Самуил ГОРДОН

ПОВЕСТИ, РАССКАЗЫ

Перевод с еврейского

ПО СТРАНИЦАМ ПРОЗЫ САМУИЛА ГОРДОНА

Среди современных еврейских советских писателей Самуилу Гордону принадлежит видное место. Он давно обрел заслуженную известность не только у еврейского, но, благодаря переводам на русский язык, и союзного читателя. Почти за полвека своего творчества им создано много талантливых произведений: это и романы, и повести, и рассказы, и очерки, и путевые картины. И все они, отражая жизнь советских людей на разных этапах, начиная с середины двадцатых годов и кончая сегодняшним днем, убеждают нас в том, что в лице Гордона мы имеем не только самобытного писателя, но и исследователя народной жизни.

Самуил Гордон художник беспокойной души. Его каждое произведение — итог далеких и близких странствий, беспрестанного поиска новых персонажей, новых картин, проблем. Он писатель с острым чутьем к увиденному и услышанному, живописец, который постоянно ищет новые способы для проявления своего незаурядного таланта.

На всем протяжении творческого пути еврейского писателя отличает глубокий интерес ко всему новому, что появляется в советской действительности.

Родившись в 1909 году, Самуил Гордон еще успел вкусить от «прелестей» подневольной жизни еврейской бедноты в дореволюционный период. Многое отложилось в его человеческой и художнической памяти.

В условиях советской власти для него открылись широкие перспективы, и молодой писатель вошел в жизнь и литературу, полный энтузиазма тех лет — лет огромного размаха переустройства жизни на новых, социалистических началах.

Для евреев, обреченных в условиях царской России безвыходно томиться в кривых улочках так называемой «черты оседлости», появились невиданные ранее возможности для равноправного участия во всех областях жизни — в промышленности, сельском хозяйстве, в науке. Задача писателей тогда была успевать только за своими героями, которые подались на шахты Донбасса, в крымские степи, в Биробиджан.

В конце двадцатых годов Самуил Гордон опубликовал свой первый рассказ, а в 1934 году вышел и первый сборник его рассказов о переселенческих колхозах в Крыму, о трудовом энтузиазме создающих их людей, об актуальных проблемах того времени.

А на Дальнем Востоке евреи-переселенцы уже врубались в вековую тайгу, осваивали плодородную землю Приамурья. Не мог молодой писатель остаться в стороне от их дел. Гордон едет в Биробиджан и посвящает его первостроителям книги «Патриоты» (1936), «Биробиджанские старожилы» (1947). А годом раньше, в 1946 году, он выпускает книгу о Великой Отечественной войне «Во время войны». В последние годы появились роман «Весна», повести и рассказы «Домой» и «У виноградника».

В названных книгах ярко проявился интерес писателя к злободневным проблемам жизни советских людей, его умение живописать характеры своих современников, глубоко проникать в их психологию, с реалистической достоверностью показывать борьбу между старым и новым, между отживающим и нарождающимся. Где бы Гордон ни находил своих героев — в Крыму или Биробиджане, в мирном труде или в ратном подвиге, — всюду он показывает и истоки их успехов: они в социалистическом образе жизни, который победил в нашей стране, в интернациональной дружбе советских народов.

Вот один из рассказов — «Домой». Действие в нем происходит в конце войны. Крым освобожден советскими войсками. Туда возвращается колхозный конюх Шимен, возвращается с семьей, на подводе, в которую впряжены две коровы. За месяц им пройдено пятьсот верст, но он говорит: «Думаете, я устал? Нет, друг мой. Одно дело, когда уходишь из дому, и совсем другое, когда возвращаешься домой».

Неделю спустя автор вновь встречает Шимена в одном из крымских сел. Тот вводит его к себе в дом. «Дом родной — вот что главное для человека», — не без гордости говорит он.

Эта простая, нехитрая мысль и является главным выводом не только этого рассказа. Пафос всего творчества Самуила Гордона состоит в том, чтобы в меру своих сил воспеть дом, в котором живут его герои: евреи, русские, украинцы и представители других народов. Дом этот — их социалистическая родина.

В повести «У виноградника» писатель с большим мастерством передает внутренний мир ее главного героя, демобилизованного воина Мейлаха Голендера. Цветущий до войны виноградник фашисты в годы оккупации превратили в кладбище. Но страшная трагедия не сломила людей, не подорвала в них веру в светлое будущее. По-настоящему волнуют заключительные страницы повести с описанием свадьбы. Охваченные общим весельем, все танцуют традиционный свадебный танец шер. А потом, взявшись за руки, потянулись люди в распахнутые двери колхозного клуба на ночную улицу, туда, к могилам погибших…

«Зачем ведут живых к винограднику?» — спрашивает Мейлах у своего соседа Адама Гумелюка. «Чтобы не забывать. Чтобы никогда не забывать!..»

И это тоже является одной из главных мыслей, пронизывающих не только эту повесть, но и другие произведения С. Гордона.

В поэтической повести «Цалел Шлифер» художник создал галерею полнокровных обобщенных образов, воплотивших в себе черты своего времени, мечты и поиски своего поколения. В отличие от других повестей, каждая из которых рисует относительно небольшой отрезок времени, эта повесть охватывает большой период — от далеких двадцатых годов до наших дней. Перед читателем проходит целая вереница действующих лиц, живущих в местечках и городах Украины, в Ленинграде, на далеком Севере.

Самуил Гордон не боится живописать трудности, беды, горе людское — всего этого всегда хватает в жизни его героев, — но нет места у него и чувствам уныния, пессимизма. В его произведениях чувство социального оптимизма всегда побеждает.

Мы видим Цалела Шлифера в самые горькие минуты его жизни — после смерти его возлюбленной Дины Роснер. Два человека навещают его в эти дни, но до чего же разные это люди! Один — кладбищенский сторож, нашептывающий отравленные смертельным ядом строки Экклезиаста: «Человек — это ничто, прах земной. Все — суета сует…» Второй — председатель завкома завода, где Цалел до ухода на пенсию работал технологом, Виталий Андреевич Свиридов. Он понимает состояние пораженного горем человека и, желая помочь, предлагает ему командировку на Игарку. Туда прибывает лес для завода. Нужно на месте посмотреть его опытным глазом. «У нас на заводе нет более опытного человека, чем вы», — говорит Свиридов. Шлифер колеблется, но принимает предложение. Он едет на Игарку. Побеждает жизнь.

Для Самуила Гордона характерно его стремление к сложным психологическим коллизиям. Эта особенность ярко проявилась в его повести о любви и верности «Единственная». В ней освещены актуальные жизненные проблемы морально-этического характера, занимающие видное место во многих его произведениях. Автор умело пользуется внутренним монологом, который помогает ему раскрыть самое потаенное в душах персонажей.

Во всех жанрах — будь то роман, повесть, рассказ, очерк — писатель создал произведения, в которых отчетливо слышен пульс времени — времени больших и важных свершений.

Язык его произведений сочный, образный, стиль отточен, слово емко и точно.

Произведения С. Гордона не отягощены лишними деталями. В них как бы выверена каждая строка. Под его пером одинаково живо возникают и городской пейзаж и сельский, пейзаж северной тундры и дальневосточной тайги. Он не привержен к какому-либо одному месту. Но где бы ни происходило действие, главное, что волнует писателя, — это человек и то новое, что он вносит в нашу жизнь и чем преображается сам.

Б. Миллер

ПОВЕСТИ

У ВИНОГРАДНИКА

1

При выходе из вагона Мейлах Голендер наткнулся в дверях на пару простертых рук, тянувшихся к нему с полутемного перрона: «Янкл, это ты?»

На ступеньках вагона, закрывая собою выход, стоял незнакомый человек.

— Янкл! — крикнул он снова и взмахнул руками, как бы кидаясь целоваться.

— Нет, не Янкл, — тихо ответил Мейлах, словно чувствуя себя в чем-то виноватым перед незнакомцем, и отступил от двери.

Но тот в вагон не вошел. Выждав с минуту, он, все так же простирая руки, спрыгнул со ступенек и тотчас исчез. Немного спустя его хрипловатый голос уже раздавался у входа в соседний вагон.

Никто, видимо, и там не отозвался, потому что Мейлах вскоре снова увидел этого человека — он бежал вдоль поезда и все тем же хрипловатым голосом кричал в открытые двери и окна вагонов:

— Янкл! Янкл!

В его метании по перрону, в его выкриках «Янкл! Янкл!» Мейлаху чудилась тоска отца о потерянном ребенке. Не так уж много времени прошло, чтобы он забыл, как после бомбежек на станциях, куда война его забросила, родители искали своих детей и дети искали своих родителей.

Вдруг Мейлаху показалось, будто кто-то его окликнул по имени. От неожиданности он выронил из рук чемодан. Но тут до него опять донесся тот же хрипловатый голос:

— Янкл! Янкл!

«Вот оно что значит — отец, — подумал про себя Мейлах, — поезд уже отходит, а он все не перестает метаться от окна к окну, от двери к двери и звать… Вот оно что значит — отец…»

Догоняя одна другую, с перрона соскользнули тени пробежавших мимо вагонов, а их место занял голубовато-белый свет высокой луны.

Мейлах огляделся. Шесть лет он здесь не был, и ничего, кажется, не изменилось. Тот же светлый вокзальчик с уютными огоньками за спущенными занавесками, тот же потемневший желтоватый колокол. Уходящие вдаль фонари горят печально, как и в ту давнюю пору, и придают звездной летней ночи особую таинственность. А вот потянулись вдоль полотна гумна и амбары с низко надвинутыми черепичными крышами. Площадь на той стороне железнодорожной линии необычайно бела. Мейлах никак не может понять — отчего там так светло? Луна, что ли, там ярче светит или это мучная пыль, нанесенная за день с мельницы? Между амбарами мелькает степь, усыпанная огоньками, которые перемигиваются с звездным горизонтом. Местами огоньки сбегаются в густой клубок, местами вытягиваются в длинные ряды, налезают друг на друга, то вовсе гаснут, то вспыхивают снова.

Лишь теперь он заметил, что светящийся множеством продолговатых окошек элеватор совсем не таков, каким был до войны, и вокзальчик не тот, и деревья в прилегающем садике не те, что тогда… Тут, видимо, спешили стереть следы разрушений, чтобы легче было забыть о том, что стряслось… Когда Бенциан Райнес в своих письмах предупреждал: «Здесь у нас ты уже скоро не найдешь и признаков великого разорения», — он, вероятно, думал, что это послужит Мейлаху утешением.

И вспоминается ему одно из последних писем Бенциана:

«Время, Мейлахка, великий лекарь. Оно излечивает самые глубокие раны, заставляет забыть самые большие горести…»

«Но как же вы не хотите понять, — отвечал Мейлах в своем письме, — что именно в этом великое несчастье наше. Сто раз в день должны мы напоминать один другому о том, что произошло, а вы, дядя Бенциан, я вижу, делаете все, чтобы как можно скорее обо всем забыть. Но как забыть, что я остался один из целой семьи?»

И еще писал Мейлах в том письме:

«Раз вы так стремитесь как можно скорее забыть о несчастье, то ведь куда вернее было не возвращаться из эвакуации. Вдали от родных мест мы гораздо скорее забыли бы о могилах, о виноградниках, о засыпанных колодцах… История, дядя Бенциан, надо вам знать, имеет повадку повторяться…»

Сколько Бенциан потом ни укорял его, Мейлах стоял на своем. После демобилизации он поселился в отдаленном городе с мыслью больше никогда сюда не возвращаться.

В том отдаленном городе ему иногда удавалось представить себе родной дом, родимые места такими, какими оставил их, когда уходил на войну, и уверить себя, что такими они и остались… Вот прибывает поезд. Отец с матерью встречают его. Зелдка вспрыгивает на ступеньки вагона, повисает у него на шее. Ее темные глаза…

Больше двух лет Мейлах боролся с собой и в конце концов сдался, хотя знал, что потом никогда не простит себе свою слабость. Во всяком случае, надо было выждать еще несколько лет. И тогда, может быть, если бы он приехал сюда годом позднее… Нет! Эта боль никогда не уймется. И через несколько лет с ним произошло бы то же, что сегодня. Он стоял бы, как сейчас, на перроне и избегал встреч со знакомыми… Нет! Он никогда не сможет жить по соседству с могилами… Так, может быть, пока никто еще тут его не заметил, сесть в поезд и уехать обратно?

И, словно это было его окончательным решением, Мейлах направился к расписанию посмотреть, когда будет обратный поезд. Почти у самого входа в вокзальчик он снова столкнулся с незнакомцем. Тот расхаживал по перрону неторопливым шагом и, задрав голову кверху, мурлыкал про себя какой-то напев. За ним неотступно тащилась тень кнута, торчащего из высокого голенища.

— Ну, нашли вы вашего Янкла? — сам не зная почему, остановил Мейлах незнакомца.

— Моего Янкла? — И, бросив взгляд на молодого человека с чемоданом в руке, повторил: — Янкла? Он прибудет, вероятно, с утренним поездом. Но скажите мне, прошу вас, раз вы знаете, что я тут жду Янкла, почему бы мне не знать, кто вы такой?

— Здешний.

— Здешний? — Он отступил немного в сторону, вгляделся в Мейлаха и повел широкими плечами. — Нашенский, говорите? Откуда же, стало быть?

— Из Найлебена.

— Скажи на милость! Так мы соседи — я из Ратендорфа. Откуда же вы, молодой человек, прибыли и почему стоите на перроне, как чужой? Тоже кого-то ждете?

— Кого мне ждать?

— Ну, почем знать… Разве никто не пришел вас встречать?

— Покойники встречать не приходят, — и Мейлах принялся подтягивать ремни на чемодане.

Прошло несколько минут, а тот все еще стоял позади. Мейлах ощущал на себе его тяжелое и частое дыхание.

— Когда остаешься один из всей семьи, тем более надо крепиться, — сказал как бы про себя незнакомец. — А что вас никто не пришел встречать — это потому, что вы, вероятно, не дали никому знать о своем приезде. Вот наш Янкл прислал из эвакуации телеграмму, что выезжает, и колхоз послал меня с повозкой встретить его.

Мейлах выпрямился. Его широко раскрытые глаза встретились со взглядом незнакомца. Секунду, а может, меньше длилось это безмолвное вглядывание. И за этот короткий миг оба почувствовали себя близкими, как два солдата, оставшиеся в живых после кровавого боя.

— А я думал, — сказал Мейлах, отвернув голову в сторону, — что Янкл ваш сын…

— Был у меня сын… Где-то возле Орла его могила. А второй…

Он выхватил из рук Мейлаха чемодан, взвалил на плечо и широким, быстрым шагом перешел через рельсы.

— Я тут с повозкой. Не Янкла, так другого… По нынешним временам доставить человека домой — большое дело, можно сказать, богоугодное дело. Сколько лет вы здесь не были?

— С начала войны.

— У-ва! Это история в целых пять лет, да каких лет!

С чемоданом на плече повел он Мейлаха в узкий переулок, выходивший к поселковому рынку. Вскоре Мейлах услышал фырканье коня. Ноздри защекотал запах свежего сена, смешанный с ароматом полувысохшей ромашки.

В конце рынка, возле какого-то двора на отшибе, стояла повозка. Высокая отдохнувшая лошадь с подвязанным к нее мешком половы тянулась головой через низкий плетень палисадника и весело ржала.

— Полюбуйся только на мою баловницу — полову за еду не почитает… На яблоки засмотрелась. Уже забыла, красавица, как ты зимой пустые ясли грызла?..

Он вытащил из-под сена перевязанный ящичек и обратился к Мейлаху:

— Скоро вернусь. У меня здесь дочка учится на курсах — трактористкой захотела стать. Ну, и надо ей помочь — как подвернется случай, так что-нибудь привозим. На одну стипендию еще трудновато прожить.

И Мейлах снова остался один.

Он бродил среди рундуков и лавчонок безлюдного ночного рынка, несколько раз выходил на дорогу, уводившую в степь, забрел на тесную улочку и увидел перед собой двухэтажное здание клуба, где провел первую ночь мобилизации. Кажется, только вчера это было. Он забрался тогда на сцену и при свете одинокой луны писал своей Зелдке письмо. То было его первое письмо к ней. Будучи женихом, ему никогда не доводилось ей писать — они оба жили на одной улице, оба работали в одной бригаде на винограднике, учились в одном и том же заочном сельскохозяйственном институте. После свадьбы их родители собирались построить для молодых новый дом, чтобы они с первых же дней привыкали жить без родительской опеки.

И вот… Через три недели после свадьбы ему пришлось впервые в жизни писать своей Зелдке письмо.

На это письмо, как и на все остальные его письма Зелдке и родителям, никто не отозвался. И только в последние месяцы войны он неожиданно получил письмо от соседа Бенциана Райнеса. Свое письмо Райнес заканчивал словами: «…мертвецов мы к жизни не вернем».

Скоро два года, как он переписывается с Бенцианом, и до сих пор не представляет себе, как можно жить в доме, где в каждое окно глядит виноградник. Два года, как Мейлах борется с собой, и, не повстречайся ему на перроне незнакомый человек, выхвативший из его рук чемодан, он сейчас, возможно, сидел уже в поезде, который вез бы его назад, в тот далекий город. Бенциан, конечно, не поверит, что он, Мейлах, приехал лишь на два-три дня, что, как только найдет покупателя на отцовский дом, сразу же отсюда уедет.

— Молодой человек, где вы там?

Незнакомец звал его тем же тревожным голосом, каким раньше звал Янкла. И слышалось в его крике: «По нынешним временам доставить человека домой — большое дело, можно сказать, богоугодное дело».

Застоявшаяся лошадь рванулась с места и побежала легкой рысью. Позади повозки курилась густая пыль, за которой скрылись цветущие сады и низкие плетни с перевернутыми горлачиками на остроконечных жердях. Навстречу бежала степь с тихим шумом наливающихся колосьев, с густым ароматом спелого ячменя.

Растянувшись на телеге, Мейлах лежал и глядел на слившийся со степью звездный горизонт. Временами ему казалось, что там, вдали, струится поток и звезды отражаются в его волнах. Голубоватый отсвет луны скользил по степи, окрашивая ее в синие, желтые, бурые тона.

— Уже два года, как сидим без хлеба, и бог весть, наедимся ли досыта хоть в нынешнем году.

— При таком урожае?

Возница повернулся к Мейлаху всем телом и махнул рукой:

— А в прошлые годы, думаете, урожай был хуже? Ай, товарищ, товарищ! Это долгий разговор, неприятный разговор. Мне вам, кажется, не к чему рассказывать, как тяжело достается наш хлеб! А что мы получаем? До сих пор наша главная опора — виноградник, баштан… Разве это жизнь, когда крестьянин докупает хлеб…

— При таком урожае? — снова повторил Мейлах.

— Что там урожай, когда некому убирать хлеб, а то, что успевают собрать, едва хватает, чтобы рассчитаться с государством и эмтээс. Ну, вот и поля вашего Найлебена.

На полном ходу Мейлах соскочил с телеги и исчез в высокой пшенице.

Когда незнакомец остановил разогнавшуюся лошадь, Мейлах был уже далеко. Только виднелись его высоко поднятые руки, качавшиеся над колосьями. Этот молчаливый и задумчивый молодой человек напомнил вознице, как два года назад, вернувшись из эвакуации, забрался он в пшеницу и там, тайком, чтобы никто не видел, обнимался с колосьями, как с живыми существами, и сладко, сладко выплакался. Прижимался лицом к колючим усам колосьев, глубоко вдыхал их аромат и, как после молитвы в новолуние, сказал себе «шолом-алейхем»[1] и сам себе ответил «алейхем-шолом».

Пожилой колхозник из Ратендорфа не ошибся. С Мейлахом теперь происходило то же, что со всеми, кто после долгих лет эвакуации вернулся к себе домой. Родное небо со знакомыми звездами, бескрайнее поле словно притупили в Мейлахе глубокую боль, и сердце наполнило странное чувство. Он еще сам не мог в нем разобраться. Его вдруг потянуло к человеку на подводе.

— Как вас звать?

— Цемах Ладьин. А вас?

— Мейлах Голендер. Сколько дней осталось до уборки?

— Недели две, если не будет дождей… Н‑н‑но, братюга!

Проехав еще немного, Цемах Ладьин сказал:

— Видели, что за хлеба? Но что из этого, когда убирать нечем. Тракторы — не тракторы, комбайны — не комбайны… Увечные развалины… Не знаю, как у вас, но у нас, в Ратендорфе, очень плохо дело с людьми… Ой, как нам не хватает людей.

Мейлаху показалось, что Ладьин упрекнул его, и он, как бы оправдываясь, ответил:

— Людей теперь везде не хватает. — И тут же добавил: — У нас на заводе тоже людей нехватка…

Луна не отставала от повозки, как жеребенок, впервые взятый в далекую незнакомую дорогу. Она словно вела с лошадью игру — то отставала и дожидалась, пока за ней вернутся, то резво уносилась вперед.

Время от времени Мейлах поднимал с прогретого сена голову и вглядывался — не видна ли уже деревня. У него теперь было лишь одно желание — пусть дорога длится и длится, все отдаляя мгновение, когда придется переступить порог родного дома, из которого, может быть, в такую же лунную летнюю ночь увели Зелдку на виноградник… По дому теперь бегал бы ребенок, ему было бы уже пять лет…

— Вы спите?

— А! — вздрогнул Мейлах.

— А я тут, думаете, первое время спал? Знаете, что тогда думали многие из нас? Продать свои дома и уехать. У вас, не приведи господь, кладбище на винограднике, а у нас оно на самой середине улицы… Знаете, мы намного сильнее, чем сами думали… Поддаться горю? Не дождаться врагам нашим!.. Ну вот — вы уже у себя.

Мейлах спрыгнул с подводы и остался стоять посреди улицы, протянувшейся в темную даль двумя рядами домов.

— Это ваш дом? — спросил Цемах, снимая с подводы чемодан.

— Нет, — растерянно ответил Мейлах, — наш дом на той улице. Я к себе сейчас не заеду… Подожду здесь до утра.

— Приехать к себе домой и остаться ночевать на улице?

Подхватив чемодан, Цемах подошел к ближайшему дому и постучался рукоятью кнута в окно.

— Откройте, пожалуйста, дверь — я привез вам гостя. Вашего колхозника привез я вам.

В окошке со спущенными занавесками засветился огонек. Минуту спустя открылась дверь.

Перед Мейлахом стоял Исроэл Ривкин.

2

Расцеловавшись с гостем и хорошенько выплакавшись, Хана ушла на кухню что-нибудь состряпать.

— Исроэл, — обратилась она к мужу, уже успевшему выложить перед гостем все свои грамоты, — Исроэл, может, хватит мучить человека. Мейлахка завтра, кажется, еще не уезжает… Принес бы ты мне лучше охапку курая, я не могу отойти от печи — молоко, не дай бог, сбежит. Ты, вероятно, умоешься с дороги, — сказала она Мейлаху, — вот тебе полотенце…

Ни Исроэл, ни маленькая седеющая Хана с потускневшими от слез глазами, ни их дети, спрыгнувшие с постелей и наполнившие дом звонкими голосами, за все время не обмолвились ни единым словом о том, что здесь стряслось. Разговор за столом вертелся вокруг последних деревенских новостей: кто где работает, кто как работает, сколько в прошлом году получили на трудодень, сколько рассчитывают получить в этом году, кто женился, кто собирается жениться…

— А свадебный подарок ты хоть прихватил с собой? Сразу же после уборки справляем свадьбу — выдаем замуж нашу Тайбл. Что ты стыдишься, доченька? я знал Мейлахку, когда он еще под стол пешком ходил… Ай, и бегут же годы! Тебе уже, думается, около тридцати… А?

Потом разговор зашел о фермах, об МТС, о баштане… Те же разговоры, что вели здесь между собой до войны.

— У нас роют новый артезианский колодец для полива, — вмешалась в разговор Хана, стоявшая в дверях со сложенными на впалой груди руками, — и новый клуб строим… Клуб, говорят, будет стоить уйму денег. Исроэл, сколько?

— Чтобы было где танцевать? — не удержался Мейлах и оглянулся на занавешенные окна.

— Разумеется, раз строят клуб, значит, будет где и потанцевать.

Ответ Исроэла был для Мейлаха настолько неожиданным, что он чуть не распахнул окно — пусть увидят виноградник! Но в тот же миг он почувствовал на себе тяжелую руку Исроэла.

— Где ты собираешься работать? У нас очень туго с людьми.

По тому, как домашние при этих словах переглянулись, Мейлах понял, почему завели с ним разговор об урожае, о клубе, о свадьбах, — так иногда пытаются разговорами отвлечь больного от его страданий. Но немного спустя Мейлаху снова показалось, что люди здесь уже свыклись с соседством могил. «Время — лучший лекарь… Оно залечивает самые тяжкие раны… То, что предано земле, должно быть предано забвению…» — вспомнились ему слова из писем Бенциана.

«Нет, не должно быть забыто, — хотелось кричать Мейлаху, — на каждом шагу буду напоминать вам о могилах. Время не волна, что все уносит с собой».

И дал это почувствовать в своем ответе Исроэлу:

— Пока ничего еще не могу вам сказать. — Он отодвинул от себя стакан остывшего чая, поднялся со стула и принялся расхаживать по комнате широкими беспокойными шагами. — У молодых людей, дядя Исроэл, крепкая память…

— Что ты этим хочешь сказать?

— Я не мог бы жить в соседстве с могилами.

— Ты, видно, думаешь, — расплакалась Хана, — что нам легко. Здесь разве есть хоть один дом, где бы кого-нибудь не оплакивали?.. Сестра моя с крохотным ребенком тоже лежат на винограднике…

— Довольно, Хана, довольно… Мы уже тут с тобой вдоволь наплакались… Утешит ли, не утешит ли плач, но целую жизнь траур не носят. — Исроэл почти насильно усадил Мейлаха за стол. — Мы тут, думаешь, не читали твоих писем к Бенциану? Ты, видно, думаешь — раз строим клуб, значит, мы уже все забыли… Оттого, что будем носиться с нашей болью, покойники не воскреснут. Не для того, чтобы нам всю жизнь справлять траур, ты и мои дети шли на войну.

— Дядя Исроэл…

— Места, как видишь, у меня теперь, слава богу, больше чем достаточно, и, если тяжело тебе жить у себя, поживи пока у меня.

Из сарая уже несколько раз донеслось пение петухов. Исроэл с детьми поднялись из-за стола.

— Значит, вы опять конюх, дядя Исроэл?

— Когда-то называлось — конюх, а теперь — директор эмтээс. Что ты улыбаешься? Покуда эмтээс придет в себя, наши лошади — это наши тракторы и комбайны… Они — вся наша опора.

Он подмигнул Мейлаху и, войдя в соседнюю комнату с глазу на глаз сказал ему:

— Попрошу тебя об одном — с ней, с моей Ханой, не заводи разговор о винограднике. Она там работает…

— Дядя Исроэл, — спросил Мейлах, глядя в сторону, — найдется здесь покупатель на наш дом?

Исроэл широко раскрыл красноватые глаза, словно чего-то не дослышал.

— Я не смогу здесь жить, дядя Исроэл.

— Так… Значит, ты приехал сюда продать отцовский дом? Ради этого, значит, тащился в такую даль? Не мог, что ли, попросить Бенциана или меня? Сберег бы и время и деньги. Ай, Мейлахка, Мейлахка! Думаешь, что, продав дом, перестанешь тосковать по родным местам? Птицы и те тоскуют о своих гнездах. Кого ты хочешь уверить, Мейлахка? Меня? Меня, даже во сне тосковавшего по степи?

На дворе становилось все светлее. Мейлах лежал с открытыми глазами и смотрел, как разрастаются синие, а местами уже раззолоченные круги рассвета, перепрыгивают с потолка на стены, со стен на бутыли вина, что стоят на шкафу. Когда-то и у них в доме стояли точно такие же бутыли, на окнах стояли точно такие же цветочные горшки, обернутые в пожелтевшие газеты и обвязанные тонкими запыленными веревочками. Даже доски потолка, с которых осыпается известка, напоминают потолок их дома, — то же количество досок, той же длины, той же ширины. Приехать к себе домой и остаться ночевать в чужой комнате, на чужой постели!.. И привидившимся далеким сном предстает ему сегодняшняя ночь, встреча на перроне с Цемахом, разговор с Исроэлом Ривкиным, а теперь его пребывание здесь!.. Мейлах закрывает глаза и хочет перенестись в тот далекий город, откуда поезд привез его этой ночью сюда, но мычание коров, выпущенных на пастьбу, громкая перекличка соседей на улице — все напоминает, что он у себя в деревне. Всем телом ощущает он особый несказанный запах степи, отдающий сладковатым винным запахом теста, перестоявшегося в дежах.

Из окна уже отчетливо видны верхушки силосных башен, покрытые росою жестяные крыши ферм. На колхозном дворе уже, наверное, полно людей, вовсю, вероятно, судачат о нем. Кое-кто даже сюда пришел повидать его, но Хана никого не пустила, полагая, видимо, что он спит. Из писем Бенциана Мейлах примерно знал, кто вернулся, кто не вернулся. Но что в Исроэле Ривкине едва узнает прежнего Исроэла Ривкина — об этом Бенциан ведь не писал.

Высокий ширококостный Ривкин запомнился Мейлаху как человек, всю жизнь будто бы таскавший на себе огромную тяжесть. Продолговатое сморщенное лицо, беспорядочно заросшее густой колючей бородой. Под густыми колючими бровями пряталась пара сердитых глаз, редко глядевших на кого-либо. Не было на свете ничего такого, в чем Исроэл Ривкин не нашел бы недостатка, и не было человека, с кем он мог ужиться. Когда бы не его Хана, как толковали в деревне, Исроэл разучился бы говорить. Мейлах не может вспомнить такого собрания, где не шла бы речь об Исроэле, о том, что для него работа в колхозе — тяжкая невзгода. Работать в колхозе для него означало — платить налог за «правожительство» в таком месте, где можно содержать корову, птиц, овец, откормить пару свиней для базара. Из-за охапки сена, что ветер однажды уволок из его скирды, он рассорился с самим владыкой небесным и ему назло всю пасху ел хомец[2]. Носил Исроэл пару старых заплатанных брюк, широкие стоптанные сапоги, засаленную фуражку с наполовину оторванным козырьком, и, хотя все знали, что у него на сберегательной книжке хранится немалая толика денег, он всех и всякого уверял, что большего бедняка, чем он, не найти на всем белом свете.

Тот Исроэл никогда не сказал бы ему: «Можешь жить у меня». И Мейлах хочет понять, почему Исроэла занимает, останется ли он, Мейлах, здесь или не останется? Почему так ему обрадовался совершенно чужой человек — Цемах Ладьин, — с кем он, быть может, никогда в жизни больше не встретится? Неужели только потому, что в колхозе не хватает рабочих рук?

— Нет, — ответил Мейлах сам себе, — не в том дело…

И родные места предстают ему садом после сильной бури. Множество деревьев вырвано с корнем, у многих обломаны ветви, и не одно юное деревцо надломлено, унесено бурей. И вот Бенциан, Исроэл, Цемах озабочены, чтобы сад снова стал садом. С возвращением Мейлаха еще одно дерево прибавилось в опустошенном саду, и Мейлах не может простить себе, что завел разговор о продаже дома. Он Исроэлу доставил этим, вероятно, большое огорчение и упал в его глазах. Но из разговора за столом Исроэл должен был понять, что Мейлах сильно сомневается, нужно ли было им возвратиться на старые места и снова собраться всем вместе… «История имеет повадку повторяться…»

День был уже в разгаре, когда Мейлах проснулся от сильного стука дверью. Кто-то стремительно вбежал в дом, и он услышал голос Тайбл, младшей дочери Исроэла:

— Мама! Фейга рожает — ее отвезли в больницу! Залмен ускакал сообщить Бенциану.

— Разве Бенциан не дома?

— Нет. Отец в районе, — ответил незнакомый девичий голос.

Мейлах увидел пробежавшую мимо окна высокую девушку с двумя густыми, переброшенными через плечи косами. Когда он припал к окну, девушка уже была далеко. Мейлах потом долго перебирал в памяти всех жителей деревни. Чья могла быть эта девушка? Какое отношение она имеет к суматохе, поднявшейся в доме? Кем приходится Бенциану, что называет его отцом? У Бенциана же не было дочерей. И что означает — «Фейга рожает»? Бенциан, ему за пятьдесят, был отцом троих сыновей. Он теперь был бы уже дедушкой, а становится лишь сызнова отцом…

Солнце стояло высоко над головой, но горы вдали у горизонта еще были окутаны легким утренним туманом, когда Мейлах вышел из дома. Как всегда в пору уборки, в деревне была мертвая тишина. Неторопливо, словно ведя счет своим шагам, шел он между двумя длинными рядами домов и заглядывал в дворы, в садики. У одного из дворов играли дети, и он остановился.

Увидев незнакомого человека, дети подбежали к нему, с любопытством разглядывали ордена и медали на его груди. Мейлах всматривался в их загорелые личики и завел с ними разговор — кого как зовут, кто где учится… Прощаясь, вдруг спросил:

— А где виноградник находится, вы знаете?

И тут же стал досадовать на себя. Дети ведь передадут это родителям, и те, конечно, скажут: «Зачем он приехал сюда? Омрачать нам жизнь? Кто его просит напоминать нам?..»

