональными, а не сдержанными и прагматичными. Но когда Роза смотрела на жизнь полуострова, ей казалось, что людей держит вместе не романтика, а совсем другие причины: деньги, безопасность, дети, религия, привычка, скука. Любовь никогда не ощущалась полетом, глотком свободы. Любовь была долгом и обязательством.

После ужина, когда посуда вымыта и столы протерты, наступала любимая часть дня Розы. Она рассказывала, какие слова выучила в школе, а мать делилась историями из детства и юности в Сеуле. Как она покупала морские черенки на рынках, где аджумма[2] шумно предлагали устрицы, такие свежие, что отдавали солью Жёлтого моря. Как однажды отец повез ее на мотоцикле без шлема на побережье, где они бродили в изумрудно-зеленой морской воде и собирали водоросли. Как она блуждала по району Итхэвон ночью, слушала музыку в наушниках и ждала друзей, чтобы пойти пить соджу[3] и есть кальби[4].

На полуострове были только один маленький торговый центр и два фастфуда, плюс ресторанчик с меню из морепродуктов по задранным до потолка ценам, который открывался для туристов в летний сезон. По двухполосному шоссе дважды в день туда-сюда ходил единственный электробус, но Роза и ее мать никогда им не пользовались, потому что им некуда было ездить.

По мере взросления Роза все чаще думала о Сеуле, оживляя в воображении не просто рассказ перед сном, а самый настоящий бурлящий город. Покинет ли она когда-нибудь этот клочок береговой линии, чтобы увидеть Сеул собственными глазами? Ей нравилось представлять себе простые моменты городской жизни, ведь они казались ей самыми реалистичными. Сходить в продуктовый магазин, купить молока и хлеба; побродить по людной улице; подняться по лестнице из метро к солнечному свету. Жить среди незнакомцев, которые не высмеивают акцент ее матери и не знают о трагической смерти ее отца. Однако Роза часто чувствовала, что ее жизнь привязана к полуострову, к матери и к случайному местному парню, за которого она однажды выйдет замуж.

– Лучше быть одной, чем с человеком, которого никогда не полюбишь, – предупредила мать Розу, когда той исполнилось шестнадцать.

Парни на полуострове делились на две категории: самодовольные или мрачные. Первые Розе не нравились. Они принадлежали к семьям, подобным родне отца, которые веками жили на полуострове и по пьяни любили заявлять, что ведут род прямиком от первых пуритан. Такие парни совсем не интересовались тем, что лежит за узкой полоской суши, вдававшейся в океан. Мрачные же были панками и хулиганами, которые курили травку и пинали бордюры у торгового центра. Роза считала, что мрачные парни интереснее самодовольных. Не настолько, чтобы представить с таким совместную жизнь, но достаточно, чтобы с ними тусоваться. Отработав день, Роза иногда сидела с ними в дюнах и пила теплое пиво из банок.

Некоторые парни обходились с Розой нежно, некоторые – не очень. Но и те и другие никогда не были с ней всецело и полностью, когда целовались, когда стягивали джинсы, ведь оставались подключены к Флику. Она никогда не входила в Сеть, отчего казалась им старомодной, но ей было плевать. Роза хотела чувствовать все по максимуму. Позже, когда Дэмиен рассказал об истинном значении подключения к Флику, Роза вспоминала те моменты и радовалась, что они не попали в Сеть.

Именно в дюнах Роза впервые заметила дом. Серый, с двускатной крышей-солонкой, выгоревшими на солнце ставнями и наклонной мансардой на втором этаже. Жалюзи на окнах всегда были опущены, и ни одна из вереницы машин не задерживалась рядом с этим домом дольше чем на час. В разгар сезона на крыльце часто тусовались женщины в коротких джинсовых шортах и лифах от купальника, курили и пили газировку.

Для Розы эти женщины стали источником восхищения. Иногда после рабочей смены она садилась на велосипед, доезжала до края участка и устраивалась за дюной, чтобы наблюдать за домом. Женщины загорали на крыльце, слушая музыку, болтая, приветствуя мужчин, которые в любое время дня и ночи входили в дом и позже выходили обратно.

Как и всё на полуострове, эти женщины зависели от погоды. Когда летний сезон заканчивался, они закрывали дом ставнями, переносили уличную мебель в сарай и обкладывали все мешками с песком. За работой они подпевали песням из стереосистемы, их голоса, легкие и радостные, разносились по дюнам. Куда женщины отправлялись на зиму, Розу не волновало. Они могли уехать – вот единственное, что имело значение.

В этих женщинах ощущалась сила, с которой Роза никогда раньше не сталкивалась. Их ждали, их желали, но они казались свободными, способными определять собственную судьбу. И самое главное – они сами решили работать на полуострове, полуостров их не принуждал.

Роза, едва отметившая двадцать первый день рождения, увидела, как мать красит ступени коттеджа. Она работала, согнувшись в три погибели, с отстраненным выражением лица – значит, ее Флик показывал какой-то корейский сериал. Розе казалось, что все, на что мать потратила жизнь и здоровье, – это уборка коттеджей для удовольствия других людей. И с виду безоговорочно принимала такую судьбу и никогда не представляла себе лучшего. Роза ни разу не слышала, чтобы мать задавалась вопросом о том, какой могла бы быть ее жизнь, если бы она покинула полуостров: вернулась в Корею или уехала на юг, в Бостон, или вообще в любую другую часть света.

Вдруг заметив Розу, мать дважды тапнула Флик за ухом.

– Хороший денек, – сказала она и улыбнулась. – Гуляешь с Джаспером?

Джаспер был последним из мрачных парней, с которым Роза каталась по дюнам. Неплохой, хотя слегка замученный, склонный записывать непонятные стихи в маленькую черную книжечку, которую всюду носил с собой.

– Ага, – ответила Роза и задумалась, заметит ли мать песок в ее волосах.

Мать прищурилась:

– Будь осторожна с теми, с кем сближаешься. Есть мужчины как зеркало, а есть – как клинок. И если это клинок – ты должна соблюдать осторожность.

– Почему?

Мать помолчала мгновение, затем произнесла:

– Значит, ему есть что защищать.

– А кем был папа? – спросила Роза.

– Твой отец был зеркалом. Он видел то, что хотел, а не то, кем я была на самом деле.

– Тогда почему ты осталась тут? Вернулась бы в Корею или переехала в другой город.

Мать коснулась руки Розы:

– Я должна была думать, как будет лучше для тебя.

Квартира, в которой выросла Роза, находилась прямо над администрацией, достаточно высоко, чтобы видеть накатывающие волны. Из коттеджей виднелся лишь кусочек океана, а из их квартирки открывался вид на весь берег. Роза сидела у окна в гостиной, слушая шорох и стон волн. Когда-то она любила шум океана, любила наблюдать за отливом. На его постоянство можно было положиться. Волны омывали пляж дольше, чем семья Розы управляла коттеджами, дольше, чем пролежали в земле первые переселенцы, похороненные рядом с ее отцом. А теперь Роза видела, как неуклонно океан наступает, срезая побережье. Через много лет после того, как исчезнет сама Роза, океан продолжит равнодушно катить свои волны.

Той ночью Роза увидела свое будущее с поразительной ясностью. Если она не уедет с полуострова и не найдет более высокооплачиваемую работу, то похоронит свою мать рядом с мужчиной, которого они даже толком не знали. А потом дети похоронят ее саму и так далее. Каждое последующее поколение будет хоронить предыдущее, пока кладбище не переполнится телами.

Роза закрыла глаза и тапнула Флик.

«Бесплатный колледж», – подумала она и начала просматривать выскакивающие результаты поиска.

Смахнув первую волну однотипных постов а-ля «кредит на образование под низкий процент», Роза обнаружила список местных колледжей, которые предлагали бесплатное обучение. Возглавлял его самый элитный университет страны, Уолден, предлагавший специальные стипендии для абитуриентов с «исключительным талантом».

Роза была совершенно обычной ученицей и ничем особым в школе не выделялась. Она не занималась спортом, не вступала в клубы, не участвовала в дебатах и никуда не вызывалась. Если она не убирала коттеджи, то читала, а если не читала, то убирала коттеджи. На ум не приходило совершенно ничего исключительного.

Смахнув и этот список, Роза продолжила поиск и остановилась, когда наткнулась на следующее:

Нанимаем работников в Плавучий город! Отличные льготы, достойная зарплата. Живите и работайте в самом инновационном исследовательском кластере в мире. Заинтересовались? Заполните анкету и расскажите нам, почему именно ВЫ заслуживаете быть частью нашего будущего.

Впервые Роза услышала о Плавучем городе от одноклассника, чей отец пытался добраться до него на резиновой лодке. Он потерял работу в отделе морепродуктов местного магазина и услышал, что если попасть в город, то можно найти хорошую работу. Однако добраться до береговой линии он не успел: его задержал и отправил обратно на материк морской патруль, со штрафом и бессрочным запретом входить в их территориальные воды. Когда Роза спросила у одноклассника, зачем его отец так рисковал, тот ответил: «Папа сказал, что если повезет найти там работу, то больше никогда не придется переживать из-за денег».

Роза тут же заполнила анкету и указала свой опыт работы по обслуживанию коттеджей:

Я провела всю жизнь, работая в месте, которое отказывается проститься с прошлым. Каждый сезон я убирала и готовила девять старинных коттеджей для гостей, которых успокаивают реликвии ушедшей эпохи. Но я хочу другой жизни, не той, в которой родилась. Я хочу видеть будущее, которое строит Плавучий город.

Когда Роза получила приглашение пройти собеседование в Плавучем городе на следующей неделе, она была удивлена, обрадована и в то же время глубоко обеспокоена. Подумает ли мать, что дочь решила ее бросить? Начнет ли завидовать, что Роза наконец нашла выход? Вина раздувалась внутри подобно воздушному шару, и Роза все пыталась придумать способ, как рассказать матери о своих планах. Но, как оказалось, голову можно было не ломать.

Как-то за ужином мать вдруг посмотрела Розе прямо в глаза:

– Ты уезжаешь, да?

Роза оцепенела. Она не рассказывала ни о планах, ни о собеседовании.

– О чем ты?

– Все в порядке. – Мать взяла ее за руку. – Я видела, как ты паковала книги в сарае.

Роза с облегчением кивнула и выплеснула все, что накопилось.

– У меня собеседование в Плавучем городе, но я обещаю, что навещу тебя, как только смогу.

Мать улыбнулась и сжала руку Розы.

– Я так тобой горжусь. Наконец-то ты делаешь то, на что у меня никогда не хватало смелости. Ты выбираешься из этого места.

Роза с трудом дотащила сумки, набитые книгами и одеждой, до станции и купила билет в один конец на ближайший поезд на юг. Он оказался почти забит, и Роза прошла один вагон насквозь, затем – следующий и еще, пока не нашла единственное свободное место в самом последнем. Все пассажиры коротали время в Сети, их глаза бегали туда-сюда вместе с движением ленты, взгляд машинально падал на проходящую мимо Розу, а затем возвращался к глубокому сну, который дарил им Флик.

Трехчасовую поездку Роза провела, прислонившись к стеклу и наблюдая, как мимо проносятся сосны и дощатые дома. Вскоре маленькие городки уступили место постиндустриальным руинам, дававшим понять, что Бостон уже близко. Заброшенные текстильные фабрики с разбитыми окнами, опустошенные гранитные карьеры, полные ила и пластика реки, груды расчлененных автомобилей на свалках металлолома. Люди стояли на переходах, ожидая, пока мимо промчится поезд, но даже из него Роза видела, что и они все подключены к Флику. Миллионы людей, уткнувшиеся в свои каналы, поглощали и перерабатывали информацию, которую предлагала им лента. Эта мысль заставляла Розу ощущать глубокую безутешную грусть.

Бостон, ценимый за свою историю и архитектуру, превратился в плацдарм для виртуальной реальности. Исчезли парки, площади, зеленые насаждения на набережной. Исчезли рынки, уличные кафе, скверы. Теперь Бостон стал городом ресторанов быстрого питания и доставки, пустых витрин и темных офисных башен. Никто не хотел жить в городе настоящего, когда в Сети можно перенестись в любой другой исторический период. Гонконг 2000-го. Нью-Йорк 1970-го. Рим 1500-го.

Те немногие, кто ходил по улицам, тоже шли на поводу у Флика. Роза выбрала модель Бостона примерно 1895-го. Флик синтезировал архивные фотографии и создал сжатую историческую картину. Внезапно прохожие превратились в мужчин в длиннополых сюртуках и шляпах, в женщин в пышных платьях и с зонтиками в руках. Мимо со скрежетом пронесся трамвай. Запахло дымом и лошадиным дерьмом, заскользили под ногами камни мостовой: недавно прошел дождь. Роза двинулась по пешеходной дорожке, освещенной газовыми фонарями, в сторону Общественного сада Бостона, где цветущая вишня пускала по пруду розовые лепестки.

Добравшись до Бойлстон-стрит, Роза обнаружила, что Бостонская публичная библиотека всего в нескольких кварталах. Про библиотеку Роза знала еще в начальной школе, когда учительница показывала классу архивные изображения многих рядов книг в кожаных переплетах и читального зала с богато украшенным куполом.

– Первая публичная библиотека Америки, – пояснила учительница, рассказывая, что в эпоху до Флика считалось обычным делом посещать здание, где хранились десятки тысяч книг. – Можно было снять любую книгу с полки, полистать ее, а потом взять на время себе и прочесть дома.

– Фу, это долго! – воскликнул кто-то из класса, и все расхохотались.

– Да, небыстро, но в том и заключался весь смысл. Чтобы вникнуть в книгу, нужно уделить ей время. – В голосе учительницы зазвучала тоска; Роза часто слышала ее у старшего поколения, показную сентиментальность, с которой они говорили о жизни до Флика.

– Что стало с библиотекой? – спросила Роза.

– Когда все книги загрузили в базу Флика, физические носители стали не нужны. Самые редкие тома отвезли в библиотеки Уолдена, остальные переработали, чтобы освободить место под серверы. Сейчас там находится центр обработки данных, но вы все еще можете прогуляться рядом и посмотреть на первоначальное здание.

Добравшись до Копли-сквер, Роза увидела вдалеке библиотеку. В 1895-м ее только достроили, выгравированные на мраморе надписи казались яркими и четкими: «ВХОД СВОБОДНЫЙ». Стоя на краю тротуара, Роза прочитала имена давно умерших философов, писателей и композиторов. Все они считались гениями и были мужчинами.

Роза отключила Флик, чтобы увидеть здание в настоящем. Имена остались на месте, но потерлись и поблекли. Сквозь окна виднелось зеленое свечение серверов, придававшее всей Копли-сквер жутковатый вид. Учительница говорила, что избавились не только от книг, но и от столов, ламп и стульев, чтобы хватило места рядам серверов, исчислявшихся тысячами.

– Каждый сервер хранит данные тысячи человек. В единственном читальном зале теперь заключены миллионы каналов.

Запрокинув голову, Роза всмотрелась в исходящее зеленоватым свечением здание. Она тоже где-то там? Все, что она искала и о чем думала, интересы и желания, семья и медицинский анамнез, все воспоминания и личные мысли сжаты в крошечную черную коробочку? Канал даже сейчас фиксировал ее географическое местоположение, отслеживал путь, оценивал следующие шаги. Он стал ее второй кожей с детства и будет таковым до самой смерти. «Не переосмысление ли это собственной смертности, – гадала Роза, – осознавать, что однажды тело, в котором ты обитаешь, исчезнет, а все данные за всю твою жизнь останутся зеленовато светиться на сервере?»

Тогда что же такое тело? Задумавшись, Роза направилась на восток, к гавани. Она ощущала себя разбухшей книгой в мягкой обложке, как те, что лежали в ее спортивной сумке. Бесполезной. Устаревшей. Книгой, загруженной в облако для будущего других людей.

Подойдя к докам, Роза уставилась в темную воду. Стеклянные шпили Плавучего города устремлялись ввысь. Жители поднимались и спускались в лифтах, скользящих вдоль блестящих зданий. Гладкая монорельсовая дорога изгибалась вдоль массивных теплиц, скотобоен, торговых площадей и сверкающих жилых башен. Если поспешить, можно успеть как раз вовремя.

Толпа уже устремилась к станции метро. Она влилась в поток и проехала три станции до Третьего сектора, где, согласно объявлению, должно было проходить собеседование. Когда Роза вошла в стеклянный вестибюль Третьей башни, туда уже набилось множество людей, которые толкались в попытке не потерять место в очереди. На стену проецировалась аэрокарта Плавучего города.

– Плавучий город разделен на четыре концентрических сектора, – вещал из динамиков спокойный женский голос. – Внешний круг, известный как Первый сектор, – район, где наши граждане совершают покупки в огромной сети торговых центров и где до края набережной простираются теплицы и солнечные батареи. Во Втором секторе инженеры и предприниматели в стеклянных шпилях внедряют технические новшества, проводят мозговой штурм, дабы решить проблемы, с которыми человечество столкнется завтра. Третий сектор – развлекательный район, где рестораны, бары и кинотеатры предлагают жителям пообщаться и отдохнуть. И, наконец, Четвертый сектор, что лежит в самом сердце нашего города, – эксклюзивный клуб «Петля».

В центре города засветился тонкий серебристый кружок. Проекция потускнела до черного, а затем вспыхнула заново.

Роза прочитала список вакансий, доступных по ее анкете (только черная работа для тех, у кого нет высшего образования):

Уборщица

Няня

Бариста

Официантка

Садовница

Работница склада

Ассенизатор

Посудомойка

Прислуга

Хостес

– Что такое «хостес»? – спросила Роза у рекрутера, стоявшего у двери; он был одет в новенький блейзер с вышитым на нагрудном кармане центральным шпилем Плавучего города.

Рекрутер окинул Розу взглядом с головы до ног:

– На ваши вопросы ответят в процессе инструктажа.

И он указал на стеклянные двери зала, где уже рассаживались полные надежд соискатели.

– Добро пожаловать, добро пожаловать, – обратился к собравшимся мужчина с беспроводным микрофоном, когда Роза нашла место в задних рядах. – Мы вот-вот начнем.

Этот мужчина, лет сорока на вид, одетый в джинсы и кроссовки, буквально сиял отменным здоровьем и безупречной чистотой. Он проверил время по умным часам и продолжил:

– Наверняка вы сейчас гадаете, почему ваш Флик не работает. Помню, как чувствовал то же самое, когда впервые здесь оказался: растерянный, сбитый с толку, встревоженный и, может, даже немного злой. Заверяю вас: это не технический сбой. В Плавучем городе мы оградили множество таких убежищ межсетевым экраном, чтобы горожане и работники могли по-настоящему отключиться от Сети. Каждая работа важна, и мы хотим, чтобы все наши работники испытывали точно такую же свободу, как и мы.

На сцену позади ведущего опустился экран, в голубой воде завертелся Плавучий город с высоты птичьего полета.

– Итак, зачем мы здесь? – Для пущего эффекта ведущий сделал паузу. – Плавучий город в гавани Бостона был первым из подобных городов. Еще три в настоящее время находятся на различных стадиях строительства: у берегов Нью-Йорка, Лос-Анджелеса и Сан-Франциско – по образцу того, чего мы достигли здесь. Как мы это сделали? Что ж, мы начали с простой идеи: как создать город с нулевым выбросом углекислого газа, новейшими передовыми технологиями и значительно усовершенствованной системой управления?

На экране замелькал каскад изображений: подводная рыбная ферма, солнечные батареи, вращающиеся ветряки, теплицы, несущиеся по голубому небу завихрения облаков. Стеклянная башня, стоящая перед конференц-залом женщина, светящийся код.

Рекрутер ухмыльнулся:

– Кто еще помнит нефть?

В зале поднялось множество рук.

– Отлично, отлично, значит, у нас правильная подборка возрастов. Многие из нас здесь помнят, каким был мир с ископаемым топливом.

Экран потемнел, одинокая труба на нем выпустила черный столб дыма. Коричневая вода, текущая из крана. Лес, охваченный пламенем, превращается в пепел. На берегу гниет мертвая рыба.

– Ужасно, правда? – покачал головой рекрутер. – Но нам удалось построить мир лучше, чем тот, что мы оставили позади. И мы надеемся, что, работая у нас, вы извлечете уроки из наших успехов и принесете эти знания обратно на материк, чтобы восстановить свои собственные общины.

Далее видеоролик кратко описывал обязанности по каждой должности. Интерес Розы угас и вспыхнул вновь, когда на экране появилось слово «хостес».

Ищем одну хостес для работы в элитном клубе «Петля». Обязанности включают (но не ограничиваются этим): прием членов клуба, обеспечение сексуальной близости, подачу напитков и угощений. Хостес должна быть не моложе двадцати одного года, уметь прекрасно поддерживать беседу, находиться в идеальной физической форме и быть готова работать по ночам и выходным.

Хостес предоставляются годовой оклад, бесплатное проживание и питание, медицинское обслуживание и ежемесячные выплаты на непредвиденные расходы (одежда, развлечения, путешествия). Хостес обязана проживать на рабочем месте и чувствовать себя комфортно, оказывая услуги с учетом широкого спектра эротических интересов и склонностей гостей клуба.

Женщина рядом с Розой покачала головой:

– Черт. Отлично эти технари здесь устроились.

– Это законно? – повернулась к ней Роза.

Женщина пожала плечами:

– Думаю, у них тут свои законы и правила.

Роза понимала, что из-за опыта с коттеджами ей, скорее всего, предложат работать уборщицей, но не хотела опять чувствовать, как горят на ладонях мозоли, как колет кожу от полуденной жары.

Когда рекрутер подошел забрать ее заявку, Роза выбрала лишь одну вакансию.

* * *

Получив разрешение уйти, Цветы возвращаются в «Миллениум». На улице они берутся за руки и бредут по заснеженному шоссе. Собаки бегут впереди. Слишком мало поев, слишком много выпив, Цветы пошатываются, спотыкаются. Морозный воздух обжигает щеки. Флёр внезапно воет, чтобы проверить, как далеко разнесется звук, и остальные Цветы следуют ее примеру. Их голоса прокатываются по шоссе и исчезают в холодном ветре.

Позже, на кухне, Цветы исследуют холодильник. Флёр находит банку сливочного сыра и намазывает его на крекеры. Фиалка извлекает из-под парки бутылку водки и победно ею размахивает.

– Картер так надрался, что разрешил взять.

Цветы радостно хлопают в ладоши, а Фиалка заглядывает в морозилку:

– Но у нас кончился лед.

Ива тянется за своей паркой и достает из ящика нож для мяса.

– Сейчас вернусь.

Цветы сидят за столом, привалившись друг к другу, с раскрасневшимися от холода лицами, со слегка размазанной у глаз подводкой.

– Смотрите, что мне подарил Райли, – говорит Ирис.

Она открывает жестяную коробку в форме сердца, наполненную трюфелями, и угощает остальных.

– Черт, как вкусно, – закатывает глаза Фиалка и тянется за вторым, но Ирис игриво шлепает ее по руке.

– Оставим на потом, – поясняет Ирис и вдруг улыбается: – Будет что ждать с нетерпением.

Фиалка качает головой:

– Какая ты жестокая.

– Предпочитаю считать себя сдержанной. – Ирис подвигает коробку Розе. – Вот, Роза, попробуй.

Роза берет конфету и невольно прикрывает глаза в наслаждении. Апельсиновая цедра, коньяк, горьковатый привкус чистого какао. Сила вкуса, которую она иногда испытывала в «Петле», когда Дэмиен не проходил очередную «капитальную чистку» с отказом от всего, что содержало сахар. Райли, может, и мудак, но вкус у него хороший.

В конце коридора открывается дверь, и Цветы резко замолкают.

На кухню заходит Ива с куском голубоватого льда в руке.

– У вас тут все в порядке?

– Мы подумали, что ты Юдифь! – восклицает Фиалка и тычет на дверь: – Закрой, чтобы мы снова могли трепаться.

Посмеявшись, Ива кладет лед в раковину и принимается колоть его на куски.

– Найдите, куда это все положить, а!

Жасмин достает из буфета шесть кружек и раскладывает по ним лед. Фиалка откупоривает бутылку и щедро разливает водку. Цветы пьют, закусывают солеными крекерами и болтают о прошедшей ночи.

Роза молча слушает. Ее все еще пугают добродушные пикировки Цветов. Непринужденность, с которой они общаются между собой, ей так непривычна, так непохожа на «Петлю», где хостес постоянно борются за клиентов. «Рынок диктует свои правила», – однажды сказала Авалон, объясняя бесцеремонное увольнение самой давней хостес, Джинджер. В «Петлю» прибыли новые девочки, и у Джинджер вдруг иссяк поток мужчин, которых потянуло на свеженькое.

Поначалу такой безжалостный подход к бизнесу казался Розе вполне естественным. Будучи сама недавно нанятой, она извлекала из этого выгоду. Новое лицо. Новое тело. Новая женщина, перед которой можно покрасоваться. Однако Розе быстро стало не по себе оттого, что другие хостес видели в ней лишь угрозу своему положению. Не подругу. Не наперсницу. Просто конкурентку.

Когда в «Петле» Роза обзавелась списком клиентов, куда входили несколько самых влиятельных мужчин Плавучего города, она тоже начала видеть в новоприбывших девушках врагов. Она держалась на расстоянии от других хостес, говорила себе, что никому нельзя доверять. Из-за этого у нее ни с кем в «Петле» не сложилось близких отношений. Она проводила свободное время в одиночестве. Никому не могла открыться. И у нее не было новых книг, кроме тех, что она привезла с полуострова. Единственным спасением стал ее Флик.

– Знаете, какая карта Таро мне сегодня выпала? – спрашивает Флёр и становится серьезной. – Дурак. Предзнаменование нового начала.

– Похоже на правду, – шепчет Жасмин. – Я слышала разговор клиентов на вечеринке. Мол, что скоро здесь все изменится.

– Что они говорили? – спрашивает Роза.

– Ничего особенного. Только то, что лагерь переживает какой-то кризис. Причины Картер не уточнял, но я готова поспорить, что дело в деньгах, – пожимает плечами Жасмин.

– Они уже разорены? – вспыхивает возмущением Ирис. – Я тащилась в такую даль не затем, чтобы работать бесплатно!

– Не то слово, – добавляет Фиалка. – Могли бы, по крайней мере, нас получше кормить. Сегодняшний ужин – это просто помои.

– Я могу приготовить что-нибудь, – предлагает Роза и уходит копаться в кладовке.

Она находит банку томатов и пачку макарон. Вскоре кухня наполняется ароматом кипящего томатного соуса.

Первое блюдо в этом году, простое и сытное: паста с соусом, горячая, исходящая паром. Цветы едят и хвалят Розу за кулинарные способности, Фиалку – за утащенную водку, а Ирис – за щедрого и сентиментального клиента.

Покончив с едой и сложив посуду горой в раковине, Цветы пьют и болтают, пока не становится так поздно, что Роза вот-вот отключится прямо на пластиковом стуле. Она опускает голову на стол и вспоминает задевшие ее пальцы Брадобрея. Легкий жест, удивительный – но не потому, что Брадобрей к ней прикоснулся, а потому, что она этого хотела. Она закрывает глаза и представляет, как Брадобрей прямо сейчас лежит в постели без сна, чувствуя, что ее мысли устремляются к нему через весь лагерь.

Выпрямившись, Роза возвращается к беседе Цветов. Остальные мужчины с вечеринки отступают в блаженное далеко: Мейер, Бригадир, даже Дэмиен с его длинной рукой. Роза ощущает лишь легкость и радость, оттого что она среди Цветов и их смеха, который, сливаясь в один звук, разносится по кухне.

Глава 6. Грант

Грант просыпается полностью одетым в кабинете помощника менеджера. Первый день нового года. Грант вздрагивает, вспоминая, что он вчера пил: несколько сладких коктейлей, бутылку вина и, наконец, смертельный удар – виски, который он глотал шотами, чтобы заглушить странность вечеринки. Грант смутно вспоминает, как рухнул на стойку и как потом Брадобрей отволок его в комнату, а затем, кажется, снял с него ботинки и милосердно оставил у кровати стакан воды.

Грант выпивает воду одним глотком. События ночи проясняются, становятся четкими. Цветы. Ива. Она сразу к нему прилипла, как только он вошел в боулинг. Поначалу Грант пытался держать дистанцию. Не хотел произвести впечатление, будто его интересует только секс, или «ее работа», как он предпочитал это называть. Но Ива была неумолима, сидела рядом с ним весь ужин, приносила напитки.

– Куда подашься после этой работы? – спросила она, снова подливая ему в бокал вина.

– Не уверен, – ответил Грант. – Но хотел бы остаться на севере.

Девушка казалась удивленной:

– Почему? Здесь так одиноко.

– Именно. Мне нравится пустота. Если бы ты видела, насколько перенаселен северо-восток, ты бы поняла.

– Будешь скучать по семье?

– Нет, – твердо сказал Грант. – Я больше никогда не хочу их видеть.

Он был поражен решительностью своих слов и задумался, успело ли короткое пребывание в лагере так его закалить. Но действительно ли он испытывал такую уверенность или просто хотел произвести впечатление на Иву? В отличие от Джейн, которая поначалу пугала его сдержанностью и жесткостью, Ива казалась любопытной и наивной, и Гранту нравилось, что она будто бы считала его светским львом.

– Так ты останешься на севере? – спросила она.

– Надеюсь. – Грант глотнул вина. – Если найду место для жизни. Кампус не совсем такой, каким я его себе представлял.

– Все наладится, – сказала Ива, наклоняясь ближе. – Надеюсь, ты останешься.

Она потянула его со стула:

– Потанцуй со мной.

Вскоре он уже покачивался с Ивой возле музыкального автомата под ритм-н-блюз 1950-х годов, синкопированные переливы девичьих голосов, напевающих о любви, которая продлится до завтра. Песня закончилась, Ива поставила что-то из 1970-х, и Грант внезапно осмелился прижаться к ней плотнее. Над головой лениво вращался диско-шар, на лице Ивы плясали бриллиантовые блики. Прошел час, как Грант не думал о Джейн, потом еще один. Волна вины переросла в эйфорию. Теперь понятно, зачем люди пьют, подумал Грант и протянул Иве бокал, чтобы она налила ему еще.

Но теперь, когда он вернулся в кабинет помощника менеджера, эйфория обернулась похмельем и острой болью в висках. Он вспоминает низкий мягкий голос Джейн, лавандовый запах ее волос и как она спала, прижавшись щекой к его спине. Как ставила чайник, заваривала кофе во френч-прессе и приносила кружку ему в постель. Иногда Грант отставлял кружку на пол и притягивал Джейн к себе. От нее пахло мятной зубной пастой, обязательно не тестированной на животных, кожа Джейн была теплой от чтения на утреннем солнце. Час проходил как одно мгновение, и они выбирались из простыней, источая запах пота и сладкого напряжения.

Грант садится в постели, слыша, как Копатели готовятся к работе. Со старого календаря остекленело смотрит, как будто насмехаясь над ним, пегая лошадь. Сделай что-нибудь, Грант. Твою ж мать, сделай что-нибудь. Все еще слегка пьяный, он поднимается с кровати и опирается на стену, чтобы не упасть. Надо впихнуть в себя завтрак и протрезветь.

В кафетерии Волч ест овсянку. Он приветствует Гранта коротким взмахом руки и возвращается к еде. Грант берет миску и присоединяется к Копателю за столом.

Волч оглядывает его с головы до ног:

– Бурная ночка?

– Перебрал немного. – Гран тычет ложкой в сторону двери. – Ну, Новый год и все такое.

– С кем отмечал?

– С Мейером, – отвечает Грант, – и другими управляющими лагерем.

Он почему-то стесняется упоминать Цветы.

– А Бригадир?

– Тоже был.

Волч кивает, продолжая жевать.

– Величины. Бригадир делает вид, мол, он один из нас, но мы-то знаем, что он с руководством на короткой ноге.

Грант кладет ложку в рот. Овсянка неприятно клейкая, но достаточно мягкая, чтобы успокоить его желудок.

– Тебя это беспокоит? – поднимает Грант глаза на Копателя.

Волч отодвигает миску и закуривает.

– Если бы Бригадир говорил все начистоту, мне было бы насрать, что он пьет с боссами. Но Бригадир врет нам с первого дня, как мы здесь.

Грант опускает ложку:

– В смысле?

Волч стряхивает пепел в свою миску:

– Поехали к нам на стройку – сам убедишься.

На мгновение Грант чувствует, как туман похмелья отступает.

– Когда вы едете?

Волч берет поднос и встает.

– Прямо сейчас.

* * *

Грант уже час как едет с Копателями по двухполосному шоссе к северу от лагеря. Он устроился на заднем сиденье, зажатый между Волчем и Живчиком, пока Палец ведет фургон. Зимнее солнце отражается от снежного наката ослепительно-белым светом. Грант смотрит в окно и внезапно вспоминает, как отец водил его постоять у подножия Башни Гримли в центре Плавучего города.

«Видишь, даже солнце клонится к нашему зданию», – сказал отец. Грант поднял взгляд и понял, что он имел в виду. В стеклянных панелях башни отражались солнечный свет, яркая синева сентябрьского неба, проплывающие облака.

«Наша задача – осмотреться и понять, где и каким образом мы можем оставить свой след. Как взять то, что видим, и переделать под наши нужды. – Отец похлопал юного Гранта по плечу. – Однажды эта башня и все, что она отражает, будут твоими».

Хотелось этого Гранту или нет, но он унаследовал умение отца – окидывать все проницательным взглядом и производить чистый расчет. Каждый раз, попадая в новое помещение или незнакомую среду, он делал это неосознанно. Чего не хватает, а чего должно быть меньше. Он пытался подавить этот аналитический инстинкт с момента приезда на север. Весь смысл пребывания в лагере в том, чтобы обстановка максимально отличалась от привычной. Но сейчас, по дороге на стройплощадку, инстинкт Гримли в нем необратимо обостряется.

Лагерь – это катастрофа. Плохое управление. Недостаток финансирования. Скорее всего, утечка средств, отчего Копатели перегружены работой. Планы Мейера явно пошли наперекосяк. Грант больше не может притворяться, что стоит ему подождать недельку – и из-под земли вдруг вырастет новенький кампус в скандинавском стиле, со всем причитающимся, в том числе библиотекой, где найдется полно левацкой периодики, а еще кофемашина для эспрессо и беспроводная связь.

Фургон резко сворачивает влево, на проселочную дорогу, которая лихо врезается в черные ели, извилистую и ухабистую, как будто кто-то по пьяни сбрил полоску земли. Дорога заканчивается глубокой траншеей, которая тянется к роще заснеженных деревьев. Палец паркуется рядом с группой Копателей, которые перетаскивают бревна к высохшему кустарнику. Еще двое вдалеке валят лес – подрубают черную ель топорами.

Грант следует за Волчем и Живчиком в дальний конец площадки. Отрывистый стук топоров здесь слабее, можно ощутить, насколько это место уединенно. Но Грант поражен тем, как растерзана земля. Словно ее пережевали, а потом выплюнули. Яма перед ним глубже котлована и шире плавательного бассейна.

– Когда мы приехали, тут вообще не было ни хрена, – говорит Волч. – Никаких машин, никаких погрузчиков, никаких тракторов. Ничего. Валялись кучей две дюжины лопат, и все.

– Помнишь, как Бригадир сказал нам копать? – подает голос Живчик. – А ты такой, мол, да ты, блин, издеваешься?

– Я повернулся к Бригадиру и спросил: зачем мы копаем? А он пожал плечами и ответил, что просто передает приказы.

Волч говорит, что у мужиков не было другого выбора, кроме как заткнуться и копать. Каждый взял по лопате, сделал зарубку в земле, и к обеду они выкопали неглубокую траншею, достаточно широкую для трех тел. На следующий день они вернулись на площадку и начали с того места, где остановились накануне. Когда яма стала глубже, ее укрепили деревянной обрешеткой и поставили лестницу, чтобы спускаться и подниматься. В процессе они наталкивались на сюрпризы вроде полезных ископаемых, глины или камней. А на дне под ботинками сочился густой отстой.

– Я сказал Бригадиру, что на этой земле нельзя строить. – Волч берет лопату, вонзает в землю и отбрасывает грязь через плечо. – Такой котлован не выдержит фундамента. Он велел заткнуться и копать дальше.

– В смысле не выдержит? – спрашивает Грант.

– Земля – хренова каша. Здесь ни черта нельзя построить. – Волч опирается на черенок, утирает грязной перчаткой лоб и указывает вдаль. – Бригадир сегодня рано. Узнал, поди, что ты здесь.

На поляну с дальнего края участка въезжает автомобиль. Грант узнает грузовик Бригадира по красному блеску, единственному яркому пятну среди унылой, серой местности. Выйдя из грузовика, Бригадир обращается к ближайшему Копателю. Тот указывает на Гранта.

Бригадир машет Гранту, потом пересекает стройплощадку и приветственно хлопает его по плечу.

– Надо было предупредить, что приедешь. У нас не так часто бывают гости.

– Знаю, что вы заняты, поэтому не хотел беспокоить, – говорит Грант. – А Волч любезно предложил меня подвезти.

– Просто я сам хотел показать тебе обстановку. – Бригадир бросает взгляд на Волча, который вместе с Живчиком работает в яме. – Волч – хороший работник, но маленько глуповат. Он рассказал о том, чем мы здесь занимаемся?

Тон Бригадира мягкий, почти веселый.

– Только то, что котлованы не выдержат фундамент.

– Вот как? – Бригадир достает из кармана чертеж и обводит пальцем в перчатке ряд геодезических куполов, расположенных в тундре. – Некоторые Копатели, благослови Господь их глупые души, не обладают инженерными знаниями, чтобы понять, что мы тут делаем. Они не привыкли строить в таких условиях. – Бригадир тычет в чертеж. – Мы будем возводить каждое сооружение над землей с учетом температурных сдвигов. Мейер одержим идеей обеспечить долговечность построек.

Бригадир поворачивает чертеж к Гранту. Каждый дом имеет округлую симметрию и прозрачен, как аквариум, шестиугольные окна купола обращены к небу. Ничто в идиллических домах не вяжется с рябым пейзажем, посреди которого они стоят.

– Мейер называет их прототипами. Лучше бы нам уложиться со строительством этих хреновин до весны. Как только дороги размокнут, доставлять строительные материалы по суше станет намного сложней.

– Почему выбрали этот участок? – Грант наблюдает, как Копатели разбрасывают грязь лопатами, углубляя и расширяя яму. – Не очень подходящее место для кампуса.

– Все, что смогли отвоевать. Большая часть земли здесь защищена договорами с коренным населением, а значит, с ними придется торговаться. А мы ни за что, мать его, не будем этого делать.

– Почему?

– Переговоры всегда приводят к выдвижению требований, а они, в свою очередь, – к упущенной выгоде. – Бригадир качает головой. – Мы поступим, как делали, когда я был в Западной Австралии: найдем плацдарм в регионе, заявим на него права и затем осторожно продвинемся на нетронутую территорию, пока прочно не закрепимся. – Бригадир ухмыляется Гранту. – Здесь лучше быть мышью, чем медведем.

– Но Мейер говорил, что он вкладывал средства в управление земельными ресурсами и партнерство с общинами коренных народов.

– Мейер ничего не знает о том, как завладеть землей. Знаешь, как обрадовались местные власти, когда мы сказали, что собираемся инвестировать в их сраную экономику? Отчикали кусок этой задрипанной нефтеносной земли и практически умоляли нас его забрать. – Он указывает на Копателей. – Большинство были безработными, пока не приехали в лагерь. Здесь они делают неплохие грошики, которые отправят домой. Не то чтобы они были за это благодарны. Но тебя это не должно беспокоить, Грант. У тебя на уме явно совсем другие мысли. Хорошо вчера провел время с моим Цветком, а?

Вопрос Бригадира застает Гранта врасплох.

– С Ивой? Она очень умная.

– Умная. Ха! Это ты хорошо пошутил. Не будь сосунком, Грант. Ива хороша только для одного.

Сосунок. Бригадир бросает это слово так небрежно, что у Гранта перехватывает дыхание.

– Она – личность, – твердо возражает Грант.

– Говоришь как Мейер. – Бригадир передразнивает его четкий выговор: – Цветы – такие чуткие наблюдательницы. – И зло усмехается. – А трахаться с ними продолжает, правда? Как будто собственный член в его мораль не вписывается.

Бригадир подходит вплотную к Гранту.

– То, что ты Гримли, не дает тебе права получать все, что хочешь. В лагере нам насрать, кто твой папочка.

Грант делает шаг вперед, его голос дрожит.

– Не говорите так о моем отце.

Бригадир легонько толкает Гранта в грудь и смеется.

– Ха-ха, ну что ты такой серьезный. Я тебя просто подкалываю. В лагере придется обрасти шкурой потолще. – Бригадир смотрит на часы, его голос снова расслаблен и спокоен. – Ты, наверное, замерз. Давай-ка мы отправим тебя обратно с первой сменой?

На мгновение Грант замирает, чтобы успокоиться, а потом идет за Копателями к фырчащему на холостом ходу фургону.

Прежде чем захлопнуть дверь, Бригадир произносит:

– И я не стал бы верить всему, что говорят Копатели, Грант. Даже у простых людей могут быть сложные планы.

Когда фургон отъезжает от стройки, Грант видит, что Бригадир все еще наблюдает за ним.

«Белая Алиса»

Дни перед побегом проходили по строгому расписанию. Мы просыпались в казарме в шесть утра, завтракали овсянкой и готовились отсюда убираться. Накануне вечером Сэл записала подробные инструкции в бортовые журналы: как мы отправимся на снегоходах на юг и разобьем лагерь ближе к ночи. Следом переживем второй день путешествия, а потом прибудем в Доминион-Лейк, обратно в цивилизацию, к мужчинам. Мы пытались представить, каково это – снова почувствовать асфальтированную дорогу под ногами, запах жареной пищи в воздухе, вороватые взгляды нефтяников. Захочется ли нам там остаться или двинемся дальше, в другой регион?

Все, что мы могли сделать, – это подготовиться.

Инженер осмотрела снегоходы, убедилась, что они в хорошем состоянии и выдержат поездку к озеру Доминион.

Ботаник подвела итоги работы, собрала семена и саженцы для посадки в новую теплицу.

Картограф приступила к доработке сезонных карт и созданию безукоризненно подробных копий региона.

Географ пересмотрела библиотечный каталог и упаковала несколько ценных текстов.

Метеоролог скачала все результаты, полученные со своих климатических моделей, и отправила их коллеге в Уолден.

Биолог взяла образцы в тающей вечной мерзлоте и отобрала материалы из чашек Петри, которые спрятала в криогенный чемоданчик.

Самая кропотливая работа легла на плечи программиста. Она написала код, который будет по таймеру отправлять на домашнюю базу фальшивые данные. Каждую неделю будет уходить новое сообщение с надеждой на то, что домашняя база продолжит считать, что на севере все в порядке.

Сэл почистила оружие и проверила арсенал. Перед отбытием она хотела в последний раз сделать обход периметра станции.

Выйдя с «Белой Алисы», она увидела мчащийся на нас черный вертолет. На нем не было ни флага, ни других опознавательных знаков. Когда он приземлился на ледяную гряду, из него выскочили шесть фигур.

Сэл вбежала на станцию, крича на ходу:

– Встать в строй!

Сэл хорошо нас обучила, и мы были готовы. В случае вторжения мы должны были обезвредить первого врага, а остальных – заблокировать. Нападающие не знакомы с обстановкой, что давало бы нам преимущество.

Мы спрятались в коридоре, который вел ко входу в станцию. Но никто не попытался вышибить дверь. Вместо этого мы услышали легкий стук, паузу, а затем негромкий голос позвал:

– Эй, есть кто?

Мужской голос был молодым и звучал официозно, как будто это выпускник колледжа приветствовал толпу, перед тем как зачитать речь.

– На счет пять, – шепнула Сэл.

Стук повторился, за ним:

– У вас там все в порядке?

– Один… два… три…

Мы подняли оружие и навели прицелы на дверь.

– Посторонись, парень, – зазвенел женский голос.

Ясный, полный силы, с нотой раздражения, типичный тон начальника, что разговаривает с пылинкой. Некоторые из нас даже опустили оружие, взволнованные тем, что командует женщина.

Сэл жестом велела нам держать оружие наготове и быстро пошла открывать дверь. Ее ладонь замерла над рукоятью ножа. А когда дверь распахнулась, в станцию вошла женщина – и улыбнулась, глядя на Сэл.

– Дерьмово выглядишь, – хмыкнула она.

Сэл забыла о ноже и крепко обняла женщину.

– Откуда, черт возьми, ты здесь взялась?

– У меня свои методы. – Нежданная гостья прошла и осмотрелась. – Так вот, значит… какая она, знаменитая миссия «Белой Алисы». Я ожидала чего-то более впечатляющего.