«Дети остаются детьми, — сам себя успокаивал Мейлах, — легко вспоминают и быстро забывают… Они уже снова захвачены игрой».

Не дойдя нескольких шагов до колхозного двора, он задержался. Широкий торный проселок вел отсюда на другую улицу, где на самой середине стоит дом его отца, единственным наследником которого остался он, Мейлах. В этом доме, как писал ему Бенциан, живет теперь колхозный кузнец Адам Гумелюк, приехавший сюда из разоренной русской деревни.

Гумелюк уже знает, вероятно, о его приезде. Но теперь Мейлах никого дома не застанет — все на работе, а встретиться со стенами дома, откуда вывели Зелдку, отца, мать, он еще успеет. И что он ответит Гумелюку, если тот спросит, когда ему освободить дом? Пока что Мейлах может сказать Гумелюку то же, что Исроэл Ривкин сказал ему, Мейлаху: «Простора здесь больше чем достаточно, и для меня и для вас. Будем жить вместе. А если дойдет до продажи дома, мы как-нибудь договоримся».

Позади него послышалось тарахтение колес. На высокой телеге стоял смуглый мальчуган и щелкал бичом.

— Куда? — крикнул Мейлах и на полном ходу вскочил на телегу.

— В бригаду еду.

— Сколько тебе лет, что ты уже в бригаде?

— Тринадцать.

— А чей ты?

— Колтуна. Шоэлка я. Отца убили на войне, а мать работает на ферме. А вы кто будете? Не Мейлах Голендер?

— Голендер. А ты откуда знаешь?

— Дядя Исроэл рассказывал про вас. Ого, сколько у вас орденов!

Паренек глянул на Мейлаха быстрыми глазенками и спросил:

— На лобогрейке умеете работать?

— Когда-то умел.

— Идите в нашу бригаду.

— Хочешь взять меня к себе в напарники?

Шоэлка расхохотался.

— Я буду работать на молотилке. Пока обслуживаю бригаду на баштане — подвожу им воду.

Издали донеслись отрывистые человеческие голоса.

— А ну, Шоэлка, дай-ка мне вожжи.

Видя, как Мейлах твердо стоит на телеге, когда лошадь несется галопом, Шоэлка почувствовал в нем человека, умеющего сидеть на лобогрейке.

3

В одном из двух силуэтов, неожиданно замаячивших на дороге и так же неожиданно исчезнувших, Бенциан Райнес узнал Мейлаха Голендера.

Было еще не очень поздно. Луна только что отделилась от земли и пустилась вплавь по густо усыпанному звездами темному небу. В вечерние часы, знал Бенциан, на дорогах полно молодых пар, но встретить прогуливающимся в ночь накануне жатвы, и кого — Мейлаха! — Бенциан никак не ожидал. Он был настолько поражен, что от растерянности не заметил, как лошадь свернула к засыпанному колодцу.

«Как могло случиться, — спрашивал себя Бенциан, — чтобы Мейлах, человек, который так заботится о нашей памяти, вдруг забыл, что нынче канун жатвы, а ночь накануне жатвы начинается еще до захода солнца? Как Мейлах мог забыть, что в эту самую ночь каждая семья собиралась, бывало, на праздничный ужин, и если кто-нибудь за столом в шутку заводил нараспев: «Чем отличается нынешняя ночь от всех прочих ночей?» — то сам себе отвечал, выводя на ту же мелодию: «В эту ночь приходит награда за целый год тяжелого труда!» Как Мейлах мог забыть, что с появлением первой вечерней звезды все ложились спать, чтобы упаси бог, не проспать первых петухов?

Неужели ты думаешь, — продолжал Бенциан свой разговор с исчезнувшим Мейлахом, — что после войны мы покинули наши тропы, отбросили все наши обычаи? Если так, браток, ты нас плохо знаешь. Напрасно полагаешь, что у нас оскудела память. Мы помним все! Но упаси нас боже понудить кого-либо держаться наших обычаев! Не хочешь соблюдать их, не надо. Твое дело. Но зачем делать всем наперекор! Вот я, к примеру, не верю в бога. Ну и что? Разве я зайду в синагогу без шапки и закурю там в субботу папиросу? Тебя, кажется, никто не заставил поселиться у Исроэла, но раз ты живешь у него, будь любезен, веди себя как положено. Что это за выходки? Тот ждет тебя за накрытым столом, вероятно, разыскивает по всей деревне, а ты слоняешься черт знает где… Кому ты, браток, делаешь назло? Нам? А вдруг это был не Мейлах? Мало ли что может иногда показаться…»

Через несколько минут на его широком загорелом лице, окаймленном жидкой седоватой бородкой, появилась та же смущенная улыбка, с какой стоял недавно под окнами родильного дома, где лежала его Фейга, и прислушивался к крику своего единственного сына Давидки — имя дано в память погибшего старшего сына, да продлятся годы новорожденного. Не будь Фейга так слаба, он сегодня упросил бы доктора выписать ее. Разве доктор не понимает, что после всего происшедшего не так просто свыкнуться с мыслью, что ты снова отец. Нужно, чтобы тебе непрестанно напоминали об этом, а что еще может так напоминать, как плач, крик собственного ребенка.

Райнес заранее знал, что жену с сыном сегодня не выпишут, тем не менее поехал к ним. Не все ли равно, где и как встретить ночь перед жатвой — у накрытого стола или под окнами больницы? Главное — быть вместе с семьей, и он не может себе простить, что не взял с собой Двойрку. В такую ночь оставить ее одну! И Бенциан представлял себе, как она теперь бродит по дому, стройная и гибкая, точно вишенка в их палисаднике, и при каждом шорохе, доносящемся с улицы, припадает к окну и прячет лицо в приподнятую занавеску. Двойрка может так простоять и ждать его до утра, как на той неделе, когда он задержался допоздна в райкоме, а едва подошел к ней, упала ему на грудь… Бенциан до сих пор не может понять, что означали ее слезы. Она, кажется, уже не малое дитя, чтобы просто так, без повода расплакаться, — девушке уже скоро девятнадцать лет. Откуда вдруг взялась эта печаль в ее темно-зеленых глазах? Временами кажется — она не слышит, что ей говорят, смотрит невидящим взором. Раньше, до того как Фейга легла в больницу, он никогда не замечал, чтобы Двойрка допоздна гуляла, что-либо скрывала, а теперь у нее полно секретов… Где-то внезапно пропадает, а последние несколько вечеров стала возращаться домой, когда везде в деревне уже гасят свет. Полагает, видно, что он спит и не слышит ее частых вздохов. Неужели ей кажется, будто теперь ему безразлично все, что с ней происходит, потому что появился другой, кто будет называть его отцом.

Мысль, что Двойрке, прожившей в его доме целых шесть лет, придет на ум, что отныне он станет по-разному относиться к ней и к Давидке, не давала Бенциану покоя. Он с нетерпением ждал минуты, когда Фейгу наконец выпишут из больницы. Пусть она переговорит с Двойркой, хотя Бенциан знает заранее, что девушка ответит Фейге так же, как и ему: «И все вам кажется… Ничего не случилось». — «Что же я, по-твоему, доченька, слепой?..» И всю накопившуюся в нем за последнее время досаду излил Бенциан теперь на лошадку, залезшую в ячмень. Звонко защелкал кнут, бедарка[3] покатилась вперед и понеслась вдоль виноградника, тянувшегося до самого въезда в деревню. Ночь здесь, казалось, свежее, чем в открытой степи, со всех сторон тянуло пронизывающей прохладой. Бенциан еще ниже опустился в бедарке, застегнул летнюю куртку, засунул руки в рукава и, чтобы не видеть виноградника, повернулся лицом к простиравшемуся с другой стороны спелому полю. Но чем больше пытался заставить себя не думать о винограднике, тем отчетливей и ближе видел перед собой знакомые лица погибших родных, соседей и возле каждого невысокое деревцо, одетое луною в белое…

Вдруг послышался среди деревцев легкий шорох. Немного спустя шорох повторился. Бенциану стало не по себе. Но тотчас в нем победил солдат. Он остановил бедарку и огляделся. Никого кругом нет.

Натянув вожжи, Бенциан стегнул лошадь и чуть ли не в тот же миг услышал неподалеку от себя знакомый голос:

— Тот, кто живет в соседстве с кладбищем, уже не замечает могил. Ты знаешь, что сегодня за ночь? Ночь перед уборкой, и в такую ночь, кроме меня и тебя, никто не пришел на отцовские могилы…

С кем это Мейлах толкует?

— Забыть, конечно, легче, чем запомнить…

Бенциан прислушивался и никак не мог понять, почему Мейлаху никто не отвечает? С кем же он говорит? С самим собой?

— Если задержусь тут еще на несколько дней, я со всеми перессорюсь, и знаешь, кто будет в этом виноват? Ты!

— Я?

— Я жду, чтобы ты сказала мне — уезжай!

— Не понимаю тебя, Мейлах.

— Не ты это скажешь мне, скажет твой отец…

— Знал бы ты, как мой отец тебя любит…

— А ты?

Что ответила Двойрка, Бенциан уже не слышал. Он рванул вожжи и до самой деревни несся не оборачиваясь. Задержись там Бенциан на одну секунду, не совладал бы он с собой и сказал: «Знаешь что, парень, уезжай подобру-поздорову туда, откуда приехал. Не затем я звал тебя сюда, чтобы ты растравлял наши раны. Мало того, что Двойрка весь день пробыла среди могил, ты еще приводишь ее сюда и ночью, а потом она бродит словно тень, не слышит, что ей говорят».

В царившей на улице тишине, в домах с погасшими окнами, встретивших его при въезде в деревню, было что-то напоминавшее таинственную тишину на фронте перед наступлением. Все, кажется, погрузилось в сон, но все бодрствует. Чтобы поднять людей на работу, дважды звякать по рельсу, висящему на колхозном дворе, сегодня не придется.

Откатив распряженную бедарку к телегам и мажарам, стоявшим, вытянувшись в длинный ряд, с поднятыми вверх оглоблями, Бенциан постучался в слабо светившееся, запыленное оконце конюшни. Послышались тяжелые шаги.

— Кому это там не спится, а? Если ты пришел за лошадью, то напрасно утруждаешься. Председатель наказал, чтобы сегодня никому лошади не давать, даже по его записке.

— А если я хочу вернуть лошадку?

— Ах, это вы, товарищ парторг!

Исроэл Ривкин в нижней рубахе с засученными выше локтей рукавами, вытерев о заплатанные штаны измазанные руки, широко и радушно приветствовал Райнеса.

— Поздравляю вас, Бенциан! Дай бог, в добрый, счастливый час!

— Дай бог, — ответил Бенциан. Он почувствовал, что Исроэл хочет сообщить ему что-то важное, почувствовал по улыбке, с какой тот стоял против него, поглаживая густо разросшуюся бороду. Бенциан прислонился к столбу и приготовился слушать.

— Вы что-то смотрите на меня, товарищ парторг, точно не узнаете.

— Жду, чтобы вы мне сказали, с чем поздравляете.

— Вы, кажется, собирались привезти вашего парня домой?

— Ах, вы про моего Давидку? Спасибо! Фейга что-то не совсем здорова. Придется, видимо, ехать за ними на исходе недели…

И чтобы Исроэл перестал присматриваться к нему, Бенциан принялся разглядывать лошадей, шумно сопевших возле кормушек.

— Не жалейте им овса, Исроэл, особенно рассчитывать на эмтээс пока не приходится. Наша, так сказать, эмтээс здесь. Где тут у вас упряжь? Смотрите, чтобы все лежало на месте, чтобы завтра не было беготни, суеты…

— Вы, товарищ парторг, забыли, видимо, что я уже, слава богу, двадцать лет крестьянин. Да, двадцать лет уже, и знаю, что такое жатва. — Он высунул голову наружу, окинул взглядом звездное небо и облегченно вздохнул. — Завтра будет золотой денек.

— И вдобавок очень жаркий. — Бенциан принялся чистить приведенного им коня.

— Будьте так добры, — Исроэл протянул руку за щеткой, — я уж как-нибудь сам справлюсь.

— У хорошего директора эмтээс тракторист никогда не приведет в гараж грязную машину. Надо, реб директор, приучать народ к дисциплине — получил вычищенного коня, будь любезен, приведи его назад в таком виде, в каком взял.

Они потом долго стояли у открытой двери слабо освещенной конюшни, прислушиваясь к тихому шелесту поля.

— Часа через три можно будить народ, — проговорил парторг, вглядываясь в густо усыпанную звездами высь. И вдруг спросил: — Скажите мне, товарищ Исроэл, что такое хлеб?

— Хлеб, спрашиваете? — Исроэл раз-другой пожал плечами, деловито забрал в кулак колючую бороду, росшую у него больше вширь, и снова пожал плечами. — Как бы вам сказать — хлеб есть хлеб… Но вы, насколько понимаю, имеете в виду политическую сторону дела, ну, а в политике, как вам известно, я не очень силен.

Не со вчерашнего дня знает Исроэл Ривкин Бенциана Райнеса. Ясно — раз тот о чем-то спрашивает, это далеко не так просто, как может иному показаться. Вообще для него, для парторга, нет, кажется, на свете простых вещей. В каждом деле он всегда видит еще что-то и любит тут же втолковать собеседнику. Но двумя-тремя словами никогда не обходится. Как начнет что-нибудь объяснять, то заводится на час, если не больше, и он уже не тот Бенциан. Даже голос у него меняется — становится звучным, торжественным. И тогда, похоже, ему все равно — обращается ли он к одному человеку или к целому собранию. Откуда только у человека такая уйма слов, столько изречений с толкованиями к ним… Так, видимо, говорят на заседаниях и собраниях района. И хотя Исроэл частенько не понимал, о чем говорит Бенциан, он тем не менее любил его слушать и глядел на него, как ученик на раби.

— Хлеб и машины, товарищ Исроэл, — разошелся Райнес, — это, как бы вам сказать, сердце и легкие всякого государства. Мы с вами крестьяне уже немало лет, но что такое хлеб, то есть политическую сторону дела, многие из нас поняли только во время войны. Что тут отрицать — до войны и среди нас были такие, которые думали: «Хлеб? Невелика важность. Главное, был бы рубль — за деньги можно все раздобыть…» Что, разве не так?

— Кто станет отрицать!

— А раз человек так думает, — продолжал парторг, повышая голос, — ему, собственно, безразлично, где и на каком деле заработать свой рубль… Опять же не будем отрицать — среди наших людей еще и теперь есть такие, кто все меряет на деньги. Но деньги, сказал Маркс, это — фетиш, золотой идол! Понимаете?

— Ну конечно, понимаю, а то что же?

— А раз на хлеб смотрят как на предмет, который можно купить, он перестает быть делом государственной важности… Понимаете?

— Чего тут не понять?

У Райнеса это было, знал Исроэл, только начало, предисловие к тому, что собирался сказать.

— Хлеб, товарищ Исроэл, гораздо более глубокое дело, чем можно себе представить. Мы имели бы очень печальный вид, если бы во время войны не имели собственного хлеба. Одним словом, хлеб далеко не такой простой предмет, как иные думают.

— Ну конечно…

— Была у нас когда-то, если помните, поговорка — у кого добра полон ящик, тот миру и указчик. Много нашлось бы на свете указчиков, если бы у нас не был полон ящик, я имею в виду, если бы мы не имели собственных машин и собственного хлеба. Из сказанного, дорогой Исроэл, следует, что наши элеваторы всегда должны быть полны. Прежде всего надо обеспечить элеваторы.

— Все это таки правда… Но до каких пор будем дрожать над ломтиком хлеба? Не успеешь выполнить один план, тебе уже дают встречный и еще один встречный… Ведь река — и у той могут иссякнуть воды.

— Вот тут, видите ли, вы определенно правы. Но что поделаешь, когда секретарю райкома и председателю райисполкома хочется хвастать перед центром! Хвастают за наш счет и получают ордена. Если при таком урожае, как в нынешнем году, остаться без хлеба, это вопиющее дело. Так и скажу ему, секретарю нашему, в глаза скажу. Одним словом, без хлеба мы в этом году не будем… Доброй ночи!

Уже стоя в дверях, Бенциан как бы мимоходом спросил:

— А как там поживает ваш гость?

— Вы про Мейлаха? — Исроэл широко развел руками. — Последнее время почти не вижу его, но Тайбл моя рассказывает, что он часто приходит к ним на баштан.

— Зачем?

— Как так — зачем? Работать.

— А по вечерам что он делает?

— Пропадает где-то. Несколько раз его видели на винограднике.

— Вот как? — притворно равнодушным тоном отозвался Бенциан. — Ну, а что он вообще собирается делать? Остаться или уехать?

— Если бы думал уехать, давно продал бы дом… Но кто может знать? Его, беднягу, очень жаль.

— Жаль? Не люблю людей, вымаливающих к себе жалость. Берегитесь жалости, пуще огня берегитесь! — И парторг быстрым шагом покинул колхозный двор.

В окнах его дома, как и прежде, было темно. Бенциан не был уверен, что Двойрка дома, и, хотя знал, где лежит ключ от двери, все же в дом не вошел. Полузаросшая узкая тропинка привела его к колхозным мастерским.

Площадь вокруг мастерских, где в два ряда вытянулись и легко трепетали крыльями отремонтированные лобогрейки, напоминала аэродром. Казалось, они вот-вот оторвутся от земли и начнут парить над степью, унося с собой молочно-голубые пятна, насаженные на них луной.

— Кто там?

Из-за кузницы, приземистого строеньица с низко надвинутой закопченной крышей, выскользнула тень, и Райнес увидел перед собой ночного сторожа Залмен-Иосю — коренастого, крепко сколоченного старика, одетого в длинную просторную шинель, туго перепоясанную цветным платком. Шинель, видимо, принадлежала сыну или внуку, которые в противоположность Залмен-Иосе были рослые, крупные. На плече у него, точно ружье, торчала толстая палка. Подойдя к Райнесу вплотную, Залмен-Иося вгляделся в него близорукими глазами и громко, во весь голос, словно тот стоял за версту, прокричал:

— Ну и ночь! Только и делают, что проверяют. Недавно здесь был председатель, потом приходил бригадир, а теперь — вы. Тоже, вероятно, пришли проверять, а?

— Проверять?

— Ну да! У всех у вас теперь такая мода — только и делаете, что ищете у всех недостатки.

— У кого это «у вас», реб Залмен-Иося?

— У кого? У начальства нашего. Дня им мало, носит их еще и по ночам. Ведь скоро уже запоют петухи.

— Что-то вы сегодня очень сердиты — не дают вам, видно, спать.

— Никто еще пока не застал Залмен-Иосю спящим на дежурстве, хотя он получает сущие пустяки, даже трудодня не получает за бессонную ночь.

Нет, не низкий заработок, догадался Бенциан, был причиной того, что сторож сегодня так его встретил. По тому, как Залмен-Иося сдвинул, а потом надвинул пилотку на лоб, перекладывал из одной руки в другую свою толстую палку, парторг понял, что тот хочет сказать ему нечто гораздо более существенное. Райнес как бы невзначай уселся на низенькое сиденье стоявшей рядом лобогрейки и стал вытирать о траву запыленные сапоги. Сторож тоже присел, скрутил цигарку, затянулся и сказал:

— Зачем он приехал сюда?

— О ком вы говорите, реб Залмен-Иося?

— О вашем Мейлахе говорю. Взял моду приходить ко мне по ночам на дежурство, вести разговоры… А как начнет говорить, спаси и помилуй господи, камни плачут…

— Чего он, собственно, хочет от вас?

— И не спрашивайте… Что мне вам сказать — я потом еле доживаю до утра. Целую ночь пробыть одному среди мертвецов!..

— Но чего он хочет? — спросил Бенциан, повышая голос.

— Хочет, чтобы я ему сказал, почему мы их здесь оставили?

— Кого оставили?

— Ну, тех, кто не эвакуировался.

— Что?

Залмен-Иося огляделся, как бы не веря, чтобы спокойный и степенный Бенциан мог так крикнуть.

— Ну, а что у нас короткая память, он вам еще не говорил? Но напрасно он так думает. Мы всё помним! Уж если винить, то надо винить веру человека в чудо. Если бы не верили в чудеса, не было бы столько невинных жертв… Слыханное ли дело — мы их оставили… Где были ваши дети и внуки, реб Залмен-Иося?

— Как так — где? На войне.

— А что было бы с нашей страной, если бы каждый занимался только спасением собственной семьи? Значит, он сказал, что мы, живые, виноваты в гибели оставшихся семей и поэтому должны всю жизнь справлять траур, поститься, ходить по ночам на виноградник читать поминальные молитвы…

— Ну, этого я от него как раз, видите ли, не слышал.

Когда Райнес расстался с Залмен-Иосей, в небе уже недоставало множества звезд. Чувствовалось, что где-то совсем близко уже занимается день. Но в деревне все еще крепко спали.

Бенциан шел тихим, сдержанным шагом, словно боясь нарушить предрассветную тишину, и был занят тем, что вызывал в своем представлении образ Давидки. За две недели прошедшие с тех пор, как в поселке прибавился еще один житель — Давидка Райнес, отец видел его лишь один раз — накануне вечером, когда стоял под окнами больницы и прислушивался к крику своего наследника. У Давидки круглое личико, широкий носик и черные глазки — как у всех, светлой памяти, детей Бенциана. У него непроизвольно протянулись руки, и его сильное мужское лицо широко заулыбалось, словно почувствовало прикосновение теплых ручонок сына. Тут Райнес вспомнил слова, сказанные Мейлахом: «Бенциан уже должен был стать дедушкой, а становится лишь отцом».

На разные лады его здесь поздравляют, и, если бы не сегодняшняя встреча с Мейлахом, разговор с Залмен-Иосей, Бенциану никогда не пришло бы в голову, что эти слова Мейлаха имеют еще и иное значение: дескать, он, Мейлах, которому еще нет тридцати, не спешит стать отцом, ибо не уверен, что не может наступить время, когда о нем, о Мейлахе, скажут то же, что он теперь говорит про Бенциана… «История имеет повадку повторяться…»

— Нет, браток, — перебил сам себя Бенциан, — такое никогда не повторится, никогда! Именно потому, что люди в этом уверены, они так радостно подносят мне поздравления. До войны, когда у кого-нибудь рождался ребенок, радовались отец, мать, родственники, а теперь, когда на свет появляется дитя, веселится все село, все чувствуют себя как бы родственниками, ну а это надо понимать.

Углубленный в свои мысли, Бенциан не заметил, как оборвалась дорога. Широкое поле простиралось под темнеющей луной.

4

Безбрежное поле катило свои волны к звездному горизонту, а несшийся с гор ветер гнал волны назад, к дороге. Между одной волной и другой темнели лоскутья ночи, качались вместе с колосьями, непрестанно менявшими свой цвет — только что они были из чистого золота с еле уловимым голубоватым отсветом, а вот уже — сплошной черный массив. У края поля колосья качались легко и беззвучно, но чуть подальше плескались и шумели точно прилив и отлив неугомонного моря.

Таким же задумчивым, как и он сейчас, Бенциан несколько дней назад застал здесь Якова Бергункера. И в ответ на вопрос — что тут делает, на что он так загляделся? — тот привел ему притчу с зеркалом. Смысл этой притчи состоял в том, что поле встает перед человеком, как зеркало, — тот, кто увидит себя в нем, начинает верить, что нет той горы, которую он не своротит, и нет той пропасти, через которую не перешагнет.

Что на это сказал бы Бергункеру Мейлах, будь он в эту минуту рядом?

Луна уже почти полностью исчезла, далеко на горизонте протянулась золотая полоса, первый посланец восходящего солнца.

В село Бенциан возвращался быстрым, легким шагом. В одной руке он держал пустой колос, в другой — выбитые зерна. На них местами виднелись трещинки, открывавшие их белую мучнистую плоть. С особенным наслаждением Бенциан медленно и со вкусом разжевал несколько зерен. Остальные опустил в карман пиджака, словно собирался отнести их на мельницу.

Во многих домах уже светились окна. То там, то сям хрипло и звонко кричали петухи. Доносилось мычание коров, блеяние выспавшихся овец. В доме Райнеса тоже светился огонек.

Сбросив с себя запыленную куртку, Бенциан вышел в сени умыться. Двойрка поставила греть чай и принялась накрывать на стол. Бенциан следил из сеней, как быстро, расторопно она все делает, и подумал: Двойрка могла быть его невесткой, а вместо этого она у него в дочерях… И вспомнилась ему Двойрка в то тоскливое осеннее утро первых месяцев войны — маленькая, запуганная, замерзшая, стояла она возле вагонов разбомбленного поезда и громко, надрывно кричала: «Мама!»

На той станции стоял военный эшелон, в котором солдат Бенциан Райнес ехал на фронт. Взял он Двойрку за руку и пустился с ней искать среди эвакуированных человека, едущего в тот город, куда эвакуировалась Фейга с детьми. Не думал он тогда, что Двойрка окажется единственной, кто будет называть его отцом, когда на свете водворится мир. Уже за одно это прирос он сердцем к ней. И вот явился Мейлах и хочет, чтобы его дитя, его Двойрка денно и нощно видела себя стоящей среди горящих вагонов разбомбленного эшелона, чтобы она весь свой век справляла траур. Разве ради этого он, Бенциан, дрался на войне? Ему теперь крайне важно знать, что Двойрка вчера ответила Мейлаху. И, увидев мелькнувшую на ее смуглом лице грустную улыбку, он тяжело вздохнул и в первый раз завел с ней разговор о Голендере:

— Скажи-ка мне, доченька, что тут у вас происходит, а?

Двойрка опустила голову.

— И еще одну вещь скажи мне — что за манера гулять ночью на винограднике?

— Не ночью, — тихо ответила она, не поднимая головы.

— Ладно, пусть вечером. Ну, и что же? Степь для вас тесна? И о чем вы там шептались?

Она подняла на Бенциана свои большие глаза и вдруг припала головой к столу. Легкий сарафан соскользнул и обнажил ее загорелое плечо.

— Ты что?

Нежно, по-отечески провел Бенциан рукой по ее волосам:

— Что с тобой, доченька?

— Он уезжает, отец. Я его… — последние слова были заглушены вырвавшимся у нее громким рыданием.

Долго стоял Бенциан возле Двойрки и гладил ее голову:

— Ты еще совсем дитя. Нашла отчего плакать… Ну, хочешь, я переговорю с ним. Хорошо… Но слышишь, доченька, если он хочет уехать, это гораздо вернее для вас обоих. Послушайся меня… Ну, ладно, ладно… Я с ним переговорю. — И уже совсем иным тоном добавил: — Но чтобы я вас больше никогда не видел гуляющими на винограднике!

Когда он поднялся из-за стола, на стеклах окон уже высохли последние капли росы. Стали различимы листья на вишне, росшей против окна.

На большом колхозном дворе Райнес уже застал довольно много народу. Прибывали все новые и новые жнецы. Многие из них, как и парторг, были одеты почти по-военному, с орденами и медалями на груди. На одной из телег он увидел Залменку Можарского, жениха Тайбл, рядом с ним сидел Мейлах Голендер.

У открытой двери конюшни стоял председатель колхоза Менаше Лойфер и что-то втолковывал бригадиру Хаиму Бакалейнику. Менаше — невысокого роста, немного тучный, со всегда чисто выбритым лицом и озорными глазами — принадлежал к числу людей, умеющих лишь выполнять приказания. Каждое слово райкома и исполкома воспринимал он как приказ, который необходимо выполнить точно в срок. Вчера вечером, к примеру, здесь был инструктор райкома и мимоходом спросил у Лойфера: «Вы могли бы сократить сроки жатвы на два дня?» И Менаше Лойфер тотчас ответил: «Хорошо!»

Не будь при этом Хаима Бакалейника и не вмешайся он, председатель еще вчера смотался бы в Ратендорф, чтобы подписать новый договор.

— Странный ты человек, — грыз его потом Бакалейник целый вечер, — зачем тебе быть праведней всех на свете? Шуточное ли дело — перезаключить соцдоговор! А что ты будешь делать, если вдруг грянут дожди? Инструктор райкома гарантировал тебе, что ли, хорошую погоду?

— Короче! Послушаем, чего ты хочешь?

А раз Менаше готов его слушать, бригадир снял очки, основательно протер стекла, снова надел очки и неторопливо проговорил:

— Потребуй у них тяжелую артиллерию! Пусть дадут нам комбайны.

— Где они их возьмут?

— Ты о них не заботься. Ты на них нажимай.

Так Менаше с Хаимом пререкались вчера целый вечер, об этом же вели разговор и сейчас. Увидев Бенциана, бритадир пересказал ему слово в слово вчерашний разговор с инструктором райкома и спросил:

— Теперь скажите вы, кто из нас прав?

Достаточно было Бенциану бросить взгляд на улыбающийся нос Хаима, чтобы сразу же сказать:

— А тебе, насколько я понимаю, хочется преподнести райкому сюрприз — в договоре, дескать, записано, что мы должны кончить уборку к двадцать пятому, а ты, бригадир, управился к двадцать второму.

— И вы тоже на стороне Менаше?

— Я на стороне партии, товарищ Бакалейник, а партия требует, чтобы ни одно зернышко не пропало. Где Исроэл? Пора выезжать в степь.

— Как ты посмотришь, — спросил Менаше, отозвав парторга в сторону, — если я спарю Якова Бергункера с Мейлахом?

— Не понимаю.

— Мейлах был у меня прошлой ночью и просил посадить на лобогрейку.

— Кто, Мейлах?

— Чему так ты удивляешься?

— Мейлах? — снова переспросил Бенциан и, поправив на груди ордена, сказал сам себе: — Ну хорошо, пусть…

Председатель несколько раз ковырнул носком офицерского сапога прибитую росой пыль, взглянул на далекие горы, уже проступавшие наполовину из тумана, и направился к собравшимся жнецам.

— Внимание! — проказливо выкрикнул Залмен Можарский и, спрыгнув с телеги, вытянулся в струнку, поднес руку к козырьку и отрывисто выпалил: — Здравья желаем, товарищ передовой председатель!

— Вольно! — в тон ответил Лойфер и, поправив на Залмене сбившуюся на затылок фуражку, обратился к жнецам: — Что же, товарищи солдаты, поедем? Пока доберемся, роса просохнет. Митинга тут с вами устраивать не станем, но сказать пару слов нашему парторгу дадим.

— Что тут говорить! — начал Райнес. — Каждый из нас хорошо знает, что мы недавно пережили. Вам ли надо рассказывать, что такое война и что такое хлеб? Что тут говорить!

— Исроэл, выводи тракторы! — крикнул Менаше.

В широко распахнутых дверях конюшни появился Исроэл Ривкин с парой высоких отдохнувших лошадей. Хаим Бакалейник стоял в стороне и выкликал нараспев:

— Красотка и Зорька!

— Мои, — так же певуче откликнулся колхозник с пунцовым лицом. Приняв от конюха Исроэла коней, он отвел их к лобогрейке.

— Каштан и Рысак!

— Орлы! Раз — сказали, два — пошли! — воскликнул Залмен и бегом кинулся к конюшне, словно боясь, что подменят его гнедых.

— Марта и Рыжий!

— Иду! — отозвался Яков Бергункер и подмигнул Мейлаху.

Народ наблюдал, как Мейлах ведет лошадей к лобогрейке, и каждый про себя подумал: «Нашего полку прибыло». Не успели еще жнецы запрячь лобогрейки, как снова послышался шалый голос Залмена:

— По коням!

— Ну и голосище, не сглазить бы, — напарник Мейлаха Яков Бергункер сплюнул. — Будь у тебя таков умишко, каков голосишко, был бы ты давно, наверное, полковником.

— Разговорчики! — И, забравшись на сиденье лобогрейки, Залменка крикнул еще громче и протяжней: — Ар-р-р-рш!

— Команду «по коням!» ты уже, значит, отдал, — подмигнул Залмену Менаше Лойфер, — «арш!» ты уже тоже сказал, осталось только пустить в ход третье заклинанье.

Залмен уловил прищуренный взгляд председателя и звонко щелкнул в воздухе кнутом. Запряженные лобогрейки и брички тронулись с места.

В открытых дверях домов стояли женщины, девушки и перекликались с жнецами. Мейлах оглянулся и увидел стоявшую у края дороги Двойрку. В это время кто-то из впереди едущих затянул:

Ой ты, Галя,

Галя молодая!..

Мейлах узнал голос запевалы, и ему казалось непостижимым, откуда у Залмена, который так же, как и он, Мейлах, остался в живых один из всей семьи, берутся силы совладать с собой? Как он может петь?

И Залмен, словно чувствуя, чтб о нем сейчас думает молчаливый Мейлах Голендер, затянул еще громче «Ой ты, Галя!», и его молодой звонкий голос слился с голосами жнецов, звучно подхвативших:

Галя молодая!

Вдруг песня оборвалась.

Мейлах удивленно огляделся.

Справа от дороги показались деревца виноградника…

…То ли потому, что Бенциан дольше других был в армии, то ли потому, что он участвовал в двух войнах, но ни в ком из его односельчан так не чувствовался фронтовик, как в нем.

Это чувствовалось решительно во всем: в одежде, в походке, в манере работать и еще больше в том, что его всегда тянуло к людям.

К людям у Райнеса был свой особый подход. Если он кого-нибудь полюбил, то всем сердцем, готов тому последнее отдать. Если же человек будил в нем недоброе чувство, он старался все же найти в нем такое, что смягчило бы неприязнь к нему, ибо стоило Бенциану впустить ненависть в свое сердце, она там оседала, точно камень на дне моря, глубоко и навсегда. Правда, случалось, что ему трудно было определить свое отношение к человеку.

Вот он сегодня целое утро работает по соседству с Мейлахом Голендером и все приглядывается к нему, как к человеку, вместе с которым предстоит впервые идти в бой, и не знаешь — можно ли полностью положиться на него. Трудно понять этого человека — вечером он прощался с Двойркой, а ночью пришел просить, чтобы его взяли на косарку. Голендер, так представляется Бенциану, видит перед собой лишь один участок, тот, где он работает, а Бенциан ценит людей, видящих перед собой все поле и работающих не потому, что за работой легче забыться.

Свое представление о Мейлахе не изменил Бенциан даже тогда, когда тот стал обгонять его и расстояние между ними становилось все больше и больше. После второго круга он вовсе потерял Голендера из виду.

Позднее, добравшись до вершины пригорка, Бенциан снова увидел крылья лобогрейки Мейлаха. Они вращались быстро, словно их подхлестывал стремительный ветер. Райнес уже давно не видел, чтобы так напористо работали вилами: Мейлах будто несся против течения, отталкивая вилами одну волну колосьев за другой.

Несколько раз парторг останавливал коней и отправлялся проверить, не оставляет ли тот колосьев, и, как ни был придирчив, строг и привередлив, был все же вынужден признать, что здесь словно прошлись ножницами, так чиста и коротка стерня.

Заканчивая третий круг, Бенциан понял, что Мейлаха ему сегодня уже не догнать. Его это и радовало и огорчало. В первые дни после возвращения из эвакуации все так работали, настолько изголодались по работе в степи. Но Мейлах забывает, что предстоит долгий и трудный путь и первым придет только тот, кто распределяет свои силы, рассчитывает их на всю дорогу.

Мейлах тоже понимал, что так работать, как сегодня, уже завтра не сможет, но не хотел обуздывать силы, равыгравшиеся в нем. Даже когда пот заливал лицо и невыносимо разъедал глаза, он продолжал все так же сильно и напористо орудовать вилами.

Первый приступ усталости Мейлах ощутил после полудня. От слишком большого напряжения и с непривычки на руках вздулись пузыри. Ломило поясницу. От жары кружилась голова. Он снял с себя верхнюю сорочку и обмотал ею голову, чтобы солнце так не припекало. В раскаленном воздухе монотонно жужжали оводы, впивались в тело, запутывались в волосах, мучили коней. Работавший на пару с Мейлахом погонщик Яков Бергункер, здоровенный детина средних лет, отгонял от себя оводов бичом, руками, ругался, но те не отставали. Яков Бергункер уже несколько раз хотел передать Мейлаху вожжи и пересесть на его место. Но Мейлах и слышать об этом не хотел. Его радовало, что жнецы отстали от него почти на целый круг. Вместе с тем удивляло, что никто не собирается его догонять. Ждут, по-видимому, что он начнет отставать. Но до этого не дойдет! Некоторое время Мейлах старался работать немного спокойнее, чтобы сберечь силы для второй половины дня — он не может допустить, чтобы кто-нибудь ого обогнал! Не может и не должен допустить!

Если бы его спросили: «Почему не может и не должен допустить?» — он, вероятно, нашел бы что ответить, но ответ, однако, был бы неполным. Полного ответа он еще и сам не знал. Вообще Мейлах еще очень многое здесь не уяснил себе, и, возможно, именно поэтому он, вместо того чтобы продать дом и уехать, все еще сидел у Исроэла Ривкина и вел нескончаемые разговоры с будущим зятем Исроэла, с Залменом.

Залмен Можарский, Двойрка, он, Мейлах, — три обрубленных ветки… Как непохожи они друг на друга. Мейлах с первой минуты разглядел в двадцатипятилетнем Залмене человека, поступающего наперекор самому себе, — шутит, когда ему хочется плакать, окружает себя людьми, когда его тянет побыть в одиночестве. Только в работе, считал Мейлах, они все трое похожи друг на друга. Работа для них средство, чтобы забыться, и это, кажется, единственное, что влекло его к внешне веселому и шумному Залмену.

Когда Яков Бергункер неожиданно остановил коней, Мейлах увидел в поле несколько выпряженных лобогреек.

— Который час?

— Раз парторг прервал работу, — ответил Яков, — значит уже не рано.

Возле колхозной кухни за длинным столом сидели уже почти все жнецы и оживленно переговаривались. Яков Бергункер вытащил из голенища деревянную ложку, повертел перед глазами и звонко стукнул ею по столу:

— Хана-золотко, где же обед?

— Сейчас, сейчас! — донесся голос Ханы из кухни. — Не моя вина, что так поздно зарезали бычка, — Хана бросила сердитый взгляд на своего мужа Исроэла, возившегося с распряженными лошадьми.

Мейлах присел к краю стола, прислушался к разговорам жнецов. Шла обычная будничная беседа о нормах, планах, о том, кто как работал, корили кого-то за несколько оставленных на стерне несрезанных колосьев. Мейлаха никто здесь пока не помянул ни добрым, ни злым словом, его как бы совершенно не замечали. Но когда кто-то за столом сказал, что в гонке мало проку, и бросил, как Мейлаху показалось, взгляд в его сторону, послышался спокойный голос парторга, напоминавший голос учителя в классе:

— То, что каждый из нас сегодня гнал, спешил, хотел быть первым, дело понятное… И совершенно неверно, что в гонке мало проку. Посмотрите, как жнет Голендер.

Занятая на кухне приготовлением обеда, Хана после слов Бенциана совсем другими глазами посмотрела на Мейлаха. В белом переднике и светлом платке на седой голове, она напоминала сватью на долгожданной свадьбе: щеки пылали румянцем, глаза сияли, с губ не сходила улыбка. В какой мере празднично выглядела Хана, в такой же мере будничным казался ее Исроэл, слонявшийся вокруг кухни и ворчавший про себя:

— Конец! Больше не вмешиваюсь в кухонные дела. Пусть меня озолотят — я больше не резник! Раз Хана считает, что из-за меня не управилась сегодня с обедом, то пусть ищет себе другого резника…

Но когда Хана объявила, что можно садиться к столу, Исроэл подбежал к ней, держа две миски в руках.

— Тпру! Обжоры, чтоб вас вспучило! Смотри только, как разохотились! Боитесь, что вам не хватит?

— Горе мне! — Хана, перепуганная, выбежала из кухни. — На кого ты так раскричался, Исроэл?

— Не видишь, что ли, как эти паршивцы дерутся, толкаются у кормушек! Погодите, погодите, сейчас я вас проучу… Тпру!

Быстро подскочив к Исроэлу, Залмен Можарский выхватил из его рук миски:

— Будьте добры, товарищ директор эмтээс…

— Иди, садись к столу! Бригада жнецов, говорит наш председатель, это царица полей, вот я и хочу хоть раз в жизни обслужить царицу.

Но Залмен не сел к столу, а вместе со своим будущим тестем разносил еду, называл Хану — «товарищ интендант», а себя и Исроэла — ее «посыльными».

Хана стояла в дверях, смотрела на всех, как мать, которая после долгой разлуки наконец увидела снова собравшуюся за своим столом всю семью.

5

После обеда жнецы забрались в тень и тотчас уснули тем здоровым сном, что знаком лишь людям тяжелого физического труда.

Одному Мейлаху не спалось. С открытыми глазами лежал он и следил за плывшим по небу одиноким облачком.

Куда несется оно в голубом чистом небе? К туче, что вдалеке дожидается его, или выше, к солнцу, чтобы слиться там с голубизною неба? Вокруг разлита тишина изнеможения. Даже колосья в поле не шелохнутся. Время от времени в тишину врывается ржанье лошадей, дремлющих у кормушек, да окрики Исроэла.

Неожиданно Мейлах услышал возле себя шаги. Рядом с ним на траву опустился Залмен Можарский.

— Вы не спите?

— Нет, — чуть подняв голову, ответил Мейлах, — я вообще плохо сплю.

— Почему?

Мейлах молчал.

— Я хочу вам что-то сказать, — заговорил Залмен. — В прошлом году мы с дядей Бенцианом заняли среди жнецов первые места в районе. В этом году мы тоже соревнуемся. Давайте и с вами посоревнуемся. Я только что говорил об этом Райнесу…

— Со мной?

— Мы с вами должны быть первыми.

— Почему?

— У нас во взводе был солдат — Никита Балашов… Немец уничтожил всю его семью, сжег деревню… Ой и дрался же Никита…

И немного спустя:

— Когда я сегодня утром увидел, как вы косите, я вспомнил Балашова… Тайбл мне сказала, что собираетесь после уборки уехать. Это правда?

— Тайбл?

— Ей сказала Двойрка. Никуда вы отсюда не уедете.

Удивленно взглянув на парня, Мейлах промолчал.

— Никуда вы отсюда не уедете, — с еще большей уверенностью повторил Залмен, — знаю по себе. Дядя Бенциан прав, когда говорит, что виноградник не должен заслонить от нас солнце, что нельзя дать боли навсегда поселиться в наших сердцах. Горе тому, говорит он, кто носится со своей болью, как дерево со своей тенью. Человек должен уметь крепиться. Думаете, я не заметил, как вы следили за нами, когда на рассвете проезжали мимо виноградника? Думаете, не было иной дороги к полю? Наш председатель Менаше Лойфер был командиром на войне и знает, что значит, идя в бой, провести солдата мимо братских могил. А вы говорите, что мы все забыли!

Мейлаха влекло к этому парню. Он положил свою руку на широкую натруженную руку Залмена и сказал:

— Во всяком случае, на вашей свадьбе я буду.

— А если мы ее отложим?

— Все равно, — он подвинулся чуть глубже в тень, — хорошая девушка Тайбл. Вся семья у них хорошая. Значит, мне надо подумать, чтобы выбраться из дома вашего тестя?

— И перебраться к Бенциану.

— Почему к Бенциану?

Поблизости раздался шум машины, и Залмен крикнул:

— Подъем!

По свежей стерне сюда неслась трехтонка с намолоченной пшеницей. Машина была облеплена лозунгами и увешана красными флажками. Жнецы вылезли из-под телег и принялись приветственно махать руками.

Из кабины, чуть прихрамывая, вышел председатель Менаше Лойфер. Его одежду, сапоги, начищенные утром до блеска, покрывала густая пыль. И чисто выбритое лицо, и брови, и курчавые волосы были в пыли. С возвышавшейся груды пшеницы соскользнул бригадир, долговязый и близорукий Хаим Бакалейник. Вылавливая соломинки, застрявшие в рыжеватой бородке, он подмигнул Бенциану:

— Ну, кто был прав? Тяжелая артиллерия есть тяжелая артиллерия, товарищ парторг. Ах, что за наслаждение иметь дело с комбайном.

— Ты уже опять тут со своим богом — тяжелой артиллерией, — перебил его Менаше и обратился к жнецам: — Когда же вы нас обрадуете? Завтра можно будет пустить в ход молотилку?

— Ее уже сегодня можно пустить, — ответил Залмен и, вскочив на колесо машины, запустил обе руки повыше локтей в еще не остывшую пшеницу.

Мейлах заметил, как Менаше отозвал в сторону Бенциана. Они долго о чем-то шептались, поглядывая на него,

— А ну, Залменка, слезь-ка с колеса, а ты, — обратился Бенциан к Голендеру, — забирайся в кабину. Сопровождать первую машину хлеба к элеватору большая честь, вспомни это, Мейлах.

Машина исчезла вдали, а народ все еще стоял у края дороги, махая ей вслед руками.

— По коням!

— Погоди с твоим «по коням!» — остановил Яков Бергункер Можарского, уже ухватившего под уздцы своего коня. — А с кем я буду работать?

— Со мной, — ответил Менаше Лойфер.

— А вы еще не разучились жать? — спросил Залмен, заблаговременно отодвигаясь в сторону, опасаясь, что Менаше, по своему обыкновению, надвинет ему кепку на глаза.

— Что ты сказал? Эх, Залменка, Залменка!

— Ну как? По коням?

— Пусть — по коням!

— А я пошел к своей богине, — Хаим зашагал по стерне к комбайну, работавшему на соседнем поле.

Вскочив на отдохнувших коней, жнецы пустились галопом к выпряженным жаткам.

6

На самом верху нагруженной снопами мажары, тащившейся по пыльной дороге, лежал Бенциан Райнес и следил за появившейся на горизонте тучей. Она казалась ему подозрительной — что-то слишком долго находилась на одном месте. Вдруг расшумелись колосья в поле. Запряженные в мажару волы остановились, поглядели в обе стороны и свернули с дороги на стерню, пахнувшую сеном и сухой ромашкой.

Вернув волов на дорогу, Бенциан щелкнул в воздухе кнутом, как бы желая припугнуть этим не столько волов, сколько очень подозрительную тучу, и снова зарылся лицом в теплую ароматную пшеницу.

То ли ему приснилось, то ли действительно прокатился гром — он поднял голову и тут же успокоился. Небо, как прежде, было густо покрыто звездами, а далекая туча все еще неподвижно стояла на том же месте.

И он вновь крепко заснул. Вдруг его что-то подняло. Бенциан сидел оцепенев — весь горизонт был загроможден сгрудившимися тучами, наползавшими одна на другую. Они плыли по направлению к луне — вот-вот проглотят ее. Свет еще не заволоченных тучами звезд сильно потускнел. Пока он спал, воздух стал тяжел и густ. Ночной легкий ветерок все сильнее свистел в соломе низенькой стерни. Волы с каждым шагом сопели все чаще и тяжелее. Бенциану уже не раз почудилось, что ощутил на лице теплые брызги дождя. Он поднес руку ко лбу. Лицо было покрыто крупными каплями пота. Надвинувшиеся тучи принесли с собой в ночь полуденный зной.

— Скверная история… Очень скверная история… Эх, если бы можно было отложить этот дождь хоть на несколько дней! После жатвы он уже не страшен.

Небо быстро оделось мраком, от полумесяца осталась только узенькая полоска света, вскоре и она погасла. Бенциану временами казалось, что не волы, а мрак тяжело шагает по стерне. Вдали по-прежнему громыхали тракторы. Уже несколько дней, как поднимают зябь. Тракторы с зажженными огнями шли к деревне, и всякий раз, когда огонек останавливался, Бенциану казалось, что остановилась мажара, и он во весь голос покрикивал:

— А ну! Цобе!

Волы отвечали долгим, протяжным мычанием и продолжали путь все тем же ровным, размеренным шагом.

До селения было далековато. Бенциана пугало, как бы дождь не застиг его посреди дороги.

«Ну, теперь у Хаима Бакалейника будет повод для разговора, теперь будет твердить: «Ну, кто оказался прав? Я же предупреждал, что не следует перезаключать договор! С погодой приходится считаться — погода тоже управляет планом». Странный человек этот Бакалейник — оторвался от времени и бежит вперед. Нет для него ни семафоров, ни станций, ни подъемов в гору — ничего! Дай ему волю, он все лобогрейки отправит в музей, прогонит из конюшен лошадей и волов, всех в деревне сделает трактористами и комбайнерами, а колхоз превратит в совхоз. При этом делает вид, будто не знает, что во всем районе пока одна лишь эмтээс, да еще с поломанными машинами, с изношенным оборудованием. После такой тяжелой зимы, какую пережили в этом году, бригадир должен был, казалось бы, понять, как он близорук».

Не упомнить такого сухого и жаркого лета, какое было в прошлом году. Сгорело все до последней травинки. Степь аж побурела, как спелый каштан. Зиму просидели без хлеба, без капли молока. Но когда пришла весна и скот вернулся из далеких гор, где пасся всю зиму, крестьяне привели своих коров на колхозный двор — пусть их запрягут в работу, только бы поля не остались незасеянными.

«А теперь что? Давно ли валялись в окопах, в землянках, месяцами не раздевались! А как дошло о до уборки, люди снова расстались с постелями, снова валяются на голой земле — дни и ночи в степи. Каково время, таковы и люди».

С того дня, как началась уборка, Бенциан ночевал дома лишь один-единственный раз. Это было, когда он свою Фейгу привез из больницы. Не однажды представлялся ему потом случай съездить в деревню, но он отказывался, хотя сердце изнывало от тоски по Давидке. Временами среди ночи готов был бежать домой. Сегодня снова представилась такая возможность — сынишка Колтуна Шоэлка, весь день возивший пшеницу к молотилке, прибыл, когда жнецы уже легли спать, и, остановив мажару возле Бенциана, принялся накладывать на нее снопы.

— Какую ты по счету мажару везешь сегодня? — спросил Бенциан, натягивая на ноги запыленные башмаки. — Бригадир не нашел кроме тебя кого послать? Ложись, спи. Я отвезу мажару. Мне все равно надо сегодня в деревню.

И вот он едет домой. Спать ему, видимо, уже не придется. На рассвете надо быть в поле. Зато он сейчас увидит сыночка. А радость этой встречи омрачают тучи, затянувшие уже почти все небо. Мерцает так мало звезд, что их можно пересчитать. Уже и последние звезды исчезают…

— Отец!

— Двойрка?

Бенциан остановил мажару.

— Я несу тебе поесть. Мама послала…

— Зачем? Мы тут не голодны. И почему ты так поздно собралась? Ведь уже ночь…

Внезапная молния стремительно прорезала в нескольких местах небо и выхватила из темноты полосу скошенного поля. Совсем близко прокатился гром.

— Отвезешь мажару к молотилке. — Бенциан соскользнул с воза.

— А ты куда?

— Назад, в поле. Пока не пошел дождь, надо начать скирдование.

— Я же быстрее тебя добегу туда, отец.

— Ничего, ничего…

Отдав Двойрке кнут, Бенциан побежал. Через минуту она уже едва слышала звук его шагов.

Когда Двойрка въехала в деревню, на улицах и колхозном дворе уже не было ни одной живой души. Только монотонный стук мотора электростанции давал знать, что время еще до полуночи. В тусклом свете электрических фонарей, легко качавшихся на столбах, роем блестящих мошек кружилась полова, падая на еще не остывшую молотилку.

Остановив волов у освещенного тока, Двойрка отправилась искать председателя или бригадира — пусть дадут кого-нибудь в помощь, одной ей не разгрузить мажару. Проходя мимо конторы, где окна уже были погашены, она увидела на ступеньках крыльца сторожа Залмен-Иосю.

— Куда ты бежишь, дочка? — остановил ее Залмен-Иося.

— К председателю… Привезла мажару пшеницы, и некому ее разгрузить.

— Напрасные хлопоты — Лойфер еще вечером уехал в район, а Хаим Бакалейник теперь, вероятно, в степи. Видишь ведь, какое небо. — Сторож поднялся и туже затянул цветастый платок вокруг шинели. — Знаешь что, пошли…

— Куда?

— Мы, старики, уже ни на что, думаешь, не годны? Ты мне только подсоби взобраться на мажару, а дальше — не твое дело.

— Дедушка!

— Мы еще испытаем свои силы. Насколько, думаешь, я старше твоего отца?

Не дойдя нескольких шагов до тока, они застыли в удивлении — кто-то стоял вверху на мажаре.

— Эге-ге! — крикнул Залмен-Иося так громко, словно тот находился за версту. — Кто там опередил меня?

Двойра удивленно смотрела на человека, сбрасывавшего с мажары пшеницу. Смотрела и не верила. Ведь Мейлах в степи, как же он вдруг оказался здесь? Двойра почувствовала, что уши у нее пылают огнем, огонь охватывает лицо, шею.

Не будь здесь Залмен-Иоси, она влезла бы на мажару. Знал бы он, как она сегодня спешила к нему. Ради него простояла весь вечер у печи и пекла коржи, чтобы иметь предлог сказать матери: «Отнесу отцу свежеиспеченные коржи». И вдруг Мейлах здесь! Она стоит так близко, а он ее не видит.

Мейлах ее и впрямь не заметил — был уверен, что Двойрка теперь в степи. Так сказала ему Фейга. Она, как Мейлаху показалось, встретила его так, словно он явился отнять у нее что-то. Но, провожая к выходу, сказала:

— Может, подождете, Двойра, вероятно, скоро вернется.

На улице он увидел, как к току подъехала мажара. Уверенный, что это Шоэлка, Мейлах направился туда — спросить мальчугана, не встретил ли кого-нибудь в пути, не явился ли кто-нибудь с поля. У мажары никого не было. Запряженные волы, низко свесив головы, тяжело сопели. Воздух казался густым, полным тепла, шедшего от туч, готовых с минуты на минуту обрушиться на землю проливным дождем.

Быстро взобравшись на мажару и нащупав вилы, Мейлах стал проворно сбрасывать снопы.

Вскоре он забыл, зачем пришел сюда. Увлеченный работой, не заметил, как приблизились ночной сторож и Двойрка. И лишь когда Залмен-Иося вскочил на колесо и крикнул во весь голос: «Полегче там! Ведь Двойрка не успевает скирдовать!» — Мейлах увидел ее. Она собирала граблями рассыпанные колосья.

— Где же Шоэлка? — удивленно спросил Мейлах.

— При чем тут Шоэлка? Двойрка привезла мажару. Дай-ка мне, парень, руку.

Залмен-Иося вкатился в мажару.

— А ну, испытаю-ка я свои силы. — Старик поплевал на руки, двинул вилами, ухватил несколько снопов, перебросил высоко через голову и ударил Мейлаха по плечу: — Ну, каково? Еще годен?

Работа шла споро. Залмен-Иося пыхтел, но не отставал от Мейлаха.

— Конец молитве, и — аминь! — протянул нараспев Залмен-Иося, сбросив с мажары последний сноп, и спрыгнул. — Слышишь, Двойрка, если бы меня сделали бригадиром, я Мейлаха взял бы в свою бригаду, а если бы у меня была дочь, взял бы его в зятья. А отцу своему скажи: то, что я ему прошлый раз говорил, пусть забудет… Слышишь, дочка? Пусть забудет… Так-таки ему и скажи…

Как бы нечаянно Мейлах прикоснулся пальцами к руке Двойрки. Она руку не отняла.

— Реб Залмен-Иося, — проговорил Мейлах, видя, что тот собирается распрячь волов, — что вы делаете? Я же сейчас поеду назад, в степь.

— Кто поедет в степь? Не видишь, какой собирается ливень? Никуда ты не поедешь.

— Я ведь без увольнительной, реб Залмен-Иося… Вы же знаете, что такое солдат без увольнительной. — Он взглянул на Двойрку и твердо произнес: — Я должен ехать.

— Ну, раз должен, — развел руками Залмен-Иося, — другое дело. Дочка, сбегай к моей старухе и скажи, чтобы дала плащ-палатку. Я ведь, слава богу, полный солдат: один внук подарил мне шинель, другой — пилотку, третий — плащ-палатку… Ну, иди, дочка.

— Зачем? Спасибо, реб Залмен-Иося, я не боюсь дождя.

Сторож подставил небу лицо, руки и наконец заключил:

— Нет! Волов я тебе не дам. Ты на них не доедешь, и нечего пререкаться со мной. Я тебе волов не дам, — и старик принялся распрягать их.

— Дедушка, — вмешалась Двойрка, — на это, кажется, есть конюх.

— Когда нет Исроэла, я — конюх. И вообще знайте раз навсегда — в колхозе два председателя. Днем хозяин Менаше Лойфер, а ночью — хозяин я! Что?

Мотор электростанции вдруг замолк, и с наступившей тишиной опустился густой мрак, поглотивший фонари вместе со столбами, скирдами, сараями. Словно боясь потерять в темноте Двойрку, Мейлах, еще крепче сжав ее руку, шел, осторожно нащупывая дорогу ногами. Натыкался в темноте на выпряженные брички, на торчащие оглобли стоящих около домов водовозных бочек и прислушивался к прерывистому дыханию Двойрки. Он догадывался — она собирается сказать ему что-то очень важное и не знает, с чего начать. Когда они вышли на дорогу, Двойрка остановилась, высвободила свою руку и смущенно спросила:

— Отец ничего тебе не сказал?

— Нет. А что?

— Я ему рассказала, все рассказала…

Мейлах не видел, как под легкой косынкой дрожали ее плечи, но почувствовал это и не мог понять, что произошло.

— Двойрка…

Быстрым движением уклонилась она от его протянутых рук и, повернувшись к нему всем телом, вдруг произнесла:

— Уезжай!

— Что?.. Значит, выгоняют меня… Ну что ж, гоните…

Он ушел в густую тьму, но, еще не успев отдалиться, услышал позади себя торопливые тревожные шаги…

— Не надо… Не надо, — шептал Мейлах, гладя ее голову, — ну, не надо… Я понимаю, — он прижимался сухими губами к ее глазам.

Двойрка приникла к нему и молила:

— Тебе здесь трудно. Уедем. Зачем ты сюда приехал? Я еще никогда никого не любила, никого…

— Неужели нет для меня иного исхода, как уехать отсюда? — Мейлах спрашивал не столько ее, сколько себя.

— Никуда ты не уедешь. Не хочу, чтобы ты уехал, не хочу!

Она проводила его далеко за деревню, а потом долго стояла и прислушивалась к его удаляющимся шагам. На обратном пути ее нагнал дождь, мелкий теплый дождь, из тех, что, начавшись, долго не прекращаются. Но когда Двойрка уже лежала в постели и, полусонная, сызнова представила себе, как завтра вечером встретится с Мейлахом, резкая вспышка молнии расколола небо надвое, и вместе с громом в стекла ударили крупные тяжелые капли.

Капли догоняли и обгоняли одна другую, сливались в потоки и заливали стерню, по которой шагал Мейлах. Дождь хлестал его по лицу, добирался до самого тела, и он, чтобы легче было идти, думал о Двойре, о завтрашней встрече, думал и строил догадки — о чем собирается говорить с ним Бенциан и почему Двойрка неожиданно крикнула: «Уезжай!»

Вдруг Мейлах недалеко от себя услышал человеческие голоса. Чуть ли не в то же мгновенье дождь отнес их в сторону. Дождь словно дразнил его: то приближал голоса, то отдалял их.

И как раз в ту минуту, когда Мейлах подумал, что ему еще предстоит долго идти, он в темноте наткнулся на кого-то.

— Кто это?

— Я, — ответил Мейлах, узнав голос бригадира Бакалейника, — еле дотащился. Где же табор?

— Что? Не видишь?

— Я плохо вижу даже днем. — Бакалейник ничего на это не ответил, и Мейлах добавил: — Так, кажется, говорит обо мне Бенциан Райнес.

Он шел следом за бригадиром, и вскоре пришли они к скирде пшеницы, выросшей за те несколько часов, что его здесь не было. В свете желтоватого пламени тусклого фонарика, стоявшего на выпряженной лобогрейке, Мейлах увидел жнецов. Босые, с засученными выше колен брюками стояли они вокруг скирды. Среди жнецов был и парторг. Мейлаху показалось, что и Бенциан, и все остальные, даже маленький Шоэлка Колтун, встретили его молча, как человека, который в час общей опасности где-то скрывался.

Мейлах прервал тягостное молчание:

— Мажара осталась в деревне.

— А пшеница? — спросил парторг.

— Заскирдована. — И еще тише сказал: — Поэтому я там задержался.

Дождь немного приутих. Небо стало проясняться. У бледного, молочно-голубого края горизонта робко сверкнула желтоватая звезда и возвестила, что вот-вот взойдет солнце. От дождевых стоячих вод тянуло сырой пронизывающей прохладой.

— Не понимаю, чего ждем… Ведь сегодня жать уже не сможем. Как вы думаете? — обратился Бакалейник к Райнесу.

— Пожалуй, так.

— Тогда — пошли домой!

Не дожидаясь ответа парторга, Залмен Можарский тут же крикнул:

— По домам!

Звуки его голоса прокатились по всему полю.

Вскинув вилы на плечо, Залмен широким солдатским шагом замаршировал по морщинистым лужам.

Меся заплывшую грязью почву, плелись гуськом жнецы. Сильно давала себя чувствовать усталость — присядь они на одно мгновенье, не хватит сил подняться. Насквозь промокшая одежда отнимала у тела последние капли тепла, не давая уснуть на ходу.

— Ну, кто же был прав? — донимал Бакалейник Райнеса, теребя свою рыжеватую бородку. — Веселый вид мы имели бы с вами сейчас, если перезаключили бы договор. Земля, товарищ парторг, есть земля… Это вам не завод. Тут приходится считаться с погодой… Что? Не так?

— Дальше.

— Дальше? Без тяжелой артиллерии…

— Опять заладил…

— Людей жаль, Бенциан. Целую ночь под дождем работали. Будь у нас еще один комбайн… А мы могли его иметь, если бы вы посильнее нажали… Они же должны в конце концов понять, что мы пострадавшие.

— А кто не пострадал? Вы тоже заразились от него!

— От кого? Почему вы кричите? Что я такого сказал? — И, продолжая теребить бородку, бригадир поплелся к жнецам.

Хотя Бенциан и не слышал, о чем толковал бригадир с жнецами, он был тем не менее уверен, что тот жалуется на него. Райнес знал — не один Бакалейник думает, что, если бы он, парторг колхоза, покрепче нажал через райком, МТС выделила бы для них еще один комбайн. Бакалейнику нужен был еще один комбайн, чтобы колхоз первым мог рапортовать и отличиться в глазах райкома, чтобы о нем, о бригадире, писали в газете, печатали его портреты. Парторг знал слабость Бакалейника — желание прославиться, и поэтому был уверен — бригадир не допустит, чтобы остались неотремонтированные лобогрейки, а если не хватит жнецов, сам впряжется в работу. Да так оно и было!

Едва небо стало заволакиваться тучами, бригадир первым принялся за скирдование. Уже за одно это Райнес готов был все простить ему — у каждого свои слабости. Но чтобы Хаим Бакалейник поддался настроениям Мейлаха, чтобы и он заговорил о жалости, этого Бенциан не ожидал.

Увидев возле скирды пшеницы, мутно проступавшей сквозь туман рассвета, Мейлаха Голендера, Бенциан подошел к нему.

— Это что за выходки? — сердито заговорил он, тыча на связанные шнурками башмаки, висевшие у Мейлаха на плече. — Сию же минуту обуйся! Знаешь, что полагается за такие штуки на фронте?

Посиневшими босыми ногами стоял Мейлах в воде и никак не мог понять, за что Бенциан на него накинулся.

— На Залменку, что ли, на бригадира, равняешься? Забываешь, что у тебя прострелена нога. На уборке как на войне — кто не бережет свое здоровье, подобен дезертиру. Как придешь домой, сразу же натри ногу спиртом. Не окажется у Исроэла спирта, приходи ко мне.

Лишь теперь Мейлах увидел, как стар и утомлен Райнес — лицо пожелтело, нос заострился, глаза запали. Только в голосе и в походке не заметно было усталости. Он шагал так, что Мейлах едва поспевал за ним. Мейлах огляделся — не идет ли кто сзади. Не хочет он, чтобы кто-нибудь подслушал. То, что Мейлах собирается сегодня высказать Бенциану, он может сказать ему лишь с глазу на глаз. Прежде всего попросит не смотреть на него как на человека, которого облагодетельствовали тем, что пустили сюда. В конце концов, так Мейлах и скажет Бенциану: он здесь такой же хозяин, как все, никто никому не давал права гнать его отсюда. Не его вина, что Бенциан не хочет его понять! Да, да, не хочет!

У Бенциана, как он ни старался оставаться спокойным и сдержанным, все же голос дрожал.

— Ты, видимо, решил никого из нас не пропустить — даже Хаима Бакалейника стал таскать по ночам на виноградник.

— Что?

— Ведь он уже говорит почти то же, что и ты… Учить нас взывать к жалости явился ты сюда?

— Дядя Бенциан!

Глядевший куда-то вдаль Бенциан не заметил вспыхнувшего лица Мейлаха, его пронзительного взгляда, не заметил, как тот от возбуждения расстегнул ворот рубахи.

— Сколько, спрашиваю, можно жить у чужих людей? — горячо заговорил Бенциан. — Почему не перебираешься к себе? Что ты хочешь нам этим доказать?

— Дядя Бенциан! — почти выкрикнул Мейлах.

— Что ты хочешь нам этим напомнить? — Бенциан протянул руку к залитой дождем дороге, по которой брели усталые жнецы. — Найди тут хоть один дом, где не было бы потерь. Неужели ты думаешь, что они все забыли?

— Но вы делаете все, чтобы забыли…

— Я? — Бенциан остановился. — Если так, будем говорить начистоту. Для тебя, я вижу, виноградник — только кладбище, а для нас он — поле боя. Если после такой войны, после таких испытаний мы можем стоять и работать на винограднике, то понимаешь, как мы сильны, как мы крепки! Навечно прошли те времена, когда носились мы по миру со своими ранами, со своей болью. Прошли времена, когда мы клянчили у мира жалость. Пришло время показать силу, и мы ее показывали в войне, показываем и теперь.

— Кто вам сказал, что я приехал учить вас вымаливать жалость? Кто вам сказал, что для меня виноградник только кладбище? Кто вам сказал…

Голос Мейлаха, точно натянутая до предела струна, срывался от внутреннего напряжения. Бенциан никогда еще не видел его таким. Зрачки так расширились, что почти не видно стало белков.