На миг мы все увидели «Белую Алису» ее глазами: скудость и практичность, сведенные к чистой функциональности, зеленоватое свечение, потертая мебель. Женщина громко фыркнула, и некоторых из нас охватило раздражение. Кто она такая, чтобы судить об условиях нашей жизни?

– Все в порядке. – И она крикнула команде, ожидавшей снаружи: – Все чисто! Сэл нас пригласила.

По знаку Сэл мы убрали оружие и присоединились к отряду из шести человек в столовой. Все были в гражданском, поэтому мы очень удивились, когда Сэл представила женщину как генерала. Ее глаза сверкали, осматривая нас с головы до ног, и нам подсознательно хотелось встать и поприветствовать по-военному. Женщина помладше, в авиационной куртке, поигрывала колодой карт за столом, а четверо мужчин стояли, выстроившись в ряд.

– Нас доставила Дотти, – сказала генерал и кивнула на пилота. – Она везде и всегда не в духе, кроме неба.

Дотти тасовала колоду, снимала часть карт, снова тасовала, потом снимала, вытаскивала одну карту, долго изучала ее и возвращала обратно в колоду.

Никто из нас раньше не встречался с генералом, но мы знали о ее карьере и достижениях. Она командовала многочисленными батальонами на чужой территории и была единственной женщиной, когда-либо дослужившейся до звания генерала с пятью звездами. Ее награждали медалями и орденами, которые крепили ей на грудь самые могущественные руки на земле, а ее репутация и карьера часто служили аргументом в устах консервативных ученых мужей, стремившихся доказать, что все женщины наконец достигли высот. В политических предпочтениях генерал сохраняла нейтралитет и оставалась верна лишь флагу.

Сидя с ней за одним столом, мы чувствовали гордость, и все же присутствие генерала вызывало у нас глубокую тревогу. Очевидно, что к нам ее направила база.

Мужчины представляли собой разношерстную компанию. Нервный на вид парень с копной рыжих волос, который постоянно протирал очки носовым платком. Весь из себя квадратный мужик с короткой стрижкой и шрамом на подбородке. Этот разделся до майки, как только сел. Он явно с гордостью носил звание грубой силы.

– Жарко здесь, – сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, и сверкнул пугающе белозубой улыбкой.

Третьим был мрачный мужчина с застывшим в хмурой гримасе лицом. Он говорил меланхолично, выверенными, грамматически правильными предложениями. Рубашка цвета хаки на нем была застегнута на все пуговицы, как и шерстяной кардиган.

– Рад знакомству, – произнес он и по очереди пожал нам руки своей чуть влажной ладонью.

Четвертым и последним оказался тот самый «выпускник», который застенчиво стучал в нашу дверь. Он был светловолосым и голубоглазым, красивым, словно из рекламы солнцезащитных кремов. Когда он улыбался, окружающих будто ослепляло ярким солнечным светом. Он разговаривал почтительно, извинялся, что они ворвались к нам «вот так». Мы предположили, что он не обладает особым влиянием, и на время потеряли к нему интерес.

Генерал объяснила причину их появления:

– База знает, что вы планируете дезертировать с «Белой Алисы» и бежать в Канаду.

– Кто тебе сказал? – тут же вклинилась Сэл.

– Я не вправе раскрывать источник. База рада, что вы смогли наладить здесь работоспособное сообщество, однако мы обеспокоены, что вам предоставлена неполная информация о зашифрованном файле последней миссии, который вы обнаружили. Вам известно о полярном синдроме?

– Конечно, – ответила биолог. – Состояние, вызванное адаптацией к экстремальному холоду и темноте. Симптомы включают бессонницу, раздражение и депрессию.

– Да, это самые легкие симптомы, – кивнула генерал. – Однако в чрезвычайных обстоятельствах гнев способен перерасти в насилие, слабо выраженный транс – в опасный бред. Даже близкий друг может показаться чудовищем. Это хорошо задокументированное явление на полярных базах.

– Мы знакомы с литературой, – вмешалась биолог. – Никто с момента прибытия на «Белую Алису» не испытывал необычных симптомов.

– Нет, конечно, – согласилась генерал. – Вы процветаете. Каждая здесь сильнее, чем на базе, более собранная, в гармонии со своим телом, разумом и друг с другом.

Внутри нас разлилось сияние счастья. Было приятно получить признание генерала за проделанную работу.

– Полярный синдром поражает только тех, кто неспособен найти в изоляции эмоциональное удовлетворение, – продолжила генерал. – Тех, кто отказывается присоединиться к группе, кто ставит во главу угла свои претензии и эго. Члены последней миссии страдали потому, что не желали обрести гармонию вместе. Здесь, на севере, они обнаружили, что власть, которой они регулярно пользовались, – хотя на самом деле даже не осознавали ее таковой, – существует лишь в контексте мира, который они покинули. На «Белой Алисе» власть обладает другими весом и формой.

– Они сошли с ума? – спросила инженер.

– Да. С ужасными последствиями. Два члена группы убили друг друга в момент буйного помешательства, после чего миссия была прекращена. Оставшиеся шестеро были отправлены обратно на юг для трибунала и психологической экспертизы. Файл, который вы нашли, оставил метеоролог, у которого был диагностирован синдромом экстремально низкого трийодтиронина. Метеоролог утверждал, что долгими зимними ночами с ним разговаривало солнце, убеждая сжечь станцию, пока остальные спят. К счастью, мы смогли отправить его домой до того, как он пошел на поводу у собственного психоза, но все же недостаточно вовремя, чтобы он не успел оставить вам «пасхальное яйцо».

Мы замолчали, пытаясь переварить услышанное. Значит, это не база пустила миссию в расход. Мужчины просто-напросто сошли с ума.

Мы переглянулись, чувствуя прилив гордости. Объяснения генерала подтвердили то, во что мы уже верили. Мужчинам никогда не преуспеть в таких условиях, где справились мы.

– Теперь, когда вы видите полную картину произошедшего, предлагаю вам два варианта, – продолжила генерал. – Первый состоит в том, что Дотти свяжется по рации с двумя готовыми к вылету вертушками и у вас будет час на сборы. Вас отправят обратно на юг для полноценного судебного разбирательства и наказания за попытку дезертирства. Большинство будут признаны незначительными сообщниками и получат основную меру наказания за бунт – десять лет драить сортиры и пожизненное лишение командировок. А ты, милая Сэл, которая научила этих добрых женщин направлять оружие на вышестоящих, скорее всего, получишь пожизненный срок. Если повезет.

– А если не повезет? – уточнила Сэл.

– Тебя ждет «Ящик».

Мы все почувствовали, как сердце сжала ледяная рука.

Однажды, во время обучения, мы проезжали мимо «Ящика», сияющего вдалеке черного металлического куба. Там располагался комплекс одиночного заключения – маленькие глубокие кубы, образующие зловещий квадрат в самой жаркой части пустыни. Просмотр «Ящика» был обязательной частью «ознакомительной беседы» на базе. Мы никогда не видели, что внутри, но знали, что в каждой камере находились заключенные. Запертые поодиночке, без кондиционеров или изоляции, защищающей от погоды. Наш сержант говорил, что находиться внутри «Ящика» – все равно что сидеть на постоянно включенной разогретой плите. В зависимости от ветра внутрь проникало дыхание пустыни: песок, разумеется, и колючки кактусов, которым удавалось выживать без воды, всяческие чешуйчатые рептилии, которые не боялись присутствия человека. Туда-сюда по телу заключенного расхаживали шероховатые ящерицы; сквозь открытые решетки проскальзывали и свивались кольцами змеи; опасливо изгибались маленькие, печально известные скорпионы, готовя смертельный удар.

«Ящик» считался юридической лазейкой – он создавал условия, в которых заключенный получал высшую меру наказания, при этом не привлекая государство к прямому участию. Пусть природа делает свое мерзкое дело так, как считает нужным. Жара, обезвоживание, скорпион, помешательство от одиночного заключения – кто тут разберется, что положило конец жизни? Ясно было лишь одно: мы ни за что не хотели там оказаться.

Генерал прочистила горло.

– Кто-нибудь может подать мне стакан воды? На этих высотах всегда не хватает жидкости.

Кардиган молча встал и прошелся по кухне, трогая шкафы, даже открыл дверцу мусорного бака. В конце концов биолог показала ему, где хранится наш запас свежей фильтрованной воды. Кардиган благодарно кивнул и наполнил для генерала стакан ледяной водой.

Генерал сделала долгий глоток и задержала, смакуя.

– Просто феноменально. Отрадно знать, что такая вода еще существует.

– Долгий путь ради стакана воды, – заметила Сэл.

– Разве? Думаю, это разумное расстояние для такого важного ресурса. Мы забирались и подальше за меньшее, разве нет? – Генерал покачала головой. – Не смотри на меня так, Сэл. Я думала, что ты будешь рада меня видеть.

– Ты не назвала второй вариант, – проговорила Сэл.

Генерал допила и поставила стакан на стол.

– Вариант номер два: база позволит вам продолжить исполнение обязанностей на «Белой Алисе». Мы ожидаем точной передачи данных каждый день. – И она многозначительно посмотрела на программиста. – В обмен мы снабдим вас пищей, топливом и любыми припасами или снаряжением, которые вам понадобятся.

– И мы должны поверить, что все так и будет? – поинтересовалась Сэл.

Генерал коснулась ее плеча.

– Если это немного облегчит ваш выбор, все находки на «Белой Алисе» свидетельствуют об одном: необратимое потепление. Вы должны радоваться, что живете на станции. Теперь наше будущее – это север. Все, что мы можем, – это подготовиться. – Генерал поднялась и посмотрела каждой в глаза. – Я дам вам время для принятия решения.

Мы собрались в теплице. Пока стояли, ожидая, кто же начнет нелегкий разговор, ботаник заметила кустарник, на котором распустились белые и желтые цветы.

– Клубника, – сказала она и подняла маленький купол.

Под одним из цветков уютно устроилась крошечная, не больше детского ногтя, зеленая клубничка, покрытая белым пушком.

– Интересно, когда она поспеет? – спросила ботаник, и мы все поняли подтекст.

Будем ли мы здесь, чтобы собрать урожай?

Должно быть, программист подумала о том же, потому что заговорила первой:

– Мы верим тому, что генерал сказала о зашифрованном файле?

– Что это дело рук сумасшедшего? – метеоролог помедлила. – Полярный синдром может иметь катастрофические последствия.

Все закивали. Мы уже пересматривали свою точку зрения, переписывали факты, чтобы остаться.

– К тому же, – географ внимательно всех нас оглядела, – если вернемся на юг, Сэл посадят в «Ящик», а нас будут судить.

– И большинству не позволят остаться в своей сфере, – подтвердила биолог. – А если и позволят, то на самом низшем уровне – уборщицами в лаборатории, подтирать за теми, кого раньше считали своими протеже.

Она была права. Мы все это знали.

Долгое время мы молчали, пока ботаник не указала на колонию муравьев:

– Смотрите!

Мы все подошли поближе. Королева находилась в центре колонии, окруженная своим родом. Она лежала на спинке в полной неподвижности, а вокруг нее сжималось множество прозрачных мешочков. Один вдруг раздулся, а потом сильно сморщился – и на землю высыпался целый рой муравьиных детенышей. Крошечные черные блестящие существа, с почти незаметными ножками, молотившими воздух, когда некоторые заваливались на спинку. Слуги королевы осторожно приблизились к ним и начали собирать в небольшие группы, капая им на животы и головы густой белой слизью, которую детеныши яростно поглощали.

– Я так и знала! – воскликнула биолог. – Партеногенез. Самец никак не мог пробраться сюда и спариться с королевой.

Она присела на корточки и с нежностью погладила стекло, за которым свита кормила муравьиную королеву.

– Жизнь продолжается даже тут, – заметила Сэл.

Мы помолчали, наблюдая за слаженными движениями муравьев. Все, что им было нужно для жизни, находилось здесь, на станции.

– Если останемся, то на своих условиях, – веско произнесла Сэл. – Нас выбрали потому, что посчитали расходным материалом. Но что, если мы перевернем сценарий и создадим для себя новую жизнь?

Все подались ближе, внимательно слушая.

Когда мы вернулись на кухню, генерал наслаждалась очередным стаканом воды.

– Итак, вы приняли решение?

– Да, – ответила Сэл. – Мы остаемся.

Генерал с любопытством оглядела каждую:

– Это ваше окончательное и бесповоротное решение?

Мы все дали ей устное и письменное подтверждение.

После подписания новых контрактов настроение генерала ощутимо поменялось. Оно как будто стало легче, беззаботнее. Она приняла стопку водки, которую мы предложили отряду, чтобы отпраздновать наше новое будущее.

– До дна! – объявила она, опрокинула стопку, словно в ней была простая вода, а потом указала на бутылку, намекая на продолжение. Мы быстро налили ей еще.

Биолога приставили следить, чтобы у мужчин тоже было вдоволь выпивки. Больше двух заходов осилил только Крепыш. Юный Рыжик едва проглотил всего один. С момента прибытия на станцию у него начались приступы головокружения, а кожа приобрела желтоватый оттенок.

Кардиган поинтересовался, есть ли у нас аперитив. Географ отыскала бутылку джина, припрятанную где-то в кладовой. Находка, казалось, взбодрила Кардигана, и он с удовольствием по чуть-чуть прикладывался к стопке. Выпускник застенчиво сидел в углу и приканчивал последнюю упаковку банок пива из наших запасов.

Несмотря на явное желание Дотти улететь обратно тем же вечером, мы приготовили отряду ужин и попросили их остаться на ночь.

– У нас еще долго не будет гостей, – сказала Сэл генералу.

К нашему удивлению, генерал согласилась, но запросила отдельную комнату.

– Я не сплю со своим отрядом.

Сэл пообещала устроить ее в тренажерном зале, куда метеоролог принесла раскладушку и застелила ее свежим бельем. Дотти не скрывала раздражения и отказалась есть с нами, забрала тарелку и свою колоду карт в казарму, чтобы там раскладывать пасьянс.

После того как генерал пошла спать, кто-то принес еще водки, и мы устроили танцы на кухне под кассетный магнитофон. Старые мелодии, школьные, пьяные, легкие и веселые. Из мужчин первым на импровизированный танцпол вышел Крепыш, и в его руках в мгновение ока оказались ботаник и биолог.

– Хочешь дунуть? – спросила ботаник, после того как он попытался небрежно развернуть ее к себе. Все знали, что она тайно выращивала пурпурно-зеленые ростки лекарственной марихуаны в самой солнечной части теплицы.

Крепыш ухмыльнулся и сделал затяжку.

– Плохая девчонка, – сказал он, и ботанику пришлось зажать себе рот, чтобы безудержно не расхохотаться.

Затем программист вытащила юного Рыжика.

– Давай обсудим коды, – прошептала она ему на ухо и отвела в комнату связи, где ждала метеоролог.

– Или можем поговорить о погоде, – застенчиво произнесла метеоролог и облегченно вздохнула, когда юный Рыжик улыбнулся, а на его щеки вернулся румянец.

В библиотеке картограф разложила Кардигану сезонные карты для оценки, а географ при этом зачитала ему лекцию о ледяных образованиях северного ветра.

– Невероятно, – отозвался Кардиган, внимательно изучая карты. – Я никогда не думал, что времена года имеют конкретные географические координаты.

Географ посмотрела на картографа и вскинула бровь. И как дальше быть с этим человеком? Он держался настолько официозно и отстраненно, что занялся бы любовью скорее с компасом, чем с женщиной. Оставалось только одно – предложить прямо.

– Простите, – обратилась к нему географ, – а вы не хотели бы заняться сексом?

Долгое время Кардиган молчал, и географ уже начала беспокоиться, что бесцеремонную просьбу придется повторить. Но потом он посмотрел на нее снизу вверх, удивленный и очень серьезный.

– Вы имеете в виду в целом или в данный момент?

– Конкретно сейчас, – кивнула картограф и добавила: – С нами.

Впервые за вечер суровая гримаса Кардигана сменилась застенчивой улыбкой.

– Что ж, определенно.

К тому моменту на кухне с Сэл и инженером остался только Выпускник. Он не сдвинулся с места, потягивая уже третью банку пива и лениво полулежа на стуле. Веки его начали тяжелеть, и он вдруг принялся напевать знакомую мелодию.

– Что это за песня? – спросила инженер, усаживаясь рядом.

Сэл наблюдала из другого конца комнаты. Они были ближе по возрасту, чем можно было судить по их опыту, но инженер всегда старалась казаться старше, чтобы вызывать уважение.

– Просто застряла мелодия в голове, – ответил Выпускник. – Вспомнилась, когда мы вылетали с базы.

– Красивая, – сказала инженер, и по ее тону Сэл поняла, что та говорит искренне.

Выпускник одарил ее солнечным светом улыбки.

– Ты очень милая, – произнес он. – И хорошенькая.

Инженер нежно расцеловала его веки, обхватив тяжелую голову руками.

Сэл их оставила и прошла по коридорам станции. В библиотеке горел свет, как и в комнате связи. В нос ударил крепкий запах травки, тянущийся из теплицы. В темноте тренажерного зала Сэл на ощупь нашла раскладушку и улеглась прямо в одежде. Генерал повернулась к ней лицом.

– Знала, что ты меня не подведешь, – сказала.

Сэл отвела в сторону волосы генерала и нашла на шее местечко, от которого всегда пахло топливом.

– Это мой последний шанс побыть рядом с самой могущественной женщиной на земле.

– Цыц, – оборвала генерал. – Ты знаешь, как я отношусь к лести.

Сэл прижалась к генералу, такому знакомому и чуждому одновременно. Так всегда ощущается тот, с кем когда-то ты был по-настоящему близок.

– Вы приняли правильно решение, – произнесла генерал. – Нация благодарит вас.

– А теперь ты – цыц. – Сэл прижалась к шее генерала. – Ты знаешь, как я отношусь к нации в качестве сказки на ночь.

Генерал рассмеялась, так ясно и открыто, что отголоски ее смеха разлетелись по залу как осколки света.

За пределами станции тихо гудел радар.

Глава 7. Роза

Ночью над лагерем пронесся буран, и теперь за окном кухни лежит толстый слой снега. С новогодней вечеринки прошло две недели. Две недели долгих ночей и коротких дней. Цветы просыпаются с первыми лучами солнца. Две недели они питаются консервированными фруктами, замороженным хлебом, рисом и картофельным пюре быстрого приготовления, яичным порошком и мясными консервами.

За столом с Цветами Роза мечтает о щедром лете: ароматных помидорах, блестящих вишнях и сочных персиках. Она представляет, как лакомится свежими фруктами, пачкая пальцы соком, и лежит в травянистом поле, когда закатное солнце золотит горизонт. В эту прекрасную зеленую середину лета прошлого никогда не бывает слишком жарко, или слишком сухо, или слишком паляще, чтобы гулять на улице. Лето, которого никогда не будет в ее будущем.

Этим утром Роза – первый Цветок на кухне. Она готовит завтрак. Раскладывает на столе консервы и маргарин, ставит кастрюлю с водой на плиту. С той ночи после вечеринки она стала чаще готовить для Цветов. Ей нравится проявлять таким образом заботу и то, что для этого не нужно ни говорить, ни открывать душу.

Пока Роза готовит, ее мысли блуждают. Без Флика воспоминания кажутся ближе и ярче, она обнаруживает, что их присутствие успокаивает. Роза помнит, как мать варила овсянку на молоке и подавала ее в неглубоких мисках, посыпанную коричневым сахаром и корицей. Роза с матерью брали эти миски с собой на пляж и, зарывшись пальцами ног в песок, наблюдали за прибоем. Редкий тихий момент, когда они могли побыть вместе, без подключения к Флику, прежде чем стряхнуть песок и приступить к ежедневной работе. Иногда они разговаривали, но чаще сидели молча, пока мать смотрела на темно-синий край Атлантического океана, и ее взгляд был отсутствующим и далеким.

На кухне появляется Ива, одетая в серый комбинезон и вязаный свитер. Она плюхается за стол и зевает.

– Как прошла ночь? – интересуется Ива, наливая себе кружку кофе.

– Хорошо. – Роза ставит на стол блюдо с тостами. – Мейер заходил, но не остался надолго.

На самом деле Мейер пришел к ней в комнату в ужасном настроении. Рассказывал, что чувствует себя жутко подавленным из-за того, как плохо продвигается развитие лагеря, и что они почти израсходовали стартовый капитал. Роза пыталась его подбодрить, но Мейер ушел рано, что для него нехарактерно.

– А у тебя?

– Бригадир не давал мне спать всю ночь. – Ива закидывает ноги на соседний стул и прихлебывает из кружки. – Бухой и задиристый. Все нудил, как с ним плохо обращаются в лагере, как ему тяжко здесь жить. Я все хотела спросить: что он тебе сказал на новогодней вечеринке?

Роза стоит спиной к Иве, продолжая колдовать у плиты.

– Насчет чего?

– Ты казалась расстроенной, когда я застала вас двоих в туалете.

– Мы просто разговаривали.

– Можешь мне рассказать, Роза, – предлагает Ива. – Я и без того в курсе, что он мудак.

Роза ставит перед Ивой миску с овсянкой.

– Он просто хотел узнать, как нам живется в лагере, хорошо ли Юдифь за нами присматривает.

– Серьезно? Честно говоря, я думала, что ему насрать. И что ты ответила?

– Правду. Что мы заботимся друг о друге. И что Юдифь иногда бывает занозой в заднице. Он согласился.

Ива смеется и тычет ложкой в овсянку.

– Она хочет как лучше, ты же знаешь. Просто ей трудно это выразить.

– Да? А мне кажется, что… – Роза резко замолкает, увидев на пороге кухни Мадам.

– Доброе утро, девочки, – говорит Юдифь. – Гляжу, вы сегодня ранние пташки.

Этим утром Юдифь одета не как специалист по сносу зданий, а скорее как школьная учительница физкультуры. Толстовка из микрофибры, спортивные штаны с двумя полосками по бокам, в волосах – солнцезащитные очки. Одежда в винтажном стиле, которую еще можно нарыть на полках «Миллениума».

Юдифь легонько шлепает по ложке в руке Ивы:

– Терпение. Еще не все за столом.

Ива закатывает глаза, продолжая пить кофе, пока все Цветы не вваливаются на кухню в халатах и тапочках. Когда они усаживаются, Юдифь с широкой улыбкой разливает кофе по изящным фарфоровым чашкам, на каждой из которых тонкая золотая гравировка фирменного цветка.

– Посткоитальная трапеза, – объявляет Юдифь, расставляя тарелки с подрагивающим омлетом из яичного порошка.

– Можно уже поесть? – ворчливо спрашивает Ива и добавляет: – Мы тут с голоду умираем после тра-ха.

Она резко и остро делит последнее слово на два слога. Цветы не могут удержаться от смеха. Все согласны, что в Юдифи есть что-то странное. Она их мать, опекун, попечительница? Уж точно не Мадам, которая записывает их на «мероприятие по занятию любовью», как она называет секс с клиентами. В коридорах, ванной, кухне, когда она не слышит, Цветы шепотом повторяют друг другу: «Мероприятие по занятию любовью», подчеркивая то, что Юдифь не одна из них.

– Да, конечно. Вперед. – Юдифь берет чашку кофе и прислоняется к стойке, наблюдая, как едят Цветы. – Приятного аппетита, девочки. Мейер сообщил мне, что ежемесячная доставка задерживается.

Флёр вскидывает голову:

– В смысле? У нас кончается еда?

Юдифь качает головой.

– Пока нет, однако на всякий случай запасы лучше пополнить. Мне нужно, чтобы кто-то сходил сегодня с Брадобреем на рыбалку. Он покажет, что делать.

– Я пойду, – тут же отзывается Ива.

– Собакам с тобой привычнее, поэтому я хотела бы, чтобы ты осталась, – осаживает Иву Юдифь и поворачивается к остальным Цветам: – Еще есть желающие?

Роза оглядывает сидящих за столом и видит, как старательно они отводят глаза. «Погоди еще мгновение, – думает она, – чтобы они не заметили твою радость».

– Если никто не хочет, то могу я.

– Хорошо, – кивает Юдифь. – Решили. На рыбалку пойдет Роза.

Когда Роза выходит наружу, Брадобрей уже ждет ее у входа в торговый центр.

Он видит ее и улыбается.

– Ты сегодня дежурная по рыбе?

– Никто из Цветов больше не рвался.

– Я совсем не против, – Брадобрей смущенно отводит взгляд и добавляет: – Наверное, не стоит этого говорить, но я надеялся, что выберут именно тебя.

Роза делает к нему шаг. Сегодня он побрился, и на подбородке видна красная царапинка, где бритва запнулась. Брадобрей с нетвердой рукой. Роза чувствует желание прикоснуться к его подбородку, где проходит красная линия.

Но держит руки при себе.

– Я не вызвалась бы, если бы рыбачил Мейер, но для тебя сделаю исключение.

– Приятно слышать, что я исключение.

Брадобрей берет Розу за руку, помогает ей шагать по снегу.

– Заскочим в рыбацкий домик за снаряжением, а потом отправимся на озеро.

Они пересекают парковку, останавливаются у металлического забора и ждут, когда Юдифь их выпустит через ворота. С другой стороны забора следы шин отмечают путь к озеру Доминион. Брадобрей шагает широко и быстро, задавая темп, и Роза старается не отставать по тропинке, которую он прокладывает. Пряча лицо от ветра, они стремительно продвигаются вперед. Дыхание вырывается большими белыми клубами.

Мимо заброшенного центра отдыха с гигантской хоккейной клюшкой, закрепленной над входом. Мимо раскрашенной баллончиками заправки с давно пустыми колонками и сухими насосами. Налево от потертого ветрами знака-предупреждения о выходе медведей в этом районе со схемой того, как распознать медвежьи экскременты. Помет – теперь Роза знает: так правильно называть дерьмо животного.

Они идут по шоссе, пока оно не сворачивает к деревушке, затерянной среди замерзших берегов озера Доминион. У самого края водоема Брадобрей указывает на рыбацкий домик на льду, выкрашенный в пурпурно-синий цвет:

– Нам туда. Но сначала надень-ка это.

Брадобрей роется в рюкзаке и достает пару ледяных «кошек», потом показывает Розе, как их пристегнуть к ботинкам. Роза встает на них, чувствуя себя неуверенно и шатко.

– Это несложно. Просто иди за мной.

Брадобрей первым ступает на лед, но затем, обернувшись, видит, что Роза все еще медлит на берегу.

– Озеро же полностью замерзло, да? – спрашивает Роза.

Брадобрей подпрыгивает и с глухим стуком приземляется на лед.

– Твердое, как земля.

Роза кивает и делает первый осторожный шаг, затем еще один, другой и оказывается рядом с Брадобреем. Несколько минут они идут молча, пока не добираются до домика.

Брадобрей толкает дверь, берет два пустых ведра, удочку и коробку со снастью. Он взваливает на плечо длинную зазубренную пилу для резки льда. На ярком солнце она вспыхивает серебром.

– Если повезет, что-нибудь да выловим.

Брадобрей передает коробку со снастью и удочку Розе, они бок о бок идут к середине озера, пока заснеженные постройки деревни не становятся слабыми всплесками цвета на краю льда.

– Пожалуй, тут, – произносит Брадобрей.

Он вонзает пилу в лед под ногами, вырубая цельные куски до тех пор, пока не появляется дыра. Роза наклоняется, рассматривая черную рябь воды внизу, протягивает к проруби руку. Она не видела живой воды с тех пор, как покинула Плавучий город, и хочет к ней прикоснуться.

– Осторожно, так можно потерять палец. Гипотермия наступает быстрее, когда намокаешь. – Брадобрей открывает коробку со снастью и ловко насаживает неонового гольяна на кусок лески, привязанной к удилищу. – Ничего особенного. Забросим наживку и будем надеяться, что мимо проплывет щука.

Брадобрей переворачивает оба ведра, садится на одно и закуривает. Роза устраивается на другом, продолжая глядеть в темную дыру.

– Ты – единственный человек, кроме Мейера, которого я сюда приводил, – говорит Брадобрей. – Он сказал, что ему нравится ловить рыбу в бездне.

Роза смеется.

– Да, очень в духе Мейера. Вы часто куда-то выбираетесь вместе?

– Раньше это случалось нередко, когда он только меня нанял. Но с тех пор как появился малыш из Уолдена, он полностью поглощен лагерем. И тобой, конечно.

Роза слышит в его голосе горечь.

– Как ты узнал про эту работу?

– Услышал о лагере Мейера, когда работал в барбершопе в Вандале. Бригадир зашел к нам подстричься, когда был там проездом. Геологоразведка, как он сказал и добавил, что север привлекает иностранные интересы.

– Ты удивился?

– Удивился, но постарался не подать виду. Спросил, зачем кому-то интересоваться этим регионом после того, как схлопнулась нефтяная промышленность. А он рассмеялся мне в лицо и сказал, что я застрял башкой в грязи и там булькаю. Мол, не вижу того, что под носом.

Когда Бригадир засмеялся, Брадобрей как раз проводил бритвой по его подбородку. Она дрогнула, срезая кусочек розовой кожи. Брадобрей извинился и прижал к шее мужчины кусок белой ткани, которая тут же потемнела от крови.

– Я понял, что здесь что-то затевается, поэтому упаковал вещи в сумку и вернулся домой.

Брадобрей направился на север, в давно пустующий дом своей семьи, и спал в собственной детской комнате с заряженным ружьем под кроватью в ожидании тех, кто должен прибыть.

Однажды, во время охоты, он их действительно увидел. По шоссе ехал тягач с полуприцепом. Брадобрей наблюдал, как двое мужчин разгружают машину, перетаскивают мебель и припасы в заброшенный «Миллениум». Они носили новенькие парки с символом в виде геодезического купола на левом рукаве и ездили на блестящих электрических внедорожниках, которых он ранее здесь не видел. Брадобрей наблюдал за ними неделю, а потом наконец представился их главному, Мейеру, и не удивился, узнав, что они американцы.

Мейер сказал, что разбивает базовый лагерь для освоения земельного участка, который канадское правительство продало с аукциона иностранным инвесторам. Он хотел нанять местного жителя, чтобы тот научил его выживать на севере, и пообещал Брадобрею щедро заплатить за такую услугу.

Согласившись, Брадобрей принялся водить Мейера по местности, мимо нефтяных секторов и полуразрушенной деревни, в канадскую тайгу. Он научил Мейера стрелять и охотиться, снимать шкуру с оленя, колоть дрова для растопки.

– В свою очередь, я тоже изучал Мейера. Прошло много времени с тех пор, как кто-нибудь, кроме нефтяной компании, интересовался Доминион-Лейк. И я не ошибся в своих подозрениях. Мейер сообщил, что он планирует построить автономное поселение, защищенное от глобального потепления и экономического хаоса США, куда американцы могли бы эмигрировать и где смогли бы начать новую жизнь. Он называл поселение «Лагерем “Зеро”» и сказал, что этот лагерь только начало. И он хотел, чтобы я был здесь, рядом с ним, помогал. Тогда я понял, что никогда не смогу ему доверять.

– Тогда почему ты остался работать?

– Кто-то же должен следить за Мейером.

Роза на мгновение замолкает, обдумывая слова Брадобрея. Поселение. Не кампус. Плавучий город севера.

– Думаешь, он бредит?

– Трудно сказать. Все, что я знаю, – после приезда малыша из Уолдена и начала строительства Мейер обращается со мной как с незнакомцем. Мы перестали днями напролет выслеживать зайцев или охотиться на гусей. Я стал для него просто брадобреем.

– Тебя это обижает?

– Нет. У меня никогда не было претензий относительно моей работы здесь.

Он наклоняется, расстегивает манжету рубашки и аккуратно закатывает рукав до локтя. Потом берет Розу за руку и кладет ее ладонь себе на предплечье, где по коже вьется татуировка: «Лишь брадобрею доверено подносить бритву к горлу императора».

– Когда ты ее набил? – спрашивает Роза и скользит пальцами по его руке.

– Когда понял, что я больше, чем брадобрей. – Он быстро опускает рукав и застегивает манжету. – На вечеринке ты спросила, кому в лагере плохо, и я ответил, что не могу сказать. Не могу сказать и сейчас.

– Почему? – Роза оглядывает открытое, полное льда пространство вокруг. – Здесь никого, кроме нас.

– Знаю. Но не хочу ставить тебя в затруднительное положение. Меньше знаешь – крепче спишь. Так будет лучше для тебя.

Она подается ближе, вкладывает свою руку в его ладонь:

– Ты можешь мне доверять.

Брадобрей избегает ее взгляда, отворачивается:

– Дело не в тебе.

Роза смотрит на круг черной воды, блестящий на солнце. Тщательно подбирает каждое слово:

– Тебе не стоит беспокоиться о Мейере. Он безобиден.

Брадобрей бросает на Розу пристальный взгляд:

– Что он тебе сказал?

– Пока ничего. Но я могу узнать больше. Попрошу его отвезти меня к прототипу, посмотреть, как продвигается стройка. – Она внимательно наблюдает за реакцией Брадобрея. – Просто скажи мне одну вещь: на кого ты работаешь?

Он медлит:

– Я никому не обязан.

– А Ива? Вы, кажется, знакомы.

– Я знал ее еще во времена, когда жил на озере. Но сейчас мы просто друзья. Она изменилась с тех пор, как приехала в лагерь.

– Правда?

– Конечно. Здесь все меняются. Сама увидишь.

Леска вдруг натягивается. Брадобрей хватается за удочку:

– Роза, держи. Просто наматывай леску, медленно и ровно.

Роза берется за удилище и чувствует, как рыба натягивает «повод». Она тяжелее, чем девушка ожидала. Роза упирается пятками в утрамбованный снег и вытаскивает добычу через дырку во льду.

– Форель, – кивает Брадобрей, когда рыба, хлопая плавниками, приземляется на лед.

Похоже, он впечатлен, и Роза чувствует прилив гордости. Огромная рыбина, больше полуметра длиной, переворачивается с боку на бок.

– У тебя талант, – улыбается Брадобрей.

Он наклоняет ледоруб и втыкает рыбе между черных глаз. Та корчится в судорогах, на лед брызжет кровь. Брадобрей наклоняется, вытаскивает крючок изо рта рыбы, бросает тушу в ведро и наматывает леску.

– Разделаем ее у меня, а потом отнесем филе в торговый центр. Но, думаю, можно сначала побаловать себя кусочком жареной рыбки. Есть хочешь?

– Умираю с голоду, – признается Роза.

До этого момента она и не подозревала, насколько голодна, даже рот наполняется слюной. Роза берет коробку со снастями и следует по льду за Брадобреем.

Брадобрей ведет ее сквозь опустевшую деревню, в которой маленькие домики с покосившимися крышами ютятся на краю озера, мимо универсального магазина, школы, почтового отделения.

Они поворачивают налево, затем направо, пока не оказываются перед бледно-желтым зданием с наклонной крышей и шпилем. На лестнице они переступают гипсовую фигурку ребенка, сложившего ладошки на коленях. Брадобрей открывает дверь, отмеченную двумя белыми крестами.

Внутри церковные скамьи сдвинуты в сторону, чтобы высвободить место для односпальной кровати, комода и письменного стола, но свет и воздух все равно, несомненно, остаются благочестивыми. Лучи сквозь витражи падают на череду святых образов: белого голубя, несущего лавровую ветвь, пылающий меч, пронзающий святое сердце, агнца, смиренно устремившего глаза к небесам.

Брадобрей вешает их парки на скамью, разматывает шарф, открывая татуировку воробья на шее, и идет к импровизированной кухне на возвышении рядом с кафедрой проповедника.

Роза сидит на передней скамье и наблюдает, как Брадобрей разделывает рыбу на доске. Он работает быстро и точно, счищая чешую с блестящей туши, затем складным ножом вспарывает брюхо. Внутренности рыбы темно-красные и блестящие. Брадобрей отделяет белую плоть от хребта и костей, обваливает два куска в муке и бросает их на сковороду в кипящее масло. Вскоре церковь наполняется запахом жарящейся рыбы. Брадобрей достает банку маринованных овощей, плавающих в густом рассоле, выкладывает их на треснутую фарфоровую тарелку.

Они едят руками, поддевая жир кусочками овощей, за столом у алтаря. Брадобрей открывает бутылку пива и наливает в два стакана. Рыба хорошо прожарена, и Роза быстро съедает свою порцию, запивая холодным пенистым. Простое и сытное блюдо, гораздо лучше, чем гравлакс[5] с черной икрой, которым Дэмиен часто кормил ее с рук у себя в номере.

– Никогда раньше не пробовала такую свежую рыбу, – говорит Роза. – Восхитительно.

Брадобрей ухмыляется и доливает ей в стакан еще пива.

– Рад, что тебе понравилось. Мой старик успел не многому научить, но показал, как готовить рыбу.

– Где сейчас твоя семья?

– Отец погиб на буровых установках. Мать уехала, когда нефтяная промышленность рухнула. С тех пор мы потеряли связь. Не видел ее больше десяти лет.

– Сочувствую, – говорит Роза. – Мой отец тоже умер.

Брадобрей смотрит на нее, и его взгляд становится мягче.

– Знаю, как это тяжело.

– Мне было шесть месяцев, когда он утонул, так что я совсем его не знала. Раньше думала, что больше никогда не буду жить рядом с океаном, перееду вглубь страны, подальше от любого водоема. Но этого так и не случилось. Даже сейчас я живу в километре от озера. Почему ты ушел из дома?

– Думал, что смогу найти лучшую жизнь в другом месте.

– Нашел?

– Лучшую? Нет. Все, что оставил, преследует меня до сих пор.

Роза кивает.

– Мама говорила, что нельзя отбросить прошлое, даже если хочешь.

– Похоже на правду. – Брадобрей счищает полотенцем рыбьи потроха со складного ножа. – Возьми, пусть он будет у тебя.

В ее ладонь ложится нож, прохладный и гладкий.

– Я же говорила, что не стоит волноваться из-за Мейера.

– Я переживаю не за него.

Роза выщелкивает лезвие – в тусклом свете оно вспыхивает серебром.

– Кто научил тебя обращаться с ножом? – спрашивает он, явно впечатленный.

– Мама. – Роза бережно кладет нож в карман парки.

Брадобрей касается ее руки:

– Мы можем увидеться снова?

Роза вглядывается в Брадобрея, ищет хоть одну черту, выдающую ложь. Но его лицо открытое, на нем читается желание. Встреча с ним совершенно не вписывается в сценарий. Она против правил и способна поставить под угрозу цель ее пребывания в лагере. Если Юдифь их поймает, Розу тут же отправят назад в «Петлю», а там Дэмиен в мучительных подробностях объяснит, какая она идиотка.

«После всего, через что пришлось пройти твоей бедной матери, – скажет он, прижимая указательный палец к виску, – ты сливаешь миссию ради обычного секса?»

Обычный секс. Дэмиен видел в ее желаниях только секс и деньги. Однажды он сказал, что Роза неспособна на настоящую любовь, потому что воспринимает близость только как торговые отношения.

«Считай, что тебе повезло, – прокомментировал он. – Любовь не затмевает разум».

Тогда она лишь улыбнулась и ничего не ответила, хотя внутри все кипело.

Дэмиена здесь нет, она не докажет ему, насколько он был неправ. Роза нежно сжимает руку Брадобрея.

– Мейер всегда рядом, но если я пойму наверняка, что буду одна, то поставлю лампу на окно. Но что делать с забором?

– Я знаю способ пробраться внутрь, не насторожив собак.

– Хорошо. Запомни: если в моем окне свет, значит, я тебя жду.

– Мое новолуние, – улыбается Брадобрей.

Он склоняется к Розе и осторожно заправляет прядь волос ей за ухо, рождая мурашки удовольствия.

– Я приду к тебе в комнату и посмотрю, как высоко ты можешь подняться.

Работая в «Петле», Роза ограждала свою жизнь от клиентов, чтобы сохранить крупицы личности, чтобы у нее осталось что-то свое, сокровенное. С Брадобреем она впервые ощущает себя открытой. Но Роза понимает, что если хочет его уберечь, то никогда не сможет рассказать, почему она здесь на самом деле.

* * *

Когда Роза впервые приехала в «Петлю» на собеседование на должность хостес, то чувствовала себя ужасно неловко: в старых джинсах и футболке, без каблуков и макияжа, в резиновых зеленых сапогах, с немытой головой. «Я ошиблась, – думала она. – Мне здесь явно не место». Она поднялась со скамейки, но к ней уже шел охранник.

– Авалон нравится увиденное, – сказал он. – Можешь следовать за мной наверх.

– Она меня видела? – удивилась Роза, оглядываясь по сторонам.

Никто не входил в холл с тех пор, как она пришла.

– Она видит все. – И охранник указал на стеклянный потолок, где мерно мигала зеленая точка камеры наблюдения.

Роза поднялась за охранником на верхний этаж. Спальня, в которой он оставил Розу, была маленькой, но элегантно обставленной. У стены низкая кровать из тикового дерева, аккуратно заправленная кремовыми льняными простынями. Два яйцевидных кресла в углу рядом со столом, на котором расположились бокалы для шампанского и ваза с колючими темно-красными фруктами. Как и в остальной части «Петли», пол здесь был выложен светоотражающей белой плиткой, в овальных окнах красовались тонированные стекла. В саду, внизу в тени, на шезлонгах полулежали две обнаженные женщины. Одна ленивыми движениям нанесла солнцезащитный крем на плечи и перевернулась на живот. Казалось, что они совершенно не стыдились находиться у всех на виду абсолютно голыми.

Внезапно одежда и обувь, даже растянутая резинка в волосах, показались Розе тяжелыми и неудобными. Она посмотрела на себя в зеркало и увидела молодую девушку в простецкой одежде, изношенной от работы на коленях и локтях. Девушку, которая никогда не позволяла себе сосредоточиться на красоте в реальном мире, лишь на красоте, которую находила на страницах книг. Она подумала о женщинах, которые работали в том доме с мансардой в разгар сезона, о том, что они казались близки друг другу, но совершенно не привязаны к месту, и потому спокойно его покидали, когда сезон заканчивался. Роза могла бы взяться за эту работу ненадолго, посмотреть, понравится ли ей это занятие, а потом уже решить, что она будет делать со своей жизнью.

Роза стащила резинку и пригладила волосы. Люди редко высказывались о ее внешности, и она всегда считала причиной то, что они находят ее странной и непривычной. Черные волосы, которые она редко расчесывала и стригла, были густыми, как у матери, а нос и щеки покрывали веснушки. Но вместе с тем она унаследовала телосложение отца. Высокая и сильная, с привычкой сутулиться, чтобы скрыть рост. Теперь же она выпрямилась, рассматривая себя в зеркале. Сняв одежду, Роза бросила ее сероватой кучей на мраморный пол и сразу почувствовала себя лучше.

Шкаф в комнате был заполнен прозрачными пеньюарами, мерцающими коктейльными платьями и комплектами невесомого нижнего белья. Роза прикоснулась к бледно-зеленому платью. Материал был прохладным и невероятно мягким. Роза сняла платье с вешалки и прижала его к себе, все еще одетая в простые хлопковые трусики и лифчик.

– Можешь примерить, – раздался голос за спиной.

Роза обернулась и увидела в комнате женщину редкой красоты. На Авалон была шиферно-серая туника до щиколоток, серебристые волосы убраны в длинную косу. Золотые браслеты звякнули, когда женщина протянула руку.

– Зеленый хорошо подойдет к твоему тону кожи.

То, как она произнесла «тон кожи», насторожило Розу, но она постаралась ничем этого не выдать. Она послушно надела платье и завязала на талии шелковый пояс.

– Видишь, я права. Ты ослепительна. – Авалон улыбнулась. – Как тебе «Петля»?

– Я никогда не была в подобном здании, – проговорила Роза и осмотрелась. – Все хостес живут в таких комнатах?

– Конечно. В «Петле» все равны. – Авалон элегантно опустилась в кресло. – Как и сама «Петля», мы стараемся быть максимально прозрачными в том, что влечет за собой эта работа и что она может для тебя сделать.

Авалон указала на второе кресло:

– Пожалуйста, присядь. Попробуй рамбутан и шампанское. Ты, должно быть, совсем без сил.

Роза села, завороженно наблюдая за тем, как Авалон ловко чистит колючий фрукт. Она протянула Розе белый глянцевый шар. Рамбутан был сладким, почти сливочным, с горьковатым привкусом фруктового семени в самой сердцевине. Авалон сняла золотую фольгу с горлышка шампанского.

– Здесь, в «Петле», мы предлагаем только высший сорт. Все, что нам поставляют, имеет высочайшее качество: оригинальный кофе из района произрастания, шампанское от известных производителей, даже простыни на наших кроватях изготавливают вручную, с использованием самой высокой плотности нитей. Мы считаем, что такие небольшие, но продуманные мелочи знаменуют другой тип жизни – тот, что сосредоточен на благополучии, равенстве и уважении традиций тех, кто был до нас.