— Значит, я ошибся, — уже спокойнее проговорил Бенциан, — а раз так…

— Нет, товарищ Райнес, не так!

Бенциан взглянул на Мейлаха с таким чувством, словно всю дорогу шел и говорил с одним человеком, а под конец спохватился, что рядом шагает совсем другой человек. Впервые слышит он, чтобы Мейлах называл его «товарищ Райнес».

— Почему вы велели передать мне, чтобы я уехал отсюда? Кто вам дал право гнать меня?

— Не понимаю…

— В чем вы меня обвиняете? В том, что я не даю забыть о нашем несчастье? Мы слишком дорого заплатили, чтобы забыть о нем.

— Человек не живет одной ненавистью, товарищ Голендер. Это вы знаете?

В переходе Бенциана с ним на «вы» и в обращении «товарищ Голендер» Мейлах почувствовал возникшую между ними отчужденность, и от этого стало ему легче высказать все, что накипело.

— Но и одной лишь любовью не живет человек. В чем вы меня подозреваете? Я прошел с винтовкой почти всю Германию. Руки мои чисты. На них нет невинной крови.

— Чего же ты хочешь от нас? — Бенциан снова говорил с ним на «ты».

— Не забывать могил!

Оба не замечали, что уже долгое время стоят посреди улицы и что вокруг них столпились люди…

7

Солнечным утром, в один из первых дней после уборки, Мейлах Голендер покинул дом Исроэла Ривкина и с чемоданом в руке пустился по той же самой наезженной дороге, по которой в начале лета приехал сюда. Шел он медленно, неуверенно, словно и сам еще не знал, куда идет, и все ждал, чтобы кто-нибудь остановил его и заставил вернуться. И так как он до последней минуты не был уверен, что действительно уезжает, он загодя не договорился, чтобы его подвезли к полустанку, и, кроме семьи Исроэла Ривкина, ни с кем здесь не простился. Не простился почти даже с ней, с Двойркой. Получилось так, будто собрался бежать отсюда, и Двойрка, вероятно, так это и поняла, когда вчера вечером, расставаясь с ней, он как бы мимоходом сказал:

— Завтра, может, уеду.

Двойрка ничего на это не ответила. Не спросила, куда едет, зачем едет, на время ли, насовсем ли уезжает, не пыталась ни отговаривать, ни упрашивать — ничего. Стояла и молчала. Только глаза потемнели, будто погас в них отсвет полной луны. Потом протянула руку и, как в полусне, спросила:

— Когда?.. Утром? — и быстро закрыла за собой дверь.

И вот он снова стоит возле ее дома. На спущенной занавеске легко покачивается тень вишни. Под ней они вчера вечером стояли. Чем дольше Мейлах смотрит, тем явственней, кажется ему, улавливает движение ее руки на той стороне занавески — вот-вот занавеска вздернется, и он увидит Двойрку…

Отставшая от него луна уже совсем побелела, выглядела испуганной — заблудилась в открытой степи и не знает, как выбраться. С обеих сторон дороги до самого затянутого туманом горизонта простирались вспаханные поля, покрытые голубоватой росой. Местами поля уже покрывала молодая трава, торчали метелки курая, окаймленные белыми полосками еще не рассеявшегося тумана. Стали проступать соломенные скирды, издали смахивавшие на горы глины.

Выйдя в открытую степь, Мейлах зашагал торопливее, уверенней, словно собственными шагами убеждал себя, что знает, куда идет, зачем идет, что теперь никто уже не в силах ни остановить его, ни вернуть. Он шел и обдумывал письмо, что еще сегодня, сидя в поезде, напишет Двойрке.

Он так углубился в составление письма, что не сразу заметил человека, расхаживавшего у скирды поодаль от дороги, а лишь тогда, когда тот уже совсем близко подошел к скирде. У Мейлаха из руки выскользнул чемодан. Перед ним, одетая в светлое летнее пальтишко, стояла Двойрка.

Словно приросший к месту, Мейлах смотрел на Двойрку, молчал и вдруг потянулся к ней, как стосковавшийся ребенок. Он охватил руками ее голову и прижался губами к ее глазам.

— Никуда ты не поедешь. Никуда! Я не хочу!

Мейлах ничего не слышал. Он прильнул к Двойрке и лихорадочно целовал ее лицо, шею, и она на своих руках ощутила влажность его глаз.

— Я всю ночь не спала. Стою тут с рассвета.

Усталый и счастливый, Мейлах прислонился к скирде, не выпуская протянутых рук Двойрки. Она никогда еще не видела, чтобы у него так светились глаза.

— Как я ждал тебя!

— Ждал?

— Да.

— Тут?

— Нет. У тебя под окном.

— Вчера?

— Сегодня, — он снова притянул ее к себе и крепко обнял. — Ты не сердишься на меня? Сам не знаю, что со мной вчера было.

Она смотрела на него затуманенным взглядом.

— Вчера, когда ты ушла, я еще долго стоял за дверью, надеялся, что выйдешь.

Двойрка положила голову к нему на плечо и закрыла глаза.

— Я не хотела, чтобы ты видел, как я плачу. — Она вдруг выпрямилась. — Не хочу, чтобы ты перебрался к себе, не хочу! — Она закрыла лицо руками.

— Что с тобой, Двойреле?

— Я видела, как она смотрит на тебя… Она с тебя глаз не сводит.

— Кто?

— Наталья.

Для Мейлаха это было так неожиданно, что он в первую минуту не нашелся. Лишь переспросил:

— Наталья Сергеевна?

Он подошел к Двойрке, легко отнял ее руки от лица, и оба они, как помирившиеся дети, разом улыбнулись.

Держась за руки, медленно шли они по той же наезженной дороге, что тянулась между вспаханными полями, залитыми голубоватой росой.

Дорога вела в поселок.

8

Со всеми ухватками бравого кавалериста сидел тринадцатилетний Шоэлка Колтун на высоком разгоряченном вороном жеребце, дико носившемся по длинной пыльной улице, и вызывал уважение даже у взрослых, которых Красавчик не раз сбрасывал с себя. Одного лишь Залмена Можарского подпускал к себе жеребец, и только ему пока удавалось ездить на вороном. Шоэлка благоговел перед Залменом, и, едва ему тоже удалось вскочить на жеребца, он с первой же минуты стал во всем подражать Залмену: держался одной рукой за развевающуюся гриву, туловищем почти прирос к спине коня… Мальчик был в восторге от того, что вороной выделывает с ним те же самые штучки, что и с Залменом, — вскидывает голову, косится на него сверкающим разбойным оком, припадает на передние ноги, словно спотыкаясь, на полном галопе встает на дыбы. От радости, смешанной со скрытым страхом и ребяческой гордостью, у Шоэлки пламенели щеки, от удовольствия закрывались глаза.

Проскакав из конца в конец улицы, мальчик нежно и ласково провел рукой по бурой холке Красавчика и скомандовал, как Залмен:

— Кру-гом!

Лошадь послушно повернулась. Назад вороной скакал уже чуть тише и по команде мальчика останавливался возле каждого дома.

— Сегодня собрание! — оповещал Шоэлка все дома и дворы. — Важное собрание!

Немного позднее всадник показался на другой улице. Красавчик пронесся мимо Мейлаха Голендера с такой быстротой, что тот еле успел выяснить у всадника, когда и где будет собрание. Возле открытого окна, где стоял Мейлах, осталось висеть легкое облачко пыли, перемешанной с золотом заходящего солнца.

Дома, кроме него, была соседка. Наталья Сергеевна Гумелюк — женщина средних лет, сохранившая девичью подвижность и юную силу в гибком теле. Ее немного полное лицо и темные глаза обладали притягательностью, делавшей незаметными все прочие черты внешности. Даже немного выпяченная нижняя губа придавала ей обаяние. Муж Натальи, Адам Гумелюк, на первых порах относился подозрительно к ее отношениям с хозяином дома. Мейлах заметил это и старался как можно реже оставаться наедине с Натальей.

Когда Шоэлка проскакал мимо окна, Наталья была на кухне. Она вошла в комнату Мейлаха и спросила, что произошло.

— Ничего, — рассеянно ответил Мейлах, — собрание…

— Опять? Опять начинаются собрания… Стоит только управиться с уборкой, как сразу же начинаются заседания, собрания…

Увидя в окно идущее с выгона стадо, Мейлах вышел открыть Марте калитку.

Корова не принадлежала ему точно так же, как не принадлежало все в этом доме. Деревянная кровать — Исроэла, постель — Бенциана, стол и пару стульев приволок откуда-то Залмен.

Вернувшись с фермы и увидев, что́ сюда натащили, Наталья стала упрекать Голендера:

— Мы, правда, не богачи, но наволока и простыня нашлись бы для вас. На голом полу не лежали бы… Мой Адам, если узнает…

Обиженная, принялась она тогда переставлять мебель и убирать у него в комнате.

И вот уж месяц живет Мейлах в своем собственном доме и чувствует себя пока квартирантом.

Первую ночь он не спал. Лежал при зажженной лампе с открытыми глазами. Когда Мейлах назавтра утром посмотрел в зеркало, на него глядел большими неподвижными глазами бледный, точно перенесший болезнь, человек. Но назад к Исроэлу он не переехал.

Несколько дней спустя, видя, как Мейлах посадил во дворе молодые деревца и каждый вечер возится с ними, Наталья сказала мужу:

— Надо, видимо, подыскивать новую квартиру.

— С чего вдруг?

— Человек, собирающийся уехать, не сажает деревьев… Опять же, он, говорят, женится.

— На Двойрке?

— А то на ком же? На мне?

Разговор происходил уже тогда, когда Наталья почувствовала, что Мейлах избегает оставаться с ней наедине.

— Надо искать квартиру, Адам, — снова и снова напоминала мужу Наталья.

Адам Гумелюк — человек с широким лицом, местами изъеденным за годы работы в кузнице дымом и углем, — больше половины своих сорока с лишним лет прожил в еврейской деревне, и точно так же, как тамошние евреи свободно говорили по-русски, он и его дети свободно изъяснялись по-еврейски. И вот пришли немцы и сказали ему: ты русский, а они евреи. Ты должен их ненавидеть. Ты работал, а они тебя обижали, грабили. На твоей земле они были хозяевами. Убей их! Гумелюк ответил коротко: «Ладно». И в одну из ночей усадил на подводы односельчан-евреев и вместе с ними ушел в горы. Жену с двумя малютками заблаговременно отвез к родственнице в отдаленное село.

Вернулся Адам Гумелюк в последние месяцы войны и не застал ни села, ни жены, ни детей…

Когда вернувшиеся из эвакуации евреи узнали, что Адам Гумелюк остался один, они отправились к нему, стали утешать, каждый звал к себе в соседи. И вот уже второй год, как опять живет он, Адам Гумелюк, в еврейской деревне. Здесь он женился. Вторая жена, Наталья Сергеевна, была намного моложе его.

Знай Мейлах, что приведет Наталью Сергеевну к мысли о необходимости искать другую квартиру, он повременил бы с переселением к себе в дом. Правда, еще прежде, чем перебрался сюда, он сказал Гумелюкам: «Если даже и останусь здесь жить, я не хочу, чтобы вы от меня съехали».

И сегодня, увидев, как Мейлах заботливо поливает деревья, Наталья снова заговорила с мужем о том же — необходимо подыскать себе квартиру.

Наталья знала, что Мейлах часто наведывается к ее мужу в кузницу, что он с Адамом откровеннее, чем с ней, и все же она не ожидала, что муж скажет ей так уверенно:

— Мне еще раньше, чем ему самому, было ясно, что он отсюда не уедет.

— Потому что… Двойрка?

— Двойрка? Она, думаешь, не уехала бы вместе с ним?

— Тогда почему же?

Но тут Адам и Наталья услышали громкие рукоплескания и веселый смех… Когда они вышли во двор, Мейлаха там уже не было. Он стоял возле колхозной конюшни и с недоумением смотрел, как собравшиеся здесь люди шумели, толкались, чуть ли не сбивали друг друга с ног. Прибежавшие под предводительством Шоэлки Колтуна мальчишки свистели, кричали, хлопали в ладоши. Мейлах никак не мог понять, что происходит. Ладно уж дети, на то они и дети, но как может взрослых людей привести в азарт — повалит ли его напарник на лобогрейке Яков Бертункер тяжелого быка или не повалит. Даже возвращавшиеся с огорода женщины остановились и, опершись на лопаты и тяпки, наблюдали, чем кончится поединок между Яковом и здоровенным откормленным быком. По тому, как люди галдели и аплодировали, Мейлах смог заключить, что собравшиеся делились на две группы. Державшие сторону Залмена Можарского подзадоривали быка, кричали, чтоб не поддавался, давали ему, словно разумному существу, всякие советы, как вывертываться из железных рук Якова, и Мейлаху чудилось, что бык и в самом деле понимает, чего от него хотят, — уже трещат в руках Якова его рога, а он не дает себя сломить, стоит, словно в землю врос. Залмен Можарский наслаждался игрой и с каждой минутой приобретал все больше и больше сторонников.

— Ну! — кричал он Якову. — Проиграл?

Яков не отвечал. Круглый, пышущий силой, стоял он в выгоревшей майке, лопнувшей в нескольких местах, обнажив его могучее смуглое тело, мускулы рук напряжены и тверды, словно камни, хоть точи о них ножи.

Наконец и противная сторона, верившая в победу Якова, стала понемногу переходить на сторону Можарского.

Первым дал об этом знать Залмен-Иося.

— Я тебе говорю, — обратился он к Мейлаху, тоже забравшемуся незаметно для себя в гущу зрителей, — ничего он с ним не сделает. Жаль, что нету прежних сил моих! Разве так борются, горе ты несчастное? Через себя, через себя кувырни его. — И, вытерев вспотевшие ладони о запыленные брюки, Залмен-Иося стал тихонько подкрадываться к быку.

— Отойдите! — крикнул ему Яков.

— Напрасный труд, ничего ты с ним не сделаешь… Как скажете? — Залмен-Иося на этот раз обратился к главному арбитру Исроэлу Ривкину, стоявшему у открытой двери конюшни и усмехавшемуся.

Что ответил бы на это Исроэл Ривкин, Мейлах примерно знал. Сегодня Исроэл с Хаимом Бакалейником были в городе на ярмарке и купили для колхоза пару быков. И вот, чтобы по достоинству оценили их покупку, Исроэл сказал:

— Даже Яков Бергункер не сможет их уложить.

Этого было достаточно, чтобы Залмен Можарский тотчас передал это Якову, и тот явился лишь затем, чтобы взглянуть на быков. Тут-то и началось.

Залмен, затевавший всякие штуки, только бы хоть немного развлечь утомленных людей, очень хорошо знал — еще не было случая, чтобы Яков не победил. Повадка Якова испытывать таким образом быков, чтобы установить, каковы они будут в работе, осталась у него еще с довоенной поры, когда он сам был конюхом.

Первого быка Яков очень легко одолел и этим самым забраковал «удачную» покупку Исроэла и Бакалейника… Но со вторым пока приходилось туговато. Очень может быть, что, не столпись вокруг столько народу, он отказался бы продолжать борьбу. Но, не желая дать Залмену выиграть, Бергункер изыскал в себе новые силы, поглядывал озорными глазами и улыбался, словно баловался с жеребенком.

— Ты попробуй взять его хитростью, хитростью попробуй взять! По-бойцовски, как я когда-то!

Последний совет Залмен-Иоси покрыли оглушительные аплодисменты — рослый многопудовый бык лежал на спине с задранными кверху ногами.

— Подумаешь, — обратился к Мейлаху и Адаму Залмен-Иося, державший все время, пока длилась схватка, то одну, то другую сторону, — не такое уж великое дело — повалить быка.

— Если вы такой силач, — откликнулся Адам Никитич, — может, пошли бы ко мне в кузницу молотобойцем?

— Зачем? — подвернулся Залмен. — Я лучше устрою ему протекцию, чтобы бригадир послал его скирдовать.

— Нашел чем пугать меня! — Залмен-Иося выпрямился. — Где Мейлах? Пусть скажет, как мы с ним скирдовали.

Только тут Наталья Сергеевна заметила, что Мейлаха среди столпившихся уже нет. Он медленно шагал вдоль вечерней улицы. Увидев, как он прошел мимо своего дома и не остановился, Наталья толкнула в бок мужа:

— Видишь?

— Ну и что? — широко махнул рукой Адам. — Ну, что?

Был тот вечерний час, когда солнце перестает примешивать свое сияние к окраске степи и она приобретает свой естественный вид. Скоро начнут проступать звезды, а Двойрки все еще нет. Мейлах шел ей навстречу. Вечерний ветерок нес с баштанов пьянящий запах. Быстро спустившиеся сумерки вскоре поглотили удалявшегося Мейлаха.

9

Исроэл Ривкин, конечно, не хуже других в деревне знал, чему теперь приспело самое подходящее время. И все же нашлись люди, посчитавшие необходимым напомнить ему, что уборка уже давно позади.

— И что из этого? — ответил Исроэл, делая вид, будто не догадывается, на что ему намекают. — Ну, что из этого?

— Вот те раз! Только не думайте, что вам удастся отделаться тихой свадьбой.

— И придет же людям в голову! Как вы могли подумать, что я устрою моей дочери тихую свадьбу? — продолжал он притворно возмущаться, поглаживая густую бороду. — И что только людям может прийти в голову — тихая свадьба! Пхе!

Притворяясь, будто забыл, чему приспело время, он добился, чтобы его лишний раз поздравили. Теперь эти поздравления имели совсем не то значение, что до войны. Ни у него, ни у Бенциана здесь нет родных, но, когда Бенциан стал отцом, целый день в его доме не затихала суета — все его поздравляли. А теперь настала очередь Исроэла. Правда, поздравлять его начали еще задолго до того, как Залменка пришел и сказал, что любит Тайбл и что они сразу же после жатвы распишутся.

Что ж, раз народ без конца напоминает… Исроэл снова потолковал с женой, и было решено, что свадьбу будут справлять на следующей неделе. Когда же стали прикидывать, кого пригласить, выяснилось: если бы в их доме было вдвое больше комнат, и то не хватило бы места, потому что, уж если приглашать, надо приглашать всю деревню.

— Знаешь что, — посоветовала мужу Хана, — сходи-ка к Бенциану… Что он скажет?

Дома Бенциана не оказалось.

— Скоро, вероятно, придет. — Фейга вынесла Исроэлу из дома стул: — Присядьте. Какие золотые стоят дни!

Исроэл подошел к стоявшей во дворе кроватке Давидки.

— Растем, не сглазить бы, а? Сколько же это нам исполнилось, парень? А? Хочешь спать? Ладно, спи, спи! — Исроэл снова уселся возле изгороди.

По дороге тащились подводы и мажары, доверху нагруженные тыквами, арбузами, ящиками винограда. Среди прогуливавшихся пар Исроэл увидел свою Тайбл с Залменкой, Двойрку с Мейлахом. Впервые видит он Мейлаха открыто разгуливающим по улице с Двойркой. Фейга тоже заметила их и как бы сказала про себя:

— Хороший парень Залменка. Мой Бенциан просто не может на него нахвалиться. Как же сердцу не радоваться, если дожили до такой отрады… Золотая пара…

— А вторая пара? Увидите, Фейга, мы с вами еще в этом году повеселимся у вашей Двойрки на…

— А когда мы повеселимся у вас? — перебила его Фейга, следя глазами за Двойркой с Мейлахом.

— Как раз таки об этом я пришел посоветоваться с вашим Бенцианом. Ша, вот он, кажется, идет.

В небе уже вспыхнули звезды, а Исроэл все еще сидел с Бенцианом Райнесом под молодой яблоней. Исроэл говорил, а Бенциан молчал. На столе перед ними лежал оставшийся нетронутым взрезанный арбуз.

— Все?

— Кажется, все, — ответил Исроэл, глядя на Бенциана, в раздумье расхаживавшего взад и вперед по двору. Бенциан уже несколько раз пригибал книзу одну и ту же ветку и следил за тем, как она распрямляется. Вернулся он к столу, держа во рту сорванный лист.

— Послушайте, товарищ Исроэл, — лист перекочевал из одного угла рта в другой, — время теперь у нас, сказали вы, после страды. После такой великой косовицы, о какой свет еще не слыхивал и вовеки не услышит. Так вот, дорогой реб Исроэл, раз мы дожили, что снова справляем свадьбы нашим детям, мы должны веселиться так, чтобы враги наши лопнули от злости. У нас теперь не могут быть и не должны быть тихие свадьбы!

— Так я же говорю.

— Если в доме тесно, есть у нас клуб. Если нет у нас серебряных чарок, серебряных ложек, будем пить из жестяных кружек, будем есть деревянными ложками. Не это главное. Но что же? Вам хочется, понимаю, чтоб стол ломился… А приготовить стол для такого множества людей, разумеется… Знаете, что я вам скажу? Вы готовьте на столько человек, на сколько можете, остальное предоставьте мне.

— Товарищ Бенциан, вы хотите меня осрамить. Я, упаси бог, не…

— Как вы могли подумать такое про меня, Исроэл? — остановил его Бенциан. — Дело совсем в другом. Вы же знаете, нам давно следовало собраться за одним столом, как делали это в прежние годы. Правда, мы хотели собраться после посева озимых, но, если повод подвернулся раньше, почему же откладывать? Свадьба ведь касается не одного вас! А какой сват, спрашивается, приходит на свадьбу с пустыми руками, тем более когда речь идет о таком почетном свате, как наш колхоз. Давайте не будем об этом говорить. Скажите лучше, когда свадьба?

Тут Исроэл развел руками:

— Моя Хана хочет, чтобы свадьба была в будущий вторник. Вторник, говорит она, легкий день. Наша свадьба, говорит она, тоже была во вторник. А я послушался бы Мейлаха — он говорит, что свадьба должна быть в воскресный день.

— Почему в воскресный?

— Потому что в воскресенье, говорит Мейлах, началась война, а те, что начали войну, считали — конец, никогда нам больше не справлять свадеб. Так вот им назло…

— Значит, говорите, в воскресенье? Ну что ж, в воскресенье так в воскресенье.

10

Свадьбу Тайбл с Залменкой справляли в воскресенье, но не в июне, а на исходе лета, в пору, когда на заре сочатся виноградины, а травы на лугах допоздна мокнут в холодной росе. И все же Исроэлу Ривкину небо в этот день казалось более голубым, чем всегда, солнце будто стояло выше, чем всегда, и никогда еще, кажется, так звонко не пели птицы. После целого дня суеты, беготни лицо Исроэла так раскраснелось, что седоватая борода казалась опаленной. Широкие кирзовые сапоги, сорочка с пристегнутым воротничком, накрахмаленные коленкоровые брюки еще задолго до полудня уже имели тот же неопределенный цвет, что проселочная дорога, — не то черный, не то серый, не то зеленоватый. И неудивительно — где он только не был сегодня! Даже Залмен-Иося, человек, знавший не только кто первым просыпается в деревне, но даже — чей петух кукарекает первым, и тот затруднился бы сказать, когда сегодня поднялся Исроэл, потому что застал его в конюшне, за подготовкой пойла, когда луне еще предстояло пройти немалую часть неба.

— Что вы так суетитесь? — спросил его Залмен-Иося. — Я тоже когда-то женил и замуж выдавал детей.

— Это нельзя сравнивать! Это несравнимо, реб Залмен-Иося. Шутка ли сказать — свадьба после страды, свадьба у наших детей после такой великой резни, не приведи господь…

За целый день Исроэлу ни разу не пришлось присесть передохнуть. Еще хорошо, что ему не нужно было вмешиваться в дела кухни — у Ханы достаточно помощниц и без него. Но на кого ему опереться, когда все мужчины на работе? И приходилось делать все самому: нанести курая, воды, и, хотя он когда-то поклялся не иметь дела с забоем скота, был все же вынужден нарушить клятву и прирезать пару овец. Кроме всего, предстояло привести в должный вид клуб — раздобыть скамьи, стулья, расставить их и лишь после этого пройти из дома в дом пригласить людей на торжество.

Не оставалась без дела и женихова родня, представленная одним-единственным человеком — самим женихом Залменкой. Раз оркестра не достать ни здесь, ни в ближайших деревнях, он решил установить в кинобудке радиолу. А где Залмен, там и Шоэлка. Мальчик собрал в деревне, где только удалось, пластинки, теперь он сидел на сцене и сортировал их — песни к песням, танцы к танцам, мелодии к мелодиям. Двери клуба открыты, женщины весь день тащат сюда посуду. Наталья Сергеевна и Фейга Райнес уже не одно ведро вылили на клубный пол и снова послали Исроэла к колодцу — пол должен блестеть как зеркало. Менаше Лойфер еще утром привез в клуб свадебный подарок колхоза — бочку прошлогоднего муската. Что еще привезли в ящиках, Исроэл не видел. Одно только давно заметил он и никак не мог понять, — почему в деревне из всех труб валит сегодня дым? Хотел спросить у Ханы и в дверях столкнулся с младшей невесткой Залмен-Иоси. Она бережно держала в руках большое блюдо, а на нем лежала прикрытая газетой румяная медовая коврига.

— Что это? — смущенно и растерянно спросил Исроэл, уступая ей дорогу. — Хана, иди-ка сюда!

Но когда разрумянившаяся Хана прибежала с кухни, невестка Залмен-Иоси уже успела пожелать Тайбл счастливо состариться со своим суженым и исчезла. Только тогда Исроэл стал догадываться, почему у всех сегодня дым валит из труб, и уже совсем иным тоном спросил у жены:

— Скажи-ка мне на милость, что бы это значило? Смотри — опять несут… Что бы это могло значить, Хана-золотко?

— Ты меня спрашиваешь?

— Кого же мне спросить?

— Я сегодня весь день не отходила от печи, откуда мне знать?

Хана и в самом деле не знала, что сегодня топились печи как у тех, кому еще предстоит справлять свадьбы, так и у тех, кому не суждено веселиться на свадьбах своих детей. Но раз люди сподобились побыть на свадьбе у молодой пары, они делят между собой радость, как ломтики хлеба в голодную пору, и в одном этом находят себе немалое утешение — каждый чувствует себя сватом на сегодняшней свадьбе. И когда Бенциан выдаст Двойрку или кто-нибудь другой будет справлять свадьбу, все точно так же, как сегодня, затопят печи и вспомнят, что было на свете страшное воскресенье, вспомнят могилы вблизи дорог и троп, вспомнят тех, кто лежит на винограднике. Стоя над дежами с тестом, женщины следили за собой, чтобы слезы не капали в тесто, чтобы печенье не оказалось соленым. Все втихомолку выплакались у себя дома, чтобы на торжество явиться с сухими глазами.

Когда мужчины вернулись с работы, на постелях уже лежали приготовленные отглаженные рубахи и вычищенные костюмы. Дети заранее прицепили к пиджакам отцов и старших братьев ордена и медали.

В коричневом костюме, в белой накрахмаленной сорочке Мейлах казался выше ростом и шире в плечах. Густые волосы, в которых уже кое-где мелькала проседь, были зачесаны вверх, что сделало еще выше его лоб в глубоких морщинах… Он стоял у распахнутого окна и следил за оживленной улицей. Не спеша, степенно люди шли в клуб. Шли целыми семьями — отец, мать и дети. Мейлах знал, что не в каждой семье есть мужчина, не у всех родителей есть дети. В деревне много домов, где живет лишь половина семьи, четверть семьи… Но, идя на торжество, несколько таких домов собирались и шли вместе, чтобы иметь вид целой семьи.

Мейлах опустил оконные занавески, и его затуманенный взгляд снова упал на куклу с оторванными ручонками и открытыми синими глазами, лежавшую на его столике. Он ее нашел вчера в винограднике, и со вчерашнего вечера ему кажется, что в комнате пахнет теплом детского тела. Этот запах будет теперь преследовать его всю жизнь.

Долго сидел Мейлах и смотрел на эту куклу. В этом состоянии застала его Наталья Сергеевна.

— Вы ждете Двойрку? — спросила она.

— Нет! Я иду с вами.

В ярко освещенном клубе Мейлах застал уже всех за празднично накрытыми столами. От яркого света он на миг зажмурил глаза, а когда открыл их, встретился со взглядом Бенциана.

После того дождливого утра они сильно отдалились друг от друга. Двойрка тоже заметила отчужденность, появившуюся между отцом и Мейлахом, и поэтому нарочно оставила между собой и отцом свободное место для Мейлаха. Но он уселся за другой стол.

Председатель колхоза Менаше Лойфер выждал минуту и продолжал незаконченный тост:

— На веку своем, нетрудно понять, побывал я на многих свадьбах, но столько родни, сколько сегодня на этой, вижу впервые.

Он гордо поднял голову, и его большие озорные глаза широко и открыто глядели на ярко горящие лампы, точно хотели этим показать, что глаза его привычны к сильному свету, что он может ими заглянуть яркому солнцу в лицо. Потом, взяв бокал вина, подошел к жениху и невесте, сидевшим во главе стола между Исроэлом и Ханой:

— Вы знаете, что означает «лехаим»?

— «Лехаим» значит «за жизнь», — тихо подсказал им Залмен-Иося.

— Так вот — лехаим! Чтобы нам никогда отныне не знать ни погромов, ни эвакуаций, ни голода, ни других напастей! Лехаим, Тайбл, лехаим, Залменка!

И как только опорожнили первый стакан вина, бригадир Бакалейник велел налить по второму и ударил по столу:

— Артиллеристы, ша! Я не буду говорить до тех пор, пока не станет совсем тихо.

— Хаим, мы же не на собрании. Ты ведь сегодня уже держал одну речь.

— Ну и что? Тот раз я говорил как бригадир, а теперь хочу говорить как сват. — И все же начал он с того же, что и раньше: — Хотя мы без тяжелой артиллерии рапортовали первыми в районе, хочу нам пожелать первыми в районе отвезти наши лобогрейки в музей. Погодите! Мне еще надо несколько слов сказать Залменке…

— Бригадир, что это за вино? — скорчил гримасу Яков Бергункер.

— Первый сорт — чистое алиготэ! Взгляни, — Хаим поднес к лампе полный стакан, отсвечивавший зеленоватым блеском, — чистое алиготэ.

— Какое там алиготэ? Оно же горше хины.

— Да, — Хаим многозначительно подмигнул, — Яков таки прав — вино и в самом деле горьковатое.

— Не стыдись, Залменка. Если жениху и невесте можно пить из одного стакана, можно им и целоваться у всех на глазах. Возьми пример с меня! — И Бенциан подозвал к себе Фейгу, подносившую еду к столу, обнял и звонко расцеловал.

От поднявшегося в клубе шумного веселья на Мейлаха навалилась тяжелая ноющая тоска. Он вышел из-за стола и незаметно выбрался на улицу.

На небе блестели далекие звезды, равнодушные ко всему, что происходит на земле. Так же глядели они тысячи лет назад, так же будут они глядеть и через тысячи лет.

Наплывавшие мысли уводили его все дальше и дальше в открытую степь.

Когда он вернулся в клуб, говорил Райнес, говорил, видимо, уже давно. Мейлах определил это по тому, что у Бенциана были полузакрыты глаза. Чтобы не помешать, Мейлах в зал не вошел, а остался стоять в темном коридоре и сквозь приоткрытую дверь прислушивался к тосту Бенциана. Последние слова его были обращены к Адаму Гумелюку:

— Немцы хотели вас уверить, что мы не хотим работать, что мы повсюду чужие, лишние, вечные странники…

— Нашли кого уверять! — перебил оратора Адам. — Я почти всю жизнь прожил в еврейской деревне, меня уверять не надо.

Но Бенциана уже было трудно остановить.

— Не будь Россия нам родиной, — повысил он голос, — разве дрался бы я за нее в двух войнах, разве отдали бы за нее свои молодые жизни мои сыновья? В нашей деревне нет дома, где не было бы потерь.

Бенциан смотрел на людей, вытиравших украдкой глаза, и закончил:

— Лехаим!

Адам Гумелюк поднял стакан вина и сказал по-еврейски:

— Не знать нам с вами больше горестей! Лехаим!

В самый разгар веселья Шоэлка Колтун включил радиолу, и народ принялся отодвигать к стенам столы.

Мейлах все еще стоял в темном коридоре и сквозь приоткрытую дверь смотрел в зал. Вот стоят у окна Райнес с Гумелюком, любуются на молодые пары, танцующие кадриль. Широко расставив руки, со сцены спрыгнул Яков Бергункер и заплясал гопак. Упругий и ловкий, приседал он так низко, что чуть не касался руками пола, ухарски прошелся по залу на каблуках. Наталья Сергеевна кружилась вокруг него, прихлопывая в ладоши. Пустились в пляс Менаше Лойфер с Ханой, Хаим Бакалейник с Исроэлом. Шоэлка подбирал пластинки — таково было приказание жениха, Залменки.

В самом углу стоял сторож, и время от времени раздавался его зычный кашель. Он прислушивался к тихой игре гармониста и дирижировал обеими руками, головой, глазами. Мейлах напрягал слух, но никак не мог уловить мелодию, которую Залмен-Иося разучивал с гармонистом. Вдруг Залмен-Иося влез на скамью и крикнул Шоэлке Колтуну:

— Останови-ка свою машинерию!

— Не было приказа командира, — ответил Шоэлка.

— Ты уже тоже военный? Залменка, прикажи своему ординарцу слушаться старших.

— Что случилось, реб Залмен-Иося? — подошел к нему Менаше Лойфер. Подбежал и Бакалейник. Но покуда жених не дал знака рукой, Шоэлка радиолу не выключил.

— Где это слыхано, — Залмен-Иося закатывал глаза, — чтобы невеста на свадьбе не пролила ни слезы!..

Увидев, как Залмен-Иося склонил голову набок и закрыл глаза, Яков Бергункер ударил в ладоши с такой силой, с какой укладывает быка, и прокричал:

— Тише! Реб Залмен-Иося хочет скоморошить, гостей потешить!

Но тут кто-то затянул:

Много верст в походе пройдено,

По земле и по воде,

и все кругом на разные голоса подхватили:

Но советской нашей родины

Не забыли мы нигде.

— Куда вы девали вашу музыку? — спросил насмешливо Хаим Бакалейник у Залмен-Иоси, все еще стоявшего на скамейке, закатив глаза и стараясь придать своему веселому лицу чуть обиженное выражение. — Ай, реб Залмен-Иося, реб Залмен-Ибся! Шоэлка, ставь пластинки! Ноги в пляс просятся! Давай морской вальс…

— Повремени со своим морским вальсом, — Залмен-Иося выхватил из рук Шоэлки пластинку и подмигнул гармонисту: — Что ты там сидишь, точно гость? Товарищ бригадир, слыхано ли, чтобы на еврейской свадьбе не плясали шер?[4] Реб Бенциан, как вы считаете?

— Чтобы танцевать шер, нужна капелла, реб Залмен-Иося, по крайней мере была бы хоть пластинка.

— Э, не знаете тогда вы Залмен-Иосю. А ну, товарищ капелла, подойди-ка сюда! Что, думаете, я разучивал целый вечер с нашим гармонистом? Раздел Пятикнижия, что ли? А ну, почтеннейшие, возьмитесь за руки. Где жених и невеста? Молодежь, танцуем шер! Адам Никитич, шер!

Зал клуба стал тесен. Длинная цепь сплетенных рук тянулась от стены к стене, и повел ее отец и дед сыновей и внуков фронтовиков — реб Залмен-Иося.

— Темпы, братцы, темпы! Громче, живее, веселее! Вот так, вот так! — командовал Залмен-Иося.

И когда цепь закрутилась так, что уже не найти было ни начала, ни конца, Залмен-Иося сделал знак Мейлаху, стоявшему в коридоре, чтобы он шире распахнул двери. И Залмен-Иося повел цепь на улицу.

— Куда вы?

— Что? Забыли, как мы танцевали на наших праздниках под открытым небом?

Не успел Мейлах отступить, как кто-то в темноте схватил его руку и вовлек в цепь. Его держала знакомая нежная рука.

Раскрутившаяся цепь протянулась почти на всю улицу и все дальше, дальше отдалялась от клуба.

Во всю свою яркость светила луна. Ее молочно-голубое сияние стекало с крыш, с деревьев и заливало дорогу.

— Где ты был? — спросила Двойрка.

— Здесь, все время был здесь.

— И не подошел?

— Темпы, братцы, темпы! Громче, живее!

— Дорогая моя, — Мейлах еще крепче сжал в своей руке нежные девичьи пальцы, поднял голову и тотчас опустил ее — впереди показались деревца виноградника.

— Куда мы? — спросил Мейлах у своего соседа Адама Гумелюка и крепче стиснул его руку. — Зачем ведут живых к винограднику?

— Чтобы не забыть. Чтобы никогда не забыть! Даже в празднества не забыть.

1947

ЦАЛЕЛ ШЛИФЕР

1

На подводе всю дорогу перешептывались, рассказывали истории о дорожных грабежах, и от этого шепота, от шума темного и мокрого леса, обступившего дорогу со всех сторон, от бледного огонька в окошке заезжего дома, около которого возница остановил измученную лошаденку, у него, Цали Шлифера, тогда еще ленинградского студента, было такое чувство, будто он совсем не туда попал, заехал в какую-то древнюю, всеми забытую глушь. Он и заснул c этим чувством. Продрогший от дождя, измотанный трехчасовой ездой в тряской скрипучей телеге, он не слышал даже, как вошла хозяйка и погасила керосиновую лампу на комоде.

Его разбудило громкое жужжание мух. Они тучами вились у изголовья и барабанили в окна, словно просились на улицу, на солнце, ярко светившее в голубом чистом небе.

Только на улице его оставило то чувство уныния и заброшенности, которое появилось было снова, когда, еще лежа в постели, он оглядывал свой «номер» — большую и пустую комнату с обмаранными стенами, с низким пожелтевшим потолком и глиняным полом, от которого несло разогретым кизяком. Домишки с открытыми ставнями весело сушились на солнце, подставляя под его лучи заросшие зеленоватым мохом черепичные крыши и деревянные крылечки. Над уличной грязью поднималась теплота, в воздухе стоял сладковатый, чуть приторный запах.

Было позднее утро. В грязи поблескивало несколько дорожек. Куда ведет эта, свежепротоптанная, по которой он пошел, Цаля не знал, да и ему было все равно. Клуб, вероятно, еще закрыт, а зайти в поссовет успеется и потом. Завтра, послезавтра, впереди еще целый месяц.

Что с ним все-таки произошло? Почему вдруг он попросился именно сюда, в Подольскую губернию, и к тому же непременно в маленькое местечко? В обращении губкома комсомола, в котором студентам предлагалось отработать месяц летних каникул в поселковых клубах и сельских избах-читальнях, была названа и Пермская губерния, а ведь в Перми жила вся его родня. Откуда у него эта тоска по местечку? По наследству, что ли, передалось от отца с матерью? Должно быть, он впитал ее в себя вместе с рассказами, которых столько наслушался в детстве, с бесконечными рассказами о местечке, из которого отец с матерью уехали еще до того, как Цаля родился, но так по местечку тосковали, как лишь старость умеет тосковать по молодости. Не она ли его сюда и привела, тоска эта, из далекого шумного Ленинграда и теперь вот водит по тихим, грязным улочкам?

Но когда он шел себе так, прогуливаясь, мимо этих домишек с раскрытыми дверьми, из которых до него доносился шум домашней жизни — стрекотанье швейных машин, скрежет рубанков, грустные и веселые напевы, сварливые крики, — в нем снова стало нарастать то, прежнее, ночное чувство: да туда ли он заехал? Все здесь было так буднично, так непохоже на рассказы, увлекавшие его в детстве. А эти девушки, которые провожают его глазами чуть не с каждого крылечка, из каждого окна, — ради них-то он и нарядился в свой новый черный костюм и желтые ботинки с острыми носами, — что-то они совсем не похожи на тех красавиц, которых он надеялся здесь встретить. Чем, собственно, они отличаются от пермских, от ленинградских? Носят такие же короткие и узкие платья, так же коротко стрижены и, как видно, вовсе не так уж стыдливы, даже не опускают глаз, встретившись с его взглядом. Напротив, каждая будто только и ждет, чтобы он поглядел на нее подольше и завязал знакомство. Нет, ни одна из них не напоминает ему тех необыкновенных красавиц, которые, как он столько раз слышал, встречаются лишь в местечках.

На обратном пути, в переулке около заезжего дома, его остановил парень с плечами грузчика и бычьей шеей.

— Ты, братец, не ко мне ли?

Цаля молча на него уставился.

— Из Ленинграда приехал? Студент? Ну, а я заведующий здешним клубом. Липа Сегал меня зовут. Чего так смотришь на меня? Откуда я знаю, что ты это ты? Скажи на милость, кто еще станет разгуливать по нашей грязи в желтых ботинках и в новом костюме? Гляди, даже штаны не подвернул. А что ты уже здесь, мне Иоэл, наш балагула, сказал. Будешь, значит, лекции нам читать?

— У вас что, большой клуб?

— Сейчас увидишь. А штаны, братец, все же подверни, не стесняйся. Тут тебе не Ленинград. У нас тут, братец, вообще многое не так, как в Ленинграде, народ, понимаешь, другой. В субботние дни многие не работают, в синагогу ходят. Да чего тебе еще — даже среди комсомольцев есть такие, что разгуливают с лишенками.

Снаружи длинное здание клуба сильно смахивало на заезжий дом, в котором он остановился. Темноватый зал со сдвинутыми скамьями и висячей керосиновой лампой над низкой сценой тоже чем-то напоминал комнату в заезжем доме, хотя потолок здесь был выше, а окна вверху заканчивались полукружьями, как в синагоге. Проходя мимо задвинутого в угол фортепьяно, Липа откинул крышку и одним пальцем с громом проехался по выщербленным и пожелтевшим клавишам.

В соседней, меньшей комнате стоял застекленный шкаф с книгами, на длинном голом столе лежали вразброс газеты и журналы.

— Ну, братец? — спросил Липа, усаживаясь верхом на скамейку.

Цаля, отвернувшись от шкафа, в котором стал было разглядывать книги, вдруг сбросил пиджак и закатал рукава туго накрахмаленной рубашки.

— Что «ну, братец», хочешь знать, как мне нравится твоя игра на пианино? Слушай, курят у тебя тут, что ли? Открой, пожалуйста, окно. Щетка или веник есть у тебя?

— Сейчас придет Шейндл, она уберет. А ты, я вижу, из горячих. Это хорошо. Нам теперь такие нужны.

Во двор вошла женщина, неся на коромысле два полных ведра. Большие, облепленные грязью сапоги сваливались у нее с ног.

— Шейндл, смотри, сегодня постарайся! Чтоб во всех уголках блестело! — крикнул ей Липа в открытое окно. — Гость, которого я ждал, уже здесь.

— Знаю. Даже видела его. Он все на нашей улице крутился. Симпатичный, только очень молодой. Он что, тоже будет говорить про религию?

— А вот мы сейчас у него спросим. Цаля!

Увидев в окне гостя, женщина смущенно отвернулась. Коромысло качнулось, из ведер плеснула вода.

Липа вынул из шкафа лист бумаги, тушь, кисточки и разложил все это на столе.

— Так когда, говоришь, тебе нужен народ? Если хочешь, чтобы в клубе было битком, лучше всего знаешь когда? В пятницу. У нас пока еще для многих пятница не просто пятница, а канун субботы. Но можно и в субботу.

— Сегодня еще только среда.

— Ну и что? Не беспокойся, без дела, братец, ты у меня сидеть не будешь. — Липа окунул кисточку в пузырек с тушью. — Все, я пишу: «В пятницу, в восемь часов вечера ленинградский студент Ц. Шлифер прочтет доклад о международном положении». Так?

— Так.

Парни, с которыми он познакомился под вечер в поссовете, повели его гулять к деревянному мостику. От мостика начиналось шоссе с двумя рядами полосатых, белых с черными, столбиков по сторонам.

И тут на него нахлынуло. Лес, пронизанный закатным солнцем, склонившиеся к зеленой речушке вербы, облачка пыли под колесами деревенских возов, парочки на шоссе вновь всколыхнули в нем недавнюю тоску, ту самую тоску, которая привела его сюда из большого города и от которой он, казалось, уже освобождался, когда утром бродил по узким кривым улочкам. Если б ребята, дойдя до леса, не повернули назад, Цаля шел бы так и шел по шоссе, сам не зная куда. Он почти не слышал, о чем вокруг говорят, и, когда девушки, парами шедшие им навстречу, замедлили шаг, не обратил на это внимания.

— Ты, кажется, спрашивал про местечковых красавиц? — Паренек в очках, с шапкой курчавых волос на голове, тронул его за рукав: — Погляди. Вон идет наша Суламифь. Это мы ее между собой так называем.

Когда он, направляясь сюда, представлял себе образцы женской красоты, которые надеялся найти в этих заповедных местах, перед ним все время стояла «Незнакомка» Крамского; репродукция этого портрета висела у них в студенческом общежитии. Но в девушке, к которой они подошли, он не заметил никакого сходства с Незнакомкой.

Девушка, видно, сразу догадалась, что не такую он здесь рассчитывал увидеть. Не успел он еще и слова сказать, как она, потянув за собой подругу, которую держала под руку, пошла дальше. Единственное, что тогда запомнилось, был ее голос: низкий, грудной, чуть хрипловатый.

— Ну как? Есть у вас в Ленинграде такие красавицы? — кудрявый паренек снова тронул его за локоть.

— У нас в Ленинграде они ведут себя точно так же. Если девушка хочет, чтоб ее заметили, она себе подбирает невзрачную подругу. По сравнению со своей подругой ваша Суламифь, конечно, красавица.

— Как ты сказал?

Ребята на него смотрели такими глазами, как будто он осквернил их самые священные чувства. Но что еще мог он сказать об этой их Суламифи, если ничего особенного в ней не увидел?

2

Примерно неделю спустя, готовясь в клубной читальне к лекции, он услышал позади себя голос, показавшийся му знакомым. Обернулся к двери — и замер, ослепленный. В дверях стояла Незнакомка. Статная, высокая, с большими темно-серыми глазами, с длинной точеной шеей.

Когда он через минуту снова оглянулся, девушка стояла к нему спиной, так что он мог видеть лишь розовые мочки ушей и длинную черную косу с шелковым бантом на затылке. Белая бретелька, выскользнувшая из-под легкой кофточки без рукавов, и матерчатые тапочки на босу ногу с длинными шнурками, завязанными наперекрест, придавали вошедшей что-то детское.

— Уже прочла? Все три книжки? Так быстро? — спросил Сегал и пригласил девушку сесть около его столика.

Ее здесь, по-видимому, не было эти дни, наверняка не было, иначе бы ребята их познакомили. А может, они нарочно прятали ее от него? Странно, откуда ему знаком этот грудной хрипловатый голос? Как он ни пытался сосредоточиться, в его тетради не прибавлялось ни одной строчки. Между ним и лежавшей на столе книгой стояла Незнакомка. Что с ним происходит? Он хочет оглянуться и не может, словно его удерживает чья-то рука.

Та же рука спустя несколько минут толкнула его к книжному шкафу. Он вынул оттуда книгу и начал листать. Ни Липа Сегал, ни девушка не могли заметить, что он видит их отражения в стекле.

— Хочешь посмотреть сегодняшние газеты, а, Дина? Вот они, на столе, — сказал Липа.

Дина? А ту, с которой его знакомили на шоссе, ее как звали? Тоже, кажется, Диной. Неужели его так подвела вечерняя темнота и он просто ее не разглядел?

Неожиданно для самого себя он подошел к столу, за которым сидела девушка, порылся в газетах, делая вид, будто ищет там что-то, сопротивляясь желанию заговорить с ней. В конце концов не выдержал, спросил:

— Мы, кажется, с вами знакомы, товарищ?

Девушка подняла на него большие темно-серые глаза и тотчас снова опустила их. Ее полные, как-то по-детски сложенные губы шевельнулись в безуспешной попытке освободиться от наивно-смущенной улыбки.

— Вы ошибаетесь, товарищ.

— Извините… — И он отошел к своему столику.

Собственно, ничего такого она ему не сказала. И у Липы нет никаких оснований считать, что он, Цаля, потерпел поражение. Ведь его действительно познакомили с этой девушкой, он может это подтвердить, есть свидетели. Но стоило ему снова услышать ее голос, как мысли о Липе вылетели у него из головы, и он снова, теперь уже гораздо смелее, подошел и, назвав ее по имени, сказал:

— Нет, я не ошибаюсь.

На этот раз девушка не надула губы с таким детски обиженным выражением и не прикрыла глаза ресницами, избегая его взгляда, но ответила с прежней решительностью:

— Простите, вы все-таки ошиблись.

Ни Липино хмыканье, ни взгляды, которые Липа Сегал все время бросал, не помешали Цале потом подойти к окну и стоять там до тех пор, пока Дина не свернула за угол.

— Я вижу, братец, она уже тебя околдовала. А знаешь ли, кто она есть, эта Дина?

Цаля отошел от окна, предоставив полуденному солнцу наводить блеск на чисто вымытый пол.

Странно, Цаля только сейчас заметил, какие у Сегала тонкие губы. Интересно: он их всегда поджимает или только в тех случаях, когда хочет предупредить об опасности? Судя по взгляду, которым Липа смерил его в эту минуту, так оно, скорее всего, и есть. И не того ли кудрявого паренька имел в виду завклубом, когда при первой же встрече заговорил о комсомольцах, которые встречаются с лишенками?

— Послушай-ка, братец, пошли есть мороженое.

— Мороженое? — Цаля даже растерялся. — С чего это вдруг?

— Ты не знаешь, какое у нас мороженое, такого ты и в Ленинграде не найдешь. Это первое. Во-вторых, поглядишь, как такое мороженое едят. Все местечко сбегается, когда я за него сажусь. Ну, а в-третьих, тебе самому не мешает малость охладиться. Разве я не вижу, как ты загорелся? Нет, братец, не для таких, как мы, эти барышни. Таким, как мы, нельзя забывать о пролетарской выдержанности. Думаешь, классовая борьба не касается любви? О‑го-го, еще как касается!

Не успели они войти в домик, где на красной ставне был намалеван белый сифон сельтерской, как в открытые окна стали заглядывать любопытные лица прохожих.

Вместе с пятью блюдцами мороженого — по четыре шарика на блюдце, каждый в яйцо величиной — буфетчица, черномазая проворная бабенка с пухлыми белыми руками, принесла и поставила на столик часы.

— Так сколько минут ты мне даешь на все это дело?

Кто-то из стоявших под окном крикнул:

— Пять минут!

Липа повернул голову к окну:

— Ладно, но тогда плати за угощенье, кто платит, тот и срок назначает. Так сколько, говоришь, минут, а, Цаля?

Расстегнув ворот рубашки и повернув будильник циферблатом к окну, так, чтобы зрителям тоже было видно, Липа слегка зажмурился, раскрыл рот и глубоко втянул в себя воздух. В помещении и за окнами все замерли, — по-видимому, сейчас должно было произойти нечто необычайное. И действительно, ничего подобного Цале еще не приходилось видеть. Липа бросил в разинутый рот шарик мороженого и тут же, не размяв, не разжевав, запрокинул голову и, тараща глаза, проглотил его целиком, как пилюлю.

Когда Липа, покончив с последним шариком, широко раскрыл пустой рот в знак того, что честно заслужил угощение, Цаля почувствовал, что дрожит, точно это не Липа, а сам он проглотил пять блюдец мороженого и теперь все глазеют не на Липу, а на него, на Цалю.

Он быстро расплатился с хозяйкой буфета и ушел.

Так глупо, по-мальчишески, дать себя провести! Тот сидел и глотал мороженое, а он как дурак глядел ему в рот! Все местечко будет теперь над ним потешаться! Что подумает о нем Дина?

В читальне он застал несколько человек. Была там и уборщица Шейндл. Котда он вошел, Шейндл как-то странно шмыгнула носом. «Сейчас спросит, — подумал он: — «Как это вы, взрослый вроде человек, позволили себя провести, словно маленького?»

Книга, которую он, уходя, оставил на столе, так и лежала раскрытая. Через два дня его доклад, а материал не готов. Почти полдня ушло ни на что. Он заставил себя проконспектировать несколько страниц, но мысли его были заняты другим.

Нет, Липа, видимо, не случайно заставил Цалю глядеть себе в рот. Нарочно так подстроил, чтобы выставить в смешном виде перед людьми. Как он теперь будет выступать в клубе? Хоть бери и уезжай отсюда, вот до чего Липа его довел. Может, Липа этого и хотел? Может, он, Цаля, ему чем-то мешает? Почему бы тогда сразу не сказать? А может, Липа сделал это из-за Дины, чтобы Дина и впредь Цале отвечала так, как ответила сегодня утром? Может, Липа боится, как бы Цаля не оступился? Не потому ли он ему поспешил сказать, что и любовь не обходится без классовой борьбы?

Да что, в самом деле, за кого этот Липа его принимает! С какой стати запугивает всякими опасностями, которые будто бы подстерегают здесь Цалю на каждом шагу, и с первого же дня следит за ним, на помочах вздумал его водить, как ребенка, который может поскользнуться на льду. То, что он сегодня дал себя так глупо провести, не более как случайность, и он это Липе еще докажет… И Дине, которая сегодня держалась с ним так свысока, с таким равнодушием, ей он тоже докажет… Она еще сама будет искать случая с ним познакомиться, и тогда он ей ответит так же, как она ответила ему. «Извините, барышня, — скажет он ей, — вы ошиблись». Да, так он ее и назовет: «барышня». Тех девиц, что прогуливаются по Невскому, всех этих нэпманских дочек, студенты иначе и не называют. Это уже стало чем-то вроде прозвища. Ни один из его товарищей не пройдется по улице с такой барышней. Попробуй кто-нибудь, еще за перебежчика посчитают. Если Липа боится, что он, Цаля, тоже может стать перебежчиком, ну так пусть успокоится: он хоть сегодня пройдет мимо Дины и даже не поглядит на нее.

— Не веришь? — проговорил он вслух, словно обращаясь к Липе. — Ты меня еще не знаешь. Да, братец, не знаешь ты меня, — и углубился в чтение, сам удивляясь своему спокойствию. Какое ему дело то того, что уже наступил вечер и шоссе с окрестными лугами усеяно гуляющими. Там, конечно, и Дина — прогуливается с подругой и хвалится перед ней, как сегодня при Липе проучила ленинградского студента, пусть знает, какие они гордые, девушки в маленьких местечках.

А чем, собственно, Дине хвалиться? Тем, что она отрицала их знакомство? Разве он не понимает — Дина просто отплатила ему за то, что он так холодно встретил ее тогда на шоссе. Ничего, она еще пожалеет.

Однако, заперев читальню на ключ, он почему-то направился не к заезжему дому, а вниз, к речке, где стояли кузницы. И не хотел — ноги сами его понесли, и несли все дальше и дальше. Вот уже показался деревянный мостик, перейти его — и за ним шоссе. Он, конечно, не остановится, если случайно встретит Дину, на это она пусть не рассчитывает. Пусть не думает, что и впрямь околдовала его своей красотой. Чего-чего, а гордости и у него хватает, он ее просто не заметит. Для таких барышень это обиднее всего. Знает он их.

А впрочем, она, может статься, сегодня и не выйдет гулять на шоссе. За все это время он ее здесь видел один-единственный раз. Может, она вообще редко выходит на улицу, прячет свою красоту от людей, зная, что чем реже станет показываться, тем ярче будет выделяться среди других, блистать, словно праздник среди будней. А ведь правда, в ее красоте есть что-то праздничное.

Высокое небо еще не всюду было в звездах, над лесом оно было совсем светлое, бледно-голубое, и, уверяя себя, что в этот час он Дину еще не встретит, Цаля спокойно подошел к мостику. А вот кудрявого паренька он встретит наверняка, и, как всегда, не одного, а с целой компанией. И, как всегда, они сразу его окружат, и пойдут разговоры до поздней ночи. Среди этих ребят он чувствовал себя старше своих без малого двадцати двух лет и заметил, что и сам уже начинает относиться к себе, как к человеку, который должен уметь на все ответить.

Сегодня ему не хочется быть с ними. Он предпочел бы погулять один. Пусть уж не обижаются. Он сошлется на лекцию, к которой еще не готов, должен еще много продумать. К институтским экзаменам он тоже так готовится: выберет в сквере уединенную боковую дорожку и прохаживается по ней, обдумывая прочитанное.

Завидев усеянное гуляющими шоссе, он остановился. Хотел было, пока не заметили, вернуться на мостик и уйти в заезжий дом, но не смог побороть себя, пошел дальше.

Сделав первый шаг, он твердо решил, что пройдется не больше одного раза. Шел по самому краю шоссе и с таким видом, как будто глубоко о чем-то задумался. Так дошел он до леса, затем вернулся. Но, едва приблизившись к мостику, он снова начал себя уговаривать, что ничего не случится, если он пройдется еще один раз, еще один и последний, хотя отлично понимал, что не вернется к себе, пока шоссе не опустеет. Теперь он уже хотел встретить Дину и боялся ее встретить. Когда ему казалось, что это идет Дина, у него перехватывало дыхание.

В местечко он возвращался не один. Ребята его в конце концов остановили и не отпускали до тех пор, пока все вместе не обошли окрестные луга, не прогулялись несколько раз по шоссе, не спели своих любимых песен.

Распрощались на базарной площади, как раз против заезжего дома. От базарных рядов веяло сладковатым запахом спелых фруктов.

— Спокойной ночи, ребята.

И вдруг он услышал грудной глуховатый девичий голос. Из боковой улочки показались несколько парочек.

— Кто эта девушка с длинной косой? — с деланным равнодушием спросил он у кудрявого паренька в очках.

— Это же Дина, я ведь тебя с ней познакомил.

— Дина? А, верно, тогда на шоссе. Я ее совсем не узнал.

— Дина! — крикнул паренек.

Цале было теперь решительно безразлично, знает ли этот паренек об утренней встрече в читальне и станет ли рассказывать, что сам слышал, как Цаля, протягивая Дине руку, сказал:

— На этот раз, товарищ, вы, надеюсь, уже не скажете, что мы с вами незнакомы?

Она осторожно высвободила свою руку.

— Я была на ваших лекциях. Они мне понравились. — И, словно опасаясь, как бы он тут же не увел ее гулять, она крепче прижала к себе локоть подруги, с которой, как и в первый раз, шла под руку.

Как Дина была теперь похожа на «Незнакомку»! Взглядом, гордой осанкой. Сколько лет было Незнакомке, когда Крамской писал этот ее портрет? Дина, конечно, моложе, моложе и красивее… Ему вдруг стало страшно за себя, он почувствовал, что не сможет устоять перед этой сияющей красотой.

«А знаешь ли ты, кто она такая? Знаешь, кто она такая?»

Он цеплялся за эти слова, как за спасательный круг, заблаговременно брошенный ему Липой.

3

Заглянув утром в клуб, он увидел, что крышка на пианино снова откинута. Черные и желтоватые, местами выщербленные клавиши пахли махорочным дымом. Пол был серый от пепла.

— Кто тут играл? — спросил он у Шейндл, протиравшей ламповые стекла.

— Спрашиваете, как будто сами не знаете. — Шейндл кивнула на дверь Липиного кабинетика: — Ведь мимо не пройдет, чтобы не ткнуть пальцем. Все зло срывает на этом ее конфискованном приданом. Чего вы на меня смотрите? Это для вас новость?

— Я просто не понимаю.

— А я думала, он вам вчера сам рассказал. Я как раз входила и слышу, он вас предупреждает насчет Дины Роснер, кто, мол, она есть. А чем, думаете, она перед ним провинилась? — Шейндл оглянулась, шмыгнула носом. — Гулять с ним не захотела! Вот Липа и постарался, по его милости Роснеры чуть не год ходили в лишенцах. Чуть дом у них не забрали, не то что пианино.

Он смотрел на уборщицу во все глаза, словно не понимая, о чем та говорит.

— А пианино как, в залог, что ли, оставлено?

Он подошел к инструменту и осторожно опустил крышку. Тихий, дрожащий звук повис в воздухе, потом медленно перешел в глуховатый девичий голос. В слепящем свете утреннего солнца перед глазами, как вчера в читальне, блеснули два ряда белоснежных зубов и стройная, гибкая шея, словно выточенная из слоновой кости.

— У вас в Ленинграде тоже такое бывает? — спросила Шейндл и точно ненароком толкнула дверь в кабинетик.

— Сегал уехал в губернию, и вообще нечего его бояться.

— Бояться? — Она так дунула в стекло, что на стене затрепыхался плохо приклееный плакат. — С чего это мне его бояться? Нэпманшей я сроду не была, богачкой и подавно. Все мое богатство — это то, что на мне.

— А Роснеры были богатые?

— Роснеры? Как вам сказать. Да так, не богатые и не бедные. Только ведь Генаха Роснера, отца-то Дининого, грузовиком пришибло, сохрани нас господи и убереги. Черт его знает, бандюгу этого, глаза, что ли, отсидел, — жалко, раньше они у него не лопнули, — вправду не видел, что сзади кто-то стоит, а может, это он нарочно дал задний ход, так ли, сяк ли, Генаха не стало, машина придавила его к стене. Ну и осталась Ханця бедная молодой вдовой с тремя детьми. Дина совсем еще крошка была. Спрашивается, какие такие капиталы мог им Генах оставить, если был он всего лишь бухгалтером на кирпичном заводе? И то это теперь стал завод, а тогда был так, заводишко. Но жили они ничего, пианино вот даже купили. Ну, а у нас как? Раз у людей пианино в доме и детей учат на нем играть, тут уж никаких разговоров, одно слово, богачи. А что человек с утра до ночи работал как вол и влез в долги… Вот я вас и спрашиваю: что ей было делать, такой Ханце, молодой вдове с тремя детишками и без гроша в кармане? Что? Нет, как по-вашему, что?

Шейндл не стала ждать его ответа. Отложив в сторону чистое, протертое стекло и принявшись за другое, продолжала:

— Ничего и не придумаешь от такой беды. Пришлось Ханце продать почти все, что было в доме, немного помогли родные, и открыла она лавку. Почему пианино не продала, этого не скажу, не знаю, — может, в то время у нас в местечке не нашлось охотника на такую вещь. Больших доходов от этой лавчонки Ханця не получала, но ничего, как-то выворачивалась. Тем временем дети выросли, и вот уже третий год, как она закрыла свою лавку и живет на то, что ей присылают сын и старшая дочь, замужняя. Да и сама Ханця не сидит без дела, подрабатывает вязанием.

В прихожей раздались шаркающие шаги. Шейндл кинулась расставлять сдвинутые скамьи, а взгляд, который она при этом бросила, говорил: «Что же это вы меня подводите? Говорили, будто заведующий уехал». У него тоже мелькнуло подозрение, не Липа ли это. Если Липа такой, как о нем рассказывает Шейндл, то такому ничего не стоит нарочно сказать, что он уезжает, а потом этак вот потихоньку подкрасться и подслушивать под дверью. Однако уборщице Цаля ответил успокаивающим взглядом: мол, не опасайтесь, в случае чего Липе придется иметь дело со мной, а я не из пугливых.

— А, будь ты, вражий сын, неладен! — всплеснула Шейндл руками, прислушиваясь, как кто-то нашаривает ручку двери в темной прихожей. — Это же Иоэл, Иоэл-балагула! Он всегда как хватит лишку, так сразу сюда и заводит с Липой разговор про политику. Не дай бог, еще вас тут застанет. Так-то он человек тихий, слова от него не услышишь, но стоит ему выпить, ну, тут он может заговорить человека до смерти.

Шейндл вышла в прихожую.

— Нету Липы. В город уехал.

— Это ты, Шейнделе, не соврала… Не горюй, я тебе мигом его доставлю, Липу твоего, вот уже иду запрягать своего буланого. Э-эх, бабоньки, поехали… «Ты уймись, моя душа, нет в кармане ни гроша…»

Когда возчик, распевая, вышел во двор, Шейндл спросила:

— А знаете, кто он, Иоэл-то? Он был кавалеристом у Котовского, даже орден имеет. Надевает его по праздникам и с орденом идет в синагогу. Не то что он верующий, — такой же безбожник, как вы все, может, еще хуже, но в праздник должен сходить в синагогу. Иоэл первый и бумагу подписал.

— Какую бумагу?

— Разве я вам еще не рассказывала? Липа к Дине пристал, чтобы замуж за него шла. Как вам это нравится? Та — красавица, словно солнце сияет, свет изъездить, такой не найти, а этот? Да и лет ей сколько? Еще ребенок можно сказать, восемнадцати не исполнилось. В прошлом году это было, как раз в это время. Так что же Липа делает? Сама я при этом не была, но люди говорили, будто это он постарался, чтобы Роснеров записали в лишенцы. Он, только он, больше некому. Ну, не в лесу ведь живем, — среди людей. Потолковали мы между собой да и написали куда следует: так, мол, и так, и как оно есть на самом деле. Все им вернули, Роснерам, и право голоса, и то, что забрали по описи. Пианино тоже должны были отдать, но Ханця сама не захотела, пусть, говорит, останется клубу. Вот он на пианине-то сердце и срывает.

— И вы уверены, что это сделал Липа?

— Я бы первая пуд мороженого ему поставила, лишь бы он отсюда уехал. Ключ от читальни у вас? Я хочу там убрать.

4

Если б вдруг оказалось, что Шейндл и присочинила кое-что в своем рассказе, он все равно уже не перестал бы встречаться с Диной. Ничего не могло его теперь удержать — даже если бы Липа написал о нем в институт.

А может, уже и написал? Но что он там мог написать? Мол, довожу до сведения, что у студента Цали Шлифера притупилась классовая бдительность по причине того, что такая-то и такая завлекла его своей красотой?

Что ж, когда он вернется в институт и его спросят: скажи-ка, что там с тобой случилось, в местечке, куда мы тебя послали, — он ответит: да, девушка, которую я там встретил, околдовала меня своей красотой, заворожила, ослепила, но не сбивала меня с пути.