– Каких традиций? – спросила Роза.

На полуострове слово «традиция» ассоциировалось у нее с церковью, спортом или пьяными ритуалами вступления в компанию в дюнах.

– Традиции мира, которого больше не существует. – Авалон изучила этикетку шампанского. – Бутылка тысячелетия, 2000-го года. Я хорошо помню тот год, хотя была еще ребенком. Тогда я впервые всерьез задумалась о конце света.

Она открыла шампанское и разлила его по бокалам.

– Конечно, в тот год ничего не произошло. Стрелки часов двинулись дальше, миновав полночь, так что было нетрудно забыть о страхе, который все мы испытали. Оглянувшись в прошлое, я понимаю, что 2000-й год был первым предупреждением.

Слова Авалон заинтересовали Розу. Она никогда раньше не слышала, чтобы кто-то говорил в таких основательных и ярких выражениях. Она подняла бокал и долго наслаждалась тем, как нежно лопаются на языке пузырьки.

– А кто посещает «Петлю»?

– В основном инженеры и предприниматели, – ответила Авалон. – Давние мыслители, которые решают большие проблемы головой. Часто заглядывает Амос Раст, а также Дэмиен Митчелл.

Роза поставила бокал на стол.

– Тот самый Дэмиен Митчелл, который изобрел Флик?

Авалон рассмеялась:

– Значит, ты о нем слышала.

– Конечно. А какой он из себя?

– Блестящий и коварный. – Авалон изящно отпила из бокала. – Создатели – те, кто лучше других видит недостатки своих проектов. Родители такие же: они склонны первыми замечать слабости своего ребенка. Флик прекрасен во многих сферах, кроме близости. Здесь, в «Петле», никто не использует Флик. Когда хостес принимает клиента, она с ним целиком и полностью. Никакого ныряния в канал. Наши клиенты ожидают, что здесь на них сосредоточено все наше внимание. У большинства девушек есть список постоянных клиентов, они принимают по несколько человек в день. Тебе платят за каждого посетителя, а не за услугу, поэтому можешь сама решать, скольких принимать. Проживание и питание оплачиваются, и тебе положены два выходных в неделю. Весьма гуманный график, на материке в этой профессии такого и близко нет. Все совершенно законно, поэтому не надо беспокоиться о рейдах и арестах. У нас здесь собственная служба безопасности, так что во время работы можешь быть спокойна.

– А как жители Плавучего города относятся к «Петле»? – спросила Роза.

– Это настоящая работа, и тебя благодаря ей уважают. – Авалон тепло улыбнулась. – Многие девушки попадают в «Петлю» точно в такой же ситуации, как ты. У них есть определенные представления о том, чем мы занимаемся, как правило негативные. Но тебе надо уяснить: здесь мы культивируем нечто большее, чем простая сексуальная близость. Предлагаем вернуться к физической связи, которую, по мнению многих, они потеряли в мире Флика. Если ты готова к такой работе, могу предложить пробный день. Посмотришь, подходят ли твои таланты для нашей среды.

Роза попыталась представить, как мужчина овладевает ее телом, а потом уходит. Весьма ясные и однозначные отношения, четко очерченные, непохожие на запутанные свидания с парнями на полуострове. В основе любых отношений лежит взаимовыгодная сделка, оправдывала себя Роза. Даже ее мать согласилась бы с этим фактом. По крайней мере, теперь у нее появятся прекрасная чистая комната и достойная зарплата, которую она будет отправлять домой. Может, даже получится накопить денег и свозить мать в Сеул.

– Я готова, – сказала Роза.

Авалон коснулась ее руки:

– Хорошо. Тогда мы все подготовим.

Первым клиентом Розы стал известный основатель, заработавший первый миллион на продаже «холодных каникул». У него было мускулистое, бронзовое тело человека, который много времени проводит в тренажерном зале или загорает обнаженным на крыше своего пентхауса. На рекламных снимках он обычно стоял, скрестив крепкие руки на скульптурной груди, одетый в обтягивающую футболку и пошитые на заказ брюки. Его голову украшала пышная шевелюра, которую он с нескрываемым удовольствием ерошил пальцами.

Он вошел в комнату так, словно она ему принадлежала, тут же заварил чай сенча и подал его Розе в фарфоровом чайнике с двумя изящными чашками, после чего велел принять ванну и привалился к столешнице, глядя, как Роза раздевается.

– У Авалон неизменно изысканный вкус, – заметил он, когда Роза сбросила одежду на пол. – Наполовину японка?

– Нет, кореянка.

Никто никогда не спрашивал ее о происхождении с такой прямотой. Обычно лишь пытались выведать, откуда Роза на самом деле родом.

– Ага, – он кивнул, – я должен был догадаться. У тебя типично корейская квадратная челюсть. – Он провел пальцами по ее подбородку. – Никогда не делай пластику лица.

У них не было секса. Он сказал, что хочет поближе познакомиться с ее телом. Найти все ее чувствительные точки – врожденные частоты ее кожи, чтобы, когда они наконец трахнутся, это был бы «симфонический экстаз». Они пили чай у окна, долго принимали ванну и лежали на кровати, пока он умело наносил масло ши на все тело Розы.

– Хочу, чтобы ты меня так отчаянно желала, – говорил он, – что, закрывая глаза ночью, видела лишь мое лицо.

Разумеется, такого никогда бы не произошло, но ее работой было убедить его в этой возможности. Роза ахала от удовольствия, когда он к ней прикасался, писала коротенькие, полные обожания записки, которые тайком оставляла в его карманах, рассказывала, что думала о нем всю ночь напролет.

– Хорошо, – отзывался он, поглаживая Розу по волосам. – Продолжай в том же духе.

Через некоторое время Роза начала сомневаться, не зря ли она изображала по нему страстную тоску. Секса он так и не хотел.

– Что с ним не так? – наконец спросила она у одной хостес.

– Кто же знает? – пожала та плечами. – В итоге ему это наскучит, и он перейдет к следующей девушке, которую наймет Авалон.

– Жаль, что остальные клиенты такими не будут, – заметила Роза. – С ним так просто.

– Возможно, – пожала плечами собеседница, – но я предпочитаю принимать тех, с кем условия игры ясны. Выпил. Трахнул. Душ. На выход. А этому постоянно приходится ублажать его эго.

Через месяц Роза поняла, о чем говорила та хостес. Было утомительно заботиться о потребностях клиента, притворяться, что она думает только о нем и что цель ее жизни лишь все его существо. Как и было предсказано, в момент, когда на работу наняли новую хостес, он перестал посещать Розу. Теперь, если они случайно пересекались в фойе, он смотрел на Розу пустыми, стеклянными глазами, словно никогда ее не знал.

– Отличная работа, – позже сказала ей Авалон. – Ты очень отзывчивая. Видишь, чего хочет клиент, и подстраиваешься под его потребности.

Со стороны Авалон это был комплимент, но Роза думала иначе. Податливость означала отсутствие определенности, недостаток знаний своей собственной цели. Роза действительно настолько не уверена в том, кто она такая?

Прошел год. Потом еще один. Некоторые клиенты предпочитали, чтобы она была «послушной, как настоящая гейша». Розе следовало отводить взгляд, когда они с ней заговаривали, подавать им чай, стоя на коленях. Умение подстраиваться под вкусы каждого клиента требовало мастерства и терпения, и, хотя некоторые аспекты работы ей нравились, иногда Роза задавалась вопросом: станет ли это смыслом всей ее жизни? Подача напитков. Обслуживание клиентов. Хладнокровное спокойствие за ужином, кивки в тон умопомрачительно скучному разговору про офшоры. Притворство, что она в полном восторге, когда клиент не слезает с нее битый час.

Работа была изнурительной, и, хоть и платили хорошо, Роза часто задумывалась о том, до какой степени она незаменима. Если она вдруг покинет «Петлю», кто-нибудь это заметит или просто тут же наймут другую полуазиатку, чтобы заполнить нишу?

Она редко обсуждала эти вопросы с другими хостес, которые казались вполне довольными работой в «Петле». Многим нравились свобода и деньги. Большинство были просто-напросто благодарны, что у них есть работа. У других на материке остались семьи, которые приходилось поддерживать материально. Но Розе казалось, что эта работа расколола ее душу надвое: одна половина жила работой, а вторая – все еще находилась в поиске.

Частенько, когда она гуляла по выходным в Плавучем городе, Розу мучил вопрос о том, к чему приведут эти поиски. Она надеялась, что к дому – месту, которое она сможет назвать своим. Плавучий город часто считали святилищем. Но святилище подразумевало под собой нравственный императив, что жизнь здесь лучше, благословеннее, чем жизнь, проведенная в другом месте. Никто в Плавучем городе не считал себя религиозным, но само это место стало системой верований, способом оправдать отрыв от материка.

Организация Плавучего города только подчеркивала несоответствие святилищу. Когда Роза прогуливалась по прохладным стеклянным площадям Первого сектора и видела семьи за ужином в ресторанах на вертолетной высоте, она задавалась вопросом: многие ли среди них думали о сверкающем кристалле «Петли» в самом сердце города? Глядя на Розу, могли ли они предположить, что ей платят за то, чтобы она расстегивала ширинку их мужей или отцов. Задумывались ли они о бронированном поезде, который привозил с материка низкооплачиваемых рабочих, чтобы те каждую неделю соревновались, кого же наймут?

Роза подозревала, что редко, хотя рабочие были повсюду. В отличие от самой Розы, чья работа протекала в закрытых комнатах «Петли», большая часть наемного труда в Плавучем городе была выставлена напоказ. Рабочие рыли канавы, орошали теплицы, забивали свиней и кур на скотобойнях. Они мыли окна блестящих башен, дезинфицировали лифты и конференц-залы, чистили туалеты и натирали мраморные столешницы ванных комнат, нянчили городских детей, работали за кассами в продуктовых магазинах, удаляли омертвевшую кожу и красили ногти в салонах красоты. Все, что они делали, обеспечивало бесперебойную жизнь, за которую так ценился город. Наводнения, пожары, засуха, бунты, восстания, перенаселение – ничто из этого никогда не касалось города, сияющего в океане. И все-таки город по-прежнему был привязан к материку, ведь все так же зависел от него в плане рабочей силы.

Раз в месяц Роза ездила на поезде проведать мать, привозила подарки из Плавучего города: влажный круг сыра из непастеризованного молока, бутылку вина, букет настоящих тигровых лилий. Однако на самом деле ей очень хотелось маминой стряпни. К приезду дочери мать целый день готовила: острое рагу с тофу, булькающее в каменном горшочке; ребрышки, тушенные с соевым соусом и вареными яйцами; блин-пхаджон с морепродуктами и длинным зеленым луком, поджаренный до золотистой корочки; а еще полдюжины различных закусок-панчхан – ростки сои, маринованные огурцы, сушеные анчоусы, кубики желтого дайкона, два вида кимчи. Сыр обычно оставался нетронутым, Роза с мамой пировали в тишине и прерывали ее, лишь чтобы попросить еще воды, риса или пожаловаться на пересоленные анчоусы.

После этого на десерт мама наливала им холодного грушевого компота, затем поднимала на Розу взгляд и расспрашивала о жизни в Плавучем городе.

– Там действительно есть вертолеты?

– Везде, – отвечала Роза. – Кружат над городом, как мухи над сырым мясом.

Мама отпила компот.

– И что они делают?

– В основном перевозят припасы, иногда – жителей. В Плавучий город все доставляется по воздуху. Кроме, конечно, рабочих, – рассмеялась Роза. – Я езжу на поезде, как и все остальные.

– В отеле к тебе хорошо относятся?

– Да, даже говорят, что однажды меня могут повысить до менеджера.

– Я горжусь, что ты наконец отсюда сбежала. Я всегда знала, что ты найдешь жизнь лучше, чем моя.

Роза поднесла чашку к губам. Сладкая густая груша служила единственным лекарством от горечи, которую она чувствовала.

– У тебя не такая уж плохая жизнь.

Мама засмеялась и назвала ее корейским именем.

– С каждым годом гостей все меньше и меньше.

Роза коснулась руки матери:

– Постоянники все равно будут приезжать.

– Те, кто еще жив. Они становятся все старше. – Мать подцепила палочками последнее ребрышко и положила на тарелку Розы. – Как и я.

Той ночью Роза лежала без сна на жестком матрасе своей детской кровати и слышала, как мать зовет ее во сне. Она часто так делала, когда ее мучили ночные кошмары. И во время них она всегда говорила по-корейски, поэтому Роза не могла понять, о чем ее кошмары. Если бы она только могла понимать родной язык матери, она бы, наверное, знала, как ее спасти.

Утром Роза спросила о том, как мама спала. Та ответила привычно:

– Как дитя. А ты?

Розе снились нависающий темный прилив, ее лицо, вжатое в песок, соленые брызги и ветер, мучительные попытки добраться до далекого берега. Но она никогда не рассказывала матери о своих снах, точно так же как мать не делилась с ней своими. Равновесие их отношений зависело от взаимного обмана, что все в совершенном порядке.

– Очень хорошо, – сказала Роза и налила кофе в две кружки, потом посмотрела на солнце, что поднималось над Атлантическим океаном. – Похоже, будет еще один прекрасный день.

Два года превратились в пять, и Роза начала уставать от «Петли». Клиенты чаще всего были одни и те же: надутые основатели, которые хотели потешить эго, или депрессивные белые воротнички, которые платили за то, чтобы почувствовать себя желанными. Мало кто привлекал Розу в более сложных отношениях, и все, что раньше приносило ей удовольствие: коктейли в тенистом саду, беседы в будуаре, завтраки в постели, – стало казаться банальным и шаблонным.

Авалон, видимо, заподозрила, что интерес Розы к работе угасает, поэтому сделала ей предложение – эксклюзивный договор: один клиент – одна работа.

– Ты получишь прибавку к зарплате и переберешься в номер побольше, – сказала Авалон. – Но с условием: ты должна быть готова по первому требованию ВИП-клиента круглосуточно.

– Кто клиент? – спросила Роза.

– Дэмиен Митчелл, – ответила Авалон. – Считай это честью – принимать его эксклюзивно.

С самого начала работы Роза задумывалась о том, удастся ли ей когда-нибудь встретиться с самым влиятельным клиентом «Петли». В отличие от других, сколотивших состояние на акциях технологических компаний и недвижимости, источник состояния Дэмиена был куда интимнее. Всякий раз, включая Флик, Роза чувствовала странную связь с его создателем. И ее интересовало, ощущают ли то же самое миллионы других пользователей. Дэмиен стоял ближе всех к самому настоящему богу в обществе, где религия имела небольшое влияние, но он также славился скрытностью. Договор был возможностью для Розы узнать, какой он на самом деле и как проявляется его власть.

Роза тут же согласилась на предложение, и Авалон изо всех сил постаралась ее подготовить. Она рассказала Розе, что Дэмиен педантично чистоплотен, почти до одержимости. Каждый день он надевал новую белую отглаженную рубашку к льняным штанам на кулиске. Перед встречей с ним Розе следовало принимать душ, пользуясь особым мылом из вулканической глины с Канарских островов. Она должна съедать и выпивать все, что Дэмиен перед ней поставит: шампанское, само собой, а также гуаву и джекфрут, которыми он питался в течение дня, став наполовину фрукторианцем. По вечерам Роза должна вместе с ним поглощать любое мясо, какое он только предпочтет. После захода солнца ему нравилось лакомиться пате из утиной печени и потрошками, запивая все это слегка охлажденным красным вином с собственного биодинамического виноградника в сельской местности Венето. Что бы он ни отправлял в рот, Роза тоже обязана это употребить.

Дэмиен всегда поднимался в «Петлю» на частном лифте, который открывался в морозильной камере кухни. Дэмиену нравилось попадать в прохладный хаос, лавировать между висящими кусками говядины, ящиками с вином, головками сыра, понемногу пробуя взбитые сливки из чана аккуратным движением указательного пальца. Дэмиен подхватывал гроздь винограда из долины Напа и смаковал фиолетовые ягоды, пока шел сквозь наполненную суетой кухню. Здесь он набирал еще больше деликатесов: мускусную дыню в прошутто, картофель фри по-бельгийски с ложкой ремулада[6], ломоть пещерного грюйера[7]. Вся еда сервировалась и отправлялась в личные апартаменты, где его уже ждали первая охлажденная бутылка шампанского и – Роза.

В отличие от других клиентов, которых хостес принимали в своих комнатах, у Дэмиена был собственный люкс, расположенный на пересечении бесконечной петли, в точке, где сходились два овала лопастей и откуда открывался вид на оба сада.

Номер был обставлен, как и остальные в «Петле», с простой и изысканной небрежностью, но имел гораздо большую площадь, собственный неглубокий бассейн, сауну и зеркальную комнату с велотренажерами. Жилые помещения включали в себя столовую, кухню, спальню и комнату для медитации.

Авалон велела Розе ожидать Дэмиена в спальне.

Наконец дверь скользнула в сторону, и вошел взмокший Дэмиен, вытирая голую грудь турецким полотенцем. Либо он не заметил Розу, либо предпочел не обращать на нее внимания. Он быстро прошел в ванную, и Роза услышала, как полилась вода.

– Ты идешь? – внезапно позвал Дэмиен.

Роза поднялась с кровати и пошла за его голосом в ванную, где он уже намыливался под душем. Он подтолкнул дверцу ногой, открывая ее шире.

Роза разделась и встала под струи воды. Дэмиен кивнул, окинув ее взглядом, и переложил часть пены с себя на нее.

– Люблю максимальную чистоту перед новым знакомством. – Он жестом велел ей поднять руки и принялся намыливать ее подмышки с усердием грумера домашних животных.

– Повернись, – велел он.

Роза сделала, как велел мужчина, и почувствовала, что он трет спину мочалкой с густым ворсом. Затем Дэмиен перешел к ее заднице и внутренней части ног, помыл даже ступни. Когда он наконец счел ее достаточно чистой, у Розы появилось стойкое ощущение, что с нее сняли слой кожи.

Как только они вышли из душа, Роза смогла лучше рассмотреть своего клиента. Он оказался более худым, чем она ожидала, с жилистым телосложением человека, способного долго просидеть в идеальной позе лотоса. Она слышала, что Дэмиен проводил короткие отпуска, занимаясь интенсивной медитативной практикой и питаясь исключительно овощным еле теплым супом в тибетском монастыре, единственным покровителем которого сам и являлся. Самое удивительное – он не был лысым от природы, как можно было подумать по фотографиям его вечно блестящей головы, а брил волосы, как монах. Также Дэмиен славился пугающим взглядом голубых глаз, и когда он обратил их на Розу, то ей показалось, что ее снимают на камеру. Робототехнический интеллект в нем казался нечеловеческим – слишком расчетливым и проницательным для заблуждений, свойственных душе.

Он протянул Розе полотенце и льняную пижаму:

– Сегодня вечером нам понадобится уют.

Комната, куда Дэмиен привел Розу, была выкрашена в глубокий цвет красного дерева, под ногами раскинулся мягкий золотой ковер. Посреди нее стоял низкий столик из палисандра и лежали две вышитые подушки.

– Прошу, – Дэмиен указал на одну, – присаживайся.

Роза села скрестив ноги, он сделал то же самое.

– Я успел изучить твою ленту, так что милостиво пропустим бесполезную болтовню. Мне известно все: где ты выросла, почему устроилась на эту работу, о твоей бедной матери-иммигрантке и тяжелой жизни на полуострове. – Он изучающе посмотрел на Розу. – Знаю, ты считаешь, что я лукавлю: твой склад ума указывает на склонность думать о людях худшее. Уверяю, все совсем не так. Я нахожу твое прошлое увлекательным. Выросшая на Флике, ты предпочла его отвергнуть. Таких людей, как ты, не так уж много.

– Они в «Петле», – сказала Роза.

– Ну, «Петля» находится в другой Солнечной системе по сравнению с остальным миром. – Дэмиен махнул в сторону окна. – И то, что меня интересует, лежит именно там. Но ты устала от этого места, я прав? Заметил, ты все чаще пользуешься Фликом.

– Честно говоря, мне здесь немного скучно.

– Да, я могу только представить, какая это тоска. Только и разговоров, что о винтажном вине или куске теленка, выращенного на ферме. Я нанимал многих здешних клиентов и знаю, насколько невероятно глупыми они могут быть. Им неинтересно обсуждать то, что происходит снаружи. Их волнуют лишь портфели акций и повышение по службе. Кто-то из твоих клиентов когда-нибудь интересовался, какой была твоя жизнь за пределами Плавучего города?

– Большинство считает, что это портит настроение, – призналась Роза.

– Ну еще бы, – Дэмиен усмехнулся. – Они все еще верят, что мир, в котором они живут, никогда не исчезнет.

Он протянул руку через стол и бережно взял Розу за запястье.

– Что тебя во мне отталкивает?

– Ничего, конечно.

– Прекрати это притворство, – поморщился он. – Я вижу, когда ты лжешь.

Роза отвела взгляд и тихо произнесла:

– Вы считаете, что знаете обо мне все.

– И почему это тебя тревожит?

Она нерешительно потеребила манжету пижамы. Ткань была прохладной и легкой.

– Мне бы самой хотелось понять, кто я.

– Разумеется. Вот, хочу тебе кое-что показать.

Дэмиен открыл ящичек в столике и положил перед Розой черный прямоугольный предмет с экраном.

– Это был мой последний телефон перед Фликом. – Дэмиен поднял прямоугольник и нежно погладил экран. – Я хорошо помню это чувство. Так много времени своей жизни я потратил, нажимая на этот экран, вглядываясь в него в поисках ответа.

– И вы его нашли?

– Конечно нет. Поэтому я изобрел Флик. Чтобы конкурировать с машинами, нам самим надо отчасти стать машинами, подумалось мне. Но душа – это больше, чем алгоритм. Душа существует за пределами кода, и ее никогда не удастся воспроизвести. Душе нет места в мире, в котором мы сейчас живем. Я думал, что Флик позволит обойтись без душевных сбоев. Мы подключаемся к общей Сети, и данные ведут нас к последующему прозрению.

– Вы, разумеется, ошибались, – проговорила Роза. – Я могла сказать это вам сразу.

Дэмиен наконец рассмеялся:

– Да, но я извлек из Флика достаточно, чтобы подавить в должной степени даже самую яркую экзистенциальную тревогу. И все же…

Дэмиен помолчал.

– Выходит, что душу нельзя воссоздать, но можно подавлять желания и тоску, если перенаправить ее. – Он хлопнул в ладоши – и комната внезапно погрузилась во тьму. – Тьму создать гораздо легче, чем свет.

Телефон пульсировал жутковатым свечением. Несколько минут они молча сидели в темноте. Роза слушала неглубокое дыхание Дэмиена.

– Зачем вы мне это рассказываете? – спросила она.

– В прошлом есть сила, – ответил Дэмиен. – И ты поможешь мне ее высвободить.

Глава 8. Грант

С тех пор как Грант побывал на стройплощадке, Бригадир все время маячил где-то поблизости. Во время еженедельного занятия, когда Грант пытается заставить Копателей написать сочинение, Бригадир сидит на стуле в углу котельной и внимательно наблюдает за каждым его движением. За едой Бригадир снова рядом, отпускает непристойные шуточки и подливает Гранту виски, если он недостаточно громко смеется. Всякий раз, когда с Грантом пытается заговорить какой-нибудь Копатель, Бригадир немедленно его обрывает и велит проваливать. Понятно, Бригадир не хочет отпускать Гранта от себя, и это из-за того, что он видел на стройке.

Но что именно? Грант снова и снова вспоминает зияющие ямы и комментарий Волча, что земля превратилась в кашу. Может ли Грант доверять словам Копателей? В классе они продолжают относиться к нему в лучшем случае с безразличием. Возможно, Бригадир прав в том, что Копатели просто не до конца понимают масштаб строительного проекта Мейера. Или же Копатели узнали, из какой семьи Грант, и пытаются манипулировать им в собственных целях. Что бы там ни было, Грант волнуется и переживает. Кому он может доверять в лагере? Грант думает об Иве и задается вопросом: способна ли она помочь ему найти ответы?

Грант заходит в кафетерий и обнаруживает, что склад полностью преобразился. Кто-то постелил скатерти на скамейки и приглушил свет. Флин выставляет на стойку блюдо с жареным гусем, картофельную запеканку и три миски мятного желе.

– По какому случаю банкет? – спрашивает Грант у Флина, взяв тарелку.

Флин пожимает плечами:

– Бригадир просил приготовить вкусный ужин.

Слышен гудок, и Копатели после смены вваливаются на склад. Бригадир встречает их у двери, хлопая каждого по плечу и указывая на кафетерий, где стойка ломится от еды. Копатели оживленно наваливают еду в тарелки и рассаживаются за столы.

Грант оказывается рядом с Брадобреем, который с подозрением разглядывает мятное желе. Он поворачивается к Гранту:

– Такой еды не было с момента нашего приезда.

Грант кладет в рот кусочек гуся. Мясо жирное и вкусное, и он мигом его проглатывает.

– Откуда Флин все это взял?

– Мейеру, должно быть, сегодня повезло на охоте, – отвечает Брадобрей.

Бригадир хлопает в ладоши.

– А теперь внимание сюда, – объявляет он. – Вы все не покладая рук гнете спину на стройплощадке, поэтому сегодня вечером мы сыграем в особую игру. Но сначала расскажу вам про приз. – Для большего эффекта Бригадир делает паузу. – Один счастливый кобель получит вечер с любым Цветком.

– И можно все что угодно? – выкрикивает Кроль.

– Все, что роится в ваших грязных мыслишках, – кивает Бригадир, и Копатели ликуют.

Грант поворачивается к Брадобрею.

– Мне казалось, что Цветы только для руководства.

– Так и есть. – Брадобрей молчит, но затем добавляет: – Бригадир пытается нас отвлечь.

– От чего?

– Я не уверен. Волч говорил, что возил тебя на стройку. Ты заметил там что-нибудь странное?

– Только то, что там полнейшее месиво. Они просто роют землю. Бригадир говорил, что они копают ямы под фундамент, но Волч сказал, что котлованы не выдержат.

Брадобрей понижает голос:

– Я думаю: они что-то ищут.

Бригадир успокаивает Копателей.

– Ладно-ладно. Слушайте внимательно. Правила игры простые. У каждого есть одна ставка. Делаешь неверную – выбываешь. Остальные переходят во второй круг. Повторяем до тех пор, пока не останется один победитель.

– Будешь играть? – спрашивает Брадобрей у Гранта.

– Нет, я пас, – отвечает Грант. – Мне несколько неловко из-за приза.

– Это часть работы Цветов, – пожимает Брадобрей плечами. – И потом, разве ты не хочешь снова увидеть Иву? Заметил, что ей понравилось с тобой на вечеринке.

Грант откладывает вилку.

– Понравилось?

– Ну конечно. Она не могла оторваться от разговора с тобой. Поучаствуй, Грант. Возможно, это твой единственный шанс увидеть Иву еще раз.

Брюлик и Палец тащат из кухни большую стальную клетку, накрытую черной тряпкой. Бригадир откидывает ее и отпирает маленькую дверцу. Из клетки высовывается тощий медвежонок, задняя лапка его аккуратно убрана в шину. Он задирает мокрый нос к потолку, принюхивается и, прихрамывая, выходит.

Грант никогда не видел медведей, он поражен блестящими глазами животного, утопающими в черном меху. Медвежонок с любопытством оглядывается по сторонам, припадая к полу.

Бригадир наклоняется и касается головы детеныша.

– Голодный малыш, – мягко произносит он, пристегивая поводок к ошейнику медвежонка, и ведет его туда, где Флин раскладывает три куска мяса на перевернутых коробках. На каждой коробке сбоку написан номер.

Бригадир поворачивается к своим людям.

– Итак! Каждый кусок мяса был взвешен и осмотрен нашей командой экспертов, они абсолютно одинаковые.

– Флин – красавчик! – кричит Живчик, отчего мужики разражаются хохотом.

– А ну цыц! – одергивает их Бригадир. – Зверь постился, готовясь к этому моменту. Брюлик, раздашь номера?

Брюлик проходит по кафетерию, раздавая листки бумаги. Подойдя к Гранту, он спрашивает:

– Какой выбираешь?

– Что, прости? – недоуменно моргает Грант.

Его глаза все еще прикованы к мягкой шерстке медвежонка. Он никогда не был так близко к дикому животному.

Брюлик тычет в коробки:

– Как думаешь, какой кусок он съест?

Грант переводит взгляд на мраморное мясо. Куски выглядят идентичными.

– Третий?

Брюлик вручает ему клочок бумаги с написанной цифрой. После того как Бригадир отстегивает поводок, медвежонок нюхает мясо в темных лужицах крови. Первый раунд проходит решительно быстро. Медвежонок прыгает к коробке номер три одним быстрым движением и пожирает мясо, лежа на спине.

– Номер три! – кричит Бригадир, и Копатели восторженно вопят.

Грант взмахивает выигрышным клочком бумаги. Вопреки здравому смыслу он ощущает прилив возбуждения. Может, удача все-таки окажется на его стороне. Брюлик быстро обходит помещение, проверяя цифры, и возвращается со стопкой листков.

– У нас восемь претендентов.

Остальные мужчины комкают свои бумажки, бросают их на пол или друг в друга. Один Копатель поджигает свой клочок и смотрит, как тот превращается в пепел.

Грант присоединяется к другим победителям раунда. Он так близко к медвежонку, что чувствует запах крови, пачкающей мех. Флин убирает мясо, которое детеныш забраковал, и кладет на коробки освежеванных кроликов. С их влажных розовых мордочек свисают пушистые ушки.

Гранту суют порцию виски, он опрокидывает стакан и становится ближе к победившим Копателям. Брюлик выходит в центр их круга и раздает каждому новый номер.

– Все ставки собраны, Брюлик? – спрашивает Бригадир.

Тот кивает.

Медвежонок крадется к коробкам и сносит первую, разрывая нежную тушку кролика зубами. Его трапеза сопровождается ревом толпы.

На сей раз вверх взмывают лишь три листочка. В знак победы Грант опрокидывает вторую порцию виски.

Флин волочит по полу три мешка из-под картофеля, извлекает из них три оленьи головы с рогами.

– Это тоже вкусное мясо, – бурчит Флин себе под нос и раскладывает по коробкам головы, отпиленные у шеи так, чтобы их было удобно поставить вертикально. Их глаза глядят на мужчин вокруг с тем же остекленевшим выражением, какое Грант видел у чучел в боулинге.

– Так, вы трое, собрались, – командует Бригадир. – Будете вытягивать номерки.

Брюлик протягивает им по очереди каску, чтобы каждый вытянул по листку. Грант быстро смотрит на свой номер, затем – на доставшуюся ему голову оленя и пытается понять, выглядит ли она аппетитнее других. Шляпа и Кроль мрачны и сосредоточенны.

– Теперь деточка наестся от души, – хмыкает Бригадир, отпуская медвежонка.

Первый раз медвежонок двигался нерешительно, а второй – быстро, зная, что можно утолить голод. Третий раунд совсем другой. Детеныш бежит к коробкам, подволакивая лапку в шине, но затем замирает, когда видит, что ему предлагают. Медвежонок садится на пол и лениво сбрасывает голову номер три с пьедестала. Все Копатели задерживают полное сигаретного дыма дыхание, помня правила: чтобы определить победителя, детеныш должен съесть мясо.

– Не надо было Флину вчера на ужин подавать оленину, – говорит Брадобрей Гранту.

– Почему? – Грант ощущает в желудке свинцовую тяжесть выпивки.

– Медведь – умное животное. Знает, что лучшие куски мы уже съели.

Детеныш переворачивается на бок, сбивает еще одну голову и начинает играть с ее рогами. Через несколько минут, когда Копатели уже нервничают, Бригадир снова пристегивает поводок к ошейнику мишки.

– Ничего, ничего. Похоже, придется попробовать что-нибудь другое. – Он жестом подзывает Флина. – Выноси сердца.

Флин кладет по гладкому темному органу на каждую коробку и шутливо раскланивается со зрителями. Бригадир отпускает медвежонка, и тот за минуту съедает сердце номер один, а потом принимается за второе.

– И у нас есть победитель! – Бригадир вскидывает руку Гранта, когда мишка заканчивает поедать сырое сердце. Кровь капает с его челюстей. Копатели веселятся и хлопают Гранта по спине.

– Знаю, мы не очень хорошо расстались на стройке тогда, – шепчет Гранту на ухо Бригадир, – но вечер с Цветком все улучшит.

– Это что, взятка? – удивленно спрашивает Грант.

– Считай это наградой за хорошую работу, – ухмыляется Бригадир.

Грант отстраняется от него и оглядывает толпу в поисках Брадобрея. Он замечает, как тот выскальзывает наружу через главную дверь склада, и бежит следом, но обнаруживает, что заснеженная парковка пуста. Его сердце бешено колотится в груди, и победа вызывает в нем одновременно и восторг, и беспокойство.

Грант смотрит на небо, разлинованное розовыми полосами заходящего солнца. Сегодня прекрасный вечер, бодрящий и тихий. Вечер для письма, чтения, для того чтобы выпить кружку чая с капелькой виски и прижаться к любимому человеку в постели. Вовсе не вечер ставок на пожирание расчлененных трупов животных ради мимолетной встречи с женщиной.

И тут Грант слышит одинокий резкий свист. Двери торгового центра через дорогу открываются, из них прыжками выбегают собаки. Они выписывают беспорядочные петли по парковке, мышцы под шкурами перекатываются в лучах заходящего солнца. К краю забора подходит женщина и зовет:

– Грант!

Он узнает ее голос, хотя лица не видно.

– Ива! – вскрикивает Грант и бросается через шоссе.

Когда Грант приближается, собаки бегут в его сторону, лают и рычат через забор. Грант шарахается назад, когда один пес вскидывается на задние лапы и царапает когтями металлические прутья. Глаза собаки – две черные впадины на лоснящейся голове. В висках у Гранта стучит кровь.

– Все в порядке, Энни, – мягко говорит собаке Ива. – Он мой друг.

Она гладит Энни между ушами – и собака устраивается у ее ног. У Ивы красные от холода щеки.

– А я гадала, когда увижу тебя снова. – Она протягивает руку в перчатке через забор. – Тебе можно быть здесь?

– Думаю, да. – Грант оглядывается на склад Копателей, не следит ли кто-нибудь за ним. – Я только что выиграл соревнование.

Грант коротко пересказывает Иве суть игры, в которой поучаствовал с Копателями, и то, что призом был вечер в компании Цветка.

На лице Ивы мелькает раздражение.

– Считаешь меня подарком на вечер?

– Нет, конечно! Но, возможно, это единственный способ увидеть тебя снова, – произносит Грант и быстро добавляет: – Просто поговорить, не для…

Он замолкает, подыскивая подходящее слово: «секс» – как-то бездушно, «трах» – очень грубо.

– …не для близости. – Грант с внезапной болью думает о Джейн. – Прости, что говорю так путано. Я давно ни с кем не был, поэтому сейчас пребываю в некотором замешательстве. Хочу с тобой увидеться, но, возможно, у меня получится прийти только через какое-то время.

– Ничего страшного. Можем не торопиться. – Ива наклоняется к забору. – Я тоже хочу с тобой увидеться.

Двери торгового центра распахиваются, и снова раздается резкий свист. Питбули стекаются к дверям как сверкающая река. Ива оглядывается на «Миллениум» через плечо.

– Мне пора возвращаться. Приходи, как будешь готов. Может быть, найдем иной выход из ситуации.

Ива улыбается Гранту, накидывает капюшон и трусцой направляется обратно к торговому центру. Грант же стоит у забора и наблюдает, как ее темный силуэт движется на фоне белого ландшафта.

«Белая Алиса»

Через шесть недель после визита генерала мы поняли, что наша авантюра остаться на «Белой Алисе» окупилась.

Инженер оказалась беременна.

Вместе с радостным волнением началась бурная подготовка. Какую комнату переделать в детскую, у кого какие знания и медицинские навыки, чтобы принять роды, как перераспределить наши тщательно контролируемые запасы продовольствия и топлива, чтобы обеспечить жизнь еще одного человека.

Лучшим местом под детскую признали библиотеку. Мы решили, что это самая уютная комната, благодаря книгам, стоявшим на полках вдоль стен, и пятнистому глобусу, который светился по ночам. Ботаник срубила березы в теплице, и они вместе с инженером соорудили кроватку. Метеоролог взяла старый армейский спальный мешок, оставшийся от предыдущей миссии, и сшила новый, только крошечный. Программист скрепила кусок березовой коры и фонарик, чтобы сделать ночник, и подключила два транзисторных радиоприемника в качестве радионяни. Биолог исследовала питание новорожденных и посадила корнеплоды и листовую зелень, а картограф с географом из неиспользованных учетных журналов предыдущих миссий смастерили альбом для младенца.

Как и обещала генерал, в следующем месяце с базы пришли новые поставки. Мы получили персональное оружие, новые квадроциклы, военные продовольственные пайки, дополнительную оперативную память для компьютеров, микроскопы повышенной мощности, бочки с топливом и мешки с высококачественными удобрениями для теплицы. Нам, правда, очень хотелось бы получить подгузники, бутылочки, коробки с детским печеньем, ползунки и мягких игрушечных животных. Разумеется, ничего такого там не оказалось, поскольку Сэл предупредила, что безопаснее будет сохранить наше прибавление в секрете.

– Они заберут у нас ребенка, – объяснила Сэл. – Сочтут, что растить его на станции небезопасно.

Поэтому мы ничего не сказали, когда шаттл сбросил ящик с припасами на лед рядом со станцией.

Сэл, единственная из всех нас, кто рожал, рассказывала, к чему следует готовиться. Она поделила весь процесс родов на три отдельные фазы.

Во-первых, начальные схватки. Внезапное сжатие живота и матки при подготовке к выходу плода. Во-вторых, отход вод, запускающий более интенсивные схватки. Будет больно, предупредила Сэл, и схватки станут чаще. Она назвала эту фазу активными родами и подчеркнула, что здесь придется поработать всем. Наша задача заключалась в том, чтобы сопровождать роды, обмакивать тряпки в ведро с водой и класть на лоб инженеру, дышать вместе с ней.

Сэл посоветовала инженеру попрактиковаться в визуализации: представить себе место, куда она могла бы «уходить», когда ощущения – а она всегда использовала слово «ощущения» и никогда – «боль» – станут слишком сильными.

Затем «активные роды» переходят в более насыщенную и приземленную фазу.

– Ты почувствуешь необходимость выталкивать, – учила Сэл. – Как будто внутри тебя камень и его тянет к земле. Мы называем ее «переходом».

Это могло занять двадцать минут или семь часов, в зависимости от положения ребенка. Здесь нам всем нужно присутствовать и быть начеку, так как, по словам Сэл, это самая главная стадия.

Последняя фаза – когда ребенок наконец выходит наружу. Крайне важно, чтобы мы все стали свидетелями этого момента, как только младенец станет частью нашего рода.

– Женщины с незапамятных времен рожали в условиях, гораздо менее благоприятных, чем у нас, – сказала Сэл и подвела итог: – Все будет хорошо.

Время внезапно разделилось на триместры, потом на дни и, наконец, на часы. Беременность инженера протекала согласно плану и с отточенной целенаправленностью. В течение родов женщина засекала время между схватками с помощью секундомера и делала серию записей в журнале. Она пугающе ясно мыслила на протяжении всего процесса, говорила с нами полными предложениями, и только когда ее сотрясали схватки, упиралась спиной в стену или сжимала наши руки.

Наша дочь родилась на три недели раньше срока. Она была маленькой и суетливой, с широко открытыми темными глазами.

– Она похожа на изюминку, – со слезами на глазах заметила инженер, прижимая к себе скользкий сверток.

Наша малышка визжала и плакала, ее маленькие кулачки молотили воздух. Она затихла, только когда Сэл сунула в ее крошечный ротик мизинец.

– Вот это боец, – рассмеялась Сэл.

Инженер приложила ребенка к груди, и та начала жадно есть, издавая тихое сопение, как маленький звереныш. Мы стояли вокруг инженера и с благоговением наблюдали, как наша дочь затихла, словно маленькая мышка, пока сосала грудь.

Мы назвали ее в честь северного сияния – Авророй.

Когда ей исполнилось три месяца, мы положили ее, спеленатую, среди листьев салата и зелени в теплице и с восхищением смотрели на нее. Любовь в наших сердцах была бескрайнее тундры, простиравшейся за стенами станции.

– Как будто мы вырастили ее на грядке, – проговорила Сэл с немалой долей гордости.

И мы не могли с ней не согласиться.

* * *

Наша служебная жизнь была размечена сменой времен года и работой, в то время как жизнь с малышкой стала принципиально иной. Впервые не мы управляли временем – это делала она. Каждая веха в ее развитии представляла собой определенный отрезок времени, но мы не беспокоились из-за ускользающих дней, а вместо этого предавались хаотическим ухищрениям по воспитанию крошечного человека.

Поскольку большинство из нас молока не производило, мы часто ходили по станции, просто баюкая нашу дочь у груди, пока она не прижималась к изгибу шеи и не засыпала. Наша малышка не выказывала предпочтения своей родной матери. Сэл назвала это биологической победой: первое слово «мама» было обращено ко всем нам, независимо от генетической связи. Пока ее кормили и держали на руках, она была счастлива.

Аврора подтвердила свое дисциплинарное происхождение, обладая ярко выраженной индивидуальностью и физическим развитием. Она оставалась маленькой и энергичной, у нее отлично развивалась мелкая моторика. В очень раннем возрасте она научилась расстегивать пуговицы, дергать за бечевку, раскалывать орехи. Ее пальцы были ловкими и проворными и, казалось, жили своей собственной жизнью. Любимым занятием Авроры стало разбирать предметы на части, только затем, чтобы снова собрать воедино. Старый дисковый телефон, сломанный радиопередатчик, отрезок кабеля, который программист нашла в связной. Физический мир, построенный людьми, был для нее игровой площадкой.

Несмотря на обстоятельства нашей жизни, Аврора росла оптимистичной и жизнерадостной, никогда не капризничала и не требовала того, что ей не принадлежало. Это была заслуга ботаника и того, что Аврора много времени проводила в теплице. Там она воочию наблюдала, как упорный труд, терпение и заботы могут превратить инертное семя в растение дикой красоты и как эта трансформация начиналась с нуля, пуская корни в глубинах земли.

После того как из нижней десны Авроры показался первый белый кончик, ботаник собрала урожай мягких корнеплодов, наиболее подходящих для роста зубов и нового пищеварения: репу, морковь, сладкий картофель. Мы разминали овощи в шелковистое пюре и смеялись, когда наша малышка размазывала свою первую твердую пищу по лицу, в кои-то веки не беспокоясь, что тратим впустую драгоценные запасы еды.

Аврора нуждалась в нас, но и мы нуждались в ней тоже. Иногда кому-то из нас хотелось побыть в одиночестве в теплице, без пристального внимания остальных. Там мы частенько находили Аврору. Она сидела на земле и маленькими пухлыми пальчиками разгребала кусты малины. Мы сидели с ней среди цветущих фруктов, наклонялись, чтобы поцеловать ее милую, хорошенькую мордашку, испачканную грязью и ягодами. Если опуститься на уровень ребенка, почвы и растений, можно было забыть, что вокруг нас бесконечность безжалостной вечной мерзлоты.

Когда снова наступила местная версия весны, наша дочь отпраздновала свой первый день рождения. Спустя год мы решили, что пришло время взять ее с собой в путешествие.

Инженер соорудила сани из деревянной доски, тазов для мытья посуды и пары беговых лыж. Мы завернули нашу дочь в мешок, сшитый из мехового капюшона парки, и привязали к тазу. Когда Сэл вытащила ее наружу, Аврора заулыбалась, заметив, как ее дыхание превращается в облачка пара.

Санки врезались в ледяную гряду, перевернулись – и Аврора покатилась от хохота круглым закутанным тельцем. Мы отряхнули ее, снова посадили в таз и продолжили путешествие к хранилищу семян.

Оно находилось в километре от станции. Картограф предположила, что изучение ящиков в глубоком схроне станет для нашей дочери хорошим началом познания разных уголков мира. Все страны внесли свой вклад – даже те, кто вел политическую борьбу и погряз в войнах, согласились оставить на этих полках свое сельскохозяйственное наследие. Поскольку мы были его хранителями, нам разрешили использовать небольшое количество семян и саженцев для поддержания собственного урожая в теплице.

Сначала мы отвели Аврору в азиатский отдел, потому что там, на стенках ящиков, было больше всего оттисков животных: тигра, панды, слона. Картограф показала ей ящик, доставленный из Бенгалии, с изображением крадущегося тигра, чей роскошный мех окрашен черной и оранжевой темперой.