После того вечера, когда он встретил Дину на базарной площади, время понеслось с удивительной быстротой. И вот уже скоро пора собираться в дорогу, а ему еще ни разу не удалось побыть с Диной наедине. На прогулки она всегда приходит со своей бледной стриженой подругой Фрумой, которая, видно, не может забыть, как равнодушно он смотрел на них в тот первый вечер, и до сих пор мстит ему за это, ни на минуту не оставляет их вдвоем. А может, это Динина мать просила Фруму приглядеть за дочерью, ни на шаг не отпускать ее от себя? Кто их тут разберет. Вот и местные парни чем-то словно бы недовольны, даже те из них, что еще так недавно льнули к нему, сторонятся, бросают косые взгляды и ищут случая напомнить ему, что уж слишком он тут засиделся. Временами ему кажется, что паренек, познакомивший его с Диной, чуть ли не жалеет об этом, чуть ли не боится, как бы из-за него, из-за Цали, местечко не лишилось своего украшения.

Да что, в самом деле, слово он им, что ли, дал, что не будет встречаться с Диной? Что не будет влюбляться? Кажется, никому он этого не обещал. Даже Липе, который, видимо, все еще не теряет надежды. Теперь понятно, почему завклубом так спешил его предостеречь: отпугнуть хотел. И если бы Шейндл не рассказала ему историю о Роснерах, быть может, он был бы доволен, что Дина приходит на шоссе не одна, а со своей бледнолицей подругой.

В одной из записок, которую бросили на стол во время последней лекции в клубе, Цалю предупредили, что ему не поздоровится, если он вздумает увезти Дину.

Кажется, никто, кроме Липы, не заметил, как он спрятал записку в карман, с какой осторожностью разворачивал остальные и как рассеянно на них отвечал.

Записка была написана не Липой. Не его рукой. Во всяком случае, ни тогда, ни позже завклубом ничем не выдал, что как-то причастен к этой записке, а он, Цаля, ничем не дал ему почувствовать своих подозрений. Но пареньку в очках он эту записку показал. Не для того, чтобы тот помог угадать автора. Просто именно этот паренек познакомил его с их Суламифью и должен помнить, как их всех тогда поразило его равнодушие. Мало ли красивых девушек встречал Цаля в Перми, в Ленинграде… Нет, ему и в голову не приходило, что на него здесь станут смотреть как на жениха.

Любопытно, что сказала бы на эту записку Дина? Вероятно, то же, что ответил паренек: городок — это не город. В маленьком местечке чуть увидят, что парень два-три раза прошелся с девушкой, тут же начинают толковать о помолвке.

Он так привык к прогулкам втроем, что даже как-то растерялся, когда вечером накануне его отъезда Фрума вдруг оставила их с Диной вдвоем, сославшись на неотложные дела. Они оба растерялись, и он и Дина, у обоих было такое чувство, будто их бросили в глухом незнакомом лесу и они сами должны оттуда выбираться. Дина остановилась посреди шоссе и, казалось, не знала, идти ли дальше или повернуть назад.

Не странно ли, подумалось ему тогда, столько времени и с таким нетерпением дожидался он этой минуты, а когда она наконец наступила, не знает, что сказать, точно Фрума все еще следит за ними. Стоит ему дотронуться до Дининой руки, как его пальцы наливаются свинцом.

— Какой чудесный вечер сегодня!

Он произнес это так, словно хотел проверить, не разучился ли он говорить.

Дина не ответила.

Так они шли, рядом и все же на некотором расстоянии друг от друга, не заметили, как дошли до леса, от леса повернули назад, к мостику, от мостика опять к лесу…

Ощущение, что Фрума все время следит за ними, не оставляло его и тогда, когда они свернули в переулок около Дининого дома и присели на заднем крылечке.

Чуть веяло влажной свежестью лугов, речной прохладой, которую вместе с теплой пылью доносил сюда из-за шоссе бродячий ветерок. Квакали лягушки, предвещая светлую, лунную ночь. Над улочкой лежала полоса темно-синего неба, усеянного далекими звездами.

Голова, что ли, у него закружилась, когда загляделся на звездное небо, но выпрямиться он уже не смог. Голова его упала на Динины колени, и все исчезло вокруг: домишки с темными окнами, полоска звездного неба. Он почувствовал такую слабость, что без Дининой помощи так и не смог бы оторвать голову от ее колен. Он нашел ее руку и слегка прикоснулся к ней губами. Дина не шевелилась. Опершись головой на дверь, она молча смотрела вверх, на далекие звезды. Ее всегдашняя, как бы приросшая к губам, улыбка была полна печали.

— Дина…

Нет, это не его голос.

— Дина… — повторил он тем же чужим голосом.

Дина наклонилась, близко-близко. Все, что он хотел только что сказать, вдруг забылось. Что-то он шептал, отыскивая дрожащими губами ее плотно сомкнутые губы, прохладные щеки, закрытые глаза, стройную упругую шею. Но что шептал, он не слышал, не мог слышать, слишком громко стучало его сердце.

— Не надо… Прошу тебя, не надо…

Так шумело в голове, в висках… Он не понял, Дина ли это сказала, или он сам себе говорил это, расстегивая пуговки ее легкой блузки.

— Цалик…

Дина не сделала ни малейшей попытки освободиться от его рук. Было что-то в ее голосе, тихом, тревожном, от чего он смущенно опустил глаза и попросил прощенья. Внезапно ему почудились шаги за дверью. Это, должно быть, Динина мать. Сейчас откроет форточку и скажет: «Я сама сегодня просила Фруму оставить вас одних. Доверилась вам, как порядочному человеку, а вы вот что себе позволили».

Что, собственно, он себе позволил? Если б Дина его не остановила, он, может, и сам бы остановился. Но тогда бы его не занимало, отвернулась Дина, застегивая блузку, или нет. А теперь занимает, очень занимает. Но она, кажется, совсем о нем забыла. Может быть, она сейчас встанет и уйдет, совсем уйдет, навсегда, а он так и будет тут сидеть, на крылечке… Неожиданно Дина, словно ничего не случилось, сама положила его голову к себе на колени и, как прежде, низко наклонилась к нему.

Он еще успел подумать: «Это она меня испытывает, перед тем как проститься», — но тут у него пресеклось дыхание, и он опять пересохшими губами искал в темноте ее нежные руки, разгоревшееся лицо, гибкую шею, шептал что-то на ухо. А Дина все тесней прижималась к его шепчущим губам и все переспрашивала, что он сказал. Она увлеклась этой игрой, как ребенок. Он столько раз повторил: «Я тебя люблю. Очень люблю». А она все никак не могла расслышать. Видно, для того она и прижималась так тесно, чтобы услышать это еще и еще раз.

Узкая полоса неба над улицей потемнела, звезды поблекли.

— Скоро начнет светать, Цалик.

Он сел, огляделся и снова положил голову к ней на колени.

— Я пойду. Мама, наверно, уже беспокоится.

Ни в голосе, ни в том, как она разбирала кудри, упавшие ему на лоб, он не почувствовал желанья подогнать ото, намекнуть, что пора прощаться. Она лишь напоминала, что ночь не вечно же будет длиться. Луна и звезды подернутся пеплом рассвета, солнце подожжет верхушки деревьев в лесу, а они и не заметят этого. Так чего же он ждет? Почему сидит молча? Ему больше нечего ей сказать? Или он боится сказать это вслух? Тогда пусть, как прежде, шепчет ей на ухо, а она, не признаваясь в этом ни ему, ни самой себе, будет, как прежде, из невнятных, отрывочных звуков складывать слова, которых ждет от него так жадно и так боится, чтобы они были сказаны вслух, потому что тогда пропадет их тайный, их сокровенный смысл. Он снова потянулся к ней и вдруг спросил:

— Из-за него?

— Из-за него? — тихо повторила Дина, прильнув щекой к его губам. — Что из-за него?

Нет, это не они, это другие двое людей переговаривались тут между собой, а они лишь прислушивались, как прислушиваются к щебету птиц в саду.

— Из-за него ты осталась в местечке?

— Из-за кого?

— Из-за Липы Сегала?

Дина так на него смотрела, будто просила напомнить, кто этот Липа Сегал. Ее губы сложились в обиженную гримаску, сквозь которую все-таки проступала улыбка, как проступает солнечный луч сквозь набежавшее облачко.

— Откуда ты знаешь? Тебе уже всё рассказали? Всё?

— Он был в тебя влюблен?

— Он и теперь в меня влюблен.

— А ты?

Дина не ответила, не расслышала или хотела своим молчанием сказать, что шутки здесь неуместны. Слишком дорого она однажды заплатила за Липину любовь.

Прошла минута, прежде чем он снова услышал ее грудной глуховатый голос:

— Куда мне было ехать? В институт меня бы не приняли, а просто так, куда глаза глядят…

— Ну а почему ты теперь не едешь учиться?

— Теперь?

Получилось так, как будто она все время ждала этого вопроса, но ответить на него должен был он, Цаля, потому что теперь все зависело от него одного. Скажи он ей: «Поезжай со мной», — она бросила бы все и всех и поехала. Хоть сегодня поехала бы, и, что бы ни предстояло ей потом, упреков он от нее не услышит. Никогда.

Так ему показалось, и казалось еще и потом, когда Дина ответила, что в этом году она не станет подавать документы, потому что хочет сначала хорошенько подготовиться. А пока поступит на работу. Днем будет работать, а вечером готовиться к экзаменам.

Держа ее руку в своей, он пытался себе представить, как эти гладкие, нежные пальцы притронутся к машине.

— А если здесь не удастся найти работу, перееду в город, к брату.

Странно, какой вздор лезет иной раз в голову. В кондитерской на Литейной, куда он забегал выпить чашку кофе, работала молодая продавщица. Все туда бегали смотреть на нее. Из-за красоты, видно, и взял ее хозяин — она приходилась ему дальней родственницей — к себе в Ленинград. Тот, кто заходил в эту кондитерскую, не скоро оттуда выходил. У красивой продавщицы раскупали любой товар. Вскоре кто-то увел ее с собой. Потом хозяин жаловался посетителям: обокрали, ограбили среди бела дня. Так и Дина — недолго она проработает в городе. На нее тоже станут сбегаться смотреть, а кончится это тем, что украдут ее у него, у Цали, среди бела дня…

Если б не Липа… кто знает, где она была бы теперь. Здесь, в местечке, он ее наверняка не застал бы. Почему она так на него смотрит? Догадалась, что он боится, как бы она не переехала в город, и не хочет, чтобы переехала?

— Почему ты так смотришь на меня?

— Просто так. Нельзя? — Дина встала. — Светает. Я пойду.

— Куда?

— Как это — куда? Домой. Давай здесь попрощаемся. Спокойной ночи. — Она протянула ему руку. Пальцы у нее были холодные. — Доброго пути тебе.

— Подожди, не уходи. Еще немножко.

Они обошли дом и остановились у широкого парадного крыльца. Один раз он был в этом доме, один-единственный за все это время.

— Я пойду, Цалик…

5

По взгляду, которым Дина его назавтра встретила, он понял, что она вовсе не так уж удивлена, неожиданно увидев его в местечке. Она, кажется, не верила, что они на следующий день уедет. Впрочем, он и сам не был уверен, не ответит ли он завтра Иоэлу-балагуле так же, как ответил сегодня, когда тот, чуть не проломив кнутом ставню, разбудил его ранним утром: «Я отложил свой отъезд».

Польстило ли ей то, что он остался из-за нее? По ней это было не заметно. При встрече Дина держалась так же, как вчера, как позавчера, между тем как сам он не мог скрыть своего смущения даже перед посторонними людьми. Почти весь день он просидел у себя в «номере», только под вечер вышел прогуляться по переулку около заезжего дома и там, случайно или нет, встретил Дину.

Ей, должно быть, казалось странным, почему он, столько раз выступавший перед битком набитым клубом, теперь как бы прячется от людей и водит ее по боковым переулочкам.

Проходя мимо домика местного фотографа, он вдруг взял Дину за руку и торопливо, словно решившись разом покончить с сомнениями и чувствуя вместе с тем, что не замедлит пожалеть об этом, толкнул дверь в прихожую.

Фотограф, молодой человек со светлой шевелюрой и веселыми глазами, бросился им навстречу, как будто давным-давно поджидал их. Он их тут же посадил около стены, на которой был нарисован серый занавес с большими свисающими кистями, и залез под черное покрывало. Двигая свой тяжелый трехногий аппарат, он несколько раз вылезал из-под накидки, подбегал и кончиками пальцев, чуть касаясь, поправлял им головы так, чтобы они склонялись одна к другой.

Никто не видел, как они входили к фотографу, никто не видел, как вышли оттуда, но на шоссе чуть ли не каждый прохожий почему-то встречал их улыбкой. Так, по крайней мере, Цале казалось. Даже звезды сегодня вечером мерцали иначе, чем вчера, словно бы перемигивались с ним.

И утром, когда он уже сидел у Иоэла на подводе, Иоэл тоже странно на него посматривал. Ухмылка, которую он время от времени посылал ему с высоты своих козел, могла означать только одно: «Думаешь, я сразу не догадался, почему ты вчера раздумал ехать? Не пойму только, зачем было говорить, будто это дела тебя тут задерживают».

Когда они углубились в лес, Иоэл так и сказал, подмигнув:

— Так в какой день прикажете вас встречать, товарищ Шлифер? Это я, стало быть, насчет свадебки!.. И нечего на меня глядеть, будто я невесть что… У нас так: если парень сводил девушку к фотографу, значит, поздравляй родителей с помолвкой. Думаете, я вчера не поздравил Ханцю?

— Ханцю?

— Ну, тещу-то вашу. Ханця эта в молодости тоже была писаная красавица.

Иоэл и тут ухмыльнулся, видно не поверил, что можно забыть, как зовут твою тещу. Один раз довелось ему, Цале, побывать у Роснеров в доме. Может, Ханцю уже и тогда поздравляли? Знать бы, как быстро тут все узнается, он ни за что не уступил бы Дине, когда она уговаривала переждать у них проливной дождь. И с матерью вел бы разговор по-иному. Впрочем, долгих разговоров они и не вели, о его прогулках с Диной не было сказано ни слова, вообще он провел там считанные минуты, ушел как только перестало лить, и никто не заметил, как он входил, как выходил. Никто не видел и того, как они с Диной вошли вчера к фотографу, но вот узнали уже, да как скоро узнали. Откуда? Может, сам фотограф разболтал?

Месяц он тут пробыл, в местечке. И только теперь, уезжая, понял, что местечка-то он совсем не знает. Итак, Ханця вчера принимала поздравления?

Ханця. Нет, она ничуть не похожа на свою дочь. Дина — статная, высокая, а мать — маленькая, с тихим печальным взглядом, с плотно сжатыми губами. Но тоже, должно быть, гордая. Крохотные сережки в ее ушах, просвечивающие сквозь тонкие седеющие волосы, напоминают цветом Динины глаза: темно-темно-серые. Он тогда не мог удержаться, все сравнивал Динины задумчивые глаза с этими мерцающими сережками. Вчера вечером, проходя мимо Ханци, сидевшей у открытого окна, и здороваясь с ней, он не заметил в ее поведении ничего необычного — может, потому, что загляделся на серые камушки в ее ушах? Судя по времени, это было уже после того, как Иоэл побывал у нее со своими поздравлениями, — если только старик не шутит. А сегодня, должно быть, начнут и самой Дине приносить поздравления. И всему виной один лишний день. Уехал бы вчера, не пришлось бы ему теперь сидеть на подводе, стыдливо опустив голову, как будто он на самом деле жених. Еще хорошо, что сегодня у Иоэла нет других пассажиров.

И что дал ему этот лишний день? Все равно уже пролетел. Еще быстрей пролетел, чем прежние дни, а он, Цаля, и вчера ничего не сказал Дине. Что его удержало? Снова показалось, что сейчас она остановит его этим своим строгим и гордым взглядом, каким останавливала, когда он пытался притронуться губами к ее улыбающемуся рту. А сама не поцеловала даже на прощание. Может быть, она вчера не подарила ему своего первого поцелуя, потому что думала, что он не уедет и сегодня?

Подвода двигалась сквозь темно-зеленый туннель из низко свесившихся веток. Свежий ветерок шевелил листья, призывая лес к утренней службе. Из-за леса медленно поднималось солнце. Среди деревьев стояла Дина. В длинную черную косу был вплетен большой шелковый бант, похожий на крылья. Девушка с белыми крыльями парит среди деревьев…

Поникшая ветка брызнула ему в лицо холодной росой, и он очнулся.

6

Как обычно перед разъездом на каникулы, в комнате, которую он занимал вместе с двумя другими студентами, с вечера стоял невообразимый шум. Уже негде было повернуться, а народу все прибавлялось и прибавлялось. Ребята из соседних комнат приносили с собой все, что могли найти в тумбочках: краюху хлеба, кусок колбасы, несколько луковиц, копченую селедку, — и при этом каждый выкладывал на стол остатки мелочи, которой должно было хватить до послезавтра — до новой стипендии. Всех денег едва хватило на три бутылки дешевого вина. Но галдели так, точно было выпито невесть сколько.

Как раз оживленно выясняли, почему, собственно, все собрались у него, у Цали, а не у кого-нибудь другого из студентов, когда постучали в дверь и в комнату вошла незнакомая девушка. Студенты, сидевшие и стоявшие вокруг сдвинутых столиков и тумбочек, сразу притихли.

Девушка, не смущаясь внезапной тишиной, медленно обвела глазами присутствующих. Взгляд ее, веселый и ласковый, остановился на Цале.

— Добрый вечер. Я не ошиблась дверью? Мне нужен Цаля Шлифер.

— Я Цаля Шлифер.

Нетрудно было догадаться, что нежданная гостья заранее знала, кто откликнется на ее призыв.

— Вы? — весело переспросила она. — Ну, в таком случае, я по вашу душу.

В комнате зашумели пуще прежнего:

— Что? Вы хотите его увести?

— Так мы вам его и отдадим!

— Разрешите спросить: вы, случайно, не из милиции?

— А если из милиции?

— Тогда попросим предъявить документ.

— Пожалуйста, — с тем же веселым блеском в глазах девушка вынула из муфты надорванный конверт и показала его Цале.

Он сразу узнал мелкие буковки на конверте. Но имя и фамилия адресата — Этл Зельцер — были ему совершенно незнакомы. Глядя на девушку, он ждал, чтобы она себя назвала и предложила прочитать письмо.

— Рахниевский лес вам знаком?

— Вы из…

— Да. Мы с Диной из одного местечка. Я здесь учусь.

Кроме двух соседей по комнате, никто из студентов не знал, что девушку, с которой он переписывается, зовут Диной. Но едва ли кто-нибудь мог подумать, что эта Дина ему безразлична, видя, как он краснеет и не знает, куда девать руки.

— Скажите, девушка, — обратился к Этл один из студентов, — а меня вы не хотите пригласить с собой в этот лес… как он там называется? У вас в местечке, как я погляжу, сплошь одни красавицы.

Вот так и Дина стыдливо опустила глаза, когда он с ней заговорил в читальне. Он бы не удивился, если бы Этл ответила студенту теми же словами, какими Дина ответила тогда ему: «Простите, товарищ…»

Пустые бутылки, стаканы и кружки не помешали собравшимся провозгласить несколько тостов в честь Цали и Этл, а для того, чтобы они не сбежали, один из студентов, раскинув руки, стал у двери.

Наконец студент со всеобщего разрешения покинул свой пост, и им удалось выйти.

Яркий свет фонарей, гул машин и трамваев, толпы людей не мешали им неспешным шагом гулять по улицам шумного большого города, точь-в-точь как тогда, летними вечерами, он, Цаля, гулял вместе с Диной и Фрумой по пыльному шоссе за местечком. Этл словно уводила его отсюда к деревянному мостику, к тихой зеленоватой речке… Он сам не думал, что так взволнуется, встретив кого-то из Дининого местечка, и не смог скрыть своего волнения от Этл, когда благодарил за привет.

— Вы едете со мной?

Они подходили к трамвайной остановке, с которой отправлялся нужный ей номер. Этл задала свой вопрос в ту минуту, когда он как раз ломал себе голову, чем бы это отговориться и не ехать провожать. У него не было ни копейки денег, всю свою мелочь он выложил на вино. Не брать билета? А вдруг налетит контролер? В таких случаях они всегда тут как тут.

— Да, конечно, — ответил он, ускоряя шаги.

— Куда же вы так бежите?

— Так ведь вот он, пятнадцатый, другим номером вам отсюда не доехать.

— Ну и что же?

Она вдруг остановилась и посмотрела на него. «Притворяетесь или в самом деле не понимаете, зачем я к вам пришла?» — спрашивал, казалось, ее взгляд. Но тут он снова увидел в ее руке вскрытый конверт, который она уже показывала ему в общежитии.

— Позволяю вам прочитать это письмо, но с условием: Дина не должна знать, что вы его читали.

— Ну, если это секрет…

— Я не думаю, чтобы для вас тут были какие-нибудь секреты. — Этл взяла его под руку, и они вернулись на тротуар. — Не знаю, есть ли среди наших парней хоть один, который не был бы влюблен в Дину, они готовы целовать следы ее ног, как пишут в книжках. А она вот вас дожидалась… Вы верите в предчувствия? Нет, не дам я вам читать это письмо, еще зазнаетесь. Только смотрите, чтобы потом не пожалеть, ведь Дина не похожа на ваших здешних знакомых. Она очень гордая. Наши местечковые девушки вообще очень гордые.

Почему Дина никогда не писала, что в Ленинграде у нее есть подруга?

— Так как же, едете вы со мной?

— Я не понимаю. Куда?

— Да к нам, в местечко! Для того я к вам и пришла…

— Но почему Дина…

— Почему Дина вам сама не написала, хотите вы спросить? А она и мне об этом не писала. Это Ханця, ее мать, попросила привезти вас к ним на зимние каникулы. Не знаю, — прибавила она, понизив голос, — может, у них что-нибудь случилось и они хотят с вами повидаться.

— Липа?

— Не знаю.

Он резко повернулся к ней:

— Я вас прошу, скажите мне, что случилось?

— Говорю же вам — не знаю. Но съездить надо.

— Я уже взял литер до Перми.

— Литер можно переписать.

— Меня ждут дома.

— А там Дина вас ждет… Знаете, Цаля, в жизни вы еще красивее, чем на фотографии. Только, чур, не возомните о себе.

— На какой фотографии?

— А на той, где вы с Диной… Значит, договорились, послезавтра встречаемся на вокзале. Поезд отходит ровно в семь вечера. Спокойной ночи. Не надо меня провожать.

Она протянула ему руку, маленькую и теплую, и вскочила на ступеньку отходившего трамвая.

Не иначе как опять этот Липа! Что-то затеял, и его, Цалю, вызывают, чтобы он за них заступился. Только почему через Этл, могли ведь сами написать. Гордость, что ли, не позволила? Или не уверены, что он захочет связываться с Липой? Итак, от того, явится ли он послезавтра на вокзал, зависит, что́ Этл станет рассказывать о нем в местечке, да и здесь, его товарищам по общежитию, с которыми она сегодня познакомилась. А если Шейндл все-таки что-то от него утаила? Что тогда скажет Этл? Дома уже знают, что он должен приехать, родители ждут не дождутся.

На следующий день Цаля пошел переписывать литер. Да, он поедет. Но остановится он в заезжем доме, так же как и летом.

Закутавшись в большой рыжий тулуп, с которым Иоэл уже поджидал их на пустой, запорошенной снегом платформе, Цаля не заметил, как сани пронеслись мимо заезжего дома и подкатили к крыльцу, около которого полгода назад он прощался с Диной.

— С дорогим гостем вас! — крикнула Этл из саней Ханце, показавшейся на крыльце.

Освободиться от тулупа ему помог высокий худой мужчина, который вышел их встретить вместе с молодой низенькой женщиной, похожей на Ханцю — видимо, старшей сестрой Дины.

Через несколько минут пришла Дина. Высокие фетровые боты делали ее еще выше, пальто с поднятым котиковым воротником и черный плюшевый берет придавали еще больше сходства с «Незнакомкой». Он взял этот портрет с собой, чтобы показать ей.

— Какой мороз сегодня! Не холодно было ехать? — Дина подала ему руку, не заметив, что не сняла перчатки. — Этл тоже приехала?

Зачем она спрашивает про Этл? Разве она не знала?

— А где Годл? — продолжала спрашивать Дина, ища глазами зятя.

— Что это ты, Диник, стоишь, как гость? Раздевайся, скоро будем обедать. Цаля, наверно, проголодался с дороги, — ответила сестра. — Годл сейчас вернется, в магазин пошел.

Ему, собственно, тоже следовало бы сходить туда. Странная, однако, у Дины подруга. Зачем ей понадобилась вся эта игра? Почему сразу было не сказать, что его пригласили на Динино рождение. Нет, сказала только тогда, когда поезд мчался среди унылых, заваленных снегом полей, а теперь вот придумывай, как быть с подарком. Хорошо еще, можно будет забежать в лавку. Придется пойти туда с той же Этл, пусть поможет что-нибудь выбрать.

Должно быть, с дороги у него был усталый вид, и при свете лампы, висевшей над столом, это бросалось в глаза, потому что Ханця вдруг сказала, обращаясь к Дине:

— Доченька, поди постели Цале. — Как бы оправдывая его перед домашними, она добавила своим тихим, мягким голосом: — Меня в поезде всегда так укачивает, что потом я могу проспать целые сутки. Ступай, доченька.

…Он еще не спал, когда рядом послышались тихие шаги. Он открыл глаза. Над его постелью, словно над колыбелькой, ребенка, склонилась Дина:

— Не спишь?

Он протянул к ней руки, но Дина схватила их и скрестила у него на груди. Улыбка на ее губах, только что блеснувшая в темноте, сменилась чуть обиженной гримаской. Не выпуская его рук из своих, крепко держа их, она наклонилась еще ниже, поцеловала в губы, потом быстро вышла из комнаты.

В окне показалась луна. С пола лунный свет скользнул на кровать и заиграл на металлических шариках. Как завороженный вглядывался он в мерцающие огоньки, лежал не шевелясь, стараясь удержать на губах свежее влажное дыхание Дининых губ. Комната, подушки под головой, одеяло, луна в окне пахли росой, лесом, полем. Просыпаясь, он все еще чувствовал на губах это свежее прохладное дыхание и всякий раз поворачивал голову к двери.

И дверь открылась.

Ярко светило солнце. Комнату наполнял голубой отблеск сверкающего снега. Дина стояла на пороге и прятала от него глаза, словно то, что произошло между ними этой ночью, еще не должно было произойти, и теперь она спрашивает себя, знает ли он хоть, что ему первому, ему единственному подарила она свой первый девичий поцелуй, и понимает ли, что этот поцелуй для нее значит?

То, что его волновало и чего он опасался весь день, не произошло. Он не слышал, чтобы кто-нибудь из гостей, собравшихся на Динино рождение, поздравлял Ханцю с помолвкой. Этл и Фрума, которые приходили каждый вечер, тоже как будто не смотрели на него с Диной как на жениха и невесту.

Примерно на третий-четвертый вечер ему стало казаться, что Дине не очень по душе слишком частые приходы подруги. Однажды, не успела Этл затворить за собой дверь, как Дина увела его к себе, в дальнюю комнатку, и там они простояли у жарко натопленной печки до поздней ночи. Как начали вспоминать свои летние вечера на шоссе — им бы и всей ночи не хватило, чтобы наговориться об этих вечерах и о том, как они тосковали по этим вечерам.

— Рассказать?

И Дина рассказала, как однажды она, чуть не в полночь соскочив с постели, принялась писать ему письмо, как потом разбудила мать и упросила пойти с нею вместе к почтовому ящику, чтобы письмо ушло пораньше утром, и какая тогда была темная, ненастная ночь. Слушая ее, Цале казалось, что она рассказывает это не ему, а самой себе.

Еще оставалось несколько дней до конца каникул, когда Этл пришла попрощаться.

— Хочу еще заехать в город, к своим родственникам. А оттуда уже прямо в Ленинград. У вас нет желания прокатиться вместе со мной на станцию? Сегодня на улице не очень холодно. Ну, Дина?

— Когда ты едешь?

— Иоэл уже пошел запрягать.

— Как ты, Цаля? Съездим, а?

Любопытно, чему Дина так обрадовалась? Неожиданной санной прогулке или тому, что он будет возвращаться в Ленинград без попутчицы?

7

Буланый так несся по снежной лесной дороге, что трудно было усидеть в санях. Это не мешало Цале уверять девушек, которые, щурясь от встречного ветра, прятали лица в поднятые воротники, будто буланого ничего не стоит перегнать и он, Цаля, берется это доказать. И Этл и Дина делали вид, что принимают его уверения всерьез. Стоило ему двинуться с места, как обе, одна с правой, другая с левой стороны, с визгом хватали его за руки и заталкивали под запорошенную снегом полсть.

Постепенно в игру втянулся и Иоэл.

— Так его, девушки, так его! — гудел он, заглушая своим басом перезвон колокольчиков.

Буланый вскидывал голову, косился на хозяина карим выпуклым глазом, как бы испрашивая разрешения показать свою прыть, после чего легкие санки неслись с такой быстротой, что казалось — еще минута, и они взлетят к нежным вершинам сосен.

Встречные крестьянские сани уступали им дорогу, а сидевшие в санях мужики подмигивали Иоэлу: мол, куда жениха с невестой везешь — свадьбу справлять или уже со свадьбы? Должно быть, действительно его, Цалю, принимали за жениха и только гадали, которая же тут невеста. Та, что моложе? Обе молодые, почти одних лет. Та, что красивее? Вот если взять Иоэла, ему, например, больше нравится Этл, возчик сам говорил это Дине. «Своей дочери, — сказал он ей как-то, — я не дам засиживаться в местечке, окончит школу — и все. И нечего тебе, Дина, кивать на Липу, дело с «правом голоса» когда еще было — позапрошлым летом. А этим летом кто тебе мешал ехать учиться? Нет, как хочешь, я дочери велю не с тебя брать пример, а с Этл». И при этом намекнул, что, мол, такой парень, как Шлифер, может в один прекрасный день взять да и сказать…

Что может взять да и сказать такой парень, как Шлифер, Дина не захотела повторить это Цале и очень просила Иоэла не расспрашивать, вообще не упоминать об этом разговоре. А все же любопытно было бы узнать, что мог сказать о нем «квадратный Иоэл», как прозвали тут возчика за рост и толщину, если все их знакомство состояло в том, что Иоэл привез его со станции в местечко и отвез из местечка на станцию. Да еще он его видел как-то в клубе на своей лекции — тот стоял у стены и усердно кивал, выражая этим, надо полагать, свое согласие с лектором.

Однажды, правда, Иоэл попытался завести с ним разговор. Это было в конце прошлого лета, когда в ранний утренний час Цаля покидал местечко.

Через этот же лес такой же бодрой рысью вез его буланый, только лес был зеленый, полный звонкого щебета, которым птицы, выпорхнув из гнезд, встречали восходящее солнце. Иоэл повернулся на своих козлах и вдруг спросил его: «Так когда прикажете вас встречать? Когда, стало быть, свадебка? И нечего на меня глядеть, у нас так: раз парень сводил девушку к фотографу, поздравляй родителей с помолвкой».

Он ничего на это не ответил. От смущения он готов был спрыгнуть с подводы и проделать остальной путь пешком. Поди знай, что Иоэл истолкует его молчание по-своему и потом наговорит Дине бог весть чего. Если б не Этл, он бы все-таки спросил теперь у Иоэла, что, по его мнению, может взять да сказать такой парень, как Шлифер? И еще спросит. Не теперь, а на обратном пути. А что, если и тут не обошлось без Липы? Не он ли подговорил Иоэла, что мол, надо Дину предостеречь, а тот ей и выложил по-свойски: «Думаешь, твой Шлифер приехал невесту себе здесь подыскивать? В Ленинграде что, уже и девушек нет? Там у такого парня, как Шлифер, надо полагать, не одна девушка. Такие парни, если хочешь знать, ищут себе образованных. А с тобой он, может статься, погуляет этак, погутяет, а потом возьмет да и скажет: «Будь здорова. Мне скучно с тобой». Думаешь, не бывает? О‑го-го»… Нет, не может этого быть. Не мог Иоэл, тот самый Иоэл, который заступился за Дину и первый, по словам Шейндл, подписал письмо в губернию, довериться Липе.

Если Иоэл сейчас оглянется, значит, он угадал.

И Иоэл оглянулся. Взгляд его, казалось, говорил: «Гляи, гляди, как бы одна не отбила тебя у другой. А может, не Дина, а Этл твоя суженая, а?» В самом деле, Этл вела себя странно, он это уже и сам заметил. То вдруг прижмется, то за руку его схватит и до боли сжимает пальцы. Но Иоэл не видит того, что происходит под запорошенной снегом полстью, откуда бы ему взять, что Этл…

Что за странные мысли лезут все время в голову! А виновата во всем Дина. Незачем было затевать эту поездку втроем. Захотелось ей прокатиться по лесу, так ведь можно было с Иоэлом договориться на завтра, на послезавтра.

Буланый, который на некоторое время дал себе передышку, снова прибавил ходу. Вечереющий лес огласился веселым звоном колокольчиков.

Передние вагоны подошедшего поезда вместе с маленьким, белым от снега вокзальчиком исчезли в облаках пара. Дина, которая шла без вещей, разгоняла руками серую мглу, как бы прокладывая дорогу к вагону.

Разместив в одном из последних купе чемоданы и узелки и и попрощавшись с Этл, Цаля направился к выходу. В коридоре, проходя мимо заиндевевших окошек, он вдруг заметил, как мелькнула и исчезла тень фонаря, стоявшего на платформе. Шум колес донесся до него позже, когда он выскочил в тамбур.