– Здесь лежат семена чечевицы, – сказала она и подняла Аврору, чтобы та могла изучить ящик.

Аврора забралась на полку и попыталась вскарабкаться на ящик с рисовыми семенами из Вьетнама. Обнаружив раздавленный помидор черри где-то в глубинах своего комбинезона, она сунула красноватую мятую кашицу в рот и принялась жевать.

– Ми-фа? – спросила Аврора, указывая на клеймо с тигром на бенгальских ящиках.

Знания нашей дочери о животных ограничивались книгами из библиотеки, в которых рассказывалось об арктических зверях и птицах. Белый медведь и тюлень были первыми животными, названия которых она узнала.

– Нет, это не белый медведь. Это тигр, – ответила картограф; она провела пальцем по контуру изображения. – Видишь, у него полосатый мех.

Аврора потребовала, чтобы ей тоже дали прикоснуться к полоскам тигра. Она засмеялась, когда одна из нас издала рычащий звук и скрючила пальцы, словно когти. До тех пор мы не придавали большого значения животным, о которых в детстве узнали из книг, – тигру, зебре, гиппопотаму, носорогу. Увидит ли их когда-нибудь наша дочь?

– Tiger, tigre, hŭ, тигp, – произнесла географ, как всегда делала, когда обучала новому слову.

Аврора попыталась их повторить, а затем заковыляла к следующему проходу, где, как уверяла инженер, на китайских ящиках, наполненных соевыми бобами, была нарисована панда.

Возможно, именно тогда, в хранилище семян, мы начали по-другому относиться к своему выбору. Для создания утопии требуется жесткий набор ценностей. Мы бы жили с глубоким уважением и любовью друг к другу. Мы бы сохранили наш дом на станции. Мы бы воспитали нашу дочь так, чтобы она знала мораль, которую мы считали истинной. Эти три принципа казались правильными.

Но как насчет всего остального там, снаружи?

Мир, который мы оставили, каким бы злобным и ужасным он ни был, все равно оставался миром.

Глава 9. Роза

В своей комнате в «Миллениуме» Роза смотрит на себя в зеркало туалетного столика. Она наводит порядок в своем маленьком пространстве: раскладывает расческу, золотое ожерелье, которое ей подарил Мейер, тюбик красной помады и нож Брадобрея.

«Это мое, это мое, мое». Конечно, здесь ничто ей не принадлежит. Раньше она никогда не беспокоилась по этому поводу, но теперь тревожится. Роза надевает ожерелье и крутит выкидной ножик. Резкое движение запястьем – и лезвие вспыхивает в тусклом освещении.

Юдифь совершает последний обход. Роза слышит «цок-цок-цок» собачьих когтей в такт ее шагам и приветствующий Мадам голос клиента.

Роза быстро прячет нож под матрас. Дверь в комнату открывается, и внутрь ступает Мейер.

– Где ты была вчера? Я заглядывал, но не смог тебя найти.

Роза знает, что лучше не упоминать про рыбалку с Брадобреем, это лишь заставит Мейера ревновать.

– Гуляла по торговому центру, – отвечает Роза.

Мейер хмурится.

– Я предпочел бы, чтобы ты оставалась в своей комнате и я всегда мог тебя найти. Мне не нравится, что ты где-то там бродишь.

Роза понимает, что он сильно пьян. Его речь невнятна, нехарактерно небрежна. Он медленно моргает и оглядывает комнату, словно удивлен, как здесь оказался. На мгновение даже кажется, что Мейер сейчас упадет.

– Вы в порядке, Мейер? Может, приляжете? – Роза берет мужчину за руку и ведет к кровати.

– Мне нужно выпить. – Он тычет в комод, где стоит бутылка виски.

Роза наливает и протягивает ему стакан. Вблизи она чувствует, что Мейер попытался скрыть перегар ароматом парфюма.

– Как идут работы?

– Ужасно. – Он откидывается на кровати и растирает виски. – Мне нужно найти больше средств, иначе все пойдет прахом.

– Это сложно?

– Зависит от инвесторов. В прошлом я принимал помощь от любого, кто способен выписать чек. Но на этот раз не собираюсь так поступать. Мне нужен инвестор с совестью и видением, кто сможет понять важность того, что мы здесь создаем, и не будет вредить проекту ради личной выгоды. – Мейер качает головой. – Прости, Роза. Я просто злюсь, когда понимаю, сколько еще предстоит сделать.

Он садится и жестом приглашает ее присоединиться. Роза устраивается рядом, и Мейер кладет руку ей на бедро.

– Ради этого проекта я не хочу идти на компромиссы. – Его лицо становится печальным. – Это будет мой последний крупномасштабный проект.

– Не говорите так. – Роза качает головой. – Вы продолжите трудиться над чем-нибудь новым.

– Нет, все. Я не собираюсь возвращаться в Штаты. Останусь здесь. – Он смотрит на Розу и энергично кивает. – Да, это единственно возможное для меня место.

Дэмиен никогда не упоминал о планах Мейера перебраться сюда насовсем. Он будет недоволен, когда узнает.

– Где вы будете жить?

– В своем кампусе, конечно. Ну, не в своем – у него к тому времени уже будет надлежащее имя, – а в том, который мы для себя построим.

– Для себя?

– Для американцев, разумеется. Как только кампус будет достроен, нас уже будет не так мало относительно местных. В первый сезон мы привезем несколько сотен человек, чтобы укомплектовать кампус персоналом и создать своего рода гражданскую и академическую культуру. И потом откроем прием студентов. По тысяче человек каждый год. И после обустройства кампуса будет легче создать стимул для большего числа поселенцев.

– Вы планируете построить город?

– Никаких городов. Я завязал с городской архитектурой. Это будет малоэтажный жилой квартал с низкой плотностью застройки, в гармонии с окружающей природой. Ни одно из строений не поднимется выше двух этажей, и у каждого дома – свой акр земли: для охоты, рыбалки, посадок. Мы восстановим здесь связь с природой, а не станем закрывать все бетоном и называть своей собственностью.

Итак, Брадобрей прав. Мейер считает, что создает поселение для благонамеренных американцев, которые будут прятать здесь своих детей и активы. Место, куда можно сбежать от проблем юга. Роза чувствует прилив жалости к этому мужчине. Он все еще считает себя хорошим человеком, верит, что его работа в Доминион-Лейк морально оправданна.

Мейер смотрит в сторону и продолжает:

– И, кто знает, может быть, ты все еще будешь здесь, чтобы стать частью нового мира. – Он берет ее за руки. – Я вижу в тебе что-то особенное, Роза.

Сентиментальные клиенты, подобные Мейеру, часто делали похожие предсказуемые заявления. Роза должна его ублажить. Она с улыбкой наклоняется ближе.

– И что же?

– Ты наблюдаешь за миром. Смотришь, анализируешь. Ты такая же, как я. Видишь дальше нынешних реалий этого лагеря. Осознаешь врожденный потенциал этого места. – Его голос становится резче. – Возможно, мы единственные в этом роде.

– Вы покажете мне, над чем трудитесь? – спрашивает Роза и добавляет: – Чтобы я увидела все своими глазами?

По лицу Мейера расплывается улыбка, и он притягивает Розу к себе на колени.

– Могу свозить тебя завтра, если хочешь.

– С удовольствием. – Роза целует его в щеку.

Мейер радостно хмыкает и тянется к ней. Опушка куртки царапает ей кожу. Роза чувствует, как от него исходит тепло медленно разгорающегося желания. Он увлекает ее на кровать, его дыхание учащается в такт движениям ее тела.

– Имя, – шепчет Мейер. – Хочу знать твое настоящее имя.

Роза называет псевдоним, который всегда использует, чтобы удовлетворить любопытство клиентов, желающих знать ее «настоящее имя». На этом он кончает, раскрасневшись от удовольствия и стыда. Мейер целует Розу, привлекая к себе.

– Спокойной ночи, дорогая.

Вскоре Мейер тихо похрапывает. Роза осторожно высвобождается из его объятий, садится и наблюдает, как он спит в тусклом свете. Грудь вздымается и опускается, лицо отрешенное и умиротворенное. Роза кладет ладонь слева и ощущает, как под пальцами бьется его сердце.

Роза думает о татуировке на предплечье Брадобрея и намеке на опасность ловкого обращения с бритвой. Владеть оружием – значит обладать определенной формой власти. Но тот же Брадобрей никогда не видел, как «император» спит ночью, как его тело замирает, дыхание замедляется, а сознание ныряет в сны о его вожделенной обреченной колонии.

А Роза видит.

* * *

Мать Розы пользовалась перочинным ножом утонувшего супруга лишь по праздникам.

– Чтобы мы попробовали каждый, – говорила она, разрезая пополам трюфели, которые Роза привезла домой из «Петли».

На кухне горел свет, мать накрутила рождественскую гирлянду на полуметровую пластиковую сосну. Роза наблюдала, как она разрезает влажные сладости, и ощущала прилив грусти. Как быстро ее мать постарела. Волосы, которые она перестала красить, стали совсем серебристыми, и теперь она стригла их очень коротко. Брови тоже побелели, а суставы не давали двигаться с былой легкостью. Как будто мать стала лет на десять старше своего реального возраста, и Роза знала, что в этом виновата неустанная работа в коттеджах.

С тех пор как Роза переехала в Плавучий город, мать отказывалась нанимать помощника и твердила, что не может позволить себе такие расходы, даже когда Роза дала ей денег. Роза подозревала, что мать предпочитает быть одна и не выносит мысли о том, что однажды привяжется к кому-либо.

Они проводили рождественские каникулы онлайн, каждая в своей ленте Флика, когда появилась новость, что последователи культа Судного дня покончили с собой.

Культ стал печально известен благодаря распространяемым в Сети слоганам о конце света:

«Конец уже наступил».

«Выживание – это выбор».

«Судный день наступает».

– Ох уж эта страна, – покачала головой мать Розы. – Все наперекосяк.

Три месяца спустя на северо-восточное побережье обрушился ураган «Ксавьер». «Петля» впервые закрылась. Авалон собрала всех хостес, Розу в том числе, в винном погребе под кухней, где они просидели в сырой темноте целый день, пока вой ветра не стих. Когда они вышли, генератор «Петли» плавно включился. Шторм нанес городу минимальный ущерб, потребовалось лишь немного восстановить озеленение в Первом секторе. Клиенты сочли это успехом – природа показала себя с худшей стороны, но город выстоял.

На материке была совсем другая история. Шторм опустошил большую часть побережья. Под водой оказались целые кварталы, из растущей волны торчали кирпичные дымоходы. Вода залила улицы по второй, даже третий этаж. Река Чарльз была забита обломками человеческих жизней. Машины и тела доставали на берег до самого Уолдена. Университету удалось забаррикадировать исторический Ярд шестиметровой стеной из мешков с песком. Ребенок захлебнулся на заднем сиденье автомобиля, его отца нашли плавающим лицом вниз дальше по течению реки. Семья спаслась от воды, забравшись на крышу дома, умерла там от обезвоживания. Спортивный зал школы, который считался безопасным убежищем, наполнился соленым рассолом, и люди пытались взобраться на стены.

Волна была настолько сильной, что сразу же захлестнула весь полуостров, прилив прокатился по дощатому настилу, коттеджам, вплоть до болота, где он наконец отступил, засасывая все с собой. Большинство людей к тому времени эвакуировались, но были и те, кто отказывался уезжать и упрямо закрывал шторы на окнах коттеджей, чтобы переждать бурю.

Гибель моряков и рыбаков от водной стихии была обычным делом в этом краю, об этом Роза часто слышала в детстве, это преподносилось как достойный конец. Проходя по кладбищу, чтобы навестить могилу отца, Роза читала на надгробиях погибших моряков:

ОН РЯДОМ С ЛЮБОВЬЮ СВОЕЙ ПОЧИВАЕТ.

ПУСТЬ МОРЕ ВЕРНЕТ, ЧТО ЗАБИРАЕТ.

В ТЕНЯХ ВОДЯНИСТЫХ ДУША ОБИТАЕТ.

Но в этих историях никогда не упоминалось о гибели женщин. Они ждали дома и зажигали свечу в окне в память о мужьях и сыновьях, исчезнувших в бездне. Женщинам была доверена память. Они несли истории прошлого поколения своим детям. Женщины скорбели о потерянном, только чтобы увидеть, как те же ошибки и трагедии повторяются у следующих поколений, снова и снова. Женщинам была уготована участь свидетелей.

Что почувствовала ее мать, отдернув занавеску и увидев надвигающуюся темную волну воды? Женщина, чьего мужа забрало море, встретилась лицом к лицу с яростью стихии. Ощутила ли она приближение неминуемой гибели?

Во время бури мать потеряла все. Коттеджи, мебель. Их электрический хэтчбек и припасы в хибарке на заднем дворе. От коттеджей остался только фундамент. Все, ради чего мать Розы пожертвовала жизнью, поглотило беспощадное море.

Когда понемногу начались восстановительные работы, Роза отправилась навестить маму в доме для пострадавших. Она делила комнату с тремя семьями в подвале здания, с единственным прямоугольным окном, выходившим на тротуар. Со своей кровати мать могла видеть только ноги людей, проходящих по улице. Маленькое помещение, промозглое, но достаточно чистое и, к счастью, сухое.

Когда Роза вошла, мама сидела на койке, в одежде, подходящей по размеру двухметровому мужчине. Она подняла взгляд на дочь и попыталась улыбнуться. В углу рядом с ней лежало то, что удалось сохранить: детская фотография Розы и книга корейской поэзии. Мать эвакуировали с полуострова с этими двумя вещами и тем, что было на ней надето.

Роза села рядом с мамой. Та казалась невероятно крохотной в слишком большой одежде. Мать протянула руку и пригладила волосы дочери, как всегда делала, когда Роза была маленькой.

– Как твои дела?

Как рассказать, что во время шторма она лакомилась португальской макрелью и сухим печеньем, пила «Винью-верде», а пьяненькие хостес распевали песни в темноте, пока не включился генератор? Или что Дэмиен прислал магнум шампанского в ее номер с приглашением на поздний завтрак на следующее утро?

– Я принесла тебе еды, – сказала Роза и положила пакет с продуктами длительного хранения, взятыми из кухни «Петли», на кровать. – И кое-что из одежды, должно подойти.

Мать благодарно заглянула в пакет.

– Я заберу тебя отсюда, – пообещала Роза.

– Я в порядке, честно, – произнесла мать, а затем посмотрела с любопытством на Розу. – Правда?

– Конечно, – твердо повторила Роза и заставила себя улыбнуться.

* * *

На следующее утро Мейер ведет внедорожник по шоссе. На дороге достаточно света, чтобы разглядеть проплывающий мимо лагерь. Прохладный воздух, проникающий через приоткрытое на сантиметр окно, напоминает Розе, что такое скорость. О том, каково будет покинуть это место.

Мейер с улыбкой поглядывает на Розу. Одна его рука лежит у нее на коленях, вторая – на руле.

– Мне нравится с тобой путешествовать.

Роза кивает, говорит, что согласна, слушая мягкое гудение автомобиля, когда они спускаются с пологого холма к деревне. Как только они приближаются к желтой церкви, Роза видит сквозь витражные окна свет. Брадобрей дома. Роза представляет, как открывает пассажирскую дверь и скатывается в сугроб, перебегает улицу и входит в церковь. Через пять минут они с Брадобреем могли бы снова быть вместе.

Но на ее ноге лежит рука Мейера, и он говорит:

– Когда мы только приехали, я не сразу распознал потенциал этого места. Ужасные пригородные таунхаусы с алюминиевой обшивкой, протекающими подвалами и заплесневелым ковровым покрытием. Ряды домов из самых дешевых материалов. Здесь все создано ради быстрого расширения, а не продуманного устойчивого роста. Но земля! Боже мой, эта земля! Столько возможностей. Пиломатериалы. Живая природа. Лед, снег и озеро, которое все еще замерзает.

Желтая церковь исчезает в зеркале заднего вида. Машина удаляется от деревни, огибает озеро. Солнце такое яркое, что Роза прикрывает глаза, глядя на замерзшую воду. Вдали над деревьями возвышается купол. Он похож на огромный мяч для гольфа, забытый в лесу, но, когда они приближаются, Роза видит, что это пока лишь строительные леса.

– Мы только что закончили изоляцию. Надеюсь, к весне он будет готов к заселению. – Мейер паркует внедорожник перед сооружением и с улыбкой сжимает плечо Розы. – Пойдем, покажу тебе, что внутри.

Выйдя из машины, Роза следует за Мейером. Он ведет по маленьким комнатам, чье назначение помечено под ногами.

– Вот кухня и жилые помещения, а наверху винтовой лестницы находится гидропонный сад.

Мейер, приостановив экскурсию, со вкусом рассказывает об овощах, фруктах и ягодах, которые хочет там выращивать.

– Какая твоя любимая ягода? – спрашивает он.

Вопрос звучит так отечески интимно, словно он интересуется, как Роза хочет украсить свою подростковую спальню.

– Клубника, – отвечает она без долгих раздумий.

Мейер улыбается.

– Так и знал. Она также была и любимой ягодой моей дочери, – неожиданно говорит он и осторожно поднимается по доске на второй этаж.

В статьях и интервью, которые Роза читала о Мейере, он ни разу не упоминал о семье. Роза всегда представляла его себе одиноким, бредущим по выжженной пустыне в поисках очередного проекта. Мужчиной, которому не нужна любовь ближнего. Человеком, который удовлетворен выполнением своей работы. Но образ Мейера – одинокого гения явно создавался и культивировался специально. Розу затопил прилив сочувствия к его дочери, которую так легко вычеркнули из истории жизни ее отца.

– Где ваша дочь сейчас?

– На юге, работает на реконструкции. Она невысокого мнения о моих трудах.

– Почему?

– У меня был тяжелый период, и я курировал проект для военных. Оказался втянут в то, что совершенно не горел желанием создавать. С тех пор мне удалось дистанцироваться. А она меня так и не простила, и в каком-то смысле я не могу ее за это винить. Но сейчас я делаю хорошую работу, которой могу гордиться, и мечтаю, чтобы дочь приехала на север и увидела, что мы строим.

Роза не отвечает, просто идет за Мейером вверх по лестнице. Он продолжает экскурсию.

Голос Мейера, обычно спокойный и ровный, с каждой ступенькой поднимается на октаву. На третьем этаже он показывает Розе, где будут располагаться спальни, обращает ее внимание на размеры каждой комнаты, отмеченные на деревянном полу.

– Подъемная кровать выдвигается из стены здесь, – Мейер указывает на пространство, обрамленное пустой квадратной рамкой. – И маленький письменный стол – здесь. Детские комнаты будут там и там.

Он внезапно разворачивается к Розе всем телом, испытующе вглядывается в лицо:

– Ты видишь, Роза?

Роза стоит на условной кухне и смотрит в окно на снег, покрывающий деревья. Она не видит ничего, кроме пустой ямы, черных глаз питбулей, чернильно-темной вязи татуировки, что вьется по предплечью Брадобрея, комнаты, выходящей на океан, где ее мать читает сборник корейской поэзии. Выход. Побег. Как только она покинет лагерь, ей больше никогда не придется видеть Мейера, размышлять, разглядывает ли он ее, когда она спит, послушно стоять, пока он протягивает расческу по ее мокрым после душа волосам.

А пока ее задача – сказать ему то, что он хочет услышать.

– Да, – говорит Роза, – я ясно все это вижу.

* * *

После урагана «Ксавьер» Дэмиен и Роза разделили джекфрут, который он торжественно разрезал на столе из палисандра. Дэмиен пребывал в мрачном настроении и вымещал его на фрукте, который расчленял пальцами.

– Проблема в том, – вдруг заговорил Дэмиен, – что люди слишком зациклились на настоящем. Придумав Флик, я отстаивал его состоятельность исключительно в утопических терминах: доступ, связь, производительность, сенсация. Глубокие полярности и сохранившиеся различия в обществе будут устранены. Люди наконец окажутся связаны не только проживанием в одном городе. Им предлагался новый способ гармоничного существования в своих каналах. До смешного наивное предложение, но это был единственный способ вывести Флик на рынок.

– А если бы вы продавали его таким, какой он есть? – спросила Роза.

– Как инструмент наблюдения и сбора данных? – настроение Дэмиена внезапно улучшилось, и он рассмеялся. – Какое забавное соображение.

Он отправил в рот желтый кусок джекфрута, задумчиво прожевал и продолжил:

– Вживление при рождении никогда бы не стало нормой, не говоря уже о самом Флике. Нет, все случилось так, как и должно было. Свобода. Связь. Надежда. Легче продать оптимистичную идею, чем компрометирующую.

– Раньше я беспокоилась, что из-за Флика становлюсь сама не своя, – призналась Роза.

– Почему?

Она помолчала, а затем ответила:

– Не могла отчетливо вспомнить, кто я такая и чего хочу.

– Как после лоботомии, – кивнул Дэмиен. – Обычная реакция на злоупотребление. Пользователь испытывает отчетливое ощущение разъединения. В частности, кора головного мозга, которая архивирует память, при длительном использовании темнеет. Она буквально начинает отключаться. Мы провели тесты, доказывающие этот эффект.

– И что вы сделали с результатами?

– Ровным счетом ничего, – усмехнулся Дэмиен и отправил в рот очередной кусочек джекфрута.

– Зачем тогда их проводить?

Он глянул на Розу с раздражением.

– Ты же умная. Неужели считаешь, что я продолжал бы использовать то, что подвергает опасности мой собственный мозг? Или что я позволю тебе, или Авалон, или любому из клиентов «Петли» подвергнуться риску стирания? У нас есть веские доказательства того, что с каждым годом использования Флик стирает все больше воспоминаний. К выходу на пенсию первое поколение пользователей будет помнить то, что они съели на завтрак, и все.

Мог ли Дэмиен почувствовать отвращение, которое она испытывала? Из-за шторма все, с кем Роза выросла на полуострове, пережили страшные потери: дома, семьи, работы, перспектив. А теперь его Флик лишает их и воспоминаний. А сам он сидел перед ней и ел экзотический фрукт, который доставили самолетом из тропического леса Малайзии. Роза не подключалась к Сети, так что, по крайней мере, ее эмоции оставались недоступны для системы: как от негодования быстрее забилось сердце, как подскочил пульс.

Глядя на Дэмиена, Роза натянула застенчивую девичью улыбку, которую научилась изображать по желанию в любую минуту.

– А вы никогда не заходите в свой канал?

– Приходится участвовать в рекламных акциях, особенно когда выпускаем обновление. Но я никогда не сижу в Сети больше часа, а потом устраиваю себе обширную психологическую и биологическую очистку, чтоб отмыться от канала. На восстановление уходит по меньшей мере день.

– Звучит утомительно.

Дэмиен смерил Розу пристальным взглядом:

– Это приступ сарказма? Если бы я только мог проверить твою статистику.

– Здесь мы благословенно свободны от Флика, не правда ли? – сладко пропела Роза.

Дэмиен вернулся к расчленению джекфрута, значит, время, отпущенное для разговоров, истекло. Розу это вполне устраивало. Он отдыхал от нее, а она получала шанс наблюдать за клиентом. Он привык к беседам с Розой, и с этим пришло физическое расслабление. Она заметила у Дэмиена признаки неуверенности в себе: как он втягивал живот, когда проходил мимо окна, как никогда не хотел заниматься сексом при включенном свете. И с этими знаниями она обретала определенную силу. Дэмиен хотел, чтобы все было под контролем, и все больше беспокоился, что это не так.

Он убрал остатки джекфрута со стола.

– Ты в курсе, что в мире есть люди, которые не помнят своего детства?

– Вряд ли таких очень много, – произнесла Роза.

– О, их больше, чем ты можешь себе представить. Приличный процент пользователей Флика находится в Сети полный рабочий день. Прошлое им совершенно не нужно. Лишь актуальная лента. – Дэмиен вытащил из зубов застрявшее волокно фрукта и щелчком выбросил через плечо. – Впрочем, не моя целевая аудитория: чересчур далеко ушли от точки невозврата. Меня интересуют те, кто существует в периоде полураспада. Пользователи, которые чувствуют, что жизнь, которую они когда-то знали, неуклонно разрушается, и отчаянно нуждаются в контакте со своим изначальным «я». Они и есть основной пул, для которых мы сейчас ведем разработку. В будущем, где люди настолько привязаны к Флику, они будут платить астрономические суммы за доступ к воспоминаниям и ощущениям, которые потеряли, даже не подозревая об этом.

Роза на мгновение замолчала. Она вспомнила, как иногда матери было трудно описать подробности из детства или как она запиналась, называя чье-то имя. И несмотря на все попытки Розы убедить ее в обратном, мать большую часть времени проводила в канале. Выходит, она тот самый пользователь в полураспаде? Роза ощутила вспышку гнева, представив, что воспоминания матери стерты начисто, а единственными свидетельствами ее жизни оставались лишь те, что мать ей рассказывала.

Постаравшись, чтобы голос звучал ровно, Роза спросила:

– Вы планируете им помочь?

– С некоторыми ограничениями. По мнению моих инвесторов, это экономически обоснованная позиция для разработки обновления Флика или, как мне больше нравится думать, исправленной версии. Но версия «два-точка-ноль» требует огромной вычислительной мощности, в десятки раз больше, чем нынешний Флик. Что ты знаешь о редкоземельных элементах?

– Не так уж много, если честно. Только то, что большая часть добывается на Востоке.

– Верно. Все, что мы используем для Флика, добывается из огромной шахты в Китае, недалеко от пустыни Гоби. – Дэмиен пожал плечами. – Однако работать с китайцами стало политически неудобно, и, хотя мне насрать на политику, я все-таки умею считать деньги. Китайцы грозятся закрыть шахту, если мы не предложим им часть наших технологий, и я устал играть в их игры.

Дэмиен положил на столик лист металла с зазубренным краем.

– Диспрозий. Редкоземельный металл, который мы используем для питания Флика. Именно он нам и нужен для версии «два-точка-ноль».

Роза прикоснулась к листу – и он вдруг осыпался кучкой пепла.

– Зачем вы все это рассказываете?

Дэмиен попытался изобразить сочувствие:

– Как поживает мать?

– Так себе. Все еще в жилище для эвакуированных и продолжает угрожать, что вернется на полуостров.

– Но ведь там ничего не осталось.

– Твержу ей то же самое, а она никак не смирится, что все пропало. Наш дом был смыслом ее жизни.

– Не рассматриваешь вариант перевезти ее сюда?

Роза рассмеялась:

– В «Петлю»? Думаю, она немного перезрела для подобной работы.

– Нет, не в «Петлю». Но ей вполне подойдет Первый сектор. Там полно пенсионеров и сильно чувство общности.

Роза раздраженно отвела взгляд:

– Вы же знаете, что я не могу позволить себе Первый сектор.

– А что, если я подкину тебе работенку? – Дэмиен склонил голову, внимательно глядя на Розу. – Краткосрочную, высокооплачиваемую, которая позволит тебе перевезти мать в Плавучий город.

– Слушаю. – Роза подалась вперед.

– На севере Канады есть участок земли, который меня интересует. Первичные исследования показывают, что он богат диспрозием. Я планировал послать туда большую команду, но, как выяснилось, сделать это не так уж легко. У региона сложная история с добычей нефти. Если дать местным понять, что нас интересуют недра, они захотят оставить все себе. Но если заявить что-то более альтруистичное, скажем, постройку кампуса, то они одобрят американский лагерь.

– Что от меня понадобится?

Дэмиен рассмеялся:

– Живи там, веди себя как обычно, мило и кокетливо.

– И все?

– Ну, не совсем. Проект зависит от сотрудничества не осведомленного ни в чем главного архитектора, который оправдывает наше присутствие. Я хорошо знаю Мейера, это он спроектировал Плавучий город. Блестящий архитектор, но склонен переживать мрачные периоды, которые, как он утверждает, являются неотъемлемой частью его процесса созидания. Твоя задача – проводить с ним время. Стараться его взбодрить. Отвлечь от мрачных дум об апокалипсисе. А если он начнет подозревать, что его строительный проект вовсе не то, чем кажется, немедленно сообщить контакту в лагере.

Дэмиен посмотрел Розе в глаза.

– Мейер проникнется к тебе доверием, я в этом уверен. Может, даже начнет от тебя зависеть. В итоге ты получишь квартиру в Первом секторе с доступом к нашим услугам по системе «все включено», а также ежегодное пособие для матери.

Роза знала, что жилье в Первом секторе стоит гораздо больше, чем она заработала за все время в «Петле». Больше, чем обучение в колледже. Больше, чем сотня рейсов в Сеул и обратно. Сумма была астрономической, почти фантастически недостижимой.

– Когда вернешься, станешь полноправной гражданкой Плавучего города, – добавил Дэмиен, следя за реакцией Розы. – Не просто работницей. И через тебя матери тоже откроется путь к гражданству.

Роза посмотрела на кучку пепла на столе. Дэмиен явно знал, что тут даже думать нечего. Гражданство Плавучего города означало, что Розе больше никогда не придется беспокоиться о повышении уровня моря, смотреть на Атлантический океан в страхе, что он проглотит ее живьем.

– Я все сделаю.

– Умница. – Дэмиен улыбнулся. – Считай, что у тебя «холодный отпуск».

Глава 10. Роза

После посещения прототипа Мейер появляется у Розы каждую ночь, часто пьяный и вялый. Она изо всех сил пытается его приободрить: позволяет выигрывать в карты, подливает ему виски, наблюдая, как он мечется по комнате взад-вперед, словно тигр в клетке. Иногда он падает на кровать, расстегивает ширинку и кряхтит Розе в волосы, называя ее выдуманным именем, которое все еще считает настоящим. Но зачастую он просто засыпает, причем прямо в ботинках, и остаток ночи Роза проводит, думая о Брадобрее. Где он? В церкви, спит на холодной и жесткой скамье? Или пьет в лагере Копателей, коротая время за картами? Роза надеется, что ни то, ни другое. Ей нравится представлять его на улице у торгового центра, как он пробирается по снегу мимо ее комнаты, чтобы посмотреть, горит ли в окне лампа. Но там все темно. Ее нельзя зажечь, пока рядом с Розой храпит Мейер.

По алюминиевой обшивке торгового центра хлещет ветер.

– Там сильный снегопад, – говорит Юдифь Цветам, пока те ужинают картофельным пюре с розовой ветчиной. – Клиентов не будет.

Она на мгновение веселеет, а затем продолжает:

– Поэтому сейчас у нас полевая экскурсия. Каждая берет по мусорному пакету, и все следуют за мной.

Юдифь ведет Цветы сквозь торговый центр к магазину доступной одежды в дальнем конце фуд-корта. Ломом вскрывает раздвижную металлическую дверь.

Ива с фонариком заходит первой, находит щиток. Выключатель резко щелкает – и под потолком вспыхивает яркий свет. Стены выкрашены в неоново-розовый, повсюду висят выцветшие постеры с молодыми моделями, которые сидят на пляже и щурятся на солнце. На них укороченные топы и джинсы с низкой посадкой, массивные серебряные украшения и разноцветные заколки. Модели выставляют напоказ белоснежные кроссовки или тянут руки с ярким маникюром к высокому голубому небу.

– Прошу, девочки, – говорит Юдифь. – Если мы не возьмем, это сделает кто-то другой.

На низеньких столиках лежат аккуратные стопки джинсов, а вешалки заполнены толстовками, облегающими майками, платьями-рубашками и мини-юбками. Все вокруг покрыто слоем пыли. Жасмин принимается расстегивать джинсовую куртку на белом безликом манекене. Фиалка роется в прозрачных пластиковых контейнерах возле кассы. Она вытаскивает пять упаковок носков и хлопчатобумажного нижнего белья, коробочки теней для век и баночки перламутрового блеска для губ. Флёр перебирает джинсы, прикладывает мешковатую пару к себе, потом запихивает в свой мусорный пакет. К ней присоединяется Ирис, и вскоре две из Цветов распределяют одежду в пару стопок: укороченные топы с блестками, неоновые легинсы и мини-платья – для работы и толстые носки, термобелье и верхняя одежда – для ежедневных прогулок на улице.

Ива включает акустическую систему – и помещение наполняется приторной поп-музыкой. Роза у входа наблюдает, как по магазину с любопытством бегают собаки, принюхиваясь к разным запахам. Фиалка и Жасмин примеряют одежду, по очереди крутясь перед ростовым зеркалом. Ирис и Флёр копаются в косметике, пробуют цвета губных помад на внутренней стороне запястья. Роза хочет присоединиться, быть такой же непринужденной и свободной, как Цветы, но ей становится не по себе при мысли о том, кто тут был последний и почему все это бросили.

К Розе подходит Юдифь.

– Ничего нужного не присмотрела?

– Вы уверены, что нам тут можно находиться?

– Разумеется, – отвечает Юдифь. – Ты не подозреваешь, как нам повезло найти нетронутый магазин. Его, должно быть, как-то не заметили.

– Тогда как вы его нашли?

– Моя работа состоит и в том, чтобы знать, что есть здесь, в торговом центре. – Юдифь легонько подталкивает Розу. – Ну же, Роза. Ты все время такая серьезная, с момента приезда в лагерь. Повеселись хоть разок.

Роза идет в заднюю часть магазина, где устроен склад. Ива перебирает нераспечатанные коробки с товаром. В комнате воняет мокрым картоном и гнилью, а еще безглазым грызуном, которого Ива достает из коробки с полиэстеровыми водолазками.

– Меня сюда изгнала Юдифь, – хмыкает Роза.

Ива смеется и протягивает ей канцелярский ножик.

– Приступай к раскопкам.

Роза начинает разрезать коробки, а Ива вслух читает надписи на этикетках.

– Вьетнам. Шри-Ланка. Китай. Бывала когда-нибудь в Китае? – интересуется Ива.

– Нет. Это моя первая поездка за пределы США. А ты бывала?

– Не-а, – Ива качает головой. – Никогда не выезжала за пределы этого региона. Но после лагеря планирую куда-нибудь сорваться.

– Уже знаешь куда?

– Куда-нибудь, где тепло. Хочу почувствовать жар на коже.

Руки Розы замирают над коробкой.

– Не говори так. Люди буквально умирают от жары. Знаешь, сколько их сейчас хочет попасть на север?

– Задолбали мне это повторять, – огрызается Ива. – Почему я не могу сама решить, куда мне ехать?

– У тебя плохое настроение, – замечает Роза. – Что с тобой происходит?

Ива вскрывает коробку и с глухим стуком бросает ее на пол.

– Я просто так устала от этого, – она указывает на стопку ярко-розовых маек. – Копаться в куче мусора в поисках сокровищ. Пипец как угнетает.

Она плюхается на одежду, выуживает пачку сигарет из куртки и закуривает.

– Скоро мы отсюда уедем, – говорит Роза. – И тогда ты сможешь отправиться на юг, если действительно хочешь.

Ива молча продолжает дуться и курить. Роза возвращается к работе и открывает коробку мини-платьев с высоким воротом, изготовленных в Индии, отправленных в этот магазин как раз перед обвалом рынка нефти. Она кладет одно платье в мусорный мешок и вдруг слышит шорох с потолка.

На верхней полке гнездится пара голубей. Роза разглядывает птиц, прижавшихся друг к другу, чтобы сохранить тепло. И тут она видит на потолке написанные аэрозольной краской слова:

«Белая Алиса»

Название пугает своей простотой. «Белая Алиса». Чопорное и меланхоличное, как имя девушки с блестящими волосами, которая ездит верхом по вересковым пустошам отцовского поместья.

– Это что? – спрашивает Роза Иву, указывая на потолок.

Та поднимается, запрокинув голову.

– Столько лет прошло, а она так и не стерлась.

– Что это значит?

Ива тушит сигарету ботинком и поворачивается к Розе.

– Когда я была ребенком, историю «Белой Алисы» рассказывали непослушным детям. Будь осторожна, иначе «Белая Алиса» придет и тебя заберет. Что-то в этом роде.

– Если «Белая Алиса» – всего лишь история, то кто это написал?

– Пьяные подростки. Взбешенные из-за потери работы нефтяники. Когда Доминион-Лейк опустел, люди вламывались в этот торговый центр и выносили припасы. К тому времени «Белая Алиса» превратилась в миф, на который легко перевесить собственные проблемы.

– Ты в это веришь?

– Нет. – Ива качает головой. – Меня воспитали так, чтобы я никогда не верила в истории о привидениях.

Роза слышит, как их зовет Юдифь, и заталкивает в свой пакет еще несколько платьев. Прежде чем уйти, она в последний раз смотрит на потолок.

– Молодцы девочки, – хвалит всех Юдифь, когда Ива с Розой присоединяются к остальным Цветам у входа в магазин. – А теперь домой – любоваться нашей добычей.

После вылазки в торговый центр Роза идет к себе в комнату и выглядывает в окно – ветер утих. Она ждет час, затем раздвигает шторы и ставит на окно лампу с абажуром из черного кружева, надеясь, что сегодня вечером Брадобрей наконец заглянет.

Коротая время в постели, Роза читает книгу Мейера:

Некоторые говорят, что зеро – это инструмент отсутствия. Стирание. Ноль. Яма. Зияющая пропасть пустоты. Но я бы сказал, что ноль – первый. Первое число. Первая фаза. Первый шаг к тому, чтобы обуздать силу отрицательного и представить себе другое существование. Зеро показывает нам, что в пепле того, что мы сожгли, можно найти искупление.

Беспокойная, Роза откладывает книгу и смотрит на себя в зеркало туалетного столика. Кожа землистого цвета, под глазами темные круги, и никакое количество макияжа не может вызвать на щеках румянец. То же самое она видит у других Цветов – физические свидетельства жизни в лагере. Это не просто недостаток солнца, физических упражнений или правильного питания. Это ощущение, что мир продолжает вращаться, а они застыли во льдах.

Когда в коридоре затихают шаги Юдифи, делающей последний обход, Роза слышит негромкий стук в окно. Снаружи Брадобрей, стоит по колено в снегу, держа рукой в перчатке керосиновый фонарь. Роза быстро открывает окно. Брадобрей подтягивается и ловко пролезает в комнату, и Роза так рада его видеть, что воображение моментально рисует его босиком на песке, залитом солнцем.

Брадобрей стряхивает снег с ботинок и расстегивает бушлат. Под ним красивая белая рубашка, заправленная в шерстяные брюки. Когда Брадобрей смотрит на Розу, ее сердце начинает биться чаще.

– Приходил проверить, горит ли у тебя свет, когда только мог, – говорит Брадобрей. – Но здесь все время был Мейер.

– Последние несколько недель он особенно приставучий, с тех пор как показал мне прототип.

Брадобрей присаживается на край кровати и закуривает.

– Итак, Мейер тебе его показал. Что о нем думаешь?

– Прототип не закончен. Но Мейер говорит, что не собирается уезжать после того, как все будет готово. Кажется, он хочет, чтобы я осталась с ним здесь.

Он передает Розе сигарету, пристально смотрит:

– Ты этого хочешь?

Роза отвечает не сразу:

– Нет, не с ним. Я хочу дом, который смогу назвать своим собственным. Без ощущения, что я за него кому-то должна. Когда вернусь в Плавучий город, я наконец его получу. Мой первый дом.

Что-то мелькает на лице Брадобрея.

– Завидую тебе, Роза. Ты можешь видеть будущее.

– А ты нет?

– Как только я покинул этот город, моя жизнь кончилась.

– Ты не думал переехать на восток? – спрашивает Роза и, не раздумывая, добавляет: – В Плавучем городе много работы.

Брадобрей стряхивает пепел в пустой стакан, который Мейер оставил на тумбочке.

– Разве для работы там не нужна виза?

– Нужна, но я получу гражданство, когда вернусь.

Роза старается говорить небрежно, как будто гражданство Плавучего города получить не сложнее, чем пройтись по прямой линии, хотя прекрасно знает, что для этого требуется или божий дар, или, что лучше, влиятельный клиент с хорошими связями.

– Что ты получишь вместе с гражданством? – любопытствует Брадобрей.

– Защиту от стихии, как говорила моя Мадам. Она имела в виду чистый воздух, зеленые насаждения, низкие налоги, но для меня это значит получить место для жизни. А еще там красиво, город парит над океаном. Можно смотреть на горизонт и забывать, что где-то рядом лежит материк.

– Но он-то рядом? И все люди, что пытаются выжить.

– Конечно, они все еще на материке. Я родилась там и знаю, на что похожа эта жизнь. Просто хочу чего-то лучшего.

– Как и все. Но мы только и делаем, что убегаем. Создаем собственные вотчины, свои колонии, отрезаем кусок земли и зовем его своим.

Роза отворачивается:

– Ты понятия не имеешь, через что мне пришлось пройти ради этой возможности.

– Извини, Роза. Просто я всю жизнь прожил белой вороной, потому что меня заставляли думать, что есть единственный способ выжить. Но будет ли такое место, как Плавучий город, правильным ответом?

Гнев Розы отступает.

– Не знаю, – отвечает она, – но это единственный вариант, который у меня есть.

Брадобрей тянется к Розе. Они так близко, что она чувствует запах дыма от его волос.

– Могу я пригласить тебя куда-нибудь однажды вечером, подальше отсюда?

– Как бы на свидание?

– Можно и так сказать.

«Свидание» – невинность этого слова чарует.

– Но как?

– Ну, я случайно узнал, что в следующую пятницу вечером Юдифи здесь не будет. Я тебя заберу, и мы сбежим отсюда.

– Я очень хочу.

– Хорошо. – Брадобрей улыбается. – Встретимся в правом углу парковки сразу после полуночи.

– Я приду, – отвечает Роза, а потом колеблется, но добавляет: – Жду не дождусь.

– Я тоже. – Брадобрей встает с постели. – А теперь мне лучше уйти. Юдифь чутко спит.

Он поворачивается к Розе, прежде чем открыть окно.

– В следующую пятницу. В полночь. Встречаемся у северной стены забора.

Роза кивает и смотрит, как он выбирается обратно в ночь. Когда Брадобрей уходит, она откидывается на постели и медленно выдыхает.

Роза берет книгу и продолжает читать:

Лагерь «Зеро» – это признание того, что мы уже сделали и что еще нам предстоит. Если мы раз и навсегда осознаем, что конец существует не в далекой параболе другого поколения, а здесь, прямо сейчас, тогда сумеем увидеть другой путь вперед.

Мейер прав. Может, мужчины и управляют этим лагерем, но будущее по-прежнему зависит от нее.

«Белая Алиса»

Когда наша дочь пошла спать, мы сели за стол, и одна решилась задать вопрос:

– Можем ли мы и дальше притворяться, что юга не существует?

Мы все думали об угрозе будущего. Мы только что отпраздновали второй день рождения Авроры, провели чудесный вечер, наблюдая, как она ест засахаренную малину, которую ботаник старательно берегла для этого случая. Теперь Аврора переходила от младенческих ума и тела к серьезным вопросам маленького ребенка. То, что мы создали, сформирует ее мировоззрение. Комната. Станция. Военный аванпост, забытый на клочке мерзлой земли. Да, это вполне могло стать ее реальностью. Безопасное пространство. Обособленное. Место, где она защищена и любима. Где о ней заботятся.

Но как мы можем подготовить ее к остальному миру?

Иногда ночью, засыпая, мы с пугающей яркостью вспоминали события наших прошлых жизней.

Солнце пустыни, розовое и полное, что опускалось за пыльные плечи горного хребта.

Танцы в темном переполненном баре, запотевшее пиво в руке, из динамиков лупят громкие басы.

Картина в музее – женская спина, словно вырезанная из мрамора.

Вагон метро, что мчит по темному перегону, пока миллионы незнакомцев ходят наверху.

Вкус чили и цитрусовых.

Лицо матери, освещенное утренним светом.

По ночам к нам приходили отголоски прошлых жизней. Мы видели это солнце, слышали эти басы, ощущали этот острый вкус. И мы крепче зажмуривали глаза, надеясь, что образы задержатся на мгновение дольше, прежде чем раствориться.

– Что, если нам отвезти Аврору на юг, когда она достаточно повзрослеет? – спросила однажды вечером картограф.

Несмотря на небрежный тон, вопрос прозвучал напряженно. Мы все уже об этом думали: что случится, когда наша дочь достигнет половой зрелости? Сможем ли мы оправдать то, что удерживаем ее здесь, с нами, когда она заметит, что ее тело и желания меняются?

Сэл на мгновение опустила глаза в стол и глубоко вздохнула, прежде чем снова на нас посмотреть.

– Не хотела вас обременять, разве что если бы посчитала это совершенно необходимым.

Мы все склонились ближе, и там, за столом, Сэл наконец рассказала о своем сыне.

Однажды ночью, проработав допоздна, она вернулась и обнаружила, что в квартире темно. Она отперла входную дверь, включила свет в коридоре и позвала мужа. Не услышав ответа, бросилась в спальню сына и увидела пустую кроватку. Сэл в панике обыскала каждую комнату, но ни мужа, ни сына найти не удалось.

А потом был звонок, и ей просто сказали, что ее муж и сын в неотложке. Когда Сэл добралась до больницы, муж действительно сидел в приемном покое с перевязанным порезом на лбу. Сэл бросилась к мужу, и, когда он не смог посмотреть ей в глаза, она сразу поняла: что-то не так.

В отчете говорилось, что ее сильно напившийся муж обнаружил, что в доме кончилось молоко. Алкоголь затуманил его разум настолько, что он посчитал нормальным посадить малыша на заднее сиденье машины и отправиться в магазин. «Ехать недалеко, а ребенок не заснет без бутылочки теплого молока», – рассуждал муж. Было темно и дождливо, он повернул налево и, перепутав полосы, выехал под встречный поток. В его машину врезался грузовик. И водитель грузовика, и ее муж отделались легко, без особых травм, а вот задняя часть авто мужа оказалась полностью смята.

Ее муж считался уважаемым адвокатом, который защищал состоятельных преступников, обвиняемых в уклонении от уплаты налогов. Во время судебного разбирательства он категорически отрицал ответственность за смерть сына, заявляя, что виновата Сэл: опять работала допоздна и не оставила дома достаточно молока. Как и его клиенты, супруг Сэл был белым, богатым и без судимостей. Жертвовал на благотворительность, посещал мероприятия по сбору средств для популярных сенаторов, поддерживал форму, бегая полумарафоны для медицинских исследований. Он был красив, образован и заработал себе репутацию методичного и ясного мыслителя. А самое главное – он учился на юридическом факультете Уолдена, который окончили многие судьи. Благосклонность системы была на его стороне. И, по его рассуждениям, докажи он, что это моментная ошибка суждения, которую спровоцировала нерадивая жена, тогда, наверное, он избежит «Ящика».

Как выяснилось, вердикт присяжных оказался настолько далеким от «Ящика», насколько это вообще возможно. Как муж и подозревал, скорбящее лицо вызывало к нему сочувствие, особенно на фоне Сэл. Защита изобразила ее матерью, которая променяла любовь к семье на карьеру. Иначе почему она работала допоздна, не позаботившись о молоке для сына? Почему довела мужа до пьянства? Защита утверждала, что муж попросту испугался, что она придет с работы, обнаружит, что ребенок не спит, и они с ребенком испытают на себе вспышку ее гнева. Поступок мужа – всего лишь вынужденные последствия.

Разумеется, все это полная чушь. Сэл единственная в семье работала на нескольких работах, чтобы оплачивать счета, пока муж заканчивал обучение. И именно она заботилась о сыне первый год его жизни, наблюдая, как развивается карьера мужа, хотя сама оставалась на месте. Но присяжные этого не заметили. Все, что они видели, – это ее ярость. Во время дачи показаний Сэл часто отклонялась от темы допроса, сыпала в адрес мужа грязными ругательствами. Удар, который вызвал смерть сына, перестроил ее сердце и разум. Она вся пылала в огне, и ей было плевать, следовала она протоколу или нет.

– Когда мы только поженились, я не подозревала, что он способен на такую нерадивость, – проговорила Сэл. – Он казался хорошим, честным, даже высоконравственным. Был ласков с животными, никогда не повышал голоса и не говорил резких слов. И все же…

Ее голос затих, но мы точно знали, о чем она думала. Понимали так глубоко, что отзывалось в душе, в сердце.

– Понимаете, – сказала Сэл, – его лицо служило ему алиби. Он был признан виновным в непредумышленном убийстве и осужден на десять лет тюрьмы с обязательной психической реабилитацией. В следующем году он выйдет на свободу. Теперь вы понимаете, почему этому миру никогда не светит искупление?

В тот вечер ручейки пота, что стекали по нашим телам во время тренировки, были подобны крещению. Мы бегали вокруг радара и смотрели наверх, на зеленоватую дымку северного сияния, которая, казалось, пульсировала от чуждого предчувствия. В тот самый момент мужчины устремляли взор на другие планеты, запускали спутники в просторы бесконечного космоса в поисках следующей цели завоевания.

Сэл права.

Волей мужчин управлялась даже необъятность Вселенной.

Глава 11. Роза

В полночь Роза крадется мимо тихих комнат Цветов, держа в руках ботинки и парку. Все спят, но она все равно старается не издать лишнего звука. Один неверный шаг – и за ней бросятся собаки.

У входных дверей торгового центра Роза быстро натягивает верхнюю одежду, обувь и замирает. Еще не поздно вернуться в холодную темную комнату, всю ночь перечитывать какую-нибудь книгу Мейера, а после заснуть и видеть сны о мгновении, когда она соберет чемодан со скудными пожитками из номера Дэмиена в «Петле». О том, как она послушно заканчивает работу, за которую ей платят.

«Я вернусь, как только смогу», – пообещала она матери.

Они сидели рядом на ее койке в поместье. На следующий день Роза уезжала в лагерь.

«Не волнуйся обо мне, – сказала мать. – Со мной все будет хорошо».

Она коснулась щеки Розы тыльной стороной ладони.

«Это мать должна беспокоиться о дочери, а не наоборот».

«Я понимаю, – Роза попыталась улыбнуться. – Я хочу, чтобы у тебя было то, что ты заслужила».

«У меня есть ты. Вот и все, что мне нужно. Так что постарайся позаботиться о себе. У тебя только одна жизнь».

Сейчас, выходя из торгового центра, Роза думает о словах матери.

Одна жизнь.

Глаза не сразу привыкают к открытому пространству, все вокруг расплывается. Стоит ясная ночь. Полная луна заливает заснеженный участок холодным голубым светом, позволяя различить темную изгородь деревьев.

Когда Роза доходит до северной границы участка, там ее уже ждет Брадобрей. Он ничего не говорит, только показывает узкое отверстие в металлическом заборе и помогает Розе пролезть. Затем берет ее за руку и ведет сквозь деревья. И только когда они приближаются к черному снегоходу, припаркованному за мусорным контейнером, Брадобрей спрашивает:

– Уверена?

Роза усаживается позади Брадобрея, и ее сердце тяжело колотится в груди.

– Да. Поехали.

Брадобрей заводит снегоход – и он набирает скорость, петляя между деревьями. «Миллениум» уменьшается, исчезая из виду. Вокруг хлещет ветер, и Роза прижимается щекой к шерстяному бушлату Брадобрея. Мимо проносится дикая природа, в ушах стоит вой.

Они едут полчаса, потом Брадобрей сворачивает на дорогу, которая упирается в деревянный забор. Спрыгивает со снегохода, идет по глубокому снегу широченными шагами и быстро отпирает ворота. В свете фар Роза видит, как его дыхание превращается в клубы белого пара. Брадобрей возится с керосинкой, и она вспыхивает желтым светом. Брадобрей поднимает лампу повыше и ведет Розу ко входной двери маленького и скромного деревянного домика.

На вид ему лет сто, судя по вздувшимся старинным цветочным обоям в коридоре. На дощатом полу лежит потертый коврик, в воздухе пахнет Брадобреем: елью, растопкой и дымом.

Брадобрей, кажется, чувствует себя в этом доме более раскованно, чем в церкви. Он снимает бушлат, вешает его на крючок. Сегодня Брадобрей одет строго: в мягкую рубашку и подтяжки.

– Разведу огонь, – говорит он и проходит мимо Розы так близко, что она чувствует струящееся с его тела дыхание мороза.

Пока он возится с камином, Роза осматривает дом. В зале скудное убранство, разве что на стене висят фотографии в рамках, на которые падает мягкий свет лампы. Самое старое изображение – черно-белый снимок семьи из двенадцати человек вокруг деревянного плуга в поле. Мужчины в комбинезонах, с зачесанными набок волосами, стоят как истуканы, их неулыбчивые сестры и жены, сложив руки поверх цветастых фартуков, сидят в высокой траве, и к ним жмутся дети.

Роза следует за снимками, где одно поколение резко сменяется другим. Вот семья носит очки в роговой оправе и кринолины и, улыбаясь, стоит перед машиной-универсалом. А вот тут они одеты в расклешенные брюки и вязаные пончо, с длинными волосами на прямой пробор, а младшая девочка озорно размахивает флажком со знаком мира. На следующем снимке семья восседает в неоновых парках на снегоходах, а за ними простирается покрытый инеем лес. Четкая родословная. Крепкая семья.

Единственный портрет своей семьи, который Роза видела, был сделан за месяц до гибели ее отца. На фотографии мать держит маленькую Розу, а отец возвышается над ними на полголовы, криво усмехаясь, положив руку на хрупкие плечи жены. Мать выглядит застенчивой, даже нервной, с короткими, зачесанными набок волосами. На ней плохо сидящая блуза в «огурцах» с отложным воротничком, найденная на чердаке свекрови. Отец одет в мятую рубашку с жирным пятном на нагрудном кармане, он весь излучает блаженство. Вот моя жена и ребенок. Вот то, что я создал.

– Ростом ты пошла в отца, – часто повторяла Розе мать, – но лицом – в меня.

Что правда: у нее черные волосы матери и кожа медного оттенка, опущенные углы рта и негустые брови. Но, судя по фото, глаза она унаследовала от отца: светло-карие, горящие на солнце оранжевым.

Глядя на снимки, где-то внутри Роза распадается на части от боли. Она не знает ни истории своей семьи, ни родины матери, ни языка и культуры, которые, как ей казалось, не имела права считать своими. Дом для нее всегда был рядом с матерью. Вдали от нее Роза чувствует себя безродной и свободной. И одновременно с этим – разболтанной, словно никак не может обрести свою истинную суть.

Последняя фотография на стене – небольшая семья. Отец, мать, мальчик. Роза узнает черты, которые повторялись на протяжении десятилетий: прямой нос, широко посаженные глаза и копна темных волос. В лице мальчика они проявляются ярче всего.

– Это ты, – с удовлетворением осознает Роза. – Вот это – ты.

Брадобрей подходит ближе, освещая мальчика лампой.

– Мне было интересно, заметишь ты или нет. Фото сделано на следующий день после моего десятилетия.

Роза осматривает комнату.

– Это здесь ты вырос?

– Да, – кивает Брадобрей. – Но тут уже давно никто не живет. – Он проводит пальцем по лицу женщины, которая держит мальчика за руку. – Руки моей матери всегда были теплыми, даже зимой.

Он долго молчит, и Роза понимает, что он охвачен давно похороненными воспоминаниями. Брадобрей аккуратно касается ее запястья:

– Принесу нам выпить.

Брадобрей ведет Розу в заднюю часть дома. Аккуратная кухня выкрашена в ярко-желтый цвет, на окнах – выцветшие клетчатые занавески. Пол покрыт линолеумом, истончившимся и затертым у раковины.

Роза наблюдает на Брадобреем. Ей нравится, с какой заботой он разворачивает завернутый в ткань хлеб, откупоривает бутылку виски. Он тихонько напевает, протирая два стакана, и наливает в каждый на палец. Затем отрезает два толстых ломтя хлеба и подает на деревянном блюде вместе с сыром и салями.

Они переносят виски и еду в гостиную, скудно обставленную, чисто вымытую, с кружевными шторами на окнах. Брадобрей жестом приглашает Розу сесть в обитое коралловым бархатом кресло. Тепло потрескивает, добавляя уюта, огонь.

– Перед этим камином ели мои родители, – говорит Брадобрей и занимает второе кресло. – Поэтому предпочитаю сидеть тут, когда прихожу в дом. Дань уважения тому, как они провели последние счастливые дни.

Он рассказывает, что они родились в Доминион-Лейк, как и родители его родителей и так далее, аж до самых первых переселенцев, которые переехали на север, когда распространились новости об открытии нового нефтяного месторождения. Брадобрея воспитали в вере, что его жизнь будет в точности такой же, что он тоже научится трудиться на буровых установках, заработает на собственный дом и двор, где хватит места нескольким детишкам. А потом они вырастут и займут его место на буровой, зарабатывая от щедрот, которые, как они верили, никогда не закончатся. Десятилетие тянулось за десятилетием, они все были связаны с нефтью, и отец обещал маленькому Брадобрею, что и его дети получат все, что лежит под землей. Ложь, в которую его научил верить отец, а того – его отец. Никогда не подвергай сомнению то, для чего ты рожден. Не высовывайся и усердно работай.

Когда ввели запрет на добычу нефти, Брадобрею исполнилось двенадцать. К его шестнадцати все, кого он знал, были уволены, а их дома – взысканы. Он был очень молод и не понимал, почему люди теряют работу и жилье. Замечал лишь то, что люди покидали Доминион-Лейк, особенно те, кому не исполнилось сорока. Население города сократилось вдвое, затем – еще раз вдвое, он хорошо это видел по клиентам в магазинах. Они больше не были молодыми бурильщиками, которые для покупки лотерейного билета и бутылки водки протягивали продавцу купюру в сто баксов. Теперь они стали пожилыми и немощными и клали на ленту кассы хлеб и банку тунца. Таким грозила скорая смерть, и тогда в Доминион-Лейк никого и ничего не останется. В восемнадцать Брадобрей решил уехать.

Только покинув Доминион-Лейк, он по-настоящему задумался о том, что произошло. Что его страна была построена на разграблении земли и коренных народов, которые жили здесь. Что это стремление к господству превратило колонию в торговый пост, а потом приманило промышленность и дало толчок экономике. Холодная, малонаселенная страна с одной из самых протяженных границ на земле, богатая полезными ископаемыми, лесом и нефтью.

– Я оказался неправ, считая себя белой вороной. Что я лучше или чем-то отличаюсь от своей семьи, – говорит Брадобрей. – Они всегда получали прибыль от эксплуатации земли, и я – тоже. Нам нужны были энергия, еда, участок, чтобы построить дом. И мы делали все, чтобы их получить. И тем не менее я удивился, когда Мейер основал лагерь. Почему американцы заявились сюда сейчас? И только после работы в лагере я понял, что он повторяет виток истории. Он хочет присвоить это место.

Брадобрей прав лишь отчасти, но рассказывать ему, зачем на самом деле нужен лагерь, – слишком большой риск. Вместо этого Роза обводит взглядом комнату и спрашивает:

– Как тебе здесь теперь?

– Жутковато, – отвечает Брадобрей. – Как будто я вернулся во времени, но рядом нет никого, чтобы напомнить, почему я ушел.

Огонь доедает последние красные угольки, грозясь перегореть. Брадобрей снимает с кожаного пояса маленький топорик и раскалывает ветку березы для растопки. Бросает щепки в камин и смотрит, как их поглощает пламя.

– У тебя когда-нибудь было чувство, что жизнь, которой ты живешь, не твоя?

Вопрос застает Розу врасплох.

– О чем ты?

– Что все твои действия словно предопределены.

Роза на мгновение задумывается.

– Нет, – пожимает она плечами. – Не совсем. Но мне интересно, получу ли я когда-нибудь то, что хочу.

Брадобрей бросает на нее взгляд:

– А чего ты хочешь?

Всякий раз, когда клиент задает этот вопрос, Роза отвечает то, что он хотел бы услышать: новых впечатлений или познакомиться с таким интересным человеком, как он. Всякий раз, когда это спрашивает кто-то из девушек, она говорит, что ей нужны деньги и кров. Но Брадобрей не просто спрашивает, чего именно она хочет. Он просит описать форму желаемого.

Что значит так долго отказываться от любви? Что Роза отвергла ее даже до того, как обрела? Пару раз она чувствовала, что клиент в нее влюблен или просто решил в это поиграть. В понимании клиента любить так же просто, как разговаривать о любви. А если нет, то прекрасно помогут деньги, шампанское, охлажденные фрукты и смятые простыни. Такая любовь была соглашением, которое можно создать и спланировать, вплоть до того, что чувствуешь, когда возлюбленный человек входит в комнату. Пульс бьется чаще. Ощущение, что паришь вне тела. Комната отступает, и остается только этот излучающий свет человек.

Вероятно, именно поэтому так хорошо сложились ее отношения с Дэмиеном. Между ними не было никакого ожидания любви. Первое время Роза считала, что он от нее отказывается, потому что хочет избежать отчаяния. Некрасивого разрыва. Убыточного развода. Но теперь Роза понимает: Дэмиен просто несентиментален. Он расчетлив. Дэмиен рассматривал любовь как товар, и если он никого не любит, значит, у него нечего отнять.

– Хочу любить взаимно, – говорит Роза.

И заливается краской от неприкрытой правды своего признания. Оно звучит так банально и так очевидно.

Голос Брадобрея смягчается:

– Но как в таком месте можно любить?

Роза поднимается и уходит к окну, устремляет взгляд на заснеженное поле. В отражении она видит, что Брадобрей на нее смотрит. На мгновение его лицо становится похожим на лицо мальчика на фотографии: мягким, пытливым.

– У нас нет другого выбора. – Роза оборачивается к Брадобрею. – Потому что мы здесь.

Она тянет его за руку и просит:

– Покажи мне, что наверху.

Второй этаж – переоборудованный чердак со скатной крышей и двумя крошечными спальнями, которые разделяет узкий коридор. Брадобрею приходится пригнуться в дверях, чтобы войти в комнату цвета морской волны с нарисованной вручную, бережно и с любовью для далекого от моря ребенка, каймой из якорей. С окнами-иллюминаторами и наклонным деревянным полом спальня напоминает пришвартованный на суше корабль. Из мебели здесь стоят лишь односпальная латунная кровать, покрытая выцветшим голубым одеялом, и приставной столик.

Брадобрей зажигает свечи. Когда Роза в «Петле» встречала нового клиента, она обычно сидела в кресле в дальнем углу комнаты, поджав ноги. Ей нравилось наблюдать, как клиент к ней идет, оценивать, как двигается его тело, как он держится, нервничает или выглядит непринужденно. То, как мужчина входит в ее комнату, говорило ей все, что нужно знать о нем и его желаниях.

Здесь, в спальне, Брадобрей сидит на краю кровати, и именно Роза подходит к нему. Она стоит над ним и целует в висок, потом в другой. Брадобрей притягивает ее к себе на колени, пока она снимает подтяжки с его плеч. Он откидывается назад, позволяя Розе раздевать себя, медленно и очень осторожно. Сначала рубашка, открывающая завиток татуировки на груди, затем брюки, которые он спихивает на пол. Потом хлопковые боксеры и наконец высокие шерстяные носки. Полностью обнаженный, Брадобрей устраивается на постели. Роза раздевается быстро и без всяких церемоний. Все, чего она хочет, – это прижаться и почувствовать тепло его кожи.

Под внезапной прохладой простыней Роза чувствует, как ее разум отделяется от тела. Ей плевать, что они сбросили одеяло с кровати и сшибли фотографию серого кита в рамке. Она не слышит, как ветви дерева царапают окно, как хлопает на ветру кухонная дверь. Все, что Роза чувствует, – это Брадобрей, его низкий и расслабленный голос, когда он говорит, как приятно ее касаться. Она прижимает его к кровати и утыкается лицом в шею, вдыхая запах дыма и сосны. Он стонет данное ей имя:

– Роза.

После она садится на край постели и собирает волосы в свободный пучок.

Брадобрей проводит пальцами по ее спине.

– Я буду помнить эту ночь до самой старости, – негромко говорит он.

Роза поворачивается, запечатлевая и его в своей памяти: одна рука закинута за голову, во второй тлеет сигарета. Над левым соском змеится курсив татуировки. Роза заберет это воспоминание с собой и будет возвращаться к нему снова и снова, пока образ не потускнеет и не изотрется по краям, как старый снимок.

Она кладет ладонь на его грудь, туда, где бьется сердце.

– Генезис? – читает Роза надпись на коже.

– Начало мира, – отвечает он, постукивая по татуировке. – Но я ее сведу, когда уеду из лагеря.

– Почему? Мне нравится.

– Хочу другого начала, не того, что я выбрал. – Он тянет Розу за прядь волос, упавшую ей на глаза. – А ты нет?

Она размышляет над его вопросом:

– Никогда не думала так о своей жизни.

– «Так» – это как?

– Как о дороге, которую можно выбрать.

– Тогда выбери меня. – Брадобрей нежно целует ее в плечо. – Останься со мной на эту ночь.

– Ты же знаешь, что не могу.

– Забудь о Мейере хоть раз. Дай мне шанс, Роза.

Она представляет, как просыпается раньше него и сквозь занавески струится солнце. Роза поворачивается в постели, и он тянется к ней, все еще погруженный в свои сны. Образ так банален, однако он поражает ее самой возможностью его воплощения. Может, настоящая любовь требует риска, необходимости считаться с неизвестностью?

– Я хочу проспать с тобой рядом всю ночь, – говорит Роза.

Брадобрей проводит пальцем по ее руке:

– И я хочу проснуться с тобой рядом.

Роза улыбается:

– Давай так и сделаем.

– Ты серьезно?

– Да. Просто мне надо вернуться пораньше, пока никто не проснулся.

Брадобрей целует ее в макушку:

– Не проблема. Я встаю рано.

Он тянет Розу под одеяло, и она сворачивается калачиком, положив голову ему на плечо. Ее левая рука покоится на его груди.

Генезис. Новое начало.

Глава 12. Роза

Снежные шапки оседают на плечах и капюшонах Цветов, пока после завтрака они гуляют по парковке. Снег пушистый, как в рождественском стеклянном шаре, бурана нет, и Роза любуется лагерем, укрытым мягким белым покрывалом.

Она в одиночестве гуляет вдоль забора и наблюдает, как Копатели загружают строительные материалы в тихо рычащий на холостых оборотах фургон. Последние несколько недель Мейер работал сверхурочно и только дважды заходил в «Миллениум», чтобы повидаться с ней. Когда приходит, он измучен и взволнован, рассказывает, насколько лучше идут строительные работы и как он уверен, что скоро прототип будет закончен.

Каждый вечер, когда он не приходит, Роза зажигает лампу в окне. Через час после этого обычно появляется Брадобрей и влезает к ней в комнату. Они стараются предаваться близости недолго – украденные полчаса, когда можно полностью раствориться друг в друге. Иногда после разговор затягивается, и они тихонько общаются до глубокой ночи.

Роза узнаёт, что у Брадобрея аллергия на брокколи и что однажды он видел, как во время соревнований по метанию топора в баре под названием «Шпора» какой-то мужик лишился пальца. Что Брадобрей хорошо учился в школе, но не окончил ее, пришлось работать и помогать матери оплачивать счета после смерти отца. Что однажды он хочет открыть свой барбершоп, всего на одно место, там, где можно будет брать оплату на индивидуальной основе. Что он скучает по матери и жалеет, что не смог попрощаться с ней должным образом, прежде чем покинуть Доминион-Лейк.

Розу поражает ясность его памяти, и она задается вопросом: не потому ли так, что ему никогда не вживляли Флик? Слушая Брадобрея, Роза понимает, что ее собственные воспоминания всплывают на поверхность как обломки, дрейфующие на волне.

Она рассказывает Брадобрею про то, как ветер играл в ее волосах, когда она гуляла по дюнам, а в день рождения мать приносила ей завтрак в постель, что в детстве она пыталась представить, как звучал голос ее отца, как он смеялся, и когда она читала книжки, то притворялась, будто это он читает ей вслух.

Роза ничего не говорит о Дэмиене и подоплеке лагеря, о том, какова истинная цель ее работы здесь. Роза чувствует, что он тоже не до конца с ней откровенен, но не держит на это обиды. Их близость настолько гибка, что иногда Роза задается вопросом: испытывает ли Брадобрей к ней любовь или она для него просто тихая гавань? И возможно, у них просто нет иного выхода… потому что свет из коридора уже пробивается под ее дверью, и он быстро выскальзывает через окно в ночь.

Фургон однократно сигналит, проезжая мимо торгового центра. Через забор она видит Копателя, который выглядывает с пассажирского сиденья, словно сквозь портал в иной мир.

* * *

Тем же вечером Роза сидит в своей комнате и ждет часа икс. Стрелки показывают без пяти девять. Мейер никогда не приходит позже девяти, значит, через пять минут она сможет зажечь лампу в окне.

Она слышит стук и, подняв глаза, думает: «Мейер».

Открыв дверь, Роза внезапно видит на пороге Бригадира.

– Добрый вечер, милая, – говорит он. – Я войду.

Он не спрашивает, просто сообщает. Прежде чем Роза успевает открыть рот, Бригадир проходит и осматривается.

– Мрачновато. Небось, все так, как нравится Мейеру.

Бригадир с размаху плюхается на кровать Розы и похлопывает рядом с собой.

– Иди-ка сюда. Поболтаем. Как дела с Мейером?

Роза неохотно садится.

– Мейер все еще ничего не подозревает. Я была с ним на стройплощадке, он показал мне прототип, над которым, как он считает, работает.

– Ты недоговариваешь, Роза. Я знаю, что Мейер подтекает крышей.

Бригадир отстегивает охотничий нож, вытаскивает его из ножен. Лезвие серебристо переливается, на нем искусно выгравирована лесная сцена: ласточки, олени, крошечные силуэты детей, что пробираются сквозь деревья. Бригадир аккуратно кладет нож на кровать между собой и Розой и продолжает:

– Райли и другие говорят, что он ведет себя безрассудно. Бродит по холоду без нормальной куртки. Пьет один у себя в трейлере. Не спит по ночам, пашет над чертежами и талдычит, что скоро тут появятся новые граждане. Он что-нибудь такое упоминал?

– Разве не этого хочет Дэмиен: чтобы Мейер был зациклен на собственном проекте?

– В какой-то степени. Но чем обширней он мечтает, тем больше склонен предаваться разочарованию и тоске, а мы не хотим, чтобы наш знаменитый архитектор задался вопросом о том, почему это материалы для его проекта не прибыли или инженеры-строители, которых мы ему обещали, снова задерживаются. Нет, мы хотим, чтобы Мейер был покладистым, не впадал в ярость. А с момента прибытия в лагерь он весьма взвинчен. Я предупреждал Дэмиена, что так может случиться. Люди, не привыкшие к местному климату, ведут себя непредсказуемо.

– Ну, я сделаю все, что в моих силах, чтобы его успокоить. Допрос завершен?

– Завершен. Будем сворачиваться и двигать обратно на юг раньше, чем планировали. Но я зашел не только перетереть о Мейере.

Бригадир берет с тумбочки стакан с окурком, плавающим в остатках разбавленного виски.

– Эту марку предпочитает Брадобрей? – Бригадир смотрит в стакан. – Две красные полоски на фильтре. Копатели курят только без фильтра.

Он возвращает стакан на тумбочку.

– Это я пила, – твердо произносит Роза. – А сигареты нашла на заправке в деревне.

– Все заправки давным-давно разграблены, – отмахивается Бригадир. – Мне насрать, что ты трахаешься с красавчиком. Ночи в лагере длинные, и, видит бог, Мейера явно маловато, чтоб удовлетворить женщину. А вот Дэмиен таким же понимающим не будет. Чутка злится, когда его вещи попадают к другим людям, да?

Рука Бригадира теперь лежит на ее колене – густо поросшие волосами пальцы. Они сжимают ей ногу, и Бригадир подается ближе.

– Красотка, – говорит он и тяжело дышит. – Могу понять, отчего все так ведутся.

Роза отшатывается, но Бригадир хватает ее за волосы. Голову пронзает острая боль.

– Просто ляг и расслабься, – выдыхает Бригадир ей на ухо. – Сберегу твой секретик.

– Я сейчас не работаю. – Роза пытается его оттолкнуть, но он прижимает ее руки к кровати одной ладонью.

– Да я быстренько. – Бригадир подтягивает ее ближе к себе, рвет подол пеньюара.

– Отвали на хрен! – Роза впервые жалеет, что под потолком не мигает зеленый индикатор камеры. В «Петле» Авалон бы уже отправила сюда взвод охраны. Но сейчас за Розой никто не присматривает.

– Я-то думал, что таким, как ты, это нравится. – Бригадир сжимает ее подбородок и пальцами впивается в шею.

– Я закричу и донесу на тебя.

– И кто, на хрен, поверит твоему слову?

Когда Роза ничего не отвечает, Бригадир ухмыляется.

– Все верно, дорогая малышка. Ты прекрасно знаешь, какой с тебя спрос. – Бригадир ослабляет хватку, чтобы стащить с нее пеньюар.

Почему мужчины так легко берут то, что хотят? Потому что им всегда мало, понимает она. Чем больше у мужчины есть, тем больше, по его мнению, ему причитается.

Складной нож Брадобрея лежит под матрасом, куда Роза его спрятала. Она нащупывает и сжимает прохладную рукоятку. Выщелкнув лезвие, Роза всаживает его Бригадиру в живот.

Бригадир с криком скатывается с Розы, прижимая ладонь к темному пятну крови. Другой рукой он вслепую тянется к охотничьему ножу, который упал с кровати. Роза пинает ногой его руку – и он снова кричит, но на этот раз перехватывает Розу за щиколотку и опрокидывает на пол.

– Дырка тупая. Теперь ты меня выбесила. – Сейчас нож в его руке, и Бригадир нависает над Розой, вытирая клинок о бедро. – Не хотел говорить, но Дэмиен никогда не планировал твое возвращение в Плавучий город. Он велел мне избавиться от тебя в лагере, как только закончим разведку. Похоже, мы идем точно по расписанию.

Роза вырывается, но все усилия напрасны. Бригадир давит тяжелым ботинком на ее щеку. Роза чувствует привкус грязи со стройплощадки, жирной земли, драгоценных ископаемых. На лицо падают три крупные капли крови.

За мгновение до того, как Бригадир вонзит нож в ямочку между ее ключицами, дверь распахивается, и в комнату вбегает Юдифь. Все происходит настолько быстро, что Бригадир на вздох замирает.

И это все, что нужно Мадам. Она вырывает нож из его руки и вскрывает ему горло. Звук, который невозможно описать, но Роза запомнит его на всю жизнь.

Звук, с которым наступает конец мира.

И начинается другой.

* * *

Труп Бригадира лежит на полу в кухне, Цветы стоят вокруг. В свете тусклых флуоресцентных ламп он кажется тушей животного, а не телом человека. Из него вытекают струйки крови, собираются на полу маленькими лужами. Юдифь приподнимает и отпускает его руку. Та шлепает по полу, как кусок мяса по колоде мясника.

Юдифь стирает тряпкой кровь с ножа Брадобрея и внимательно его осматривает. Затем смотрит на Розу и качает головой:

– А я-то гордилась, что у меня тут все по струночке. – Она убирает нож в поясную сумку. – Поговорим потом. Кто-нибудь, принесите швабру.

Она накрывает окровавленной тряпкой лицо Бригадира.

Цветы не двигаются.

– Он мертв, девочки, – отмахивается Мадам. – Теперь он уже ничего не может сделать.

Флёр находит швабру в шкафу и принимается убирать натекшую кровь. Фиалка наполняет ведро водой, а Жасмин рвет кухонное полотенце на части. Каждая из Цветов берет кусок и молча работает, пока не исчезает тянущийся из комнаты Розы до кухни кровавый след.

Сама Роза сидит за столом, закутавшись в одеяло. Она прерывисто дышит и молчит, когда Ирис ставит перед ней чашку чая.

– Дорогая, попей, – говорит Ирис и касается щеки Розы прохладной рукой. – Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, и поверь мне: это пройдет.

Роза приваливается к плечу старшего Цветка. Она смотрит на Бригадира, вспоминает его последние слова, и внутри поднимается ярость. Проклятый Дэмиен. И она, дура, ему доверилась. А теперь она потеряла с ним связь, а значит, и со своей матерью.

Только Ива кажется совершенно спокойной. Она моет охотничий нож Бригадира под краном и напевает что-то под нос. Когда вода становится прозрачной, Ива вытирает клинок носовым платком, убирает в кожаные ножны и пристегивает к поясу. Не поворачиваясь к Юдифи, она спрашивает:

– Что будем с ним делать?

Юдифь приматывает веревкой руки Бригадира к телу.

– Избавимся от него ночью.

Четкими, уверенными движениями она туже затягивает узлы. Со стороны Юдифь кажется беспечной, замечает Роза, почти счастливой.

Ива бросает взгляд на Розу:

– А я говорила, что не все мужчины безобидны.

– Я давно поняла, что он опасен, – Роза подбирает слова, пытаясь решить, как много можно сказать. – В туалете во время новогодней вечеринки…

– Да знаю я. Зачем, думаешь, вошла? – Ива смотрит на Цветы с окровавленными тряпками в руках и громко спрашивает Юдифь: – Как считаешь, они нам помогут?

– Они уже помогают, – смягчив голос, Мадам обращается к Цветам: – Я понимаю, все это кажется вам ужасным, но у меня не было выбора.

Она осторожно отбирает грязные тряпки и просит Цветы сесть за стол к Розе. Ива остается стоять в дверях, у ее ног устраивается Энни. Юдифь выбрасывает тряпки в мусорное ведро.

– Это было необходимо. – Она пренебрежительно указывает на труп Бригадира. – Этот человек напал на Розу. И кто знает, что он мог бы сделать с нами всеми, ощутив вкус власти.

Флёр начинает плакать, Ирис обнимает ее за плечи. Жасмин и Фиалка неотрывно смотрят в стол.

– Теперь, – продолжает Юдифь, – возьмитесь, пожалуйста, за руки.

Цветы переглядываются, но остаются неподвижны.

– Вы справитесь, – говорит Юдифь. – Только дотянитесь до сестры.

Флёр вкладывает ладонь в руку Ирис, и вскоре они образуют круг – каждая из Цветов крепко сжимает пальцы другой. Ива стискивает ладонь Розы и шепчет:

– Все будет хорошо. Мы о тебе позаботимся.

Юдифь улыбается.

– Вот. Так гораздо лучше, правда? – Она обходит стол и касается макушки каждого Цветка. – Милые мои Цветы. Знаете ли вы, что есть жизнь лучше той, на которую вы были обречены? – Ее голос становится жестче. – Знаете, какова сейчас реальность? Мужчины убивают женщин. Мужья избивают жен. Мужчины платят деньги, чтобы обращаться с женщиной так, как им заблагорассудится, или даже не платят. Мужчины насилуют. Мужчины разрушают. Мужчины консолидируют власть, и так повелось с начала времен. Биологический факт, что мужчина сильнее и крупнее, использовался как инструмент угнетения, способ удержать нас в доме, чтобы мы вынашивали их потомство и продолжали их род. Нет, – Юдифь качает головой, – хватит. Те дни закончились. И как только вы осознаете этот факт, то увидите в жизни потенциал. Один мертвый мужик – ничто по сравнению с разрушениями, которые они причинили этому миру.

Юдифь указывает на тело Бригадира:

– Его жизнь началась с женщины, в крови, и закончилась ею.

Роза наконец подает голос. Она старается говорить ровно:

– Давайте расскажем Мейеру, что произошло. Бригадир на меня напал. Мейер поймет, что это несчастный случай.

Юдифь пронзает ее острым взглядом.

– Поймет ли, Роза? Или рассердится, что его милый Цветок прятала в своей комнате нож? Мне не хотелось бы видеть, каков Мейер, когда ему перечат. Эмансипированные мужчины – самые порочные. Нет, Мейер поверит в то, что ему выгодно. А мертвое тело в глазах его инвесторов будет выглядеть очень невыгодно. На следующей неделе «Миллениум» закроют, и всех отправят домой без оплаты. Нас с тобой засудят за убийство, а остальные Цветы – как сообщниц. А вот мужчина, который отправился погулять по морозу после ночной попойки? Тут даже сомневаться не в чем.

– О чем вы? – удивленно спрашивает Роза.

– Делай, как я скажу, и никто ничего не узнает. Про Бригадира. Про Брадобрея. Обо всем этом. К утру каждая проснется в своей спальне, и все это покажется неприятным сном. А в следующем месяце мы уедем, и наши контракты будут оплачены. – Юдифь смотрит на все Цветы по очереди. – Все в деле?

Они смотрят в стол. Никто не говорит ни слова.

Юдифь снова указывает на мертвого Бригадира:

– Никто не станет его оплакивать, – и снова громко спрашивает: – Все в деле?

На этот раз Цветы поднимают взгляд и медленно кивают.

– Хорошо, – Юдифь поворачивается к Иве. – Неси простыню.

Ива выходит и возвращается с простыней в цветочек. Накидывает ее на труп Бригадира так, что остаются видны лишь грязные ботинки.

– Флёр, возьми, пожалуйста, один угол, – просит Юдифь. – Вот так, да. Ирис, бери другой. А теперь хорошенечко его заворачиваем. Вот так, молодцы, девочки. Представьте, что вы упаковываете подарок.

Когда они выезжают, на улице еще темно. Юдифь ведет оранжевый фургон с тонированными стеклами. Ива занимает переднее пассажирское место. Остальные Цветы сидят сзади, съежившись над трупом Бригадира. Роза устроилась прямо на металлическом полу, скрестив ноги, и когда автомобиль поворачивает, то к ней прижимается холодное мертвое тело.

Всю дорогу Флёр непрерывно плачет. Она утыкается в Ирис, и та крепко ее обнимает.

– Ну-ну, малышка, – нашептывает Ирис и гладит Флёр по волосам. – Все будет хорошо, обещаю.

Когда фургон наконец останавливается, распахивается боковая дверь, и фары освещают замерзшее озеро.

– Всем внимание, – командует Юдифь и велит Цветам развернуть тело.

Ива выходит на лед с фонариком и длинной пилой на плече.

Больше никто из Цветов не шевелится. Они стоят, тесно сгрудившись и обнимая друг друга.

Ива зовет их со льда. Юдифь перерезает веревку вокруг тела Бригадира.

– Она все приготовила. Так, теперь каждая берется за конечность – и тащим.

Роза берет себя в руки первой. Она хватается за холодную руку Бригадира. Он такой тяжелый, словно Роза тянет глыбу льда. Тело не двигается с места.

– Я не могу одна.

– Я с тобой, – отвечает Ирис и берется за вторую руку Бригадира.

Затем Жасмин берется за ногу, а Фиалка – за другую. Последней присоединяется Флёр, ей достается голова.

Юдифь кивает:

– Отлично, девочки. А теперь тяните.

Цветы волочат тело по льду, пока не добираются до Ивы. Та стоит на краю свежей проруби и светит фонариком в темную, покрытую рябью воду.

– Представьте, что бросаете монетку в фонтан, – подсказывает Юдифь.

Роза поудобнее перехватывает застывшие пальцы Бригадира. Она чувствует, как Цветы изо всех сил толкают тело к отверстию во льду, и сила их растет подобно шторму, крепчающему над водой.

– По моей команде, – поднимает руку Юдифь. – Раз… два… три!

Сердце Розы громко стучит в груди. Да, именно там, где пылает узел гнева. Даже здесь, на холоде, она чувствует тепло, мягкую пульсирующую волну, напоминающую, что в мире все не так. Или эта дрожь ненависти всегда была с ней, просто со временем усилилась?

Она толкает изо всех оставшихся сил. Тело Бригадира с плеском падает в темную воду. Ива подталкивает его пилой, пока он не исчезает подо льдом.

Когда Цветы возвращаются в фургон, над темными кронами деревьев поднимается солнце, отбрасывая оранжевые и розовые полосы на лед. В небе кружит ястреб, и на мгновение Роза представляет их с высоты птичьего полета.

Семь тел в строю.

Семь женщин, уходящих прочь от темной дыры.

«Белая Алиса»

По расписанию следующая поставка с домашней базы должна быть через месяц после второго дня рождения Авроры. Мы твердо запомнили дату и отметили в календаре, который хранили в связной. Готовясь к прибытию вертолета, мы рассказали Авроре историю про гигантскую черную стрекозу, которая обладала магической силой создавать в воздухе предметы. Она могла создать все, что хотела, даже другую машину.

– Панда? – спросила Аврора.

– Она не принесет нам панду, – сказали мы, гладя ее по волосикам и целуя в щечки. – Черная стрекоза принесет нам только необходимое.

Что нужно больше всего, так это топливо. Очень много топлива. Генератор недавно начал взбрыкивать, как сварливый человек, склонный к припадкам. Требовалось действовать предельно осторожно и поддерживать стабильные загрузки топлива. Каждый день мы вливали наш истощающийся запас в чрево генератора и смотрели в голубое небо в надежде заметить вертолет.

Но день прибытия черной стрекозы наступил и прошел. Затем второй, третий. Программист отправила серию встревоженных сообщений с просьбой подтвердить поставку. Однажды вечером она получила ответ.

– Тарифная война между Канадой и США поставила под угрозу цепочку поставок, – передала нам программист. – Американским самолетам теперь запрещено входить в воздушное пространство Канады. База говорит, что они попытаются отправить припасы с Аляски, но пока мы сами по себе.

– Как долго? – спросила Сэл.

– Они не назвали сроков, просто сказали, что мы должны делать все возможное, чтобы выжить.

Отсутствие конкретики в сообщении нас обеспокоило. Мы запросили дополнительные разъяснения, но их не последовало.

Спустя месяц ожидания инженер сообщила, что открыла последнюю бочку топлива. Сэл созвала экстренное совещание на кухне, после того как наша дочь легла спать.

– Зря поверили генералу, дуры, – сказала метеоролог. – База нас бросила.

– Мы не знаем этого наверняка, – возразила географ. – Думаю, нам надо просто спокойно ждать.

– Нет, нас обвели вокруг пальца, – покачала головой программист. – Теперь мы сами по себе.

Мы спорили до хрипоты о том, что же вызвало задержку поставки. Половина верила, что на то есть весомая причина, вторая же считала, что все было подстроено со злым умыслом.

Сэл непривычно молчала. Картограф повернулась к ней и спросила напрямую:

– Что ты думаешь?

Прежде чем ответить, Сэл долго хмурилась.

– Честно говоря, не знаю. Я ручаюсь за генерала, но отсутствие связи с базой сильно настораживает. – В ее голосе слышалась боль. Сэл повернулась к инженеру: – Сколько осталось топлива?

– На неделю, – прикинула та.

Сэл кивнула:

– Надо действовать.

Мы понимали, что с Авророй не можем покинуть станцию всем отрядом. Сэл предложила, чтобы половина отправилась к озеру Доминион за топливом и припасами и вернулась на «Белую Алису». Другая половина должна была остаться на станции с дочерью.

Мы проголосовали и определили, что ботаник и биолог останутся ухаживать за теплицей и Авророй, а программист и метеоролог будут поддерживать связь, на случай если даст о себе знать база.

Картограф, географ, инженер и Сэл решили отправиться к озеру на следующий день. Мы не обсуждали, насколько рискованно отпускать инженера на задание вместо наблюдения за генератором. Мы предпочитали думать о ее отъезде как о твердом обещании оставшимся жителям «Белой Алисы»: удача будет на нашей стороне.

В ту ночь мы долго сидели на кухне в полной темноте, чтобы экономить энергию, и держались за руки. И тогда что-то произошло между нами: ток, вибрация, биение пульса друг друга. Мы закрыли глаза и начали дышать вместе, как единое целое.

Прежде чем четыре из нас ушли, каждая по очереди подержала Аврору на руках. Она все еще ждала, что прибудет летающая машина-стрекоза. Говорить ей, что стрекоза может никогда не прилететь, было невыносимо, поэтому мы рассказали историю о девочке, которая могла ходить по льду и выживать даже в самые холодные зимы. Аврора внимательно слушала, уютно устроившись на своей кровати в библиотеке.

– Обо мне? – спросила Аврора, почти засыпая.

Мы поцеловали ее в лобик.

– Обо всем, – ответили мы, вплетая в голоса фальшивую нотку счастья.

Глава 13. Грант

Утром Грант зашел в кафетерий позавтракать и обнаружил, что Копатели сгрудились и о чем-то перешептываются. Заметив его, они поворачиваются.

– Бригадир не явился, – говорит Волч.

– Вы проверили его комнату? – уточняет Грант. – Может, он еще в отключке.

– Живчик проверил, его нигде нет, – отвечает Волч.

Копатели завтракают в тишине, пока кто-то не предполагает, что Бригадир отправился на стройку загодя. Эта мысль их немного успокаивает, и к моменту, когда Копатели переодеваются в рабочую одежду, общее настроение уже более-менее приподнятое.

Грант прощается со всеми и остается за столом, уставившись в чашку с кофе. Пора готовиться к занятию, но его мысли упрямо возвращаются к победе в игре и разговору с Ивой. Приз все еще ждет, если бы Грант наконец набрался смелости. Но стоит ему только подумать, как он вновь чувствует прикосновение Джейн. Слышит ее вздох над ухом. Видит, как Джейн щурится на солнце, обняв его, Гранта, за шею, как Джейн читает книгу на пляже, а затем заходит в океан в задранных до округлых, идеальных коленок джинсах. Вспоминает их тихий, спокойный секс, которым они однажды занимались на спущенном надувном матрасе во время похода, и блины, которые ели на ужин, когда были на мели.