— Куда? — остановил его кондуктор, загораживая открытую дверь. — Жизнь, что ли, надоела?

— Но мне нужно! Там…

— Что — там? Скажите спасибо, что штраф с вас не спрашиваю. Сели вот и едете без билета. Не знаете, сколько на вашем полустанке поезд стоит?

— Я не здешний.

— Сейчас еще скажете: «Я студент».

— Да, я студент.

— Так и знал. Все безбилетники выдают себя за студентов.

— Могу показать студенческий билет.

— Ладно, верю вам на слово. Налетит вот, на ваше счастье, контролер, тогда вам никакие документы не помогут.

Покуда они препирались, темнота снаружи сгустилась, колеса застучали быстрей, и кондуктор с фонариком в руке мог не опасаться, что безбилетный пассажир на ходу выскочит в открытую дверь.

— Что случилось?

Ему почудилось, что Этл обрадовалась, неожиданно увидев его в купе.

— Не успел выскочить.

Почему она так смотрит на него? Не верит, что он не успел выйти?

— Почему вы остались?

Потом, затенив глаза ресницами, она повторила:

— Почему вы здесь?

Она что, надеется услышать в ответ: «Я остался ради вас»?

— Кондуктор помешал мне соскочить на ходу.

Зачем он перед ней оправдывается, кто она ему? Не верит, ну и пусть себе не верит.

— На первой же станции, — Этл подняла глаза и посмотрела на него затуманенным взглядом, — на первой же станции вы выйдете и немедленно вернетесь назад, к Дине. Слышите?

— Что с вами, Этл?

— Ничего.

Они вышли в коридор, постояли у одного окошка, у другого. В тамбуре она взяла его за руку и уже не отпускала, словно опасалась, что на следующей станции с ним опять что-нибудь произойдет.

— Представляю себе, как Дина стоит там на перроне. Что она может подумать?

— Она ведь видела, что я не успел сойти.

— Я не виновата. Я этого не хотела.

Да, кажется, Этл плакала. Она, должно быть, действительно думает, что остался он из-за нее, и теперь винит себя в этом. Жалеет, наверно, что просила ее проводить. Но из-за Дины ли она так беспокоится? Не больше ли она о себе беспокоится, о том, что скажут в местечке и что о ней теперь подумает он, Цаля, которого она при первой же встрече поспешила предупредить, что девушки из местечек гордые, очень гордые…

Шум колес утихал, поезд приближался к станции.

8

Обратного поезда до полустанка, где он оставил Дину, сегодня уже не было. Всю долгую зимнюю ночь ему предстояло провести в холодном, неуютном захолустном вокзальчике с закопченными и обкуренными стенами и тусклой керосиновой лампой под потолком.

Кто-то лежал в углу на лавке, укутавшись в толстый кожух. А на Цале было легкое пальто и узконосые ботинки. Придется, видно, всю ночь шагать взад-вперед, притопывать и махать руками. Судя по ледяным цветам и елочкам на окнах, мороз и не думает спадать. Цаля решил зайти к дежурному, попросить несколько полешек — хоть печку протопить.

— К чему вам тут маяться всю ночь, когда можете спокойно выспаться в тепле. — Дежурный вышел с ним на платформу и показал на огоньки, светившиеся в стороне: — Постучитесь в любую хату, каждый пустит переночевать.

Спустя полчаса он уже лежал в теплой постели, прислушиваясь к тиканью ходиков, которые над самой его головой громко и четко выговаривали в темноте: «Ди-на, Ди-на».

Дина, конечно, давным-давно дома. То-то потешались над ней домашние, увидев, что она вернулась без него.

Особенно изощряется, наверно, зять ее, Годл, веселый бухгалтер с длинным лицом и беспокойными глазами. Этот как пристанет, от него не скоро отвяжешься. Все, должно быть, допытывается, как это она умудрилась потерять своего гостя на такой крохотной станции? Что же тогда в городе-то будет? Ведь она собирается переезжать в город, и, если он там у нее потеряется, Цаля-то, не скоро его Дина отыщет. А может, Дина просто-напросто плохо его искала, Цалю своего, и он, Годл, готов побиться об заклад, что тот до сих пор бродит по полустанку и ищет Дину. Да, шутник этот Годл.

Завтра тот же Годл станет потешаться над ним, над Цалей. В самом деле, разве не смешно, что он сейчас лежит в этой деревенской хате, на чужой постели?

Ходики над изголовьем не давали ему спать. Теперь они так же громко и отчетливо выговаривали в темноте: «Э‑тл! Э‑тл!»

Показалось ему или Этл на самом деле заплакала, стоя с ним в тамбуре? Вообще странно все это — и то, что Этл так внезапно собралась уезжать, и то, что Дине так захотелось проводить ее к поезду. А эти слова: «Я не виновата…» Не хотела ли она этим сказать, что уезжает раньше времени из-за него, и Дина это поняла, но почему-то скрыла от него, от Цали? Почему? Хотела его испытать, посмотреть, как он будет прощаться с Этл?

Почти двое суток ехал он c Этл в поезде, в местечке они тоже виделись каждый день, но ведь между ними ничего такого не произошло… Нет, ему просто показалось, что Этл обрадовалась, неожиданно увидев его снова в купе. Взгляд, которым она его встретила, выражал, скорее всего, то же, что хотела сказать Дина, когда ответила ему в читальне: «Простите, товарищ, вы ошиблись, мы с вами незнакомы», и что, как он понял потом, означало: «Я вижу, вы не знаете девушек из местечка. Наши девушки горды, очень горды. Запомните это».

«Гор-ды, гор-ды», — без умолку твердили теперь часы, а вместе с маятником это повторял про себя и он, Цаля.

То ли крестьянин, у которого он ночевал, почувствовал себя виноватым, не разбудив своего гостя к раннему поезду, и теперь ему придется ждать до вечера, то ли просто пожалел, видя его пришибленный вид, — так или иначе, он сказал жене:

— Дай ему полушубок накинуть. Пойду запрягать.

— Да ты что! В такую морозину! Тридцать верст туда да тридцать обратно!

— Ладно. Шутка, что ли. Слыхала ведь: человек на минутку вошел в вагон и пропал. Дома небось с ума посходили. Ну как, поехали?

— Конечно, поехали, — и он стал натягивать на себя тулупчик, еще сохранивший печное тепло.

— Погоди! — крикнула старуха мужу, когда они уже выехали со двора. — Ты сена-то в сани настлал?

Она вошла в сарай, вынесла оттуда охапку сена и бросила Цале на ноги.

Едва выехали за околицу, как на них накинулся мороз и в мгновение ока так сутюжил сено, что Цале едва удалось выпростать ноги. С полверсты он бежал за санями. Когда он снова повалился на заиндевевшее сено, мужик отпустил поводья, и озябшая лошаденка снова понеслась по снежному полю, волоча за собой широкие низкие сани и зыбкую тень, падавшую от саней, — единственное темное пятно на искрящемся белом снегу во всем поле. Но вот впереди показалось еще одно темное пятно. Лошадь насторорожила уши и с веселым ржанием припустилась навстречу, только комья смерзшегося остекленевшего снега полетели из-под копыт, хлеща по лицу. Встречные сани пронеслись мимо и вдруг, уже отдалившись, круто повернули назад.

— Дина?

Лишь по глазам, по большим темно-серым глазам можно было угадать, что женщина в клетчатой шали, которая сидела съежившись в налетевших санях, — это Дина.

— Ну-ка, молодой человек, — пророкотал Иоэл, — отпустите своего возницу и пересаживайтесь ко мне. Ох и всыпать бы вам…

Когда колокольчики на дуге у буланого снова залились звоном, а светившее в глаза солнце снова принялось смешивать снег с осколками стекла, Иоэл, словно освободившись от большой тяжести, весело подмигнул Дине:

— Ну, что я тебе говорил, а? Но, мой кормилец, но! Беги, пока не отбегался. С плугом в херсонской степи так уже не побежишь. Но!

— Дина, ты слышишь меня?

Дина не отвечала. Она, кажется, и не заметила, как он взял ее руку и переплел ее пальцы со своими.

Иоэл обернулся и покачал головой:

— Ох и порки же вы заслуживаете, молодой человек. Знаете, какой был переполох, когда вы пропали? Ладно, скажем, не успели выскочить, но утром-то почему не вернулись? Проспали поезд? Всыпь ему, Динка, да так, чтобы запомнил. Стесняешься? Я отвернусь. Надери ему уши, он заслужил. Не гляди, что ты из местечка, а он ленинградец. Но, кормилец мой!

Мороз подхватывал прозрачные капельки, катившиеся из Дининых глаз, и превращал их в серебряные шарики.

— Дина, — он прикоснулся губами к ее ресницам, к щекам, — Дина! — Если б не Иоэл, он взял бы ее на руки и шел бы так по белому искрящемуся полю, пока ее губы, милые обиженные губы, снова не сложились бы в улыбку.

— Если бы я знала, что с тобой ничего не случилось…

Это был не ее голос.

— Ну что могло со мной случиться?

— Я думала, что ты… не дай бог… — Тяжело вздохнув, как вздыхают дети, когда наплачутся, Дина положила голову на его плечо.

Она рассказывала, и ни солнце, светившее прямо в глаза с голубого морозного неба, ни сверканье снега на белом поле не мешали ему ясно представлять себе вчерашний вечер и все, что происходило с Диной после того, как ушел поезд.

…Держась за поручень, Дина бежала рядом с вагоном. Потом красный огонек последнего вагона погас в темноте, как гаснет под пеплом дотлевающий уголек, заглох и шум колес, перестали гудеть рельсы, а она все бежала и бежала.

Ее остановил громкий голос Иоэла:

— Дина, а Дина?

Иоэл, видно, не сразу ее узнал, потому что, уже перешагнув рельсы и подойдя к ней вплотную, он переспросил:

— Дина, ты?

— Его нет.

— Это ты от станции сюда бежала искать его? Ай, ну прямо дитя малое.

— Его нет, Иоэл.

— Вижу, что нет. Черт знает что, смех да и только. Уехал, стало быть. Вот так история.

— Уехал? — повторила Дина. Это было для нее неожиданностью. Не об этом она думала, когда бежала за поездом. О, если б Цаля и вправду уехал с Этл! Если б она была в этом уверена! Но что, если он соскочил на ходу и — не дай бог… Должно быть, она произнесла это вслух, потому что Иоэл стал оглядываться и прислушиваться к малейшему шороху.

— Уехал?

Иоэл, не зная, как ее успокоить, попробовал превратить все в шутку.

— Ну прямо и смех и грех. Он, видно, думал, парень твой, что тут у нас, как в Ленинграде. Поезд будет стоять и ждать, пока он разложит по полкам весь багаж. И зачем Этл повезла с собой столько узлов, можешь ты мне сказать? Ну ничего, это ему наука. И он хорошо за нее заплатит. Прокатился, а теперь как миленький просидит ночь на паршивом вокзалишке, будет ждать утреннего поезда. Что ему еще остается? Сама понимаешь, пешком он не пойдет.

— А что, если…

— Если, если! — прервал ее Иоэл. — Заладила, сама не слышишь, что говоришь. Мальчишка он, что ли, прыгать на полном ходу? Ты лучше подумай, как дома-то посмеются, увидев тебя без твоего Цали. Ой и смеху будет! Веселый человек твой зятек и любит, говорят, опрокинуть стаканчик. Нет, в самом деле, потерять парня на таком крошечном полустанке, ну скажи сама… — И хотя Иоэл всею дорогу не переставал шутить, рассказывать всякие смешные истории, до Дины дошло только одно: что завтра он привезет ей со станции Цалю живого и здорового.

В санях вместо Цали сидел около нее Иоэл, и они неслись через темный тихий лес, и Иоэл, как ребенка, укрыл ее полой своей шубы, но все равно было холодно, мороз пробирал ее насквозь.

Иоэл угадал. Дома ее действительно встретили взрывом хохота, и больше всех веселился Годл, прямо захлебывался от смеха.

— Так, говоришь, он вошел в вагон, а паровоз — тю-тю и адью?

— Ладно, Годл, хватит, — вмешалась наконец Ханця, — хорошо шутить тому, кто сидит в тепле. Господи, целую ночь провести на вокзале! Дай мне твой полушубок, Годл. Я его отнесу Иоэлу, пусть захватит с собой к поезду. Бедный мальчик, никого он там не знает. Хоть бы не простудился, не дай бог. Я вообще не понимаю, зачем вам было тащиться на станцию? Этл что, сама бы дороги не нашла?

— Вот вам, теща, городские молодые люди.

— А что?

— Ничего. Что-то у меня тут дебет с кредитом не совсем сходятся.

— Ах, оставь.

Дина эту ночь не спала. Едва у нее смыкались глаза, перед ней появлялось замерзшее окошечко вагона, а в окошечке они — Цаля и Этл. Поезд, наверно, уже далеко-далеко. Утром они должны быть на месте. Он заедет вместе с Этл к ее родственникам. Оттуда они вместе вернутся в Ленинград. А в Ленинграде… Но тут мысли прерывались, она видела вдруг, как он лежит между рельсами, и скорей открывала глаза.

Еще не успели погаснуть звезды вокруг посиневшей луны, а Дина уже стояла на мостике и до боли в глазах вглядывалась в рассветный сумрак — не едут ли уже со станции.

С наезжавших саней ей что-то кричали, но что, она не слышала. Наконец в дымном облаке утреннего тумана показался Иоэл.

Еще прежде, чем Иоэл остановил буланого, Дина успела разглядеть, что человек в санях, одетый в полушубок ее зятя, это не Цаля.

Что с ней было? Открыв глаза, она увидела, что полулежит в санях, а Иоэл с незнакомым седоком трут ей снегом лицо.

— Ох и напугала ты нас, Дина! Ну, не приехал, ну и что с того? Чтобы такая, как ты…

— Он жив?

— Что значит — жив ли он? Неужели бы на станции не знали, если б с ним, не дай бог, что-нибудь случилось? Одного я не пойму: приспичило ей, что ли, взять да увезти таким манером человека? Вот тебе твоя Этл. Только городскому может прийти в голову такое.

Вероятно, она сильно побледнела, потому что Иоэл тут же спохватился и, ссылаясь на пассажира, которого привез со станции, начал ее уверять, что утренний поезд был переполнен и на него, должно быть, не продавали билетов.

— Ну, а твой Цаля, как я понимаю, не из таких, что поедут без билета. Да еще попади без билета в вагон, не каждый кондуктор и пустит. Подождем вечернего поезда.

— Сколько верст отсюда до следующей станции? Если вы меня сейчас же туда не отвезете, я пойду пешком. Тпру! Остановите лошадь, реб Иоэл! — И она выскочила из саней.

— Сумасшедшая! Да ты понимаешь, что говоришь? Отсюда до той станции не меньше чем тридцать верст.

По тому, как она отошла от саней и стала вглядываться в серую утреннюю даль, Иоэл понял, что конец и в шестьдесят верст не мог бы ее теперь остановить.

— Эх вы, местечковые девушки…

Это было сказано не столько ей, Дине, сколько сидевшему в санях пассажиру, который приехал сюда ненадолго из большого города, — на всякий случай, пусть знает заранее. С нею-то Иоэлу нечего было толковать, он лишь спросил:

— Хоть на два часа надо коняге дух дать перевести? Ну ладно. Пускай час. Через час я за тобой заеду. Только потеплее оденься. Сегодня крепкий мороз. Боюсь, градусов как бы не двадцать, а то и с лишним.

И вот их сани встретились…

Какое ему дело до того, что подумает Иоэл, что скажут в местечке, — сейчас он велит Иоэлу остановить буланого и с Диной на руках пустится идти по широкому белому полю.

— Да, Диник?

Он в первый раз назвал ее этим детским уменьшительным именем. Теперь он всегда будет ее так называть: Диник.

Из-за Дининого зятя Годла короткий зимний день тянулся невыносимо долго. С той минуты, как они вернулись, он не оставлял их с Диной одних, чуть ли не сторожил каждый их шаг. Совсем как Фрума когда-то. Но чего, собственно, этому Годлу надо, что за счеты он сводит с ним, с Цалей?

Наконец Ханця отправила Годла к себе, и больше они в тот вечер не видели ни веселого бухгалтера, ни его молодой жены с ребеночком на руках, ни тихой, печальной Ханци.

На столе была приготовлена керосиновая лампа, но он не давал Дине зажечь ее, а когда полоска лунного света скользнула с пола на печку, у которой они стояли, он подошел к окну и опустил занавеску.

В соседней комнате так же громко и отчетливо, как вчера в деревенской хатенке, отсчитывали минуты большие стенные часы, и, как вчера, их тиканье складывалось в слова и имена. Как он ни сопротивлялся, часы уже несколько раз продиктовали ему: «Э‑тл… Э‑тл…»

Как громко отдается голос часов в доме: «Э‑тл, Э‑тл».

«Ди-ник, Ди-ник». Это он, Цаля, заглушал своим голосом тиканье часов: «Ди-ник, Ди-ник, Ди-ник».

Подслушала она, что ли, как он препирается с часами, только вдруг, тут же около печки, громко разрыдалась.

— Диник, что с тобой? Ну, Диник?

Еще мгновение, и он начал бы оправдываться, оправдывать Этл, — его остановил голос Дины:

— Что бы ни случилось… Я так боялась, что ты спрыгнул на ходу… Что бы с тобой ни случилось, я тебя не оставила бы… Я была бы с тобой. Всегда с тобой. С тобой. Что бы ни случилось.

Он схватил ее на руки и тут же осторожно опустил обратно на пол.

9

В разгар весенней сессии, когда впереди было еще несколько трудных экзаменов, Цаля, вернувшись из института, нашел у себя на койке письмо, очевидно принесенное одним из товарищей по комнате. Он никогда не читал Дининых писем сразу и теперь тоже не спешил разорвать конверт — так он мог подольше побыть с Диной. Бродить с нею по шоссе, кружить по узким улочкам, посидеть на крылечке, положить голову ей на колени…

Письмо, которое он держит в руке, сейчас наполнит комнату винным запахом сена, раскиданного на лугу около речки, и прохладным дыханием вечернего леса.

Он всегда стремился продлить ощущение праздника, которое приносили ему письма от Дины. С детства канун праздника был ему милее самого праздничного дня. Он заранее готовился к той минуте, когда письмо перенесет его в местечко, к Дине, и нарочно растягивал время ожидания — на час, на два, на три… ведь это зависело только от него. Но стоит разорвать конверт, и все уже будет зависеть от Дины, он покорно будет следовать за ней. Шоссе с улочками, о которых она вспоминает в каждом письме, всегда оставляют после себя тоску миновавшего праздника. Вот уже полгода, как тоска эта его преследует. Однажды он даже написал Дине, что хотел бы, окончив институт, поселиться у них в местечке, если там найдется для него работа. Неужели он действительно сделал бы это? Да сколько он в этом местечке пробыл? Навряд ли человек, выросший в городе, может долго прожить в местечке. Не через полгода, так через год он уехал бы оттуда, а от Дины он хотел, чтобы она всегда оставалась тамошней. Он ей этого не говорил, но она понимала.

Осторожно, медленно он оторвал край конверта, еще медленней извлек оттуда письмо. Этим заканчивался канун праздника и начинался скоротечный праздник.

До конца он письма не дочитал. Схватил конверт и только сейчас увидел, что обратный адрес уже не прежний и на почтовом штемпеле обозначено название большого города, где жил Динин брат. Надежда, что Дина приехала к брату погостить, а затем снова вернется в местечко, заставила его пробежать письмо наскоро, выхватывая отдельные фразы, он словно боялся, что не успеет дочитать, — может быть, как раз в конце натолкнется он на то, чего ищет, и успокоится. Второй раз он перечитывал густо исписанные странички гораздо медленнее, перечел и в третий раз, читал и все не мог понять, каким образом Динин переезд в город связан с переездом извозчика Иоэла и уборщицы Шейндл на херсонские земли. Что там у них случилось, почему вдруг все начали разъезжаться и почему Липа снова стал напоминать Дине, что у них когда-то было пианино? Почему Дина в прежних своих письмах ничего об этом не писала? Нет, Липа, видно, это просто отговорка. Это брату ее, должно быть, не понравилось, что сестра связалась со студентом. Когда еще он окончит институт, и неизвестно, куда пошлют работать и сколько будет зарабатывать… Выходит, тот же Липа был прав, когда предупреждал, что не для таких, как он, эти барышни из «порядочных семей». Брат, может статься, и Дину устроит в кондитерский магазин, чтобы люди сбегались любоваться ее красотой. А может, он уже успел ей и жениха присмотреть из «порядочной семьи»? Ну, а сама она, сама Дина, которая в трескучий мороз поехала искать его, которая тогда говорила: «Что бы с тобой ни случилось…» Или, едва покинув местечко, она уже обо всем позабыла, эта местечковая Суламифь?

Если б она написала ему хоть двумя неделями раньше, он тут же поехал бы к ней. Зачем? Нечего его об этом спрашивать, не он теперь распоряжается своими действиями. Не он!

Но как уехать в разгар сессии? А после сессии и подавно нельзя, начнутся учения в военном лагере для студентов старших курсов. Может, попытаться сдать экзамены до срока и так выгадать несколько дней? Отвечать он будет на этот раз скверно, профессора удивятся… Все равно, сколько бы ни сидел над учебниками и конспектами, лучше он сейчас не ответит.

Вот он сел готовиться к завтрашнему экзамену, и в тот же миг исчез раскрытый учебник, исчезли схемы, и перед ним появилась Дина. Не одна. Идет под руку с молодым человеком в светлом клетчатом костюме. Они останавливаются у нарядной витрины, потом входят в магазин…

Как Липа мог допустить, чтобы она уехала из местечка? Как вообще могли допустить, чтобы местечко разъехалось, распалось? На Липином месте он стал бы у леса и все подводы заворачивал обратно. Если б Липа это сделал, он, Цаля, простил бы ему, что тот, проходя мимо пианино, словно молотом лупил по выщербленным, пожелтевшим клавишам.

Он так боялся опоздать, что заставлял себя заниматься и по ночам.

Сдав последний экзамен, он в тот же день сел в поезд, сам не зная, для чего едет теперь к Дине. Взять ее сюда? Куда? В общежитие? А жить на что? На его стипендию? Институт он окончит только через год. А местечковые девушки, говорила ему Этл, не скрывают своих девичьих тайн от семьи, даже если знают, что семья воспротивится их выбору. Правда, Дина уже не местечковая, она теперь городская… Нет, в самом деле, к чему он туда едет? Надеется вернуть Дину в местечко? Так, должно быть, она и истолкует его внезапный приезд. Цаля не помнит, описывал ли он когда-нибудь в своих письмах Ленинград, красоту и великолепие этого огромного города. Но не было, кажется, письма, в котором он не вспоминал бы местечко, и всегда с такой тоской и любовью к тихим улочкам, к домикам с крылечками, к шоссе за кузницами, как будто всю эту тоску, всю свою влюбленность в местечко он хотел сохранить в ней, в Дине…

Когда он прибыл в большой незнакомый город, солнце стояло высоко в небе и густая тень, падавшая от стен и высоких каштанов, уже успела исчезнуть с одной стороны улицы. Как каждого северянина, вдруг сменившего свои холодные дождливые края на теплый юг, его сразу потянуло на солнце.

Сойдя с трамвая, он пошел по солнечной стороне улицы. Чем ближе он подходил к дому, где жила Дина, тем медленней становились его шаги. Встреча с Диной, решил он, должна произойти неожиданно и не у нее в доме. Он подождет ее на улице. Может быть, потом ему не придется и в дом к ней зайти. Зачем заходить, если он увидит ее с другим…

И он увидел ее с другим. Они вышли из высоких, широко открытых чугунных ворот, за которыми был виден глубокий двор, чем-то напоминавший дворы на Литейном.

Они пересекли бульвар и пошли теневой стороной улицы. Цаля стоял так близко, а она его не заметила. Как могла она его заметить, если занята была другим! Даже в том, как выглядит этот молодой человек, он не ошибся, когда представлял его себе в дороге. Высокого роста, статный, в светлом костюме. И Дина держит его под руку. Дина была в легкой кофточке без рукавов, в той самой, в которой она тогда снималась. В свесившейся косе — тот же шелковый бант. Была бы с ним фотография, он показал бы ее этому молодому человеку, которого сразу возненавидел всей душой. Пусть бы увидел, как они оба, Дина и Цаля, склонились друг к другу. Это и Дине бы не позволило ответить так, как она может ответить теперь: «Простите, товарищ. Вы ошиблись. Я вас не знаю».

Проехал трамвай. На углу показалась извозчичья пролетка. Что будет, если они возьмут извозчика? Не бежать же за ними. Опасение, что они могут вдруг исчезнуть из глаз, заставило его перейти на теневую сторону улицы и ускорить шаги.

Слишком поздно он спохватился. Прежде чем ему удалось поравняться с ними, Дина и ее спутник вошли в мебельный магазин.

Теперь уже нечего сомневаться. Как он мог сравнивать с «Незнакомкой» этих местечковых красавиц, которые чуть вырвутся из местечка, так сразу теряют всю свою гордость, все свое достоинство? Давно ли Дина знакома с этим молодцом, и уже пошла с ним в мебельный магазин. Пошла, конечно, покупать мебель. Зачем же ему, Цале, теперь прятаться?

Он не успел отойти от двери, Дина вздрогнула и остановилась.

— Цаля, ты? Когда? Откуда? Каким образом? — Она схватила его за руки, потянулась к нему губами. И опять: — Цаля, ты? Когда? Откуда? Каким образом?

И тут же подвела его к молодому человеку, стоявшему в стороне.

— Познакомься. Это мой троюродный брат. Я все еще не верю, что вижу тебя. К нам ты еще не заходил? Вот обрадуются наши! Годл тоже здесь, приехал на несколько дней в командировку. Как удачно, что ты приехал именно сегодня. Завтра ведь выходной, и в учреждении, где работает брат, устраивают экскурсию на пароходе, ты тоже поедешь. Но я не понимаю, как ты оказался здесь? У тебя ведь экзамены. Почему ты не сообщил, что приедешь? Я бы тебя встретила. Ты прямо с вокзала?

— Да, — ответил он, смущенно отводя глаза.

— Теперь мы тебя так скоро не отпустим. Каникулы ты проведешь у нас.

— Я должен к концу будущей недели вернуться.

— А я тебя не отпущу. Не отпущу, и все.

— К концу недели мне необходимо быть в институте. — Он прятал от нее глаза, боясь, как бы они его не выдали, и, хотя знал, что услышит в ответ, все-таки спросил: — Ты уже не вернешься в местечко?

— Разве я тебе не писала, что мы совсем оттуда уехали? И не мы одни, многие уехали. В Херсон, в Крым. А я уже несколько дней работаю на чулочной фабрике. Буду работать и учиться на вечернем рабфаке, а через год подам в университет.

— Через год я окончу институт.

— Я знаю. Ну и что?

— А куда вас собираются послать, когда вы окончите?

Не хотел ли троюродный брат, шагавший сбоку, напомнить этим вопросом Дине, что там, куда пошлют ее нареченного, может, даже и рабфака не будет? Или просто так спросил?

Пароход, который утром перевез их на лесистый остров, возвращался в город поздно вечером. Лесной сумрак, казалось, следовал за пароходом, окутывая все, что встречалось на пути: проплывающие мимо деревеньки и луга, утонувшие в реке звезды, огоньки города, рассыпавшиеся по холмам. Рокот волн, хорошо слышный на верхней палубе, где они с Диной стояли, напоминал шум леса перед грозой.

— Я все забываю тебя спросить, — прервала молчание Дина, — что с Этл? От нее уже давно нет писем.

— Этл? Я ее не вижу.

— Вы поссорились?

— Поссорились?

Она, видно, до сих пор думает, что он встречается с Этл, и до сих пор не верит, что он тогда остался в поезде, потому что не успел выйти:

— Ты, я вижу, все еще не веришь, что тогда… Ну как ты могла подумать, что я с ней уехал? Вещи-то мои остались у вас.

Внезапно он раскинул руки и, рывком перегнувшись через перила, словно теряя равновесие, спросил:

— Что бы ты сделала, если б я вдруг свалился в воду?

Дина ничего не ответила, но почему-то он поспешил отвести ее от перил и спустился вместе с нею вниз, где было людно и шумно, как днем на острове.

Когда они сошли с парохода и стали подниматься по бесконечным ступеням в верхнюю часть города, Дина проговорила словно бы про себя:

— И как это мне не пришло тогда в голову?

— Что?

— То, что твои вещи остались у нас.

— Нашла о чем вспоминать.

— Почему же?

Такой он ее еще никогда не видел. На него пахнуло холодом мраморных статуй, прекрасных и строгих, какие стоят в залах бывших княжеских дворцов. Если б он сейчас ушел, исчез, она, кажется, этого не заметила бы. Чем он ее так отдалил от себя? Тем, что перегнулся так низко через перила? Чем он ее так возмутил, что с ее губ исчезла улыбка?.. Но ведь он лишь хотел оправдать Этл, а Дина, видно, поняла это совсем по-другому.

Теперь уж он будет знать: не только гордостью отличаются прославленные местечковые красавицы, но и особым гневом, вспыхивающим тогда, когда задета их гордость. Во всяком случае, она, Дина, которую кудреватый паренек в очках назвал Суламифью, наверняка такая. И он хочет, чтобы такой она и оставалась всегда.

После того как Цаля это понял, его уже не удивило, что Дина, когда он спросил, не уехать ли ему завтра, ничем не показала, что хочет его задержать.

Если б он тогда действительно уехал…

— …Вы все еще здесь? Скоро ворота пора закрывать.

Перед Цалелом Шлифером стоял старый человек с усталыми, погасшими глазами. Тот самый, что после Дининых похорон уже не в первый раз присаживается рядом на камне и на все вопросы, которые Цалел Шлифер задает судьбе — что есть человек и зачем жить человеку, если он обречен, — отвечает с глубоким равнодушием к нему, к самому себе, ко всему, что было и будет:

— Прах и суета сует.

Теперь Цалел Шлифер смотрел на него так, точно никогда его не видел, и ждал, что старик назовет себя, скажет, кто он, зачем сюда пришел и чего ему надо.

Но на этот раз старик больше ничего не сказал. Опершись на свою толстую палку, похожую на посох странника, он исчез среди густых деревьев.

А Цалел Шлифер продолжал сидеть у могильного холмика с вкопанной в еще свежую землю дощечкой, на которой было указано, что здесь покоится Дина Роснер, и знал, что стоит ему закрыть глаза, как он снова увидит Дину рядом с собой и снова она заставит его по крупице собирать в памяти все, что произошло с ними после того звездного вечера на палубе парохода.

У себя в комнате, где стены сверху донизу увешаны ее портретами, он ни разу не видел ее такой, какой она видится ему здесь. Может быть, мешает окно, около которого она прилегла отдохнуть в позапрошлый вторник, а когда он через несколько минут окликнул ее, уже не ответила.

— Суета сует и всяческая суета…

Цалел оглянулся.

Никого возле него не было. Не сам ли он это сказал? Уж не готов ли и он поверить, что все сущее и грядущее подобно кораблю на воде, облакам в небе, которые проносятся, не оставляя следа, и что не над чем задумываться, нечего вспоминать, не о чем горевать? Местечко, лес, шоссе за речушкой, даже она, Дина, которую он, сидя здесь, среди могил, видит перед собой каждый день как наяву, — может быть, все это ему лишь мерещится, может быть, он сам все это выдумал?

Вот он снова идет сюда, кладбищенский сторож, опираясь на свою палку, как на посох странника. Наверно, опять станет утешать его словами Экклезиаста…

И все равно он придет сюда завтра и послезавтра и, сидя у свежего холмика среди могил, снова и снова станет вспоминать все с самого начала: как много лет тому назад ленинградский студент Цаля Шлифер ехал через темный сырой лес, как Иоэл-балагула остановил подводу у заезжего двора с бледным огоньком в окошке, как вечером на шоссе он первый раз встретил Дину… И точно так же, как сегодня, он и завтра, и послезавтра будет здесь сидеть, не мешая своей памяти оживлять все, что произошло с той первой встречи до прошлого вторника. Потому что для него, пожилого человека, жизнь памяти была теперь единственной опорой.

Сидя у могильного холмика, он снова переносится на пароход, которым они с Диной тогда возвращались в город с лесистого острова, и снова задумывается над тем, что было бы, если бы он уехал на следующий день…

10

Но о том, что могло бы случиться, если б он на следующий день уехал, Цаля, проснувшись рано утром от ярко светившего в окно солнца, не думал и не мог думать. То, что на долгие годы разлучило его с Диной, произошло несколькими днями позже, почти перед самым отъездом, когда ему казалось, что Дина уже забыла или, по крайней мере, простила ему нелепую отговорку, — мол, как он мог уехать с Этл, если его вещи остались у Дины… Действительно, получалось, что только из-за вещей он и не уехал тогда. Ни разу за те несколько дней, что он еще пробыл у них в гостях, Дина об этом не вспомнила, как бы давая тем самым понять, что смотрит на его отговорку как на случайно вырвавшуюся глупость. Это и в самом деле было глупостью. Глуно и необдуманно было также спрашивать У Дины, когда они сходили с парохода, не уехать ли ему завтра. А что бы он сделал, если б Дина ответила — уезжай?