В груди разрастается темная печаль, и Грант закрывает глаза.

«Не плакать, – думает он. – Не смей, сука, плакать».

Он снова открывает глаза. «Ну же, соберись. Быстрая прогулка – то, что нужно. С утра хорошо прочистить голову и все хорошенько обдумать».

Выйдя со склада, Грант видит на стоянке черный внедорожник Мейера.

Мейер опускает стекло со стороны пассажира:

– Грант, мы можем поговорить?

Последнее, что сейчас хочется Гранту, – это провести ближайший час с Мейером, пока тот поэтически вещает о елях.

– Отложим на потом? – Грант указывает на шоссе. – Я хотел прогуляться.

– Не стоит бродить снаружи в одиночку, это небезопасно, – замечает Мейер. – Садись, я объясню почему.

Понимая, что выбора нет, Грант забирается на место рядом с водителем. Пойнтер на заднем кресле лениво поднимает голову и приоткрывает один глаз. Разглядев Гранта, собака снова опускает голову на лапы и засыпает. Мейер, в отличие от нее, выглядит так, словно не спал всю ночь. Он отвинчивает крышку фляжки и делает большой глоток.

– Бригадира больше нет. Сегодня он не ночевал у себя.

– Вернулся домой?

– Нет, невозможно. Никто не может покинуть лагерь самостоятельно. Я попросил Копателей продолжить поиски, но, боюсь, шансы найти его живым невелики. Нередки случаи, когда человек теряет дорогу в лагерь, если ушел в подпитии.

– Вы хотите сказать, что он мертв? – в шоке спрашивает Грант.

– Пропал без вести, Грант. Бригадир пропал без вести. Надеюсь, мы его найдем, как только растает снег, и сможем отправить останки семье. – Мейер делает еще глоток. – С нашими соболезнованиями, разумеется.

– Вы как-то слишком спокойно к этому относитесь.

– Реалистично. Кроме того, одна смерть ничто по сравнению с тем, чего мы здесь добьемся.

– Добьемся? – огрызается Грант. – Здесь нечего добиваться! – он переходит на крик, но сейчас ему все равно. – Я видел стройплощадку, и это просто гребаная дыра! Нет никакого кампуса! Вы мне солгали, Мейер!

Мейер молча выводит внедорожник со стоянки и двигается по шоссе.

– Я сказал то, что заставило тебя сюда приехать. Увидел досье и возложил на тебя большие надежды. Но ты меня разочаровал.

– Вы говорите как мой отец.

Голос Мейера становится равнодушным.

– У меня с ним ничего общего.

Озеро теперь справа от них, прохладное и голубое. Еловый лес здесь гуще. Мейер паркует внедорожник перед серебристым трейлером, стоящим в роще.

– Где мы? – спрашивает Грант.

Голос Мейера снова смягчается.

– Заходи внутрь, разделим трапезу. У меня к тебе важный разговор. – Он протягивает Гранту фляжку. – Ну же, сделай мне одолжение.

Грант берет фляжку и пьет. Виски подтачивает его решимость.

– Хорошо. Но я не останусь надолго.

– Вот это настрой! – Мейер хлопает Гранта по спине и ведет в трейлер.

Внутри он жестом приглашает его устроиться в маленькой кухне-столовой. Собака идет за ним следом и скребет лапой дверцу шкафа в поисках съестного. С одной стороны трейлера располагается односпальная кровать со смятыми простынями, рядом – большой чертежный стол под маленьким окном. Воняет отхожим местом и мясом на грани тухлятины.

– Сколько вы тут живете? – спрашивает Грант, оглядывая запущенный дом на колесах.

– Несколько месяцев. Не самое удобное место обитания, но пока сойдет. – Мейер вытаскивает ножом из банки сочащийся персик и отправляет его в рот. – Знаешь, ты чем-то напоминаешь меня самого. Все эти бесполезные добродетели. Эта уолденская мораль. Когда я начал работать архитектором, мне было примерно столько же, сколько тебе сейчас. И я думал, что смогу изменить мир. Но альтруизм угасал по мере того, как я становился старше и видел мир таким, какой он есть. А если бы я тебе сказал, что строил жилье для богатых, чтобы привилегированное меньшинство жило свободно от катастроф и страданий? Ты бы сидел сейчас в этом трейлере?

Грант раздраженно отворачивается:

– Не уверен. Может быть.

– Нет, тебя бы здесь не было, Грант. Я знаю о твоих книгах, о твоих мнимых радикальных наклонностях и о том, что случилось с твоей хорошенькой подружкой из рабочего класса. Я все это знаю и сочувствую.

От упоминания Джейн Гранту становится плохо. Он пристально смотрит на Мейера и произносит:

– Ничего вы не знаете.

– Слушай, я не должен тебе это объяснять. Книги, стихи и люди, стоящие шеренгой и жгущие флаг в знак протеста, не имеют ни малейшего значения, когда мы умираем от жажды, сгораем на солнце или тонем в море. День зеро приближается ко всем нам. Для одних он наступит раньше, чем для других, но он неумолимо надвигается, рубеж, за которым нас не станет. Это называется смерть, Грант. Единственная демократизирующая сила, что у нас осталась.

– Мне кажется, правильнее это называть неравенством, – рычит Грант.

– Нет-нет, ты ошибаешься. Ты все еще теряешься в дебрях риторики, которая здесь ничего не значит. – Мейер бросает нож на стол. – Хочу, чтобы ты посмотрел кое на что, пока я готовлю нам поесть. Может, тогда поймешь.

Пока Мейер помешивает фасоль в кастрюле на одноконфорочной плите, Грант просматривает стопку чертежей. Они гораздо подробней тех, что показывал ему Бригадир, на них прорисованы поселения за пределами периметра лагеря, глубже на север.

– Судя по плану, тут хватит места разместить небольшую страну, – замечает Грант, разглядывая вид сверху на группу поселений, разбросанных по бескрайней тундре. Всматривается в схему, на которой прорисованы концентрические сектора. – Похоже на Плавучий город.

– Присмотрись. Ты увидишь, что мое детище гораздо амбициознее Плавучего города.

Самое большое кольцо окрашено в зеленый цвет пастбищ и природного заповедника, окаймленного синими тонами района развлечений. В сердце чертежа блестит серебряный круг.

– Что находится в центре? – спрашивает Грант.

– Кампус, – отвечает Мейер. – Памятник обучению и приобретению знаний.

Он ставит на стол две исходящие паром миски и просит Гранта принести чертеж.

– Как думаешь, в чем самый большой недостаток Плавучего города?

– Граждане, – отвечает Грант. – Их техническая элитарность и полное отсутствие демократического прецедента.

– Согласен. Плавучий город изначально задумывался как место, где могут сосуществовать и создавать новое будущее люди из всех слоев общества. Но твой отец посчитал иначе. Именно он сказал мне, что город будет открыт лишь для тех, кто сможет купить в него вход.

Грант откладывает ложку:

– Откуда вы знаете моего отца?

– Ты и правда считаешь, что ты тут из-за блестящей диссертации? – вдруг повышает голос Мейер. – Когда «Гримли Корпорейшн» стала мажоритарным акционером, твой отец страстно возжелал встретиться с главным архитектором города. Это он рассказал мне о своем умном, не по годам развитом сыне. О тебе было так просто все узнать, Грант. Достаточно польстить родителям.

Грант мгновение смотрит на Мейера, и от лица отливает кровь. Конечно. Тот самый главный архитектор, на которого столько жаловался в работе отец. В то время Мейер подписывался инициалами, и Грант не сумел сразу провести параллель.

Мейер расплывается в такой редкой веселой, безудержной улыбке, обнажая верхний ряд кривых зубов.

– Мы почти исчерпали изначальный капитал, и надо двигаться дальше. Твоему отцу придется неплохо вложиться, но, я уверен, он поддержит любой проект, частью которого будет его сын.

– Вы сами по себе, Мейер. Я покидаю лагерь.

– О, так скоро? А как ты собираешься его покинуть? Непохоже, что за углом ждет самолет.

Грант представляет, как Ива бродит у «Миллениума» и рядом с ней вышагивает питбуль.

– Я найду выход.

– Тебя здесь не найдет даже отец, Грант. Красота и сила этого места в том, что мы здесь наконец изолированы от внешнего мира. – Мейер указывает на миску Гранта: – Кушай, пока не остыло. Работа только начинается.

«Белая Алиса»

Мы вчетвером целый день ехали по землям коренного народа и остановились, только достигнув линии деревьев, которые свидетельствовали, что мы успешно миновали вечную мерзлоту. Вдалеке виднелись черные снегоходы, съезжавшие по замерзшей дороге к скоплению домов, где в снегу играли маленькие фигурки детей. Географ предупредила, что народ дене, который жил и охотился здесь, успешно защитил свои земли от посягательств нефтяных компаний с помощью дорожных блокад и судебных запретов.

Мы разбили палатку под корявой сосной на окраине леса и перекусили мясными консервами.

– Останемся здесь на ночь, а утром двинемся к Доминион-Лейк, – сказала Сэл. – Впереди еще день езды.

Мы проспали в утепленных спальниках всего четыре беспокойных часа, зная, что если задержимся хоть на минуту дольше, то получим обморожение. Оно уже поразило левую руку инженера, пока она вела снегоход. Она заверила, что пока сможет работать правой, если случится худшее.

Худшим оказалась не потеря конечности, а вид на Доминион-Лейк. Мы поднялись на небольшой холм к северу от деревни и увидели скромное поселение вокруг озера: маленькие домики вдоль расчищенных улиц, металлические вспышки света на корпусах грузовиков, едущих по шоссе.

Эта картина, при всей ее банальности, сломала что-то внутри нас. Пока мы страдали на станции, терзаемые страхом замерзнуть насмерть с нашей дочерью, этот городок беспечно продолжал жить. Он выглядел безопасным, в хорошем смысле слова причудливым, даже миленьким, хотя мы презирали это определение за его уменьшительно-ласкательный смысл. Станет ли это место нашим спасением?

– Вон там, – указала Сэл, заметив дымовые трубы, торчащие из-за темного участка леса на другой стороне озера. Мы не видели, откуда шел дым, но понимали, что он значит. Фабрика или нефтезавод, воплощение промышленности, которая дарила этому региону процветание.

Мы двинулись в сторону завода, огибая восточную границу замерзшего озера. Дым простирался на многие километры, закрывая небо над нами. Приблизившись, мы почувствовали его насыщенный запах: плавильни, тепла, выхлопных газов, нефти.

Первым мы проехали жилой лагерь. Многие сотни мобильных домов, отмеченных короной империи. Прямоугольные, напоминающие транспортные контейнеры, которые путешествовали с востока на запад, доставляя товары. По большей части лагерь был пуст, между домами сновали разве что несколько уборщиков и поваров. Основное действо проходило на участке.

«Бездна» – вот слово, которое часто используют для описания пустоты. Но при беглом осмотре мы не обнаружили ни ямы, ни оврага, ни кратера. Увидели, что земля изрезана и вскрыта, рваная рана так глубока, что невозможно разглядеть, насколько сильно она кровоточила. Пронизанные останками уничтоженных видов отложения, слой за слоем из доисторических костей и растительности, теперь отмеченные новой полезностью. Миллионы лет разложения, вырытые в пылинке времени.

Мы слезли со снегоходов, наблюдая за работой мужчин. Внизу ямы крошечные оранжевые точки механических экскаваторов выкапывали осадок, пробивая дорожки к самосвалам, выстроившимся вдоль края площадки. Инженер объяснила, что грузовики поедут в сторону дыма: фильтровать или перерабатывать осадок в битум на нефтеперерабатывающем заводе.

Мы не стали следовать за грузовиками, понимая, что на заводе мы станем незваными гостями. Нам не нужна сырая нефть, нужна обработанная: очищенная, отфильтрованная и упакованная в бочки. Нам нужна заправка.

Картограф подтвердила, что в этом регионе только одно шоссе в направлении север – юг. Доминион-Лейк – последнее поселение на нем, и она была уверена, что мы найдем заправочную станцию на его окраине.

«И-Зед» представляла собой небольшую двухколоночную заправку с отапливаемым домиком, где сидел и пялился в телефон мальчик-подросток. Сэл постучала, и он поднял голову, затем чуть-чуть приоткрыл окошко.

– Колонки принимают карты, – сказал он.

– У нас нет карт, – извиняющимся тоном сказала Сэл.

Подросток ткнул в написанное от руки объявление: «ПЛАТИТЬ НА КОЛОНКЕ».

Мы годами не пользовались карточками. В последний раз вытаскивали кошельки еще на начальной подготовке, когда перед заброской ужинали в придорожной закусочной. База не снабдила нас карточками или канадскими долларами, и в то время мы о них даже не подумали. Какая нам польза от денег, если их негде потратить?

– Можете налить нам в долг? – Сэл продолжала улыбаться. – Мы только начали работать на буровой, первая зарплата на следующей неделе. Нам можно доверять.

Подросток указал на вторую табличку, приклеенную ниже: «В ДОЛГ ДО ЗАРПЛАТЫ НЕ ОТПУСКАЕМ».

– Извините, – сказал он и снова уткнулся в телефон, – правила компании.

Сэл с досады хлопнула по стеклу. Парнишка выронил аппарат и отшатнулся от окошка.

– Я звоню шефу!

– Забудь, – буркнула Сэл. – Мы что-нибудь придумаем.

Она глянула на нас, и мы сразу осознали серьезность положения. По подсчетам инженера, запасов топлива на станции хватит на неделю. Пошел четвертый день, как мы ушли. На обратный путь уйдет еще два. Если не найти решение проблемы к заходу солнца, смысла возвращаться на «Белую Алису» не будет.

С тех пор как мы покинули станцию, мы старались не думать об Авроре. Но когда отъезжали от заправки, наши мысли устремились к дочери. Что она делает прямо сейчас, пока мы в ужасе представляем, как замедляется ее сердце, а глаза затягивает пелена? Быстрее ли ребенок замерзнет до смерти, чем взрослый? Или юность позволяет прожить чуть дольше? Мы не знали, что хуже: смотреть, как она умирает, или то, что она умрет без нас.

Пришлось поездить целый час, прежде чем удалось найти первую цель. Оранжево-бежевый дом-фургон с поднятой крышей, припаркованный на обочине. Судя по тусклому свету за занавесками в «огурцах», внутри кто-то был.

Спрятав снегоходы за деревьями, мы двинулись следом за Сэл ко входу в фургон.

Она легонько постучала.

– Есть кто?

Тишина.

Сэл постучала еще раз, и в конце концов мы услышали мужской голос:

– Секунду!

Шуршание бумаг, шарканье по полу. Дверь распахнулась, и на пороге появился мужчина с ясными глазами и клочковатой бородой, в заляпанных джинсах и толстовке с капюшоном. В руке – банка пива, за ухом – наполовину выкуренная сигарета.

Увидев нас, он не встревожился, даже не удивился. Словно это обычное дело, когда к нему в фургон стучатся четыре женщины в военной форме.

– Заблудились?

Мы закивали.

– Ну, заходите погреться, пока сориентируетесь.

И мы вошли в хаос его фургона. Внутри стояла жара под тридцать пять градусов, и вскоре мы поняли почему. У стены фургона был установлен огромный террариум, а на земляном ложе свернулась блестящая змея.

– Северина спит, но скоро проснется. С тех пор как мы приехали в Доминион-Лейк, она не очень хорошо себя чувствует. – Он выудил сигарету из-за уха и закурил, постукивая по стеклу террариума. – Я все повторяю, что ей станет лучше, как только мы найдем работу, но она ненавидит снег.

Мужчина посмотрел на нас и пожал плечами:

– Вот такая она, змея-то. Предпочитает свою среду обитания той, которую ее вынуждают терпеть.

Сэл кивнула, словно прекрасно понимала проблемы рептилий, живущих на севере.

– Я раньше тоже разводила змей, – солгала она. – Когда жила в Мохаве.

– О, да неужели? – Усмехнувшись, мужчина устроился на стуле, заваленном грязным бельем, и жестом указал нам на кровать в том же состоянии. – Северине бы там понравилось.

Он докурил, бросил окурок в пивную банку и убрал ее под стол.

Мы сидели и смотрели, как три белые мышки бегают в колесе в маленьком стеклянном аквариуме на крошечном столике. Они все крутились и крутились, сосредоточенно глядя перед собой красными глазками. Мужчина открыл крышку и взял одну мышь.

Зверек пищал и извивался, пытаясь освободиться.

– Ну тише, – сказал он, погладив мышке живот.

Кулак сжался, она перестала трепыхаться. Мужчина открыл большой террариум и бросил белую тушку на спящую змею.

– С тех пор как мы приехали сюда, Северина больше не убивает добычу. Приходится самому это делать. Кажется, у нее депрессия или что-то типа того. – И он печально покачал головой.

Мы оглянулись на мышей – две оставшиеся никак не отреагировали на то, что их популяция сократилась на треть. Они продолжали бегать в колесе.

– Так вы тоже к буровым? – спросил мужчина.

– Именно так, – живо подтвердила Сэл. – Но наша собака потерялась в лесу.

– Ищейка? – уточнил мужчина.

– Нет, дворняга. Как и Северина, она не привыкла к холоду, и мы надеемся ее отыскать.

Хозяин фургона покачал головой.

– Собаки плохо переносят морозы, если не приучены. Как долго ее нет?

– Всего несколько минут до того, как мы нашли вас. Уверена, она где-то поблизости.

– Может, повезет, – сказал мужчина, встав со стула. – Давайте-ка пойдем посмотрим.

Сэл кивнула.

– Вы не против, если мои коллеги останутся здесь и погреются, пока мы будем искать?

– Отличная мысль. Северина не любит оставаться одна. – Он обернулся к нам: – Если она проснется, попробуйте заставить ее поесть. Бедолага не ела уже несколько дней.

Мы пообещали обязательно так и сделать, и мужчина вышел следом за Сэл. Как только они скрылись за деревьями, мы принялись выгружать из фургона вещи. Сначала белье, затем пустые бутылки и кухонные принадлежности, ящики из-под молока, заполненные металлическими обломками, затем грязное постельное белье и матрас. Когда мы принялись вытаскивать террариум, Сэл вернулась одна.

– Все было быстро и безболезненно, – сказала она нам. – Он ничего не заподозрил.

Сэл осмотрела нутро теперь уже чистого фургона.

– Хорошая работа. Мы проделали половину пути.

Внутри на полу остался только домик с двумя белыми мышками. Зверьки продолжали наматывать круги в колесе.

– Для Авроры, – сказали мы.

Но сами понимали, что нет. Мы оставили мышей, чтобы рядом был кто-то живой.

Мы припарковали фургон и два снегохода на переполненной парковке торгового центра «Миллениум» и тянули соломинки, кто пойдет выполнять вторую часть миссии. Сэл пропустила раунд, сказав, что уже отпахала. Самая короткая соломинка досталась географу. Она кивнула. Мы проводили ее в торговый центр и нашли в задней его части универмаг.

Сначала географ остановилась у стенда с косметикой. Салфеткой и средством для снятия макияжа она стерла с лица грязь. Затем нанесла на кожу сладко пахнущий крем, покрыла веки темными тенями и завила ресницы. Трансформация произошла мгновенно и порядком нас насмешила. Мы хохотали, когда она вернулась. Выглядело так, словно на ее тело поставили другую голову. На географе все еще красовалась грязная униформа, а из длинного меха она соорудила шарф.

– Выглядишь нелепо, – сказала Сэл.

– Иди к черту, – показала ей палец географ. – Не моя вина, что мужчин привлекает подобное.

Мы шли за ней и все еще посмеивались. В отделе нижнего белья географ прихватила черный кружевной бюстгальтер и подходящие к нему стринги, а затем подцепила красное мини-платье из атласа и пару золотых туфель на каблуках. Но когда она вышла из примерочной, смеяться мы перестали.

– Что? – спросила она, увидев наши лица. – Перебор?

Географ совершенно преобразилась. Исчезли твердость и жилистость женщины, которую мы знали и любили. На ее месте возник фантом красоты. Географ словно испарилась, вместо нее мы видели желания мужчин, затеняющие ее лицо, тело и голос.

– Нет, – замотала головой Сэл, – идеально.

Она достала из кармана черный маркер и кинула географу.

– И еще кое-что, последнее. Напиши наше имя.

– В примерочной? – уточнила географ.

– Да, – подтвердила Сэл. – Напиши «Белая Алиса». Хочу, чтобы мы оставили след.

Географ пожала плечами и накарябала «ЗДЕСЬ “БЕЛАЯ АЛИСА”».

Мы расплатились за одежду найденной в фургоне наличкой. Покинули торговый центр мы уже будто и не вместе. Никто не подумал, что наша грязная троица как-то связана с этой красивой женщиной, словно парящей в воздухе.

Вторая наша цель сидела в вестибюле более приличного из двух отелей в городе. Когда вошла географ, мужчина сразу обратил на нее внимание. Он находился здесь в двухдневной командировке и прилетел накануне вечером. Географ присела за столик рядом с ним в баре отеля и заказала бокал красного вина. Мужчина обернулся, она ему улыбнулась.

– Вы здесь работаете? – спросил он.

– Да, – ответила географ. – А вы?

Он продемонстрировал именной бейдж на шнурке.

– На империю. Я здесь с бухгалтерами.

– Потрясающе, – прокомментировала географ и подалась ближе.

Мужчина рассмеялся.

– Примерно так и есть. Мы тратим чертову уйму времени в попытках понять, что делать с этими ценами, – и следующие несколько минут он сокрушался астрономическими затратами на извлечение битума из земли.

Географ кивала в нужных местах и пила вино. Когда он сделал паузу, она спросила:

– Вас интересуют тектонические плиты?

– Нет, не особо. Не любил географию в школе. Я больше по финансовой части. А почему вы спрашиваете?

– О, просто так.

Географ исчерпала все темы для разговора, но вскоре выяснила, что ее слова не имеют никакого значения. Пока она поддерживала зрительный контакт и время от времени улыбалась, мужчина продолжал трепаться сам.

А это дело он явно любил. Сначала втирал о нестабильности нефтяной промышленности и невероятных затратах на доставку битума на рынок в таком экстремальном климате. Затем – о ценах на недвижимость в его родном городе (Даллас? Хьюстон? Географ не запомнила названия) теперь, когда процентные ставки упали, а после – о невероятном бургере, который ему довелось откушать во время пересадки в Миннеаполисе, и задался вопросом, правда ли, что употребление более полкилограмма мяса зараз существенно увеличивает вероятность сердечного приступа.

Так продолжалось часа два, к тому времени географ допила третий бокал вина, и ее терпению вдруг настал предел. Сейчас она предпочла бы что угодно, лишь бы не быть свидетелем этой односторонней беседы. Чистить засорившийся унитаз. Копать канаву под труп. Пройтись голышом по замерзшему озеру. Да хоть трахнуть этого мужика на акриловом покрывале в его безвкусном гостиничном номере.

Перейти из общего лобби-бара в личное пространство номера оказалось удивительно легко. Достаточно было всего лишь спросить, не хочет ли мужчина подняться к себе. Намек он понял мгновенно. Мужчина расплатился по счету и продолжал говорить всю дорогу до лифта и в коридоре, пока открывал дверь.

В номере он внезапно перешел к делу, и географ смогла оценить его способности «по финансовой части».

– Итак, два часа в баре и теперь непосредственно обслуживание, так? – Он быстро провел в уме подсчеты. – Около двух тысяч за всю историю.

Географ постаралась не сильно вздрогнуть. Адекватная сумма, однако она и близко недотягивала до той, что была нам нужна.

– Сколько у тебя наличными?

Он вытащил бумажник, заглянул внутрь.

– Примерно столько и есть, ну, может, еще тысяча.

– Нет, я имею в виду: сколько ты можешь снять в банкомате?

– Ты стоишь больше двух тысяч? – нахмурился мужчина. – Довольно дорого для эскорта в этих краях.

– У меня высокая квалификация, – парировала географ.

– Не сомневаюсь. – Мужчина посмотрел на нее с новым интересом. – Заплачу, сколько захочешь.

– Хорошо, – кивнула она, – договорились.

После того как он был удовлетворен, географ повернулась к нему в постели и спросила, не голоден ли он.

– Давай возьмем по бургеру, – прощебетала она. – Через дорогу делают на вынос.

– Уже поздно, – пробормотал он сонно. – Может быть, завтра.

– Нет, сейчас. – Географ села и включила прикроватную лампу.

– Ладно-ладно. – Он неохотно натянул одежду. – У кого-то аппетит разыгрался, а?

Он рассмеялся, но на сей раз географ его не поддержала.

Снаружи, на парковке, поглядывая на часы, их ждали мы. Миссия географа заняла гораздо больше времени, чем планировалось, а чтобы вернуться на «Белую Алису» вовремя, мы должны были выехать до рассвета.

Увидев географа под руку со второй целью, мы облегченно перевели дух. С ней все хорошо. И, что еще важнее, она добилась успеха.

Когда они проходили мимо фургона, Сэл распахнула дверь. Это был сигнал. Мы затащили вторую цель в фургон и зажали ему рот рукой.

Сэл приставила пистолет к его виску и прошипела:

– У нас очень простая просьба. Мы отвезем тебя к ближайшему банкомату, и ты снимешь весь суточный лимит. Потом – к следующему, и ты проделаешь то же самое. После этого мы высадим тебя обратно здесь же, и ты вернешься в отель в целости и сохранности. Вот и все.

Мужик забился, и Сэл, не церемонясь, ударила его в висок рукоятью пистолета. По лицу пленника потекла струйка крови.

– Сделаешь? – спросила Сэл.

Он кивнул. С кровью смешались слезы.

– Он все сделает, – произнесла географ. – Можешь дать ему сказать.

– У меня двое детей! – затараторил мужик. – В бумажнике фото! Я должен к ним вернуться!

– Мы тоже, – произнесла Сэл и провела пальцем в перчатке по кровавому следу.

Мужик сделал в точности так, как ему было сказано, и снял максимальную сумму наличных. Картограф пересчитывала наличные и складывала их в бардачок в фургоне. По ее словам, теперь денег хватало.

После визита к последнему банкомату мы двинулись прочь от огней города.

– Куда мы его везем? – спросила географ.

– Помни, что мы всегда говорили, – ответила Сэл. – Никаких нештатных ситуаций.

Пока географ находилась в отеле, Сэл объяснила: даже если вторая цель пообещает сидеть тихо, мы не можем быть на сто процентов уверены, что он сразу же не сообщит в полицию про оранжево-бежевый фургон и тысячах долларов, обретающихся в его бардачке. И даже если мужчину связать и оставить где-то до конца нашей миссии по добыче топлива, все равно оставалась вероятность, что он освободится и сбежит.

Самым простым выглядело единственно разумное решение.

Когда мы добрались до замерзшего озера, солнце уже показалось над горизонтом. Мы связали мужчине руки и ноги шнуром, заткнули рот кляпом и надели на голову пластиковый пакет. Вытащили из фургона, пронесли по каменно-твердому льду озера. Сэл шла впереди с пилой, а мы медленно волокли пленника следом. Когда мы добрались до нее, Сэл как раз закончила вырезать идеально ровный круг.

– На счет три, – скомандовала она.

Раз…

Два…

Три…

Мы спихнули тело в прорубь.

Глава 14. Грант

Копателям дают два выходных дня. Первый – чтобы похоронить вещи Бригадира, второй – чтобы выпить за его упокой. Вся бригада и Грант выезжают в еловую рощу. Стоит мрачный день, как нельзя лучше подходящий для поминок человека, который на деле никому и не нравился. Ни снега, ни ветра. Лишь серое небо и тишина, и ее прерывает лишь ястреб, что срывается с насеста, чтобы спикировать на грызуна.

Без тела панихида приобретает своеобразный ход. Живчик и Волч роют яму. В нее опускают пластиковый пакет с надписью черным маркером «Бригадир». Там все, что осталось от человека: серебряная цепочка с жетоном аллергика, кольцо в виде черепа, бронзовая фляжка.

Копатели молчат, уставившись в землю. Грант гадает, о чем они думают. Жалеют об утрате Бригадира или испытывают облегчение, что его больше нет? Или видят знак, что смерть всегда рядом, тянет костлявые руки?

Глядя в дыру в земле, Грант ощущает пустоту внутри. Мейер прав: книги и стихи ничего не значат. Что бы Грант ни делал в лагере, он никак не изменит жизнь этих людей. Все его преподавание, вся его глупая вера в чтение и письмо – бесполезная трата времени. Тот факт, что его держат здесь в качестве залога для колонии Мейера, заставляет Гранта осознать мучительную правду.

Даже на Крайнем Севере его по-прежнему определяют сила и влияние семьи.

Грант поднимает глаза и видит, что Волч тихо плачет. Живчик пытается его обнять, но тот отмахивается и ладонью утирает слезы.

– Мы ничем не лучше животных! – кричит Волч в яму. – Ничем не лучше грязи!

Каждый Копатель берет лопату и вонзает ее в рыхлую землю.

Грант больше не в силах смотреть на могилу. Пока яму забрасывают землей, он стаскивает перчатку и крутит на пальце выпускное кольцо.

«Джейн, – думает он, – простишь ли ты меня когда-нибудь?»

* * *

Для Джейн угроза катастрофы была обыденной реалией. Она выросла в городе, где сезон пожаров начинался в мае и заканчивал тлеть только к сентябрю. Небо заволакивало таким густым дымом, что солнце казалось крохотной розовой точкой. Лето Джейн проводила в доме с воздушным фильтром, включенным на полную, а когда становилось невозможно разглядеть соседский гараж через дорогу, ловила попутку до супермаркета, где работал ее отец. Гигантский склад без окон никогда не страдал от капризов погоды. Внутри горели лампы дневного света, температуру поддерживали массивные очистители воздуха. Ветер, град, огонь, мокрый снег, дождь – ничто не проникало в построенную на равнине монолитную коробку.

Однажды Джейн рассказала Гранту, что ее отец считал себя счастливым человеком, поскольку у него был доступ в самое холодное помещение в регионе. Пока отец заполнял гудящие морозильные камеры, Джейн часто сидела на ящике с замороженными куриными окорочками. Когда она переставала чувствовать пальцы на ногах, шла греться в торговые ряды, рассматривая товары из восточной страны, в которой ей никогда не побывать.

Именно Джейн немедленно бросилась действовать, когда прозвучало предупреждение об урагане «Ксавьер». Грант и Джейн готовили ужин в своей студии, как вдруг в ленте Флика у обоих появился прогноз погоды. Ожидалось, что бурлящее пятно в Атлантике обрушится на сушу Новой Англии намного севернее, чем все предыдущие ураганы.

– Нужно подготовиться, – сказала Джейн.

Она набрала в ванну воды, заполнила кухню продуктами длительного хранения и заклеила окна. Купила свечи, фонарики, допотопный приемник на батарейках, чтобы слушать радиочастоты, если отключится Флик.

– Если шторм и правда будет таким страшным, нас выручат мои родители, – пообещал Грант.

– А если они за нами не придут? – спросила Джейн, и ее голос дрогнул.

Тогда Грант впервые увидел ее такой испуганной, и ее уязвимость его глубоко тронула. Ему нравилось чувствовать себя тем, кто о ней заботится. Грант поцеловал Джейн в губы.

– Ну, я-то буду с тобой.

Джейн кивнула и уткнулась лбом ему в грудь.

Ураган «Ксавьер» налетел с яростью, которой Грант никогда не видел. Он вырос в регионе, где случались очень сильные шторма, но тут все было по-другому. Когда ураган обрушился на север Бостона, они с Джейн только проснулись. Потоки дождя хлестали по окнам, ветер рвал кроны кленов на их улице. Дерево упало и раздавило машину возле их квартиры, и вой автомобильной сигнализации стал зловещим предвестником грядущего.

– С нами все будет хорошо, – успокаивал ее и себя Грант. – Мы не в зоне обязательной эвакуации.

Словно дождавшись его слов, свет погас, и студия погрузилась во тьму.

– Думаю, надо уходить. – Джейн зажгла свечу. – В Уолдене же есть генераторы?

– Здесь мы в полной безопасности. У нас есть все, что может потребоваться. К тому же это романтично: ты и я против непогоды, – ответил Грант, прижимая Джейн к себе в тусклом свете свечи.

К вечеру, когда они мыли посуду, вся улица была затоплена. Сначала тротуар, потом ступени домов. Когда вода достигла окон магазина на углу, на мгновение снова включилось электричество, и Грант быстро подключился к Флику. Канал заполнили сообщения от отца.

Грант, дай нам знать, если тебе что-нибудь нужно. Мы в Плавучем городе, на подхвате, для тебя есть место.

Они становились все эмоциональнее:

Грант, дай знать: припасов достаточно?

Ты там? Пришли сообщение.

Грант, если мы не получим от тебя вестей в течение часа, я вылетаю.

Я в пути.

Выйдя из системы, Грант обнаружил Джейн в холодной темной ванной, освещенной серым квадратом окна в крыше.

– Что ты делаешь? – спросил он удивленно, проводя рукой по ее мокрым волосам.

Джейн рассказала, как в детстве часто находила обгоревшие трупы животных, пытавшихся убежать от пожаров.

– Я не хочу умереть как животное.

– Ты не умрешь. – Грант попытался ее поцеловать, но Джейн отвернулась.

– Откуда такая уверенность?

О прибытии отца возвестил рокот металлических лопастей. Грант поднял взгляд к окну и увидел вертолет, зависший над крышей.

– Твой отец?

Грант кивнул.

– Я схожу наверх, разузнаю. Приготовься, я за тобой вернусь.

Джейн вышла из ванной.

Грант поднялся на крышу. Ветер был таким сильным, что ему пришлось изо всех сил навалиться на дверь, чтобы открыть ее. Сквозь плотную завесу дождя он едва мог разглядеть в воздухе вертолет, отмеченный шпилем Плавучего города. Грант услышал голос не видимого в шторме отца:

– Приземлиться никак, Грант. Давай по лестнице!

– Одну минуту! – крикнул Грант в ответ. – Я позову Джейн.

– Нет минуты. Давай!

Вертолет нырнул ближе, и теперь Грант рассмотрел высунувшегося из двери отца. Этот образ надломил что-то внутри. Грант никогда не видел, чтобы отец ради него рисковал. Вертолет отбросило назад порывом ветра, и показалось, что отец вот-вот вывалится.

Грант бросился на крышу, и дверь с грохотом захлопнулась за спиной. Он тут же вымок до нитки.

– Иди на голос! – прокричал отец.

Грант встал на четвереньки и пополз по крыше на звук лопастей несущего винта. Когда отец скомандовал остановиться, он поднял голову и вцепился в перекладину веревочной лестницы. Как только Гранта втащили внутрь, отец крепко прижал его к себе:

– Мама будет так рада тебя видеть.

Не то чтобы слова любви, но лучшего он никогда от отца и не услышит. И Грант порадовался, что весь вымок и отец не видит, что он плачет.

– Мы должны вернуться за Джейн, – спохватился Грант, когда вертолет начал подниматься.

– Все будет хорошо, – успокоил его отец. – Пошлем за ней другую вертушку.

Грант смотрел, как исчезает из поля зрения крохотная крыша их дома. Бостон погрузился во тьму, лишь кампус Уолдена светился желтым.

С высоты полета Плавучий город выглядел более ошеломляюще, чем с материка. Каждый концентрический круг мерцал, и даже в шторм Грант мог разглядеть оранжереи и широкие пастбища на внешнем кольце города. Группа стеклянных шпилей Второго сектора выдавалась настолько высоко, что буквально протяни руку – и коснешься. В Третьем секторе горели огни, освещая магазины и рестораны голубым неоновым светом. Четвертый сектор было невозможно разглядеть четко. С неба самый центр Плавучего города походил на темную дыру.

Вертолет приземлился на крышу башни его родителей. В пентхаусе с видом на бурлящий Атлантический океан ждала мать. Когда Грант вошел, она подбежала к нему и заключила в объятия.

– Мой малыш, – проговорила она. – Мы так за тебя беспокоились.

– Где Джейн? Ее уже забрали? – спросил Грант, оглядываясь.

– Она скоро будет здесь, дорогой. А тебе следует поспать.

Грант позволил матери отвести его в спальню, сделанную для него лично, в которой он еще не провел ни одной ночи. Он снял мокрую одежду и забрался в кровать, на свежие простыни. Снаружи, далеко внизу, бушевал шторм, но наверху Грант пребывал в блаженной дали от него. «На минутку прикрою глаза, – подумал Грант, – а потом пойду на кухню, сварю кофе, сяду и буду ждать Джейн». Ветер, вьющийся между башен, пел колыбельную, словно призрак.

Когда Грант проснулся, наступило утро. В окно лилось солнце. На мгновение позабыв, как он сюда попал, Грант наслаждался видом, игрой света на голубых волнах океана, когда прилив мягко накатывал на берег.

«Джейн!» – вдруг вспомнил Грант.

Мать приготовила ему на комоде отглаженную отцовскую рубашку и брюки защитного цвета. Грант быстро оделся и, выбежав из спальни, обнаружил родителей в столовой. Они пили кофе и завтракали яйцами всмятку.

– Где она?

– И тебе доброе утро, Грант, – отозвался отец.

– Садись. Я поставила тебе тарелку, – мать похлопала по пустому стулу рядом с собой.

– Где Джейн? – снова спросил Грант.

Отец постучал серебряной ложечкой по нежной скорлупе яйца.

– Мы пытались отправить вертушку, но условия не позволили.

– Ты ее не забрал? – Во рту Гранта появился металлический привкус крови.

– Она в порядке, Грант. Пинсон подтвердил уровень воды на ее улице, наводнение некритичное. Она поймет, что произошло, как только ты ей все разумно объяснишь.

– Яичко? – предложила мать и снова указала на стул.

– Я должен ее найти. – Грант направился к двери.

Отец поднялся из-за стола.

– Брось, Грант. Туннель на материк закрыт. Транспорт заработает не раньше чем через неделю.

– И сраные вертолеты? – резко спросил Грант.

– Нет необходимости грубить. Все они отправлены на материк помогать тем, кто действительно нуждается. Разрушения катастрофические. Джейн – в числе счастливчиков. – Отец указал на тарелку. – И ты вполне можешь позавтракать.

Грант сел за стол и уставился на серебряную рюмку с идеально гладким, без единого пятнышка яйцом.

– Ну вот, разве не лучше? – спросила мать и улыбнулась. – Мы все снова вместе и там, где должны быть.

– Не могу поверить, что город достойно пережил шторм, – кивнул отец с ноткой гордости.

Грант вынул яйцо из рюмки и покачал на ладони. А потом, не говоря ни слова, со всей силы швырнул в стену. Над низким тиковым сервантом потекла густая желтая струйка.

Родители никак не отреагировали, продолжая орудовать ложечками. Через несколько минут из боковой двери вышла горничная и начисто вытерла стену.

В письме, которое Грант получил от Джейн, подробно описывалось все, что произошло после того, как он ее бросил. Она допила всю бутилированную воду, затем очистила ту, что была набрана в ванну, йодированными таблетками. Первым делом Джейн съела все свежие овощи и фрукты, глядя, как за окном поднимается уровень воды. Потом перешла на консервированного тунца, чтобы поддерживать уровень железа, и кукурузу с бобами для грубой клетчатки.

Джейн вычерпала воду из бачка унитаза и справляла нужду в суповую кастрюлю, которую поставила в ванной комнате. На пятый день дожгла последнюю свечу. А на седьмой написала:

Я начинаю привыкать к звуку своего плача в темноте.

Письмо Гранту ее отвлекало. Позволяло занять руки.

Поначалу оно было полно разъяренных слов:

Да как ты только посмел бросить меня и лакомиться филе миньон в своем хрустальном пентхаусе, ты, ублюдок? Ты любил меня лишь ради бунта, эдакой экзотики. Я была той, с кем, по твоему мнению, было бы забавно поиграть. А теперь, когда мир утонул в дерьме, ты бросил меня там, где нашел.

Джейн выплескивала всю ярость. Уходила в нее все глубже, во мрак, полный злобы. И когда она иссякла, Джейн написала, что ее разрывает изнутри:

Ненависть к тебе оставила во мне пустоту.

Затем она обратилась к унынию, чтобы напомнить себе, каково это – чувствовать:

Не надо было бросать дом и переезжать в город, который гордится своим безразличием к нуждающимся. Не стоило и думать, что я могу претендовать на что-то большее, чем положено мне по рождению, что жизнь здесь даст мне лучшую судьбу. Следовало остаться на выжженной равнине, наблюдать за клубами дыма каждое лето. Устроиться на работу к отцу, заменить его, когда из-за артрита ему стало тяжело поднимать коробки. Я должна была остаться дочерью своего отца и никогда не поддаваться этому пароксизму желания большего.

На третий день бремя прошлого стало невыносимым. Джейн написала, что все больше беспокоится за Гранта:

Что, если ты не смог подняться в воздух с отцом? Или внезапный порыв ветра столкнул тебя с крыши? Что, если ты вернулся за мной, как обещал, но вертолет/лодка/шлюпка перевернулись во время урагана? Что, если Плавучий город погрузился на самое дно моря?

Джейн перечисляла мрачные безысходные кончины Гранта и в итоге решила, что он жив:

Ты слишком привилегирован, чтобы умереть не на своих условиях.

Наконец Джейн стала писать о самом шторме. Каково это – много дней оставаться одной, когда в похожей на гробницу студии витали только ее мысли. Джейн снова стала сочинять стихи. Грант знал, что она забросила это занятие, когда решила, что поэзия – удел самовлюбленных. В самом конце письма Джейн призналась, что стала писать короткие стихи прямо на стенах:

В темном пятне утра

я спросила себя:

«Может ли страданье

быть утешеньем?»

По коридору одна

среди фото и дня

я гнала мысли о яде,

теперь я к ним с приглашеньем…

Джейн говорила, что стихи дерьмовые, но она нашла спасение в ощущении, что снова пишет, неприкаянная, свободная, водит рукой по ужасно горячей стене коридора:

Может быть, это светлое пятно, что я спасу от шторма. Ту часть меня, которая не утонула. Возвращение в мир слов, примирение с собственным сознанием.

Последняя строка письма, к которой Грант возвращался снова и снова, звучала просто:

По правде говоря, я все еще тебя люблю.

Отец Гранта не преувеличил. Туннель между материком и Плавучим городом закрыли на целую неделю. Когда он открылся, Грант сел на первый же поезд до района морского порта, а оставшиеся два часа пути до Олстона прошел пешком.

Он не узнавал города, который покинул. Улицы были завалены огромными кучами мусора и обломков: расколотые корпуса лодок, натащенных из гавани, разбитый перевернутый автомобиль, похожий на сломанную детскую игрушку. Грант увидел обвалившуюся Бостонскую Коммуну, где в затопленной лагуне лежали вырванные с корнем ивы. Он шел по переулку в Бэк-Бэй мимо рядов домов из красного кирпича с темными окнами, пока не добрался до размытых берегов реки Чарльз рядом с мостом Уолден. В реке плавало семейство гусей, серые пушистые гусята ныряли и плескались в мутной воде. Внезапно Грант разозлился. Как же они не замечают, что произошло вокруг?

Взломав дверь в их студию, Грант нашел Джейн в пустой ванне. Кончики ее пальцев запачкали синие чернила. Когда Грант ее вытащил, она не открыла глаза.

– Джейн, – позвал он. – Я здесь. Я рядом.

Грант осторожно положил ее на кровать и укутал в одеяло. Ее тело было холодным. Он взял Джейн за руку – она казалась безжизненной.

– Боже, Джейн. Отзовись!

Он тапнул Флик и подключился к горячей линии.

– Ваш номер в очереди – одна тысяча двадцать третий, – раздался голос автоответчика. – Пожалуйста, ожидайте, оператор скоро подключится.

Грант зарыдал:

– Моя девушка без сознания. Ей двадцать один, адрес: Олстон-стрит, пятнадцать, квартира одиннадцать. Мне немедленно нужна скорая помощь.

– Ваш номер в очереди – одна тысяча двадцать второй, – произнес автоответчик. – Пожалуйста, ожидайте, оператор скоро подключится.

Механический голос продолжал отсчет, Грант лег рядом с Джейн. Ее волосы пахли дымом и лавандой, наполняя Гранта маниакальной надеждой. Джейн все еще пахла собой.

Сбросив горячую линию, Грант набрал отца.

– Папа, – ему было больно произносить это, но он понимал, что иного варианта просто нет, – мне нужна твоя помощь.

Через полчаса над их домом завис вертолет скорой помощи Плавучего города. Два парамедика спустились по пожарной лестнице и перенесли Джейн.

– Для вас нет места, – сказал один, когда Грант попытался сунуться следом.

Несмотря на это, Грант протиснулся мимо них на крышу. Он стоял и смотрел, как вертолет взлетает и превращается в темное пятнышко над затонувшим городом. Грант чувствовал себя таким беспомощным, напрочь лишенным опоры. Почему он не послушал Джейн и не отвез ее в общежитие Уолдена, как она просила? Почему был так уверен, что сможет о них позаботиться?

Вернувшись в родительский пентхаус и услышав от отца, что Джейн мертва, Грант закричал и рухнул на пол. Он содрогался и захлебывался, рыдал в мягкий кремовый ковер в гостиной своих родителей и колотил кулаками по полу, пока не сбил костяшки в кровь.

После того как Грант смог взять себя в руки, он прошел в столовую, открыл тиковый сервант и разбил каждый предмет фамильного фарфора, который там стоял. Сервиз хранился со времен первых Гримли, сделавших имя и состояние на торговле после Войны за независимость.

Родители молча наблюдали, как он швырнул серебряное блюдо с инициалами предка в небьющееся окно. Блюдо отскочило в стеклянную лампу и разбило ее вдребезги. Осколок порезал Гранту щеку, и он вскрикнул, схватившись за лицо.

– Давай я вытру, – потянулась к нему мать, когда по его пальцам потекла кровь.

– Не смей ко мне прикасаться. – Грант взмахнул рукой, разбрызгивая алые капли по белому ковру.

Отец попытался его урезонить.

– Грант, мы понимаем, что тебе сейчас нелегко.

Грант развернулся к нему всем телом и рявкнул:

– Ты-то, наверное, и рад, что она умерла?! Ты всегда думал, что она недостаточно хороша, чтобы стать Гримли.

Отец покачал головой.

– Ты несправедлив. Это ужасный несчастный случай. Абсолютная трагедия. Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы тебе помочь.

Грант, весь перепачканный кровью, посмотрел на родителей.

– Отлично. – Он растянул губы в безумной улыбке. – Держитесь от меня подальше.

* * *

Джейн не оставила ни завещания, ни имущества. Поэтому Грант вернулся в студию, чтобы собрать и упаковать вещи в картонные коробки и сдать на нужды эвакуированных в надежде, что кто-то найдет применение ее книгам и чугунной сковороде, разномастным столовым приборам и ношеной одежде. Себе Грант оставил несколько самых дорогих предметов: поляроидный снимок Джейн, где она стоит на дюне недалеко от Крейн-Бич, кроличью лапку со связки ее ключей, ее дневники и самый колючий кактус в старой чашке. Чтобы они всегда напоминали о ней.

Перед уходом Грант нашел письмо Джейн. Оно, сложенное, лежало на подоконнике, где они любили пить кофе по утрам. Грант прочитал его залпом, пока день клонился к закату. С наступлением вечера он едва мог разбирать слова. Закончив, Грант выбрался на крышу, чтобы последний раз осмотреть окрестности.

Электричество все еще не работало, темнота скрадывала очертания города. Грант слышал голоса ночных птиц, возившихся в кронах согнутых и разбитых деревьев, и мелодичный гитарный перебор соседа, игравшего на пожарной лестнице. Везде царила тьма, кроме желтого отсвета Уолдена и далеких сине-зеленых огней Плавучего города.

По правде говоря, я все еще тебя люблю.

Через месяц в канале Уолдена Грант получил вакансию: «Ищу репетитора английского языка для инновационного кампуса на севере Канады». Обозначенная провинция граничила со штатом, где выросла Джейн, и вакансия казалась выходом, в котором Грант так отчаянно нуждался. Если поехать в Доминион-Лейк, рассуждал Грант, и учить там таких же студентов из рабочего класса, как семья Джейн, может быть, только может быть, он снова почувствует себя ближе к ней. Грант немедленно послал отклик на заявку и прошел собеседование по видеосвязи. Неделю спустя его приняли на работу.

Перед отъездом из Бостона он сказал родителям, что больше никогда не хочет их видеть. Профессорам – что желает получить новый опыт преподавания. Друзьям – что отчаянно мечтает уехать из страны. Но никому не назвал истинной причины, по которой согласился работать на севере вопреки всем ожиданиям и траекториям собственной жизни.

Он пошел на это, чтобы искупить вину перед Джейн.

Но пребывание в лагере заставило Гранта чувствовать себя еще дальше от Джейн, чем в Бостоне, где для них имел значение угол каждой улицы. В архиве его Флика Джейн все еще жива, пьет чай у окна, смеется в постели, тянется к нему во сне. Джейн без теней, без запаха, без вкуса. Факсимиле любви.

После похорон Бригадира Копатели везут Гранта обратно в лагерь. Вместо того чтобы сразу пойти на склад, Грант задерживается на улице. Джейн хотела бы, чтобы он уехал. Чтобы сумел постоять за себя, найти место, которое назвал бы своим. Чтобы спасся и не оказался где-нибудь в сугробе, рядом с окоченевшим телом Бригадира.

Грант разворачивается и переходит шоссе. Он зайдет в торговый центр и посмотрит, сможет ли Ива указать ему новое направление.

Глава 15. Роза

За ужином тема Бригадира присутствует так же незаметно, как отрубленная голова на столе. Роза садится последней и тихонько накладывает в миску пасту. Цветы пугающе молчаливы и сосредоточены на том, чтобы побыстрее закончить с едой. Юдифь наблюдает.

– Как тебе ужин, Жасмин? – спрашивает она.

– Восхитительно, мэм, – отвечает Жасмин, но не поднимает глаз.

Юдифь смеется:

– Не называй меня так. Сразу напоминает о возрасте.

Роза замечает, что поведение Юдифи изменилось с тех пор, как они сбросили тело Бригадира в озеро. Это больше не суровая и настороженная Мадам. Она кажется моложе, гибче, с ноткой юмора.

Юдифь не единственная, кто изменился. Исчезла колючесть Ивы. Она жизнерадостнее и непринужденнее. И более наблюдательна. Во время ужина она стоит у кухонной двери на страже, рядом привязан питбуль. На поясе Ивы нож Бригадира, ее правая рука покоится на рукояти.

Остальные Цветы находятся в разной степени шока. Флёр почти все время молчит и смотрит в стол, когда рядом Юдифь или Ива. Жасмин и Фиалка постоянно вместе и перешептываются всякий раз, когда предоставляется возможность. Ирис говорит рваными фразами, а затем стихает и часами молчит.

Роза гадает о том, просыпаются ли Цветы посреди ночи в ужасе от снов, в которых на горле Бригадира проступает темный разрез. Или где они все еще чувствуют свинцовую тяжесть его тела, которое волочат по льду? Конечно же, да.

Теперь они сообщницы.

Сестры.

После смерти Бригадира Роза проводит ночи в размышлениях: что теперь делать, раз выяснилось, что все обещания Дэмиена – ложь? Квартира в Плавучем городе, безопасность, гражданство для матери. Ложная надежда, что они могли бы стать частью жизни, свободной от угроз внешнего мира.

Роза ненавидит Дэмиена за обман, а себя – за то, что так легко ему поверила, что поддалась привычному для него методу порабощения, что оправдывала его действия рутинным методом получить больше власти. Теперь Роза понимает, что власть не дается – ее захватывают. Не стоило ждать, пока кто-нибудь эту власть ей подарит. Она должна взять все своими руками и так, как захочет сама.

Роза думает, что именно могла бы рассказать Мейеру сейчас, после всего случившегося. Как переосмыслить сцену. Мол, Бригадир без приглашения ввалился к ней в комнату. Попытался изнасиловать. И единственной мыслью Розы было защитить себя. Мейер поверит. Даже восхитится тем, как Роза дала отпор: «Какая ты храбрая, Роза. Сказать по правде, этот человек мне никогда не нравился».

Но обратиться к Мейеру – значит попасть в зависимость от него и недоделанных комнат прототипа. Если она попросит его о помощи, он лишь воспользуется уязвимостью Розы, чтобы привязать ее к себе.

Ясно только одно: она больше ни дня не может оставаться в лагере. Просыпаться от дыхания Мейера на коже, его рук в ее волосах в надежде, что он уйдет и она сможет поставить на окно лампу с абажуром из черного кружева. Но Мейер приходит каждый вечер, и звать Брадобрея – слишком большой риск.

Внезапно звонит телефон:

«Дзы-ы-ынь…»

«Дзы-ы-ынь…»

«Дзы-ы-ынь…»

Звонок долгий и старомодный, он разносится от входа в торговый центр эхом по пустому универмагу. Кто-то стоит у главных ворот. Не клиент: у них, как известно Розе, есть доступ в здание.

– Идите по комнатам, девочки, – распоряжается Юдифь. – Я отвечу.

– Я подстрахую, – говорит Ива.

– Нет, возвращайся с остальными. Мы должны поддерживать видимость нормальности.

Роза покидает кухню вместе с Цветами и спешит к себе. Садится за туалетный столик, принимается водить щеткой по волосам, чтобы занять руки. Слышит, как Юдифь болтает с мужчиной, пока они идут по коридору. В голосе Мадам звучит фальшивая жизнерадостность, и Роза удивляется, кто же настолько важен, что заставляет ее так странно себя вести. Роза открывает дверь, возвращается за столик и следит за отражением.

Мимо проходит выпускник Уолдена, который на миг замирает у комнаты Розы, встречается с ней взглядом в зеркале. Он выглядит не так нервно, как на вечеринке. Кивнув Розе, он шагает дальше. Юдифь ведет его к комнате Ивы. Еще несколько приглушенных слов – и Юдифь уходит. В торговом центре снова становится тихо.

Роза вырывает страницу из блокнота. Возможно, это ее единственный шанс. Она быстро пишет записку, слова приходят сами собой:

Никаких вотчин. Никаких колоний. Никаких плавучих городов.

Давай найдем свою собственную утопию.

«Белая Алиса»

Четверо вернулись на «Белую Алису» и рассказали остальным, что произошло: у них не было выбора, пришлось убить двух мужчин, а город Доминион-Лейк хорош только топливом.

– Мы никогда не стали бы там счастливы, – заверила нас Сэл. – Это глушь, зацикленная на нефтедобыче. Нам будет гораздо лучше здесь, на станции.

После долгих лет жизни на «Белой Алисе» мы стали с опаской относиться к внешнему миру. Не к миру природы, который радостно приветствовал нас, стоило только выйти со станции, а к внешнему, населенному другими людьми. Пусть жизнь на станции была ограниченной, она оставалась упорядоченной и мирной – и полностью нашей. Все пререкания или трудности, которые иногда у нас возникали, с появлением Авроры исчезли. Совместное воспитание ребенка неожиданным образом сделало нас мягче. Мы стали менее склонны к разногласиям, более сентиментальны. Терпеливы и полны надежд. Меньше думали о нашем прошлом на юге. Лишь жаждали увидеть ее будущее.

Метеоролог сделала вывод, что гипотеза генерала верна. То место, где мы находимся прямо сейчас, – Крайний Север, – будет самым безопасным. Мы пытались представить Аврору в нашем возрасте, живущую в мире, объятом огнем. И хотя воображать такое будущее было мучительно больно, нас утешало осознание, что Аврора – в лучшем из возможных мест, а мы останемся рядом, чтобы защищать ее.

Этим мы оправдали смерти в Доминион-Лейк перед самими собой и друг перед другом. Если мы действительно хотели содержать нашу дочь, рассуждали мы, нужно принять жестокую правду: выживание требует жертв.

Как только мы приняли эту новую реалию, отнимать жизни стало легче. Каждые несколько лет мы совершали набеги на нефтяные города, разбросанные по северному региону. Доминион-Лейк, Форт-Принсипл, Майнор-Плейнс, Сент-Кег, Вандал. Нашей целью были нефтяники с карманами, полными заработанной налички. Тусовщики. Мужики, которые утром в понедельник нюхали кокаин с приборных панелей своих грузовиков. Громилы, которые дрались в местных барах, чтобы расслабиться перед новой работой. Многие были бродягами, порвавшими все связи с семьей и друзьями. Если пропадал бурильщик, местные власти и бровью не вели. И мы оправдывали каждую смерть одной и той же аксиомой: каждая отнятая жизнь – это акт защиты Авроры.

Мы все еще жили со страхом, что нас могут схватить или убить. Поэтому Сэл нас убедила, что Аврора должна уметь постоять за себя. Она начала учить нашу дочь с пяти лет, как держать и чистить оружие. К восьми она отлично метала ножи в мишени. Аврора быстро стала опытной охотницей и крепким бойцом. Выносливая, сильная, быстрая, равнодушная к крови.

Когда нашей дочери исполнилось тринадцать, она присоединилась к нам в вылазках за нефтью. Аврора, чье милое личико часто заставляло людей останавливаться на улице и улыбаться, была идеальным алиби. Когда с нами этот сказочный ребенок, никто не мог ничего заподозрить. Аврора искусно составляла маршруты, точно отмечая остановки для отдыха, добычи денег, топлива. Любовь к природе сделала из Авроры незаменимую разведчицу, и Сэл начала посылать ее в города на поиски новых целей.

В подростковом возрасте Аврора продемонстрировала способности солдата: проницательный ум для тактического ведения боя и высокий болевой порог. Она вывихнула плечо во время тренировки, и мы узнали об этом только спустя несколько дней, когда она больше не могла одеваться самостоятельно. После этого Сэл начала обучать ее продвинутым боевым приемам. Эти двое часто пропадали на целый день в вечной мерзлоте и возвращались к ужину измученными и обессиленными.

Именно Аврора лучше других понимала, какая жертва лежит в основе нашего выживания. Когда ей исполнилось четырнадцать, она вырезала круг во льду озера и помогла нам утопить мужчину. В пятнадцать – впервые возглавила набег и добыла топлива больше, чем кто-либо из нас.

Все эти годы мы иногда спрашивали Сэл, почему база больше ни разу не прислала нам обновленную информацию о статусе нашей миссии. И она отвечала всегда одинаково: «База свяжется, когда наступит подходящий момент». Сэл утверждала, что наша миссия повлекла за собой более серьезные последствия, к которым она не имела допуска, и все, что мы могли с этим поделать, – это продолжать жить, как считали нужным.

Мы привыкли следовать приказам Сэл, доверять ее решениям за всю группу. Поэтому перестали беспокоиться, почему база больше не отправляет припасы, и сосредоточились на создании дома на станции. Правда в том, что мы сами предпочитали жить вдали от внешнего мира. Год сменялся другим, программист продолжала отправлять на базу сообщения, но мы все больше верили, что теперь действительно остались одни.

Год, когда Авроре минуло шестнадцать, стал последним годом работы нефтяных вышек. Мы сделали ей татуировку на ребрах с координатами станции и достали шампанское, которое берегли двадцать лет для подобного особого случая. Наконец-то дочь стала достаточно взрослой, чтобы вместе с нами выпить, сказали мы, смеясь и разливая шампанское по кружкам, и подняли тост за ее будущее.

Однако мы все понимали, что перемены в нашей жизни неизбежны. Теперь, когда наша дочь достигла возраста юности, нам предстояло взглянуть в лицо будущему. Мы не обсуждали открыто вербовку кого-то на «Белую Алису», но стало ясно, что нам придется пригласить на станцию чужаков.

Без самца нашему третьему поколению не появиться.

Глава 16. Грант

Телефон висит рядом с закрытыми воротами. Грант поднимает трубку и нажимает на единицу – «Администрация». Раздаются три долгих гудка, затем кто-то отвечает.

– Алло, – произносит женский голос.

– Здравствуйте, вы открыты? – спрашивает Грант.

Ответа не следует. Грант слышит треск помех, шумы и гулкие шаги. Еще помехи. Шум. Потрескивание далекого разговора.

– Алло! – снова произносит Грант.

В трубке опять звучат гудки. Дверь торгового центра вдруг распахивается, и через парковку, с собакой на поводке, уверенно идет Юдифь. Подойдя к воротам, она бросает печеньку – и питбуль отвлекается, вынюхивая лакомство в снегу. Мадам мгновение смотрит на Гранта, затем расплывается в теплой улыбке.

– Грант, мы тебя ожидали. Ива так хорошо о тебе отзывалась. – Юдифь отпирает ворота и впускает Гранта внутрь. – Идем, я провожу тебя к ней.

Грант следует за Юдифью в торговый центр, где намного теплее и приятнее, чем на складе. Впечатление усиливает витающий аромат – цветочный, накатывающий волнами. Грант и Юдифь идут по коридору мимо красной спальни, в которой молодая женщина, одетая в шелковый халат, сидит на табурете у туалетного столика с зеркалом. Она проводит расческой по длинным черным волосам, и на мгновение Грант встречается с ней взглядом. Грант узнает ее по вечеринке – Цветок Мейера. Она улыбается, и он отвечает коротким кивком.

– Это Роза. Она недоступна. – Юдифь тянет Гранта за локоть и уводит дальше. – Ива вот здесь.

Она останавливается у двери с нарисованным деревом.

– Ива, – мягко зовет Юдифь. – Ива, дорогая, к тебе гость.

Ива открывает, на ней тоже шелковый халат. Она берет Гранта за руку, увлекает внутрь и закрывает дверь. На одной стене ее комнаты изображена темная живая изгородь из деревьев, над веткой светятся желтым совиные глаза. Ива сбрасывает халат, показывая черный шелковый комплект нижнего белья и стройное, подтянутое тело.

– Хочешь выпить? – спрашивает она.

Грант кивает и неловким жестом обводит комнату.

– Куда можно сесть? Прости, я никогда не бывал в подобной ситуации.

Он машинально дотрагивается до заросшего подбородка – так и не побрился с тех пор, как прибыл в лагерь, – и надеется, что выглядит не слишком неухоженным.

– Можно прямо сюда. – Ива похлопывает по кровати, а затем идет к комоду за бутылкой.

Грант старается не пялиться на девушку слишком откровенно, но не может не восхищаться, как двигаются ее ноги на высоких каблуках, как она не выказывает ни стыда, ни дискомфорта, оставаясь почти обнаженной. Его пронзает острая боль необузданного желания.

Ива вручает ему стакан чего-то янтарного. Грант пьет, благодарный, что может отвлечься, и его взгляд снует туда-сюда по комнате. Мебель потрепанная и изношенная, а нарисованный лес вдруг кажется неумелым и карикатурным.

Ива садится рядом на кровать.

– Ну, думаю, ты слышал новости?

– Про Бригадира? Да, Мейер сказал, что он бродил ночью пьяный и замерз до смерти. Я презирал этого человека, но такая смерть ужасна. – Грант невольно вздрагивает. – Но я пришел не для того, чтобы говорить о Бригадире. Ты можешь помочь мне выбраться отсюда?

– Из лагеря?

– Да, – Грант понижает голос. – Здесь безопасно разговаривать?

– Только тихо. – Ива тянет его на кровать и ложится рядом.

Ее духи пахнут орхидеей на грани увядания.

– Единственный известный мне маршрут ведет на север, – шепчет Ива.

– На север? – с сомнением повторяет Грант. – Как далеко на север?

Ива берет его руку и кладет на себя, туда, где на ребрах под левой грудью набиты синими чернилами цифры.

– Если следовать этим координатам, ты попадешь туда, где я родилась. Мы живем вне Сети и полностью самодостаточны, не привязаны ни к одному государству.

Грант проводит пальцем по цифрам.

– Как коммуна?

– Мы предпочитаем считать себя семьей. – Ива нежно касается его лица. – Это особое место, где всех считают равными. У всех свои обязанности, у тебя тоже будут. Единственная валюта – то, что мы даем друг другу в семье, и то, что получаем взамен.

– Какие обязанности? – спрашивает Грант. – Боюсь, я не особо сноровист.

– Не волнуйся, мы найдем, чем тебе заняться. – Ива обводит линию его подбородка прохладным пальцем. Прикосновение успокаивает. Грант краснеет и отводит взгляд.

– Кто-нибудь знает, что вы там живете?

– Никто. Мы полностью разорвали все связи.

Грант ненадолго задумывается.

– И это единственный известный тебе маршрут? Больше некуда?

– Единственный, к которому у меня есть доступ. Если пробудешь в лагере достаточно долго, может, найдешь кого-нибудь, кто отвезет тебя на юг.

– Нет, – твердо говорит Грант, – я не могу вернуться на юг. Ты гарантируешь, что моя семья никогда меня там не найдет?

– Да, – кивает Ива. – Мы тебя защитим.

На Гранта волной обрушивается облегчение. Забыть Уолден, Бостон и Плавучий город. Забыть Мейера и этот убогий лагерь. Забыть ожидания отца и корпорацию Гримли. Забыть сраных Гримли. Забыть самого Гранта Гримли. Забыть все. Он найдет себе новое имя.

– Хорошо, – говорит Грант.

Ива улыбается.

– Ты не представляешь, как я счастлива это слышать. Боялась, что снова останусь совсем одна. Мы отправимся завтра, после того как местный доставщик привезет припасы. Жди перед складом Копателей и забери у водителя ключи.

– А потом?

– Об остальном не беспокойся. Мы тебя найдем.

Грант садится и начинает застегивать куртку.

– И все? – удивленно приподнимает брови Ива.

– Ну, я не хочу навязываться.

– Ты не навязываешься. – Ива нежно тянет его к себе. – Чего ты хочешь?

– Того же, что и ты, – говорит Грант и тут же об этом жалеет. Звучит слащаво и неуверенно.

Ива тянет его на себя.

– Этого мало. Скажи, чего ты правда хочешь.

Чего Грант хочет, так это войти в ее тело и забыться. Скрыть свою суть и то, какие ужасные поступки он совершал. Начать новую жизнь, совершенно оторванную от той, что была прежде.

Он не станет торопиться, будет нежным, мягким. Грант целует шею Ивы, ее ключицы, теплую плоть между бедер. Он заставит Иву ощутить блаженство и тогда сам поймет свои желания.

Грант снимает с Ивы трусики и приникает к ней ртом.

– Ты не обязан, – доносится ее голос, будто издалека.

– Я хочу.

Грант сгибает ее ноги и сжимает ступни, проникая языком внутрь. Исследуя тепло, он размышляет, какие ощущения доставляет ей его борода: как перекати-поле, щетка из конского волоса, узел веревки, мокрая губка?

Надеясь, что Ива кончила, Грант резко садится. Ива странно на него смотрит, затем берет салфетку с прикроватного столика и вытирает ему лицо. Салфетка становится красной, и он вдруг ощущает во рту металлический привкус.

Ива смотрит на окровавленную салфетку и хмурится:

– Рано в этом месяце.

Привкус во рту смягчается, превращаясь во что-то более сладкое и успокаивающее. Грант думает, не испачкал ли он еще и зубы.

– Мне надо идти, – говорит он. – Увидимся уже завтра.

– До завтра. – Ива прикасается к его бороде, а затем убирает руку, любуясь темно-красными каплями.

Когда Грант выходит из комнаты Ивы, вокруг царит темнота и тишина. Кажется, все спят. Он ощупью пробирается по коридору, пытаясь найти выход.

Дверь одной комнаты вдруг распахивается. С удивлением обернувшись, Грант видит Цветок Мейера, обрамленную светом.

– Привет, – шепчет она.

– Привет, – откликается Грант.

– Ты выпускник Уолдена, да? Брадобрей о тебе рассказывал.

– Правда?

Девушка кивает.

– Он сказал, что ты хороший человек и что ты мне поможешь.

Грант чувствует прилив гордости, оттого что Брадобрей так высоко о нем отзывался.

– Сделаю все, что смогу.

Девушка вкладывает ему в ладонь записку.

– Передашь Брадобрею как можно скорее?

– Конечно. Утром, за завтраком. – Грант убирает листок в карман куртки. – Мне сказать, от кого записка?

Цветок Мейера мгновение колеблется.

– Скажи, что от Нари.

Глава 17. Нари

Мать назвала ее Нари, несмотря на возмущения семьи ее отца.

«Бога ради, дай ей американское имя», – выговаривала бабушка, но мать не сдавалась. Она чувствовала, что и так пожертвовала всем ради семьи мужа. Имя ребенка оставалось единственным, что она хотела сохранить для себя. «Когда я ее зову, хочу говорить по-корейски», – объясняла мать.

Теперь, когда Нари думает о своем имени, ей ужасно хочется услышать его из уст матери. Она вспоминает, как ее голос разносился над дюнами: «Нари!» Как они ужинали, мать сидела, поджав под себя одну ногу, и ловко перебирала макрель, чтобы найти для дочери самый лакомый кусочек. «Нари» было частичкой дома, поэтому она держала его в стороне от своей рабочей жизни и предпочитала посредственные псевдонимы, которые меняла в «Петле» как перчатки, не несущие ни смысла, ни груза прошлого.

Она всегда испытывала некий трепет, используя псевдоним и через имя создавая, оживляя новый персонаж. Роза в лагере – более жесткая и отстраненная, чем Нари. Она должна себя защищать. Сбросить личину Розы – все равно что скинуть свинцовое одеяло с плеч, освободиться от неподъемной тяжести всего, что она несла.

Этим утром она проснулась рано, за час до того, как обычно встают Цветы. Она пакует чемодан сейчас, чтобы завтра утром первым делом отсюда уехать. Нари мечтает, как будет приятно услышать от Брадобрея ее настоящее имя, и пытается угадать, как же на самом деле зовут его самого.

Закончив сборы, она выходит из своей комнаты и видит Юдифь, стоящую в коридоре со скрещенными на груди руками.

– Не откажешься выпить со мной чашечку чая? – спрашивает Юдифь.

Нари прожила в лагере достаточно долго, чтобы уяснить, что Юдифь никогда ни о чем не просит, даже если так кажется. Единственный вариант – согласиться.

– С удовольствием.

– Отлично, – сухо произносит Юдифь. – За мной.

Они идут по коридору мимо кухни в восточное крыло торгового центра. Нари чувствует запах комнаты Юдифи: едкой хлорки и лимонного ароматизатора, будто там только что провели тщательную уборку.

В комнате действительно чисто. Сквозь стеклянный потолок видно серое небо, и на выложенный бирюзовой плиткой пол струится свет. В углу стоит больничная кровать, аккуратно застеленная белыми простынями и покрывалом с цветочным узором.

Юдифь усаживает Нари за маленький складной столик, наливает две чашки чая.

– Тебе с сахаром, верно?

Нари кивает.

Юдифь кладет по два кубика в каждую чашку и ждет, пока кристаллики растворятся, прежде чем продолжить.

– А ты очень занятая особа, Роза. Как давно трахаешься с Брадобреем?

Прямота Юдифи застает Нари врасплох.

– Что?

– О, прости. Занимаешься любовью. Вечно он такой сентиментальный, да? – Юдифь помешивает ложечкой свой чай. – Месяц? Два? С момента приезда в лагерь? Хотела бы знать, сколько ты уже обманываешь.

– Обманываю Мейера?

– Нет, – отвечает Юдифь, и в ее голосе сквозят грозные нотки, – Иву.

Нари делает маленький глоток чая. Слишком сладкий. Чай слишком сладкий, но все равно не может смягчить горечь от слов Юдифи. Значит, Нари была права, подозревая, что между Ивой и Брадобреем что-то было.

– Я не знала, что они вместе.

– У них была договоренность. Но с тех пор как ты приехала в лагерь, Брадобрей к ней охладел, и теперь их взаимопонимание под угрозой. Я всегда тебя опасалась, но теперь знаю почему. Ты здесь не просто чтоб ублажать мужиков, так? Бригадир приходил к тебе не за этим.

Юдифь поднимается и берет с письменного стола маленькую черную коробочку.

– Открой. Ты поймешь.

Нари осторожно открывает коробку. Внутри лежит кучка серебристого пепла.

– Диспрозий, – говорит Юдифь. – Сложное название для сложного товара. Но ты это знаешь и без меня. Скажи, этот лагерь – единственный объект разработки в регионе?

– Кто вам об этом рассказал?

– Бригадир, разумеется. Выведать было несложно. Пара стаканов отлично развязывали ему язык. – Юдифь грубо смеется. – Но он сказал, что тебе известно еще больше.

Она заговорщически подается ближе.

– Мы можем забыть о том, что было между тобой и Брадобреем, если так тебе станет легче. Просто расскажи об этом в лагере.

Нари внимательно разглядывает Юдифь:

– Почему я должна вам доверять?

– Потому что я знаю, что такое быть загнанной в угол. Мы похожи, Роза. – Голос Юдифи срывается. – Почему еще, по-твоему, я работаю в этом убогом лагере?

Нари никогда не размышляла о Мадам вне контекста Цветов и не представляла, о чем Юдифь может думать или мечтать, что оставила ради работы здесь и к чему вернется. Нари считала Юдифь лишь винтиком в огромной машине, который существует исключительно для того, чтобы держать Цветы в узде.

– Это самый первый, – говорит Нари. – К следующему сезону лагерями по добыче полезных ископаемых будет заполнен весь регион.

Нари рассказывает, что после геологической съемки проект продолжат уже без Мейера, Копателей и Цветов. Землю выкупят, и начнется настоящая добыча. Шоссе оживет, по нему будут мчать грузовики с оборудованием и рабочими. Ценный металл извлекут из земли, затем доставят на юг, где его переработают и создадут Флик версии «два-точка-ноль». Цикл будет повторяться, пока регион не превратится в зияющую яму.

Лицо Юдифи становится печальным.

– Все куда хуже, чем я предполагала. Мужчины не остановятся ни перед чем, пока все не будет принадлежать только им. – Юдифь касается руки Нари. – А если я скажу, что есть место, где ты сможешь стать свободна от их тирании?

– Такого места не существует.

– Существует. На севере, недалеко отсюда. – Глаза Юдифи вспыхивают, она как никогда оживляется. – Ты видела, что я способна тебя защитить от любого мужчины, который попытается причинить тебе вред. И мы никогда не убиваем без причины, работаем с уважением, поэтому мужчина сохраняет ясность ума и понимает, что происходит и почему. Я уже сказала это другим Цветам. На «Белой Алисе» тебе больше никогда не придется насиловать себя ради удовольствия мужчины.

По телу Нари пробегает дрожь:

– Я думала, что «Белая Алиса» – это миф.

– Жителям города очень хотелось, чтобы мы были лишь страшной сказкой. – Взгляд Юдифи смягчается. – «Белая Алиса» стареет. Нам нужны новая кровь и новое поколение.

* * *

Тем вечером Нари в последний раз готовит Цветам ужин. Кладовая почти пуста, однако в буфете обнаруживается несколько банок кукурузы, а в морозилке – форель. Нари размораживает рыбу, а потом, вывалив внутренности из вспоротого брюшка в раковину, приправляет лавровым листом, луковыми хлопьями, чесночным порошком и ставит запекаться в духовку. Консервированную кукурузу разогревает на сковороде с маслом, солью и перцем. Блюда примитивны, но лучшего из остатков не сделать. К тому же Цветам есть чем занять мысли: Юдифь дала им время до завтра, чтобы решить, хотят ли они присоединиться к «Белой Алисе».

Кухню наполняет запах жареной рыбы. Цветы собираются на ужин.

– Я не пойду, – говорит Фиалка, когда Нари ставит на стол форель. – Я скучаю по семье и друзьям. По своей жизни.

Ирис кладет себе на тарелку кусок рыбы.

– Но Юдифь говорит, что на севере ты можешь начать новую жизнь.

Фиалка качает головой:

– Меня вполне устраивает нынешняя и совсем не улыбается опять торчать где-то взаперти вместе с Юдифью.

Жасмин согласно кивает:

– Юдифь считает, что может нас спасти. Но она даже не понимает, что мы не нуждаемся в спасении. Я возвращаюсь на юг с Фиалкой.

– Хотела бы я знать, что делать, – тихо говорит Флёр, гоняя рыбью кость по тарелке. – Мне любопытно узнать про эту станцию, но там явно что-то не так.

Она поднимает глаза, смотрит на остальные Цветы.

– Чем она отличается от лагеря?

– Ну, тебе не придется работать, – отвечает Ирис. – Я единственная, кто думает согласиться?

– Ты поедешь с Юдифью? – удивленно спрашивает Жасмин.

Ирис пожимает плечами:

– Может быть. Я готова сделать перерыв. И потом, я хочу побольше узнать север. Вдруг это мой единственный шанс.

За едой Цветы размышляют, какой будет «Белая Алиса». Ирис утверждает, что они смогут покинуть станцию, если им там не понравится. Фиалка и Жасмин другого мнения. Ни та, ни другая больше не хотят жить в изоляции, и они не верят, что Юдифь говорит им всю правду.

– Сами видели, что она сделала с Бригадиром, – замечает Жасмин. – Зарезала как скотину.

– Она защищала Розу, – возражает Ирис.

Фиалка скрещивает руки на груди:

– Нет, она убийца.

– Она сделала то, что необходимо, чтобы выжить, – впервые с начала ужина подает голос Ива.

– Выживать – не означает убивать, – огрызается Жасмин. – Есть другие способы.

– И как ты думаешь добраться до юга? – язвительно интересуется Ива. – На своих двоих?

– Перестаньте, – обрывает их Флёр. – Не хочу, чтобы мы в последний вечер ссорились.

За столом воцаряется молчание.

– Смотрите, – нарушает его Нари и указывает на окно, где сквозь деревья просвечивает оранжевая луна, – наконец-то ясная ночь. Давайте в последний раз вместе прогуляемся?

Цветы оставляют посуду на столе, надевают парки и ботинки и выходят на тающий снег. Машинально разбиваются на пары по разделившимся мнениям: Жасмин с Фиалкой, Ирис с Флёр.

Ива подходит к Нари.

– Поедешь на «Белую Алису»?

– Нет, – отвечает Нари. – Хочу найти собственный путь.

Ива кивает:

– Юдифь уже рассказала.

Они отстают от Цветов и идут в стороне.

– Позаботься о нем там. Он более уязвим, чем кажется.

– Ты не злишься?

– Буду по нему скучать, но я рада, что он с тобой. Ему нужен кто-то сильный, кто сможет вести.

– Разве ты уже не хочешь увидеть юг?

– Хочу, но я нужна семье.

Ива запрокидывает голову, подставляя лицо ночному небу.

– Смотри! – она указывает вверх. – Начинается северное сияние.

Нари поднимает взгляд. По небу стелется лимонно-зеленая дымка, очерчивая силуэты елей, делая лес более резким и живым. Свет мерцает и колеблется, гаснет на миг, чтобы вспыхнуть снова, малиновый и сиреневый по дрожащему краю. За все время в лагере Нари ни разу не видела северного сияния, даже не пыталась его высмотреть. Она удивляется, почему так много смотрела на землю, а не на небо.

Все Цветы останавливаются и смотрят вверх. Их лица озаряет потусторонний свет.

– Это солнечный ветер, который возвращается на землю, – произносит Ива. – Солнце напоминает, что оно здесь, даже когда мы его не видим.

Цветы молчат, наблюдая, как цвета сияния то набирают силу, то тускнеют. Почти техногенное свечение, переливы которого напоминают Нари, как мерцал ее Флик после того, как Юдифь его вытащила. Она трогает место за ухом и надеется, что сумеет сохранить это зрелище в памяти.

На небо набегает облако, зрелище окончено. Взявшись за руки, Цветы бредут по слякоти обратно в торговый центр.

«Белая Алиса»

Мальчишку мы впервые встретили в магазине в Доминион-Лейк, в отделе выпечки, пока рассматривали банку шоколадной глазури. Представили, как, должно быть, смотрелись в его глазах. Парки цвета зацветшего пруда, к капюшонам приколоты куски шкуры какой-то несчастной животины. Ботинки обмотаны армированной клейкой лентой. Стоя в очереди к кассе, мы старались говорить мягко и мелодично: чувствовали, что он за нами наблюдает.

Сэл сбросила капюшон и потерла бритую голову.

– Вы принимаете золото? – спросила она, когда конвейерная лента дернулась вперед.

Парнишка взглянул на нас так, словно мы вышли прямиком из геенны огненной.

– Золотые самородки? – уточнил он.

Сэл зубами стянула кожаную перчатку и сдернула с пальца обручальное кольцо, которое до сих пор носила как память о том, что оставила.

– Двадцать четыре карата, – сообщила она. – Мы возьмем все это…

Сэл указала на груду из консервированной кукурузы и горошка, упаковок цинка и витамина C, флакончиков жаропонижающего. Коробку со смесью для торта и банку глазури Сэл сунула парню в руки.

– Есть праздничные свечи?

– В девятом ряду, – ответил парнишка и добавил: – Рядом с посыпкой.

Ботаник заметно оживилась.

– Их мы тоже возьмем, – сказала она, появляясь из указанного ряда со свечами и посыпкой и добавляя их к собранной куче. – Моей дочери исполняется шестнадцать.

Парнишка наконец улыбнулся:

– Ой, да? А как ее зовут? Мы, наверное, в одной школе.

– Она на домашнем обучении, – вмешалась Сэл и тоже улыбнулась.

– И мы возьмем все топливо, что есть в бочках, – сказала инженер, указывая на колонки на улице.

– Вообще все? – переспросил мальчик.

– А он умный, – шепнула биолог инженеру.

Парнишка выглянул из окна магазина и посмотрел на два наших черных снегохода. Никто в Доминион-Лейк таких не видел. Они больше походили на зверей, чем на машины, – на пару закованных в металл пантер. Когда мы их заводили, двигатели сначала ревели, а затем переходили на гипнотическое мурлыканье.

Парнишка взял кольцо, хотя ему разрешалось принимать только местную валюту, и на мгновение задержал пальцы в ладони Сэл. Она заметила и крепко их сжала. Парнишка залился краской до самой шеи, быстро бросил кольцо в кассовый аппарат и вышел на улицу, чтобы помочь нам загрузить бочки с топливом в фургон.

К тому времени мы уже побывали на трех заправках. Фургон был так набит топливом, что мы подорвали бы весь Доминион-Лейк, брось кто в нашу сторону спичку.

Но парнишка не дрогнул и не стал задавать вопросы. Просто затаскивал бочку за бочкой в фургон. Сразу видно, хороший работник: методичный и прилежный, не нытик.

Закончив, он посмотрел на Сэл:

– Куда вы теперь?

– Домой, – коротко ответила она.

– А где ваш дом?

– Далеко отсюда. Там, где мы живем, как того сами пожелаем.

Мы поблагодарили парнишку за помощь, прицепили фургон к снегоходу и покатили обратно. А он все стоял у магазина и смотрел, как два снегохода движутся на север, пока мы не свернули налево, к озеру, еще покрытому крепким льдом, несмотря на весну.

Два года спустя парень по-прежнему работал на кассе. На этот раз с нами была Аврора. Когда мы вошли, он взглянул на нее с интересом. Она тоже была одета в армейские тряпки и двигалась по магазину словно нервный олень.

Аврора задержалась у кассы, рассматривая глянцевые журналы, пестревшие заголовками о разводе кинозвезды, и одновременно открывая упаковку жевательной резинки.

– Эй, сначала нужно оплатить, – сказал парень.

Аврора подняла взгляд, быстро запихнула в рот пластинку и ухмыльнулась.

На ленте кассы уже лежали продукты длительного хранения, упаковки цинка и витамина C, куча жаропонижающего. Парень сдвинул ленту ближе.

С прошлого раза, когда мы его видели, Сэл отрастила волосы. Виски, которых коснулась седина, она по-прежнему сбривала, а остальное заплетала в косу.

– Топливо подорожало, – заметила Сэл, кивая на вывеску с ценами на заправке.

– Да, втрое за последний год, как буровые стали закрываться, – пожал плечами парень, просто повторяя то, что говорили все вокруг. – На этот раз без торта?

– Прости, что? – холодно глянула на него Сэл.

– В прошлый раз вы покупали торт и глазурь, – пояснил парень и добавил: – Я вас обслуживал.

– А! – Сэл наконец улыбнулась. – Не узнала, возмужал.

– Стараюсь, – улыбнулся парень и смущенно рассмеялся, заметив, что Аврора все еще на него глазеет. – Я теперь управляющий.

– Серьезно? – весело переспросила Сэл.

– Ну, пока заместитель, но через пару лет, возможно, буду управлять этим заведением.

– А как же буровые?

– Никто не нанимает, добыча прекращается. Половина домов пустует, люди уезжают. Мне повезло, что есть хоть такая работа. – Он пробил все наши покупки, назвал общую сумму и поинтересовался: – Платить будете золотом?

Сэл наклонилась к нему и шепнула:

– Поехали с нами.

– Простите?

Сэл повторила:

– Поехали с нами на север.

– Зачем мне с вами ехать?

Сэл щелкнула его по галстуку-бабочке.

– Добыча не восстановится, сам понимаешь.

Парень глянул в окно на черные снегоходы у магазина, затем снова на Аврору. Он уже слышал ворчание двигателей. Сорвав галстук, парень бросил его на конвейерную ленту.

Сэл улыбнулась.

– Хороший мальчик.

* * *

Поначалу жить снова вместе с мужчиной было странно и непривычно. Его рост, его голос, его запах казались неприятно чужими. Но когда он приехал на станцию, мы поняли, почему выбрали именно его. Он был добр к Авроре и глубоко заинтересован нашим образом жизни. Он сразу взялся помогать в обслуживании станции, его трудолюбие и любознательность оказались нам выгодны. И поскольку он олицетворял будущее, простиравшееся за пределами нашей жизни, мы назвали его Генезис и вытатуировали новое имя у него над сердцем.

Аврора быстро привязалась к нашему новобранцу. Она начала проводить дни с ним, а не с нами, читая в библиотеке, катаясь на снегоходах по льду, собирая овощи и зелень в теплице для кухни. Однажды, долгой белой ночью, мы увидели их под полуночным солнцем. Они сидели на краю экрана радара, а между ними стояла завалявшаяся бутылка вина. Оба были навеселе, и мы призадумались о том, не стали ли они уже близки. Авроре всего восемнадцать, Генезису – двадцать. Она казалась еще слишком юной, чтобы растить собственных детей. Мы хотели, чтобы у нее было то же, что и у нас: работа, автономия, ощущение себя вне контекста мужчины, – и беспокоились, что привязанность к Генезису может этому помешать.

Во время вылазки Сэл купила коробку презервативов и оставила в комнате Авроры, объяснив ей, что необходимо соблюдать меры предосторожности. Сэл обещала, что однажды она будет готова начать новую веху своей жизни и Генезис ее поддержит. Но не сейчас.

К тому времени, когда Авроре стукнуло девятнадцать, половина Доминион-Лейк закрылась из-за потери права выкупа и банкротств. Когда ей исполнился двадцать один год, мы поехали на юг и увидели, что город стал призраком.

В те годы небытия мы прочесывали заброшенные магазины и заправки в поисках продуктов долгосрочного хранения, оставляя подпись на стенах там, откуда забирали все нужное. Теперь, когда жители ушли, мы еще больше ощущали тягу оставить след, напомнить самим себе, что мы еще живы. Когда-то «Белая Алиса» была легендой в нефтяном регионе. Ее частенько поминали как проклятие или страшилку для непослушных детей, способ объяснить экономический спад, оправдать глобальное потепление.

«А ну ешь репу, не то придет “Белая Алиса” и заберет тебя».

«Цены на нефть взлетели – “Белая Алиса” сердится».

«Снова сезон пожаров – это “Белая Алиса” идет».

Некоторые утверждали, что мы – это настоящий демон, павший с небес. Другие считали, что мы – призрак проститутки, обслуживавшей лагерь, полный мужчин. Многие верили, что мы сделаны изо льда, поэтому никогда не появляемся коротким летом. Откуда бы мы ни взялись, «Белая Алиса» всегда считалась женщиной и воплощала разрушительную мощь.

Мальчиков в нефтяных городах воспитывали в страхе перед нами. Каждый год в День «Белой Алисы» жители поднимали на деревенский флагшток ростовую куклу, пропитанную бензином. Достигшим тринадцати лет мальчикам выпадала честь пустить в наше набитое ватой сердце огненную стрелу.

Для девочек наша роль была более поучительной. Той, какой они никогда не должны были стать: сумасбродной, оторванной от общества, смертоносной, ледяной женщиной, которая оживает лишь зимой и убивает мужчин ради тепла их крови.

Бродя по разграбленным рядам супермаркета, мы вдруг поняли, что скучаем по жителям Доминион-Лейк, их присутствию, голосам, человечности. Было удивительно испытывать что-то к месту, которое мы раньше считали бременем. Теперь, когда город опустел, мы ощущали, что наша коллективная цель обмельчала.

А еще возникла проблема с топливом. В последней газете, напечатанной в Доминион-Лейк, сообщалось, что запрет на добычу нефти разрушит экономику страны. Запрет нефти означал и кризис на «Белой Алисе». Как нам выжить, если не будет источника энергии?

Последняя вылазка в город дала проблеск надежды. В торговом комплексе был разбит новый лагерь. Мы отправили Генезиса выяснить, что там происходит. Как местный житель и мужчина он вызывал больше доверия, чем любая из нас. Генезис провел несколько месяцев в заброшенном доме своей семьи, наблюдая за ходом работ. Наконец он вернулся на «Белую Алису» и сообщил, что встретился с руководителем проекта, архитектором по имени Мейер. Тот утверждал, что строит новый город на зеленой энергии.

– Город? – скептически скривилась Сэл. – Но землю распотрошили под добычу.

– Он так говорит, – пожал плечами Генезис. – Предлагает работу мне и всем, кто в ней нуждается.

Именно Сэл предложила эту идею: что, если мы проникнем в лагерь и разведаем о проекте побольше?

Все согласились, что нам необходимо адаптироваться к зеленой энергетике и создать новую цепочку поставок. Подготовка к миссии началась незамедлительно. Генезис, Аврора и Сэл отправятся к озеру Доминион и устроятся работать в лагере.

Брадобрей. Проститутка. Мадам.

Остальные обитатели «Белой Алисы» останутся на станции, а потом, ко дню равноденствия, выдвинутся в лагерь.

К этому времени три лазутчика будут готовы.

* * *

Мы никогда не оставляли станцию совсем пустой и чувствовали грусть, готовясь к отъезду в Доминион-Лейк. Убрали еду на склад, свернули постельное белье в спальнях, протерли полки в библиотеке, где хранились памятные вещи и игрушки Авроры: старые куклы и деревянные машинки, которые мы смастерили много лет назад, книги, которые она писала и иллюстрировала. Перед отъездом мы в последний раз собрались в теплице.

Двадцать семь лет. Мы выживали на станции почти три десятилетия. Долгие зимы, вылазки, наполненное светом лето – все это нас изменило. Исчезли видения прошлой жизни на юге. Затерлись воспоминания о людях, которых мы когда-то любили. Растворились радость и бодрый импульс нашей работы. Исчез призрак базы, хотя мы по-прежнему отправляли каждый месяц одно и то же сообщение:

Миссия продолжается в штатном режиме.

Все, что у нас было теперь, – это станция и наша дочь.

Глядя друг на друга, мы видели, как мерцают туда-сюда две версии самих себя. Любопытные, способные женщины, которых когда-то высадили на этот клочок замерзшей земли, и закаленные решительные захватчики, в которых мы превратились. Мы больше не воспринимали друг друга как простых ботаника, инженера, метеоролога, картографа, географа, программиста и биолога. Мы стали подобны Сэл: однажды пойманные в ловушку прошлым, которое выходило за пределы наших профессий.

Кодовое имя «Белая Алиса» нам дал сержант, который часто повторял, что любит читать книги и считает нас равными себе. Мы подозревали, что оба заявления – чушь собачья, но название нам понравилось, потому что он взял его из истории про девочку, которая упала в кроличью нору и оказалась там, где ничто не походило на прежний мир. Имя было чопорным, но правильным, с оттенком этикета школы-интерната, который кое-кто из нас прошел. Имя милой девушки в красивом платье, с изящной ленточкой в волосах.

Несмотря на то что Алиса была совсем непохожа на нас, мы уважали ее любопытство, желание соприкоснуться с миром, который существовал за пределами ее родного. Алиса не боялась видений, галлюцинаций, безумных путешествий или сбивающих с толку лабиринтов. Ее сила зиждилась на любознательности, и Алиса была достаточно наивна, чтобы не бояться своих находок.

В этом мы видели силу и слабость Алисы – она пребывала в полном неведении о том, что мир, в который она попала, способен ее уничтожить.

Глава 18. Грант

На рассвете Грант с вещами, упакованными в чемодан на колесиках, ждет у шоссе, пристально всматриваясь вдаль и пытаясь разглядеть хоть какое-нибудь движение. Внезапно он видит проблеск фар грузовика, который поворачивает в сторону лагеря. Когда грузовик въезжает на стоянку, Грант машет ему рукой.

Дверь открывается, водитель вылезает из кабины, вытаскивает следом свой рюкзак и запирает машину.

– Моя тачка где-то тут? – спрашивает водитель, и Грант указывает на заснеженную фуру.

– Бригадир просил отдать ключи мне.

Водитель пристально смотрит на Гранта:

– Мне сказали оставить ключи в ящике у входа.

– Разве мы не платим тебе достаточно, чтобы ты не задавал лишних вопросов? – говорит Грант возмущенным тоном, которым его отец общался с подчиненными.

Водитель пожимает плечами, бросает Гранту ключи и взваливает рюкзак на плечо.

– Отчалю-ка я, чтоб успеть по первому свету. – Водитель смотрит в небо, разглядывая розовые полосы рассвета, а затем бредет через стоянку к замерзшей фуре.

Грант наблюдает, как он скребет обледеневшее лобовое стекло, пока кабина прогревается.

– Эй! – кричит голос с другой стороны шоссе. – Подожди нас!

К ним, волоча за собой чемоданы, бегут четыре Цветка.

– Подвезешь?

– Куда вам? – спрашивает водитель.

– Как можно дальше на юг, – говорит одна.

– Подброшу до ближайшего города, но это все, – отвечает водитель.

– Прекрасно, – соглашается Цветок. – Оттуда мы уже сами.

Девушка смотрит на Гранта:

– Ты едешь?

– Нет, я жду, – качает головой Грант.

Она бросает на него озадаченный взгляд:

– Ну, как знаешь. А мы убираемся отсюда к чертовой матери.

Цветы быстро забрасывают чемоданы в кузов и залазят в кабину. Водитель коротко сигналит, сдавая задом со стоянки. Грант наблюдает, как машина удаляется, становясь точкой вдалеке.

Оставшись один, он действует быстро. Пальцы дрожат, когда он пытается впихнуть ключ. Наконец замок с щелчком поддается.

Топливо. Десятки бочек с топливом рядами, до самого потолка грузовика. Грант светит на ближайшую и видит маркировку компании, которая когда-то вела здесь добычу. Имя его однокурсника из Уолдена, вялого светловолосого парня из Техаса, который был наивен и не понимал, что собой представляет его фамилия: сын одного нефтяного барона, внук – другого, потомок семьи, застолбившей землю в результате цепочек теневых сделок и судебных постановлений.

Отныне Гранту не придется иметь дело ни с чем подобным.

Он сидит в задней части прицепа свесив ноги и считает проносящихся по небу птиц. Когда число переваливает за сотню, вдалеке показывается конвой. За медным универсалом следуют вереница черных снегоходов и оранжевый фургон с поднятой крышей. Машины приближаются, и он видит на раздвижной двери фургона изображение белого кролика.

Универсал паркуется рядом с грузовиком, остальные замирают за ним. Ива выходит из машины и бросает Гранту ключи.

– Хорошая работа, – хвалит она. – Ты заслужил место рядом с нами.

– И что теперь?

– Садись за руль и веди универсал на север, к выезду из Доминион-Лейк, – объясняет Ива. – Мы встретим тебя там через час.

Грант кивает в сторону урчащих на холостых оборотах машин:

– Кто с тобой?

Ива улыбается:

– Моя семья хотела увидеть лагерь.

Прежде чем уйти, Ива целует Гранта в щеку.

Он усаживается в водительское кресло, обитое кремовым винилом. Автомобиль – настоящий зверь, с колесами, обмотанными толстыми цепями. В салоне пахнет плесенью и кремом для обуви, но сиденье по-прежнему приятно пружинит, а зажигание удивительно хорошо схватывается, несмотря на годы. Грант мельком видит себя в зеркале заднего вида и на мгновение не узнает: лицо в разводах грязи, борода торчит во все стороны.

Грант вставляет ключ, приборная панель загорается приятным зеленым светом. Бардачок наполнен разнообразными вещами пожилого и педантичного мужчины. Все карты местности запаяны в пластик и аккуратно сложены стопкой рядом с пластинкой освежителя воздуха с ароматом сосны и бутылкой канадского виски.

Держа руль одной рукой, Грант открывает бутылку. Салон наполняется запахом коричных леденцов. Грант гадает о том, в чем будут заключаться его обязанности в коммуне. Возможно, он закончит роман, краткие наброски которого делал, или научится строить каркасно-бревенчатые дома. В его жизни будет больше работы руками, Грант в этом уверен. На севере он сосредоточится на практических и тактильных навыках, развить которые в Бостоне у него никогда не было возможности. Грант делает глоток сладкого виски и выводит машину со стоянки, направляясь по шоссе на север.

Он давным-давно не испытывает удовольствия от вождения. Они с Джейн всего несколько раз брали машину напрокат, чтобы сбежать от городской духоты. Воспоминания сейчас приходят с особой ясностью: он ведет арендованную машину на пляж к северу от Бостона, Джейн сидит рядом, сложив босые ноги на приборную панель. Окна открыты, она читает вслух сцену из «Волшебной горы», когда юный Ганс Касторп впервые видит собственный скелет на рентгеновском снимке. Ганс замечает кольцо с печаткой на пальце своего скелета и вдруг осознает смертность своего тела.

«Он увидел собственную могилу, – прочитала Джейн с оттенком благоговения и печали в голосе, а потом отложила книгу и, взяв Гранта за правую руку, осторожно потянула за кольцо выпускника Уолдена. – Сними его».

«Почему?»

«Не хочу, чтобы этот кусок металла тебя пережил».

Тогда Грант рассмеялся и сказал, что до смерти наверняка успеет это кольцо потерять. И все же кольцо до сих пор на его пальце. А Джейн рядом больше нет.

Сдернув кольцо, Грант открывает окно. В салон врывается ветер, ерошит ему волосы. Притормозив, Грант швыряет кольцо наружу. На мгновение оно очерчивает в солнечном свете золотистую огненную дугу и исчезает. Грант снова кладет руки на руль и движется на север, навстречу пустоте тающего снега.

Наконец новый путь.

«Белая Алиса»

Мы прибыли в Доминион-Лейк в день равноденствия. Фургон забит оружием и взрывчаткой. Мы, все в тактическом снаряжении, катились по слякотному шоссе и не разговаривали до самого съезда на парковку. Географ остановила фургон перед потрескавшимися раздвижными стеклянными дверями отеля.

Мы договорились встретиться в отеле, что казалось естественным, учитывая, сколько времени мы провели в его номерах, добывая средства у мужиков, которых изо всех сил старались открыто не презирать. Серебряное здание выглядело унылым и пятнистым из-за задернутых уродливых фиолетовых штор. Опустевшее, скукожившееся и лишенное былого величия, оно казалось сброшенной оболочкой прошлого блистательного «я».

Картограф осмотрела периметр и доложила, что отель пуст. Программист достала топорик и ловко разбила стекло двери, чтобы попасть внутрь.

В вестибюле пахло плесенью и гнилью, пол укрывал полуметровый слой влажного осадка. Мы пробрались сквозь эту жижу и обнаружили вторую часть семьи в лобби-баре, где они потягивали из банок просроченное пиво.

Мы бросились вперед, чтобы обняться. Сэл, с тонким хвостом волос, выкрашенных в каштановый цвет, и румянами на щеках, была похожа на руководителя театрального кружка старшей школы. Увидев ее, мы рассмеялись и поспешили расцеловать их с Авророй.

– Как тебе жизнь, Мадам? – спросили мы, надеясь, что Сэл тоже засмеется в ответ.

Она даже не улыбнулась, вместо этого холодно посмотрела на Генезиса, так, как смотрят на сбитое животное на дороге.

– Генезис больше не откликается на свое имя.

Мы посмотрели на него и удивленно спросили:

– И как нам тебя теперь называть? Не Брадобреем же.

Он назвал имя, что было написано на бейдже, приколотом к его груди, когда мы впервые встретили его в магазине. Имя, данное ему при рождении. Имя из Доминион-Лейк. Имя, которое никто не произносил уже десять лет.

И тогда мы заметили в нем перемену. Он спрятал глаза и отступил, когда мы к нему потянулись.

– У тебя все хорошо? – спросили мы.

– Я не вернусь, – ответил он. – Я отправляюсь на юг.

– На юг? – удивились мы. – Но ты же никогда не был на юге.

– Вот почему мне и надо туда, – сказал он. – Если останусь с вами, то никогда не узнаю ничего, кроме станции.

– А как же Аврора? – спросили мы, касаясь дочери. – Ты ей нужен.

– Как племенная скотина? – он горько рассмеялся. – Все, на что я, по-вашему, гожусь.

– Ты для нас все, – сказали мы. – Без тебя у нас нет будущего.

Он отвернулся.

– Это ваш шанс представить себе другую жизнь.

– Нет смысла его убеждать. Он дезертировал, – резко проговорила Сэл. – Кроме того, он больше нам не нужен. Мы нашли замену.

Сэл вкратце рассказала, что лазутчики узнали за время работы в лагере. Аврора выдавала себя за проститутку и встречалась с местным Бригадиром, которым точно знала, как манипулировать. Он напоминал Сэл нашего бывшего сержанта на базе. Тот же возраст, то же поколение, то же закоснелое восприятие потенциала женщины. Однажды ночью Аврора хорошенько его напоила, и он принялся счастливо бахвалиться, что в лагере обнаружен редкоземельный элемент и скоро на всю катушку запустят добычу. В регион начнут вливаться деньги, сюда хлынут люди, понастроят инфраструктуру, и он снова оживет. В планах – продвижение на север, вглубь вечной мерзлоты, где еще не велась разработка.

– Расскажи им остальное, – скомандовала Сэл.

– Он знал наше имя, – подала голос Аврора.

Бригадир рассказал ей о военной базе к северу от лагеря, которая поддерживала американский суверенитет почти три десятилетия; о том, что их намеренно бросили, чтобы посмотреть, как они смогут выжить во враждебных условиях, а они достигли успеха, даже дали жизнь новому поколению, и именно их присутствие обеспечило юридическую лазейку для финансирования дальнейшего продвижения американцев на север. К лету компания, в которой он работал, планировала прибыть на станцию и использовать ее в качестве базы для дальнейших исследований.

– Мы избавились от Бригадира по возможности максимально чисто, – сказала Сэл. – Но он наемник низкого ранга, и его легко заменить. Если не предпримем реальных действий, «Белую Алису» отнимут.

Прожив двадцать семь лет в вечной мерзлоте, мы никогда до этого не ощущали такого пронизывающего холода. Мы оказались всего лишь сторожами. Наша работа, семья, жизнь – всего лишь инструмент. Все, что требовалось, – чтобы наши тела жили и дышали на станции с целью застолбить ее на будущее.

Все это время мы считали, что выживание – наш выбор. Старались воспитать нашу дочь в духе морали, соответствующей суровой реальности, в которой она родилась.

«Отнимай жизнь, только когда это абсолютно необходимо».

«Люби свою семью больше, чем себя».

«Будь почтительной к тому, что тебя окружает».

«Одна жертва стоит продолжения жизни многих».

«Оставь после себя что-то для будущего поколения».

Но там, в отеле, мы внезапно поняли, что неважно, как мы живем и что делаем в жизни.

Важно лишь то, что мы остаемся в живых.

– Мы отправимся в лагерь, – продолжила Сэл, – и перехватим доставку топлива, которое они используют для котлов.

– А после? – спросили мы.

– Помните наше правило, – Сэл посмотрела в глаза каждой. – Никаких нештатных ситуаций.

* * *

Солнце только встает над верхушками деревьев, когда мы направляемся в лагерь.

Аврора везет нас на старом универсале, который Генезис обнаружил в сарае у старого дома своей семьи. Четыре питбуля из торгового центра, в плотно затянутых намордниках, сидят у наших ног.

На стоянке лагеря мы остаемся ждать в машинах, пока Аврора общается с нашим новобранцем, молодым человеком в очках и с бородой. Он отдает нашей дочери ключи от фуры, потом садится в универсал и едет в город. Там он будет ждать, после чего мы доставим его на «Белую Алису». Он молод и серьезен, идеальный благодетельный отец для нашего третьего поколения, будущий партнер Авроры. Мы назовем его Исходом – тем, кто позволит нам оставить все позади.

Когда машина скрывается из виду, мы выпрыгиваем из фургона и начинаем вытаскивать бочки из кузова грузовика. Работаем быстро и методично, не разговаривая, пока полностью не заполняем фургон топливом.

Тогда мы снова расходимся по машинам, и Сэл ведет колонну на север от Доминион-Лейк, вокруг самого озера, в густой лес. Мы паркуемся на поляне, где стоят лагерем четыре жилых трейлера. Здесь спят клиенты Цветов, или, как называет их Сэл, люди, обладающие в лагере истинной властью.

Сэл тихо зовет собак по именам, и питбули заинтересованно приподнимают головы. Надзор, Блейк, Паук и Энни. Она осторожно снимает с них намордники и дает каждой по горсти корма.

– Хорошие мои, – шепчет Сэл и гладит собак по голове.

Питбули виляют хвостами, толкают ее в бедро, выпрашивая еще угощение.

– Они готовы, – говорит нам Сэл.

Мы разбиваемся на пары. Одна держит собачий поводок, вторая стоит наготове у двери трейлера. Сэл предупреждала: главное – тайминг.

По команде Сэл мы пинком распахиваем двери и запускаем собак внутрь. Свободные от намордников псы взмывают в прыжке – движение настолько плавное и мощное, что мы не можем не наслаждаться зрелищем. Они приземляются у входа в трейлер, принюхиваются и находят то, что ищут, – мужика, завернутого в плед, мирно спящего в одиночестве на раскладушке. Собаки вскидывают головы, еще раз тянут носом, а затем бросаются вперед, стаскивая каждого мужика на пол.

Мы быстро закрываем двери. Все трейлеры взрываются какофонией звуков, когда собаки делают то, на что их натаскивали.

Как только наступает тишина, мы осторожно открываем двери. Собаки рысью выбегают наружу, их пасти перепачканы кровью. Все четыре направляются прямиком к Сэл, та треплет их по ушам и угощает лакомством, а потом поднимает голову.

– Аврора, проверь, что дело сделано.

Мы наблюдаем, как Аврора исчезает ненадолго внутри каждого трейлера. Через несколько минут она наконец появляется, вся в крови.

– Все кончено. Я проверила пульс. Но Мейера среди них нет. Наверное, уже перебрался в прототип.

Сэл качает головой.

– Мейер для нас неважен. Он всегда был просто пешкой.

– А последняя цель? – спрашивает Аврора.

– Ты знаешь, что делать, – веско произносит Сэл.

Аврора кивает и коротким свистом подзывает Энни.

Сэл открывает первую бочку, разливает топливо по периметру трейлеров, оставляя скользкий след жидкого золота. Мы переворачиваем еще одну бочку, затем другую, пока весь кемпинг не сочится бензином.

Мы стоим на холме, обнимая друг друга.

Ну, вот и все.

Сэл зажигает спичку, оранжевая искра, прокладывая дугу в маслянистом следе, разлетается по земле в мгновение ока. Мы наблюдаем, как лагерь поглощает пламя.

И наконец трейлеры обрушиваются – с таким звуком, словно что-то раскололось под самой землей.

Глава 19. Нари

Дорога до желтой церкви короче, чем помнит Нари. Без собаки, мужчины или Цветов она впервые чувствует себя свободной от привязи с тех пор, как приехала в лагерь. Она быстро идет с чемоданом по обочине, замечая крошечные зеленые побеги, пробивающиеся из земли, и первые пурпурные крокусы.

По дороге она думает о предстоящем долгом пути на юг к границе, а затем на восток, к Атлантическому океану. Нари надеется, что у Брадобрея в грузовике хватит топлива, чтобы добраться до Штатов. Как только они пересекут границу, у нее появится доступ к банковскому счету. Еще неделя пути на северо-восток – и она вновь увидит мать.

Добравшись до церкви, Нари останавливается в дверях.

– Эй! – зовет она, но ответа нет.

Она заходит и едва может различить обломки дома Брадобрея: клочки собачьей шерсти, окурки и зеркало, в котором отражается пустота церкви. Когда глаза привыкают к тусклому освещению внутри, Нари видит, что Брадобрей собрал вещи. Одежда аккуратно сложена в спортивную сумку, а расчески и ножницы упакованы в кожаный футляр.

Нари накрывает волна облегчения: он вовремя получил ее записку.

Она выходит обратно на улицу в поисках самого Брадобрея и пробирается по занесенному снегом церковному двору. Поворачивает налево, затем направо, пока снова не оказывается на центральной улице, так близко к озеру, что видит рыбацкий домик на льду.

Должно быть, Брадобрей там, собирает снасти. Нари выходит на лед, прихватив фонарик. Озеро все еще безопасно твердое, и она быстро добирается к домику. Внутри темно и пахнет старым деревом. В углу гниет расколотая шлюпка, а на льду лежит связка удочек.

Нари обводит фонариком домик, затем направляет луч на лунку для ловли рыбы. Из темной воды всплывает рука.

Нари роняет фонарик, свет прыгает по льду. Она заставляет себя его поднять, затем опускает руку в ледяную воду и хватается за кисть. Она должна быть уверена.

Мышцы напрягаются до боли, когда она тащит тяжелое на себя. Рука весит как цементный блок и кит вместе взятые. Нари тянет изо всех сил, и на поверхности появляется лицо Брадобрея. Глаза закрыты, губы сжаты и бледны.

Нари вдруг вспоминает, как целовала татуировку воробья на его шее, за ухом, в том месте, куда обычно имплантируют Флик. Такое чувствительное место, думала она. Маленькая птичка, пойманная в полете.

Теперь она никогда не узнает его имени, не увидит, как он купается в солнечном свете, не ощутит тепла его кожи и не прогуляется с ним босиком по дюнам.

Нари разжимает пальцы. Тело Брадобрея погружается под воду и уплывает от нее на дно, к центру Земли, туда, где она сможет его увидеть лишь в своем воображении.

Нари бежит прочь от домика через озеро. Сквозь слезы видит смутное движение впереди. Вдалеке вспыхивают огни машины, петляющей по шоссе, – единственная живая точка в неподвижном пейзаже. Когда автомобиль приближается, Нари узнает внедорожник Мейера. Ее рука так замерзла, что кажется, вот-вот разобьется, как стекло.

Мейер тормозит и выскакивает из машины.

– Роза! – кричит он, бросаясь к ней.

На нее вдруг обрушивается страшная сонливость. Переохлаждение, кое-как думает она, мысли ворочаются с огромным трудом. Нужно немедленно согреться.

– Мейер, – зовет Нари, оступаясь в снегу.

Она не противится, когда Мейер подхватывает ее на руки и несет в машину, где стоит невыносимая жара. Он находит на заднем сиденье одеяло, пока Нари стягивает мокрую парку. Нари трясет от холода.

– Теперь все будет хорошо, – говорит Мейер, плотно укутывая ее одеялом. – Я здесь. Я обо всем позабочусь.

* * *

Они подъезжают к прототипу до темноты. Стеклянные панели здания собраны в элегантной симметрии, отражая закат в треугольниках кроваво-оранжевого и темно-красного цветов. Вдалеке, меж деревьями, виднеется озеро.

Мейер ведет Нари сквозь прихожую к сделанной на уровень ниже гостиной. На стене красуется аэроснимок: вид на озеро Доминион с тысячами поселений Мейера, усеивающих весь план. Нари падает на диванчик перед камином. Здесь, в этой гостиной, продуманно обставленной, украшенной произведениями искусства, с видом на лес, она понимает, что Мейер не имеет ни малейшего представления о том, как его использовали. Он все еще верит, что любопытные и воодушевленные американцы приедут сюда на электромобилях, выгрузят книги, вещи и начнут роскошную жизнь в этих куполах. Его дремучее неведение приводит Нари в ужас.

Мейер останавливается у панорамного окна и смотрит на осиновую рощу.

– Признаю: у нас были некоторые неудачи, – говорит он. – Произошел ужасный несчастный случай. Сбой энергосистемы в одном трейлере спровоцировал пожар, лагерь моих коллег сгорел дотла. К счастью, сам я был здесь. – Он качает головой и продолжает: – Никто не выжил. Остальные работники разбежались. Юдифь исчезла бог знает куда, после пожара Цветы и Копатели бросились по домам. – Мейер обнимает Нари за плечи. – Остались только мы.

– Только мы?

– Да, моя дорогая. Мы – самые первые граждане, но мы же справимся, правда? – Мейер указывает на крохотную, не больше зернышка, точку на аэроснимке. – Теперь это наш новый дом. Нам больше никто не нужен. И если ты волнуешься о деньгах, припасах и обо всем остальном – не стоит. Я нашел надежного покровителя. Партнером выступит корпорация Гримли. Только что беседовал с младшим Гримли, он признался, в каком они восторге, что им оказана такая честь.

Мейер достает из кармана фляжку и делает большой глоток.

– Мы начали огромное дело, Роза. Позволь показать тебе первый законченный дом.

Он ведет Нари наверх, в комнату с розовой дверью, и приглашает внутрь.

– Правда очаровательно?

Нари следует за ним в маленькую спальню. В углу стоит односпальная кровать, застеленная гофрированным покрывалом, стены оклеены обоями с плюшевыми мишками. У одной стоит белый туалетный столик с мягким розовым пуфиком, а у другой – стеллаж, заполненный книгами и игрушками.

– Это детская, – говорит Нари и пятится.

– Было трудно воплотить точные размеры и декор, но, думаю, вышла достойная копия спальни моей дочери. – Мейер берет с кровати подушку в форме сердца и протягивает Нари. – Я забрал все, что от нее осталось.

На столике в блестящей рамке – фотография молодой девушки. Она улыбается, между передними зубами щель. Нари берет снимок в руки. Черные волосы девушки заплетены в косу, а нос усыпан веснушками.

– Она похожа на меня, – шепчет Нари.

Мейер прищуривается.

– Да, сходство есть. Познакомился с ее матерью, когда работал в Гонконге. Но мы давно потеряли связь. Дочь тоже не разговаривает со мной уже десять лет. Но я надеюсь, что наконец обрел шанс начать все сначала. – Он указывает на дверь: – Дальше по коридору есть комната для мальчика на случай, если у нас будет двое.

– Я не останусь здесь, Мейер. – Нари пытается отстраниться.

– О нет, останешься. – Он целует ее в макушку. – Я так ясно вижу нашу жизнь. Почему же ты ее не видишь?

Нари закрывает глаза, и в сознании с пугающей яркостью вспыхивает картина.

Она с Мейером в ловушке среди лесов. Целая жизнь, потраченная на помешивание томатного соуса на плите. Мейер обнимает за талию, целует в шею. Девочка с лицом Нари играет деревянными кубиками в гостиной. Потом подъемная кровать, кряхтящий Мейер, пьяный от пойла, которое гонит в погребе, и, когда Мейер кончает, он все твердит: «Роза, Роза, Роза, Роза». Стонет ей в шею, напоминая о Цветке в темной комнате, о сухой коже после самой долгой зимы в ее жизни.

Но ее жизнь – это не томатный соус и не сопливые носы детей Мейера. Она не его жена, не его дочь, не игрушка, не его зеркало. Она не Роза. Она – Нари.

– Ты ведь ни черта обо мне не знаешь.

Мейер выглядит искренне удивленным.

– Конечно, знаю.

– Тогда скажи, что я люблю.

Прежде чем ответить, Мейер задумывается.

– Провидение. Сообщество. Понимание природных элементов. Красота. Благодать. – Мейер пытается ее поцеловать, но Нари отстраняется. – Я прав?

– Нет.

– А что же тогда ты любишь?

Нари вспоминает лицо Брадобрея, навсегда застывшее подо льдом.

– Ничего в твоем мире.

– Очень жаль. – Мейер мрачнеет. – Дабы выжить, мужчине нужна достойная спутница.

Он снова тянется к Нари, но та упрямо отстраняется.

– Иди сюда, Роза. Ты, наверное, устала. Ляжем спать пораньше. Я хочу тебе кое-что показать завтра.

Нари бросает взгляд в окно и видит, что уже стемнело. Если она уйдет сейчас, то опять замерзнет.

«Еще одна ночь, – решает она. – А после она найдет выход».

* * *

Следующим утром Мейер везет Нари в тундру. При нем винтовка и пойнтер, уютно устроившийся на заднем сиденье.

– Куда мы едем? – с тревогой спрашивает Нари.

Они в дороге уже час, она никогда не бывала так далеко.

– Пикс-Пойнт, – отвечает Мейер. – Его как-то показал мне Брадобрей. Лучшее место для охоты на оленей.

Нари вздрагивает при упоминании Брадобрея.

– Что с тобой, Роза? Ты сегодня с утра рассеянна.

Она смотрит в окно:

– Просто немного устала.

Мейер гладит ее по плечу:

– На свежем воздухе сразу взбодришься.

Мейер паркует внедорожник на поляне у подножия небольшого холма.

– Надо подняться на вершину и осмотреть местность, прежде чем начинать охоту.

Пес задает темп и бежит быстрой рысью впереди. Мейер жестом велит Нари следовать за ним и пробирается сквозь кустарник, держа винтовку на плече. В небе, хлопая крыльями, летит клин гусей. Мейер прицеливается и стреляет, заставляя птиц разлететься разрозненными точками. Но потом они тут же возвращаются в строй, словно их притягивает невидимым магнитом.

Мейер вдыхает полной грудью:

– Великолепно, правда? Земля дает нам так много, а мы так плохо к ней относились. Представь, чего мы сможем достичь в сотрудничестве с ней.

– Это не твоя земля, – говорит Нари, – и никогда ею не будет.

– Ну, чисто технически моя. – Он опускает винтовку обратно на плечо. – Мы честно купили большой участок.

Нари смотрит на него и смеется.

– Ты знаешь, зачем была куплена эта земля? – Нари наклоняется, хватает пригоршню мокрой земли, холодной и жирной. – Полезные ископаемые. То, что похоронено под ней. Твой маленький проект – всего лишь прикрытие. Предлог привлечь сюда рабочих, чтобы тут порылись и узнали, чего стоит этот клок земли.

Она разжимает пальцы и вытирает руку о парку.

– Нет-нет, – лицо Мейера каменеет. – Мы делаем здесь настоящую работу. Мы новаторы! Ты просто не понимаешь.

– Оглянись! Ты же умный человек. Где инженеры? Подрядчики? Инвесторы?

Мейер снова трясет головой, но Нари видит, что его решимость уже не так крепка.

– Они прибудут, как только мы получим больше финансирования. Молодой Гримли его обещал.

– Он тоже ушел, Мейер. Он ушел с Юдифью. В лагере нет никого, кроме нас и твоей собаки.

– Я отказываюсь тебе верить. – Он молчит, глядя на нее, а затем продолжает: – Ты просто злишься, что твой любовничек мертв.

Нари замирает. На миг ей кажется, что земля сжимается вокруг.

– Это был ты?!

– А ты думаешь, я отдам тебя какому-то местному дурачку? – Мейер указывает винтовкой на лес. – Но кто докажет, что там было? В лесу постоянно кто-то теряется.

Они молча преодолевают оставшуюся часть холма, пока не оказываются на скалистом пятачке. Мейер почти задыхается, приваливается к валуну, а пойнтер пыхтит рядом.

Мейер достает бинокль и, осматривая замершую местность, останавливается на крошечной роще.

– Лань, – ухмыляется он и протягивает бинокль Нари.

Она смотрит в видоискатель и замечает, как лань нерешительно пробирается между стволами деревьев: тонкие ноги легко ступают по снегу, мягкие карие глаза смотрят в их сторону. Следом топают два детеныша.

Мейер прижимает палец к губам. Собака бежит вперед, но он резким жестом велит ей стоять.

– Держи лань в поле зрения, – шепчет он. – Скажешь, когда я буду на расстоянии выстрела.

Нари поднимает бинокль. Возможно, это ее единственный шанс.

– Иди. Я следом.

– Вот умница, – Мейер целует ее в щеку. – Просто тихо свистни.

Нари кивает и встает на вершине Пикс-Пойнт, наводя бинокль на Мейера и собаку. Когда они скрываются из вида, она бросается бежать. Прочь от лани с детенышами. Прочь от архитектора-убийцы и его прекрасно обученной собаки. Прочь от его иллюзий о собственной колонии.

Вниз, вниз, вниз. Она скользит по снегу и грязи, перепрыгивает через поваленные деревья, а ледяной ветер мешает дышать. Нари хватает воздух большими отчаянными глотками, останавливается лишь у внедорожника, с колотящимся сердцем дергает дверь и обнаруживает, что та не заперта. Нари быстро садится на водительское сиденье и заводит машину.

Прежде чем уехать, она в последний раз смотрит в бинокль. Вдалеке мужчина в золотистой дубленке из овчины бредет по лесу, выслеживая невидимое животное.

Глава 20. Нари

Внедорожник легко скользит из поворота в поворот вокруг озера. Нари проверяет датчик и видит, что аккумулятор полностью заряжен. Она опускает стекло. Прохладный весенний ветерок врывается в салон, играет ее волосами. У «Миллениума» Нари прибавляет газу. Лишь когда Доминион-Лейк остается далеко позади, она останавливается поискать карту местности. Находит одну в бардачке и расстилает на пассажирском сиденье, чтобы наметить кратчайший маршрут на юг, через Вандал, Форт-Принсипл, Майнор-Плейнс. Она пронесется мимо них и продолжит двигаться на юг.

Нари выруливает обратно на шоссе и уверенно вдавливает педаль в пол. Лагерь, «Белая Алиса», прототип – они отступают все дальше и дальше, когда она устремляется в бесконечное небо. Более огромное и пустое, чем она когда-либо себе представляла. Тающие невозделанные поля простираются по обе стороны дороги, кое-где на них попадаются ржавые остовы техники и расколотые строения ферм. Потом и они пропадают, уничтоженные временем и этим самым бескрайним небом.

Никакого движения вокруг. Никаких знаков. Только дорога, прямая и надежная, как проведенная линия.

* * *

Беззвучно опускается ночь. Нари крутит радио, чтобы не заснуть. Вещание плавает, то нарастая, то вновь превращаясь в статический шум. В окне мелькает черный снегоход, брошенный на обочине. Погоня? Нари прибавляет скорость, рокот двигателя смешивается с шумом радиопомех.

Вдалеке посреди дороги идут женщина и собака. Нари включает дальний свет. Она медленно приближается, видит Иву и Энни. Парка Ивы пропитана кровью, заткнутый за кожаный пояс нож блестит, как выпотрошенная рыба. Ива и собака поворачиваются к внедорожнику. Глаза Энни сверкают зеленым.

Вид Ивы возвращает память о Брадобрее. Нари пытается о нем не думать с тех пор, как покинула лагерь. Мысли о потере ее лишь замедлят. Но она вдруг вспоминает его лицо подо льдом, словно застывшее в вечной мольбе. Иве он был тоже небезразличен. Если Нари не остановится, Ива и собака замерзнут до смерти.

Нари опускает стекло.

– Залезайте.

Ива устраивается на пассажирском месте, Энни сворачивается у нее в ногах. Ива вся в крови: волосы, лицо, парка, – и она без всяких извинений вытирает руки о сиденье.

– Что с тобой случилось? – спрашивает Нари.

– Пришлось бросить снегоход, потому что снега больше нет. – Ива щурится, выглядывая наружу. – Планировала добраться автостопом до границы.

– Нет, я про кровь. Кого ты убила?

– О, никого. Это Энни постаралась. – Собака поднимает морду, услышав свое имя. – Ну, я тоже вроде как в конце немного помогла.

Ива оборачивается на заднее сиденье:

– А где Брадобрей?

Нари молча нажимает на газ, не сводя глаз с дороги. Она расскажет все Иве потом, когда будет время и место оплакать его подобающим образом. Сейчас надо двигаться.

– Ему пришлось остаться в лагере.

– Зачем? – спрашивает Ива. – Я думала, он с тобой уедет.

– Позже расскажу, обещаю.

Ива кивает и роется в карманах джинсов.

– Они же где-то тут были, – тянет она и хмурится, продолжая поиски.

Нари включает в салоне свет.

– Ага! – Ива вытаскивает пригоршню странных бесформенных комочков, протирает один носовым платком и подносит к свету. – Вырезала у клиентов лакомые кусочки.

На ее ладони лежит дюжина золотых зубов. Маленькие и безобидные, они уже не сверкают во рту у мужчин. Просто кусочки кости и минерала, слитые воедино.

Ива ссыпает их обратно в носовой платок.

– Скоро коллекцию ожидает пополнение. Я направляюсь в Плавучий город.

Нари бросает на Иву пристальный взгляд:

– В город? Зачем?

– Юдифь учила всегда доводить дело до конца, а одной из наших целей в лагере не оказалось.

– И она в Плавучем городе?

– Да. Бригадир говорил, что там живет гендир лагеря. Его зовут Дэмиен Митчелл. Знаешь такого?

– Я на него работала. Но тебе не добраться до него в одиночку. За ним прочно закрепилась слава отлично охраняемого затворника.

Голос Ивы остается решительным.

– Я должна защитить «Белую Алису».

– Предупреждаю: Дэмиан безжалостен. – Нари делает паузу. – Но я могу тебя к нему провести.

– Можешь?

– Да, он все еще считает, что я ничего не знаю. Только ты должна мне кое-что пообещать.

– Что именно?

– Не возвращайся на «Белую Алису» сразу. Побудь на юге, попробуй пожить собственной жизнью.

– Юдифь говорит, что «Белая Алиса» – моя семья…

– Какая мать воспитывает дочь, чтобы та во имя нее убивала?

Голос Ивы становится жестким:

– Ты не знаешь, через что мы прошли. На что пришлось пойти, чтобы выжить.

Словно издалека сквозь статический шум радио пробивается голос. Он жалобно поет любовную балладу, похожую одновременно и на молитву, и на просьбу о прощении. Она напоминает Нари те песни, что пела ее мать, заполняя тишину во время работы. Сейчас Нари как никогда нравится низкий голос певицы, манера тянуть слова, словно жирную землю за плугом. Прошло так много времени с тех пор, как Нари в последний раз слышала музыку, – она совсем забыла, как быстро песня может окунуть в яркое прошлое. Внезапно Нари переносится в детство, становится ребенком на крыльце домика и слышит, как поет мать, прополаскивая тряпку в ведре и отжимая пену. Мать смотрит на Нари и улыбается. Песня становится громче, голос взлетает к небесам.

Ива наклоняет голову, внимательно прислушиваясь:

– Кто это?

Нари называет имя певицы. Они молчат, салон автомобиля заполняет лишь музыка.

После, когда песня заканчивается, Ива продолжает молчать. Она вытирает глаза окровавленной рукой и принимается лихорадочно крутить ручку радио.

– Что ты делаешь? – спрашивает Нари.

– Пытаюсь снова найти песню, – отзывается Ива.

– Она закончилась, – мягко произносит Нари. – Но впереди нас ждет целый мир грустных любовных песен.

– Дерьмовый этот мир, да? – Ива хватает Нари за руку. – Скажи!

– Конечно, дерьмовый. – Нари сжимает ее пальцы. – Но это единственный мир, который у нас есть.

Ива расслабленно откидывается на спинку сиденья, снова роется в карманах и кладет платок с золотыми зубами на приборную панель.

– Как думаешь, сколько они стоят?

Нари бросает короткий взгляд на окровавленный сверток.

– Достаточно, чтобы добраться до Плавучего города.

– Всегда хотела увидеть океан, – говорит Ива.

– Отлично, – произносит Нари, – потому что именно туда мы и направляемся. Рядом с океаном живет моя мать, и я обещала за ней вернуться.

* * *

Через час Ива спит, привалившись к стеклу. Ее лицо неподвижное, умиротворенное и пустое. Энни возится у нее в ногах и фыркает, затем снова проваливается в дрему.

Еще спустя несколько часов Нари проверяет индикатор заряда. Наполовину разряжен.

К моменту, когда Нари замечает мерцающие огни на горизонте, Ива просыпается. Они молча смотрят сквозь лобовое стекло на границу, что становится все ближе. Свечение контрольно-пропускного пункта кажется неземным и чужеродным на фоне темного неба. Дальше ничего не видно, но Нари надеется, что по другую сторону этой золотой черты будущее наполнится людьми, светом и любовью.

Она снова проверяет индикатор. Четверть заряда.

Времени еще достаточно.

Благодарности

Моей замечательной команде редакторов: Натали Халлак, Джокасте Гамильтон и Аманде Беттс, а также их коллегам из Atria: Джону Мюррею и Knopf Canada. Спасибо вам за проницательность, усердие и дальновидность.

Моим стойким и блестящим агентам: Софи Ламберт из C&W и Эрин Харрис из Folio Literary, чья вера в мое творчество стала путеводной звездой этой книги. Спасибо команде по защите иностранных прав в C&W: Матильде Айрис, Кейт Бертон, Сесару Кастаньеде Гамесу и Джейку Смиту-Босанкету.

Моей матери – за стиль, жизнерадостность и любовь к хорошей еде. Моему отцу – за то, что он отказался установить кабельное телевидение и вместо этого каждые выходные водил меня в библиотеку. Моей младшей сестре – за мужество и кругозор. Моей старшей сестре – за честность и преданность. Моему двоюродному брату Майклу – за то, что показал мне север.

Моим дорогим друзьям Саскье Джайн и Джону Торми, которые читали и комментировали ранние черновики, за наши дискуссии о писательстве и жизни.

За беседы и поддержку: Хаджи Бакара, Мими Кейбелл, Морган Чарльз, Дженни Ли Крейг, Адаму Голлнеру, Марион Кади, Адаму Каплаа, Ане Изабель Кейлсон, Боаз Левин, Ретсепил Макамане, Трейси Морис, Хейзел Мейер, Марку Поланзаку, Лизе Рейв, Алекс Рейнольдс, Майане Слободян, Лизе Уилсон, Кэролайн Вудс, Тоду Водичка, Майклу Янгу.

Отдельное спасибо Анне Левенталь, Молли Линч, Шону Майклзу, Джеффу Миллеру и Камилле Уинн (Soulgazers навсегда).

Пейдж Ричардс и моим бывшим студентам по программе MFA в Университете Гонконга – за создание писательской жизни в Гонконге. Сюэфэй Цзинь из Бостонского университета и Стефани Болстер из Университета Конкордия – за наставничество и поддержку.

Студентам моего курса «Чтение будущего» в музыкальном колледже Беркли, которые помогали разбирать заданные тексты о конце света и дали мне понимание и оптимизм, чтобы представить себе другую концовку.

Благодарность Академии Шлосс Солитьюд, где был написан первый черновик, особенно Макси Обексер, Сильке Пфлюгер, Жану-Батисту Жоли и всем ребятам, с которыми я жила рядом с замком на холме. Огромная благодарность Вермонтскому студийному центру, Центру творческих искусств Вирджинии, Центру искусств и креативности Банфа и Институту углубленного изучения Центрально-Европейского университета – за предоставленное время и пространство для написания, а также Кинге Тот, Сабольчу Ласло и Кружку молодых венгерских писателей имени Юзефа Аттилы, который принимал меня в Будапеште.

Куинн, которая всегда рядом со мной как наперсница, участник дискуссий, соисследователь.

И Янну, само существование которого заставляет меня надеяться на светлое будущее.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Ирина Данэльян

Литературный редактор Татьяна Чернова

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Алексей Богомолов

Иллюстрация обложки Наталья Савиных

Корректоры Лилия Семухина, Надежда Лин

В оформлении макета использованы изображения по лицензии Shutterstock.com (Graphiteska, Kilroy79).

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Аяуаска – отвар из содержащих психоактивные вещества растений, традиционно изготавливается и применяется шаманами племен бассейна Амазонки в целях единения с природой. Является нелегальным в РФ.

2

Аджумма (), дословно – «замужняя женщина», корейское обращение к незнакомой женщине средних лет, часто не очень вежливое.

3

Традиционный корейский алкогольный напиток из сладкого картофеля или зерна, крепость колеблется от тринадцати до сорока пяти процентов.

4

Говяжьи ребра на гриле.

5

Блюдо из рыбы семейства лососевых, которую обрабатывают специями и закапывают в землю.

6

Во французской кухне соус с майонезной основой, маринованными огурцами, каперсами, петрушкой, зеленым луком, чесноком, оливковым маслом, пряным уксусом, горчицей и анчоусами.

7

Традиционный швейцарский сыр, который созревает в глубоких высокогорных пещерах.

Content

Мишель Мин Стерлинг
Лагерь Зеро

Глава 1. Роза

Глава 2. Грант

«Белая Алиса»

Глава 3. Роза

«Белая Алиса»

Глава 4. Грант

«Белая Алиса»

Глава 5. Роза

Глава 6. Грант

«Белая Алиса»

Глава 7. Роза

Глава 8. Грант

«Белая Алиса»

Глава 9. Роза

Глава 10. Роза

«Белая Алиса»

«Белая Алиса»

Глава 11. Роза

Глава 12. Роза

«Белая Алиса»

Глава 13. Грант

«Белая Алиса»

Глава 14. Грант

Глава 15. Роза

«Белая Алиса»

Глава 16. Грант

Глава 17. Нари

«Белая Алиса»

Глава 18. Грант

«Белая Алиса»

Глава 19. Нари

Глава 20. Нари

Благодарности

Над книгой работали

Сноски