Дина, гордая красавица Дина, могла вчера и так ему ответить. Когда они вернулись с прогулки, домашние, видимо, сразу заметили, что в темно-серых глазах Дины появился холодный синеватый блеск, а с детски полных губ исчезла улыбка. Первый, разумеется, заметил это веселый и шумливый Годл и не преминул на это намекнуть.

Передавая Дине ключи от городской квартиры ее дяди, который выехал на дачу, Годл сказал:

— Не забудь только запереть Цалю на все семь замков. Если он здесь потеряется, тебе и Иоэл-балагула не поможет.

Почему-то Цале показалось, что именно его Годл имел в виду, вспомнив вдруг зимний вечер на заснеженном полустанке. Годл, по-видимому, хотел этим сказать, что Цаля заблуждается, полагая, будто Дина осталась такой же, какой была в местечке, и что своими письмами и нынешним приездом он в силах что-то изменить, — Дина никогда в местечко не вернется. Не случайно же Годл потом добавил, что город совершенно меняет человека и что хотя в городе человек уподобляется затерявшейся в стогу сена иголке, однако тянутся же все в город, кроме, понятное дело, его одного, Годла.

— Взбредет же тебе в голову! — вмешалась тихая, печальная Ханця, которая делала вид, будто не замечает размолвки между Диной и Цалей. — Настоящий человек всюду виден, что вы на это скажете, Цаля?

— Конечно.

Если б Цаля не ответил так решительно, Годл, вероятно, не пошел бы с Диной его провожать, хотя она просила зятя об этом, ссылаясь на поздний час и ночную темноту. Но это, разумеется, было не более чем предлогом. Разве не было темно вчера ночью, когда она его провожала, и разве не возвращалась она потом одна? Да наконец Цаля сам проводил бы ее домой. На этот раз он постарался бы запомнить улицы и переулки, по которым они пойдут. Годл, очевидно, сразу догадался, что не из-за боязни возвращаться одной Дина зовет его провожать Цалю, но ему это было безразлично. Однако умолчать о том, что Цаля так решительно признал правоту тещи, Годл не мог, и, чтобы сказать ему об этом, он и пошел с ними.

Как только они закрыли за собой дверь, Годл стал доказывать, что прав все-таки он, только он, а не Ханця: человек в городе — это иголка в стогу сена, а он, Годл, не хочет быть такой иголкой, вот потому он и не переезжает в город из железнодорожного поселка, где они с женой обосновались вскоре после свадьбы; даже в командировки ездит он сюда неохотно, хотя у него здесь полно родственников, не говоря уж о том, что у Ханци, у тещи то есть, он чувствует себя как дома.

Что-то еще рассказывал веселый и шумливый Годл, привел при этом вычитанную где-то притчу о мертвом льве и живой лисице, но Цаля почти не слушал его. Еще до того, как они вышли на длинную улицу, ведущую к светложелтому двухэтажному особняку с узорчатым балконом, Цаля про себя решил: если Годл, который чуть ли не слово в слово пересказывал все, что он, Цаля, писал Дине о своей тоске по местечку, спросит, не думает ли Цаля, окончив институт, поселиться в местечке, значит, нечего сомневаться: Годл действительно читал его письма к Дине. Дина, должно быть, сама давала их ему читать, чтобы потом советоваться с ним. Видно, она не верит, что Цаля, окончив институт, поедет работать в местечко, если, разумеется, к тому времени там найдется для него работа. Она, должно быть, думает, что он писал это только для того, чтобы вернуть ее из города в местечко. Ну что ж, Цаля не станет отрицать, он, конечно, хотел бы провести эти несколько вечеров с Диной в местечке, сидя на ступеньках какого-нибудь крыльца, а не на балконе, висящем над шумной городской улицей, как это было вчера вечером в первый день его приезда. И вместо того, чтобы плестись по этой пыльной улице, он, конечно, предпочел бы брести вместе с Диной по шоссе, вслед за луной забираясь все глубже в ночной лес.

Думая об этом вчера вечером, Цаля верил, что он, выросший в большом шумном городе, сможет на всю жизнь поселиться в местечке, в то же время понимая, что один, без Дины, он бы и года там не выдержал. Полюбившиеся ому уютные домишки с красными ставнями и дощатыми крылечками, пропитанные пряными запахами местечковых блюд, через неделю-другую, вероятно, надоели бы ему вместе с деревянным мостиком, пыльным шоссе и кваканьем лягушек у дремлющей речки… Цаля это знает, и все же он благодарен Годлу за то, что тот заступается за местечко, говорит о нем с такой же любовью, как Цалины родители, рассказывавшие ему в годы его детства о своем местечке как о чем-то самом прекрасном на свете. Если б он даже знал, что Годл восхищается местечком лишь ради того, чтобы понравиться ему, Цале, которого уже давно считает своим родственником, Цаля все равно не перебивал бы его. И как хорошо, что Годл не плетется в стороне, а сразу же встал между ними, и Цаля может не опасаться, что случайно прикоснется к Дининой руке. Если б они с Диной шли рядом, он бы, конечно, не в силах был удержаться, рука сама потянулась бы к ее руке. А вчера от Дины всего можно было ждать, она оттолкнула бы его руку, и это еще больше отдалило бы их друг от друга. Тогда он наверняка не простил бы себе, что приехал к ней. Нет, не случайно он сравнивает ее с «Незнакомкой». Дина и в самом деле осталась для него незнакомкой, может еще в большей степени, чем прекрасная дама Крамского. О той он знает, по крайней мере, все, что рассказывают экскурсоводы в картинной галерее. А что он знает о Дине? Может быть, Годл ему расскажет?

Но достаточно было Дине, отперев дверь дядиной квартиры, сказать Цале, чтобы он утром пришел к завтраку, мама будет его ждать, и он снова почувствовал ее преданность и нежность. Вот такой же она была, когда встретила его в открытом поле на крестьянских санях. Как хотелось ему тогда подхватить ее на руки и нести по снежному полю до самого горизонта, как хотелось ему сделать это и сейчас — пронести ее на руках по тихим, ночным улицам. Но Годл так же, как тогда Иоэл, не догадался, что в такие минуты третий — лишний. Не ушел Годл даже и тогда, когда Цаля ясно намекнул ему на это, сказав, что сам проводит Дину, дорогу он уже запомнил.

Дина и Годл уже давно были дома, а Цаля все не ложился, даже дверь не запер, он надеялся, что Дина вернется, должна вернуться, она ведь знает, что Цаля будет ее ждать. Он сказал это ей глазами, когда она ему пожелала покойной ночи. Кажется, кто-то идет. Цаля вышел на балкон. Нет, ему не померещилось. Кто-то приближается быстрыми гулкими шагами.

— Дина? — позвал Цаля, перегнувшись через перила балкона.

Еще прежде, чем человек, торопливо шагавший по мостовой, успел откликнуться, Цаля понял, что это не Дина. Женщина, которую он увидел минуту спустя, тоже оказалась не Диной. И все же он продолжал вглядываться в каждого прохожего, появлявшегося в этот поздний ночной час на улице, которая своими узорчатыми чугунными воротами напоминала ему улицы Ленинграда. Только вот звезды светят здесь по-другому, как-то по-родственному перемигиваются освещенными окнами, совсем как в местечке.

Теперь уже нечего ждать Дину. Но Цаля уверен, что и она не спит. Она бодрствует и думает о том же, что и он, о том, что если бы она ответила ему тогда «уезжай», то в последнюю минуту все равно заставила бы его выйти из поезда…

Но на следующий день, проснувшись рано утром от ярко светившего в окно солнца, Цаля и об этом уже не думал. Он лежал с закрытыми глазами и ждал, что Дина, как и вчера в этот час, схватит его протянутые руки, обовьет их вокруг своей шеи и затеет игру — кто кого перетянет. Но никто не схватил его протянутых рук, и они упали на одеяло. Цаля стремительно сел на постели и огляделся, словно все еще не веря, что Дины нет, она нигде здесь не прячется, он здесь один.

— Диник! — позвал он и лишь тогда вспомнил, что сегодня не воскресенье и Дина уже давно на работе.

— Погоди! — крикнул он самому себе и, спрыгнув с кровати, подбежал к двери. Нет, ему не приснилось: он не запер дверь, и она была открыта всю ночь. А Дина не пришла. Даже по дороге на работу не забежала на минутку. По-видимому, есть еще в ней что-то от холодных, мраморно-строгих и гордых красавиц, которые стоят в залах бывших княжеских дворцов.

11

Если бы Цаля знал, что Ханця действительно будет ждать его к завтраку и не сядет без него за стол, он, наверное, не зашел бы по дороге в кафе, а потом не останавливался бы чуть не у каждого дома, точно раньше никогда не видел таких красивых высоких зданий. А вот таких зеленых улиц он и впрямь раньше нигде не видел. Такое жаркое утро сегодня, кажется, булыжник на мостовой сейчас начнет плавиться, а на тротуарах жара почти не ощущается. Они укрыты густой тенью тополей и каштанов. Он присел на скамейку, чтобы завязать распустившийся шнурок на ботинке, и почувствовал себя точно в лесу. Было потом трудно встать и выйти на солнце, заполнившее вымощенный камнем двор и превратившее оба продолговатых окна на первом этаже дома, где жили Роснеры, в два сияющих зеркала, которые слепили глаза.

Цаля был бы рад не застать сейчас Ханцю дома. Он чувствовал, что на этот раз она приняла его как Дининого жениха и ждала, чтобы он объяснился. Ради этого, считала она, Цаля так неожиданно и приехал. И оттого, что Ханця смотрела на него как на жениха, Цаля все время краснел в ее присутствии, избегал ее взгляда. Она, конечно, заметила его замешательство и, вероятно, про себя решила: если он и теперь не скажет, почему так внезапно примчался сюда из далекого Ленинграда, она сама начнет этот разговор. Может, она приурочила этот разговор именно к сегодняшнему дню, потому и передала через Дину, что будет ждать Цалю к завтраку? В таком случае хорошо, что он запаздывает, не станет же она до сих пор дожидаться его и, наверно, давно уже ушла из дому. С этой надеждой он тихо и неуверенно позвонил в дверь.

Дверь отворил тот самый статный молодой человек, которого Цаля позавчера встретил под руку с Диной и который заставил его так вздрогнуть, войдя вместе с ней в мебельный магазин. Даже когда Дина их уже познакомила, представив молодого человека как своего троюродного брата, Цаля все равно не мог освободиться от странного чувства, охватившего его в первую минуту. Но теперь Цаля ему обрадовался, он был рад, что в доме есть кто-то еще, кроме Ханци. При постороннем человеке Ханця не начнет своего разговора, и о том, что произошло между Цалей и Диной вчера вечером на пароходе, она тоже не спросит.

— Вы, наверно, не сразу нашли нас, — сказала Ханця, приглашая его к столу, — мы с Лейви не знали, что и думать.

Цаля посмотрел на нее с удивлением.

— Понимаете, — как бы оправдывалась она, — первый раз в чужом городе… один…

— А я что говорил, тетя Ханця? — опережая Цалю, сказал Лейви спокойным и размеренным голосом, как бы взвешивая каждое слово, — Цаля ведь не из местечка приехал. Ленинградец, тетя Ханця, не заблудится в таком городе, как наш. Ленинград недаром называют второй столицей. Ваш гость просто-напросто проспал. — Он повернул голову к Цале: — Признайтесь, я угадал?

Лейви так посмотрел, что Цаля почувствовал себя, точно его поймали с поличным. Ничего другого не оставалось, как признаться, что он, мол, действительно проспал, встал около девяти часов.

— Боже мой! — воскликнула Ханця, придвигая к Цале блюдце со сметаной. — Почему вы сразу не пришли завтракать? Как это можно целый день голодать? Ведь пора уже обедать. Я уж хотела послать за вами племянника. Ешьте, почему вы не едите?

— Спасибо. Я уже позавтракал.

Еще не успев заметить, как Ханця поджала губы, и почувствовать на себе удивленный взгляд ее тихих печальных глаз, он понял, что нельзя было так отвечать. Дина ведь предупредила, что мать будет ждать его, однако он не предполагал, что она будет ждать чуть ли не до обеда и не сядет без него к столу. Дина бы ему этого не простила. Ну а Ханця? Она ведь тоже гордая. Стоит задеть ее гордость, как в глазах тотчас вспыхивает синий огонек, такой же, как у Дины. Но Цаля погасил этот огонек еще до того, как он вспыхнул:

— Мне ужасно захотелось пить, и я зашел в кафе, взял чашку кофе. — И Цаля, который всегда так стеснялся у чужих и вставал бы из-за стола голодный, если б Ханця не ухаживала за ним, как за ребенком, теперь стал доказывать, что у него сегодня маковой росинки не было во рту, не оставляя без внимания ни одного блюда. Он так увлекся, что вначале даже не слышал, о чем разговаривают Лейви с Ханцей. Впрочем, он не вмешивался и тогда, когда до него наконец дошло, что разговор касается и его, словно ему было совершенно безразлично, что Дина поступила на работу и что Лейви, который уговорил Ханцю отпустить свою дочь на фабрику, будет готовить Дину к экзаменам в институт.

Время от времени Лейви обращался к Цале, явно желая вовлечь его в этот разговор, — он не скрывал, что смотрит на Цалин внезапный приезд так же, как Ханця. Но Цаля молчал, только раз-другой пожал плечами, что должно было означать: ну что он, Цаля, может сейчас сказать, когда ему еще целый год предстоит учиться и неизвестно, куда его потом пошлют на работу. Ведь Дина собирается поступать в институт, а его могут послать в такое место, где и рабфака нет. Сам Лейви предупреждал его об этом, когда они познакомились. Какой совет может дать человек, которому предстоит еще целый год жить на одну стипендию, да притом в студенческом общежитии, в одной комнате с двумя товарищами? И вообще, зачем этот Лейви беспрестанно к нему обращается? Разве он не видит, как недоволен Цаля тем, что Дина уехала из местечка, поступила здесь, в городе, на работу и Лейви будет готовить ее к экзаменам?

Цаля знал, что бывший местечковый учитель Лейви, — теперь он читает лекции в здешнем университете, — был тем человеком, который, предвидя, что станется с местечком, настоял на переезде Роснеров в город. Он знал это от Дины. Знал он и то, что у Роснеров нет секретов от Лейви, они с ним советуются по каждому поводу. Как же Цаля, застав здесь Лейви в буднее утро, сразу не догадался, что Ханце, очевидно, нужно было с ним о чем-то посоветоваться, возможно, она даже просила Лейви поговорить с Цалей и узнать, что означает его молчание. А что, если, подумалось вдруг Цале, Ханця пригласила Лейви, чтобы сравнить их обоих, кто из них — он, Цаля, или Лейви — больше подходит ее дочери? Лейви человек обеспеченный, со временем он может стать и профессором. А он? Единственное его преимущество — то, что он на шесть-семь лет моложе Лейви. Нет, просто так не разгуливают с троюродным братом под руку и не ходят вместе в мебельный магазин…

— Вы играете в шахматы?

Цаля так задумался, что не сразу понял, к кому обращается будущий профессор. Вот так и хотелось ему называть Лейви, словно оттого, что отныне он про себя станет называть его профессором, легче будет представить себе этого рослого, статного молодого человека тощим, высохшим старичком с потухшими глазами, таким, как профессор математики у них в институте.

— Кажется, Алехин и Ботвинник тоже ленинградцы? — спросил Лейви.

— Это еще не значит, — ответил Цаля, глядя, как Лейви расставляет фигуры на шахматной доске, — что все ленинградцы умеют играть в шахматы, я, например, знаю только ходы, не больше.

— Скромность, конечно, великая вещь и украшает человека, но по доброй воле я от белых не откажусь.

Ханця сидела в стороне и молча, задумчиво наблюдала за игрой, точно от того, кто из них выиграет, зависело, кому из них она отдаст свою дочь. Цаля понимал, что глупо так думать, и все же ему очень хотелось понять, зачем Лейви вдруг затеял эту игру в шахматы. Просто у него выдался свободный час и он не знает, куда девать время, или эта шахматная партия означает для него нечто совсем другое и его при этом ничуть не волнует, выиграет ли он или проиграет?

Очевидно, Лейви по его игре хочет себе представить, что он за человек, Цаля, — смелый или осторожный, рассудительный или легкомысленный. Кажется, Ханце понравилось, что после первых ходов Цаля надолго задумался. Знала ли Дина, что он встретится здесь сегодня с Лейви, и знала ли, что ее троюродный брат предложит сразиться в шахматы? О чем вдруг так задумался Лейви, не замечая, что ставит под удар ферзя?

— Тетя Ханця, когда Дина приходит с работы?

Ханця никак не могла понять, что случилось: почему ее племянник, не доиграв партию, так стремительно встал из-за стола и почему ему понадобилось спрашивать, когда Дина приходит с работы? Она пристально посмотрела на него, словно пытаясь угадать, какого ответа он ждет, и сказала:

— Диник приходит около пяти, — и добавила, поглядев на большие стенные часы, — а теперь только четверть первого.

— Где вы уже успели побывать? — обратился Лейви к Цале, который тоже поднялся. — В ботаническом саду были? Советую посмотреть. Могу вас сопровождать. Мне как раз по дороге.

— Смотрите, не заходите только на обратном пути в кафе и не опаздывайте к обеду. Мы вас будем ждать, — сказала Ханця.

Цаля больше не сомневался, что не случайно встретил здесь Лейви. Он только не знал — Ханця ли попросила племянника прийти или Лейви сам пришел к Роснерам. Но то, что в ботаническом саду, куда они сейчас направляются, Лейви заведет речь о Дине, — Цаля знал наверняка.

12

Когда Цаля и Лейви вошли в ботанический сад и сели на скамью в тихой боковой аллее, им, собственно, уже не о чем было говорить. Все уже было сказано. Но что-то мешало им подняться и уйти, и каждый думал, что другого удерживает полдневная жара, дававшая себя знать даже здесь, в густой тени кедров. Впрочем, про себя Цаля отлично знал, что его здесь держит. Он должен дознаться у Лейви, который затеял этот странный разговор, а затем так внезапно замолчал, — Дина просила его или он сам решил выяснить, как Цаля смотрит на то, что она поступила на работу. Почему, собственно, это так интересует Лейви? Липа Сегал, заведующий местечковым клубом, говорил однажды Цале, что Ханця ни за что не позволит своей дочери стать простой работницей. Очевидно, не зря он так говорил, если даже Лейви, который давно оставил местечко и сам, как он только что рассказывал, устроил Дину на работу, даже Лейви уделяет этому как-то слишком уж много внимания, делает из этого целое событие и, кажется, ждет того же от Цали.

Того же, по-видимому, ждет от него и Годл, который видит в местечке одни достоинства, а в городе — одни недостатки. Похоже, что они оба, и Лейви и Годл, хотят сделать его своим союзником, чтобы он, так сказать, помог им сохранить в Дине местечковую самобытность, иначе с ней может случиться на фабрике то же, что случилось с другой девушкой — продавщицей в кондитерской на Литейном проспекте. Глядя, как Лейви чертит что-то прутиком на песке, Цаля подумал: Лейви непременно передаст Дине, что он, Цаля, ответил на это: ее, мол, дело, как хочет, так пусть и поступает.

— Липу Сегала помните? — спросил вдруг Лейви, отбросив прутик.

Цаля насторожился.

— Липа уже и на фабрику прислал письмо. Все о том же — требует, чтобы Дину и Ханцю лишили права голоса: мол, буржуйские дочки должны искупать свои грехи не на чулочной фабрике, а в других местах и на другой работе.

— Липа? — переспросил Цаля и виновато опустил голову, словно Лейви мог догадаться, что первая мысль Цали была не о Дине, а о себе, о том, что тот же Липа может и его оговорить. Требовать, чтобы Цалю лишили права голоса, Липа, конечно, не станет, но потребовать, чтобы его исключили за потерю бдительности из комсомола или даже из института, на это Липа способен. Непонятно, однако, почему Дина не рассказала об этом письме. Она думает, должно быть, что ничего такого теперь с ней не может произойти. Или верит, может быть, что, где бы она ни оказалась и что с нею ни произошло бы, он, Цаля, все равно придет к ней. И надо же, чтобы это случилось как раз теперь, когда он подал заявление о приеме в партию. Чего же, собственно, добивается теперь Лейви? Предоставляет ему, видно, самому сделать выбор — вмешаться или заблаговременно отступить…

Этот вечер, первый и единственный за всю неделю, они с Диной провели на балконе дядиной квартиры.

Ни звон трамваев на соседних улицах, ни яркий свет в окнах многоэтажных домов не мешали Цале воображать, будто они сейчас в местечке, сидят так, обнявшись, на крыльце, на тихой глухой улочке, куда никто не заглядывает. Временами ему даже казалось, что он вот-вот услышит кваканье лягушек и почувствует запах камыша… Только когда Дина, отпрянув от него, показывала на ближнее окно, из которого кто-то смотрел на них, или на прохожего, остановившегося на противоположной стороне, Цаля вновь переносился из местечка в этот большой и шумный город. Но ненадолго. Минуту спустя его голова снова лежала у Дины на коленях, его губы снова тянулись к ее пылающим щекам, к обнаженной шее, светившейся в темноте. И он не позволял ей напоминать ни ему, ни самой себе, что завтра в это время его здесь уже не будет. И о щемящей тоске, которую оставит после себя завтрашний вечер, вечер его отъезда, он тоже не позволял ей говорить.

— Не надо, Диник, вспоминать теперь об этом. Не надо. Я ведь уезжаю ненадолго, — сказал и сам не знал, зачем он так сказал. Дина ведь понимает, что увидит его не раньше чем через год.

— Знаешь, — сказал он, прижавшись щекой к ее руке, — ты приедешь ко мне на зимние каникулы.

Но он знал, конечно, что Ханця никогда не отпустит Дину одну, даже если б они уже были помолвлены. Ханця поедет с ней, а если не Ханця, так Годл или Мойшл, Динин брат, которого Цаля еще ни разу не видел, знал лишь, что тот плавает на судне, редко бывает дома и так же, как Дина, мало похож на мать.

Да и как Дина теперь может приехать к нему, если она работает?

— Хочешь, я отложу на один день свой отъезд? — спросил он через минуту, всматриваясь в ее большие задумчивые глаза и почти веря, что действительно не уедет завтра. Ведь однажды это с ним уже случилось. Но тогда он должен был объясняться только с Диной, а это было нетрудно. Он мог переложить вину на извозчика, — мол, Иоэл забыл разбудить его или что он, Цаля, не услышал, как Иоэл постучал в окно. А на этот раз чем он может оправдаться — не перед Диной, а перед военкоматом? Опоздал к поезду? Что-то стряслось с подводой в лесу? Но отсюда не надо тащиться на подводе через густой лес — за углом ходят трамваи, а его поезд отходит отсюда не на рассвете, а к концу дня, когда Дина уже давно дома. Этим поездом он прибудет в Ленинград примерно за час до того, как на Витебском вокзале соберутся студенты, уезжающие в военный лагерь. Если он опоздает, никакие отговорки не помогут. На место сбора он должен прибыть вовремя.

Цаля это знал и все же не мог себе представить, что завтра в этот час он уже не сможет прильнуть губами к ее улыбающемуся рту, к ее ослепительно белой шее, что завтра в этот час он не будет держать ее мягкую теплую руку в своей, перебирая ее пальцы. Ее пальцы, кажется ему, уже не так нежны, как бывало, они немного огрубели, и душистый запах ее косы тоже, кажется, стал немного другим. Играя вплетенным в косу белым шелковым бантом, всегда напоминавшим ему птичьи крылья, он заметил в ее волосах несколько шерстяных ниточек и уже не мог отделаться от мысли, что чужой запах, примешавшийся к аромату ее волос, — это запах шерсти, с которой ей приходится теперь возиться на фабрике. Дина взяла у него из рук эти шерстинки и положила их на перила балкона.

По тому, как она все эти дни говорила о своей работе, как смотрела сейчас на шерстинки, Цаля понял, что он напрасно пытался своими письмами пробудить в ней чувство тоски по местечку. Дина туда никогда не вернется. Она уже не может, чувствовал Цаля, обойтись без фабричного шума. Единственное, что ему оставалось, — просить ее, чтобы она сберегла хоть свою косу, не обрезала ее, словно коса была самым главным, что сохраняло для него прежнюю Дину.

По мостовой со страшным грохотом пронесся мотоцикл. Дина вскочила.

— Лейви!

— Лейви? — изумленно посмотрел на нее Цаля.

— Ну да, я подумала, что это наш Лейви.

— Дина, — спросил у нее Цаля, когда мотоцикл скрылся из виду, — кем все-таки тебе приходится Лейви?

Дина рассмеялась, показав два ряда ослепительных зубов.

— Я тебя не понимаю. Что значит кем? Он мой троюродный брат. И фамилия у него такая же — Роснер. Он красивый, правда? Девушки ему проходу не дают. Но он и не думает о женитьбе. А ведь он уже не молоденький. Двадцать девять исполнилось. Он вообще какой-то странный. Купил себе зачем-то мотоцикл. На той неделе, как раз перед твоим приездом, посадил меня на заднее сиденье и прокатил по всему городу. Ты когда-нибудь ездил на мотоцикле? В первый раз до того страшно, прямо дух захватывает. Такой ветер поднимается, кажется, вот-вот вылетишь из седла. Я бы и вылетела, если б не вцепилась обеими руками в Лейви. Вот так, — и, обхватив Цалю, Дина тесно прижалась к нему, приблизив лицо к его губам.

Словно только сейчас заметив, что на Дине короткая плиссированная юбка, еле прикрывающая колени, Цаля задумчиво произнес:

— То ли рассказывал мне кто-то, то ли сам я в детстве где-то читал, как в давние времена, не помню уж за что, приговорили одну молодую девушку к страшной казни. Ее привязали к хвосту дикой лошади. Когда девушку спросили, какова будет ее последняя воля, она попросила несколько булавок и приколола платье к своему телу, чтобы не оголиться, когда лошадь поволочет ее по булыжной мостовой.

И как в тот вечер, когда они сходили с парохода, на Цалю снова повеяло холодом строгих мраморных статуй, что стоят в залах бывших княжеских дворцов. Но сейчас Дина не была похожа на них. Другой была ее красота и другой была гордость. Он смотрел на ее закинутую назад голову, на руки, придерживающие натянутую на колени юбку, и думал: случись, не дай бог, подобное с ней, с Диной, она тоже приколола бы платье к своему телу. Охваченный странным смятением, он припал к ее рукам и, задыхаясь, начал целовать их. Он что-то шептал при этом, сам не слыша что. Но Дина слышала. Он почувствовал это в нежном прикосновении ее губ, прильнувших к его закрытым глазам.

— Годл сегодня уезжает. — Немного подождав, Дина приподняла его голову и повторила: — Сегодня уезжает Годл. Мы опоздаем, надо с ним попрощаться. И мама, наверное, ждет нас. Пойдем, Цаля.

Уже на улице, в привычной городской толчее, Цаля сказал:

— Липы тебе нечего бояться. Если он станет тебя преследовать, извести сразу меня. Ему придется иметь дело со мной, — и, чтобы дать Дине почувствовать, что у нее есть защитник, Цаля крепко взял ее под руку.

— Добрый вечер, Дина! Ах, это вы, Цаля? Вы здесь?

Перед ними, словно из-под земли, появилась Этл Зельцер. От неожиданности Дина и Цаля отпрянули и застыли, точно приросли к тротуару.

— Вы оба смотрите на меня, будто не узнаете, — весело рассмеялась Этл и бросилась обнимать Дину. На удивленного и растерявшегося Цалю она старалась не глядеть.

— Как ты оказалась здесь? — спросила Дина, все еще не двигаясь с места. — Давно приехала?

— Нет, только сегодня утром и послезавтра, а может, и завтра, уезжаю.

— Куда?

— Домой, конечно. У меня ведь сейчас каникулы. В местечке теперь, наверное, скучновато. Мама писала, что все уезжают оттуда. Погляжу, если слишком уж скучно станет, вернусь сюда. У меня здесь много родственников, я у них останавливаюсь почти всякий раз, когда еду домой на каникулы. Угадай, Дина, куда я сейчас шла? К тебе. Так хотелось тебя увидеть, прямо соскучилась. Сколько времени мы не виделись? Послушай, поедем вместе, погостишь у нас. Поедем? А вас, — обратилась Этл к Цале, все еще избегая его взгляда, — вас я не приглашаю, знаю, что все равно не поедете. Вас ведь на все лето отправляют в военный лагерь. Дина, это правда, что ты работаешь на чулочной фабрике? Мама мне писала.

Кажется, опасность миновала. Этл принялась болтать о вещах, совершенно не интересовавших Цалю, — какие платья и шляпки носят теперь в Москве и Ленинграде, какие туфли в моде. Впрочем, почему, собственно, он должен бояться Этл? Увидел ее и растерялся. Что, в конце концов, она может о нем рассказать? Разве тогда на пароходе он сказал Дине неправду? Последние недели он действительно почти не виделся с Этл и действительно не знал, почему она перестала отвечать на Динины письма. А то, что Этл по дороге домой навестит своих родственников в городе как раз тогда, когда он приехал к Дине, — уж этого он и подавно не мог знать. И Дина, конечно, вовсе не думает, что для него встреча с Этл не такая же неожиданность, как и для нее, иначе она не могла бы скрыть своей тревоги, услышав, как Этл кокетливо отказывается пригласить его в местечко, потому, мол, что знает, что он все равно не сможет приехать, и не позволила бы после этого вести ее под руку и перебирать ее пальцы. Он просто не помнит: может быть, при одной из случайных встреч с Этл он и сказал ей, что на лето они всем курсом поедут в лагерь. Но как она узнала, что он теперь здесь? Об этом-то он, безусловно, не мог ей сказать.

Почему Дина так странно взглянула на него, а потом стала вовлекать его в разговор? Он и сам не заметил, как это случилось, только вдруг оказалось, что он идет между ними и держит под руку и Этл. Как случилось, что разговор, в который его вовлекла Дина, так захватил его, что он один разговаривал теперь с Этл и уже несколько раз невольно останавливал на ней свой взгляд. Да, студенты, которые собрались в его комнате перед зимними каникулами и так же, как он, Цаля, впервые увидели тогда Этл, не ошиблись. Она в самом деле очень хороша собой — высокая, стройная и тоже по-своему гордая. Только это какая-то другая гордость, что-то есть в ней городское…

— Вот здесь мы и живем, — сказала Дина, остановившись у полузакрытых чугунных ворот, и показала рукой на два светившихся в глубине двора окна.

— Знаю, — отозвалась Этл, загораживая вход, — но ведь рано еще, давайте немного погуляем.

— Сегодня уезжает Годл. Он тут был в командировке, и мы должны с ним попрощаться. Зайдем к нам. Мама будет очень рада, она всегда радуется, когда видит кого-нибудь из местечка, не знает, куда и усадить его.

Годл весь вечер не отходил от Этл, все расхваливал ей Лейви и при этом беспрестанно обращался к Ханце, просил, чтобы та помогла ему их сосватать.

— Нет, милая теща, нельзя стоять в стороне, если не хотите, чтобы ваш любимый племянничек оставался старым холостяком. А вы, Этл, послушайте меня. В Ленинграде вы не скоро найдете такого порядочного и образованного молодого человека. Я ведь знаю. Стоит такому показаться, как его тут же окрутят. Не упускайте случая. Вы не успеете оглянуться, Этеле, как Лейви станет профессором. Эх, жаль, что я сегодня уезжаю.

В таком же веселом, шутливом тоне беседа продолжалась и за чаем, однако Цаля заметил, что в темно-синих глазах Дины вдруг снова загорелся холодный синеватый огонек.

Потом Дина вышла на кухню и долго не возвращалась, и все это время Цале казалось, что она ждет его там, а как только он войдет, Дина возьмет его за руку и поведет за собой в маленькую боковую комнату, куда так приветливо заглядывает луна, как будто хочет перемолвиться словом. Но ведь Ханця теперь не скажет Этл, как тогда в местечке, что Дина ушла с ним куда-то погулять.

— Жаль, что Лейви не мог прийти сегодня, — в который раз повторил Годл, прощаясь. — Но ты, Этеле, ведь еще погостишь неделю-другую, а ровно через две недели я снова приеду в командировку. Словом, готовь деньги, тебе придется уплатить за сватовство. А ты не смейся. Я напишу твоей матери, чтобы к моему приезду она отправила тебя сюда. Знаете что, дорогая теща? Отправьте-ка лучше племянника на недельку к Этл в местечко. Прислал же комсомол жениха для вашей Динки из самого Ленинграда.

Когда Годл ушел и в доме воцарилась обычная тишина, Ханця села возле Этл и стала перечислять, кто остался в местечке и кому Этл должна передать привет.

— Ой, уже одиннадцатый час, — спохватилась Этл, — а мои родственники живут у самой реки. Дина, Цаля, вы проводите меня? — Она рассмеялась. — На этот раз, Дина, тебе нечего бояться, не к поезду, а если бы даже и к поезду тоже можешь не опасаться. Теперь я не впустила бы Цалю к себе в купе.

— Прости меня, Этл, но я что-то неважно чувствую себя сегодня, устала очень.

— Одна я побаиваюсь так поздно идти.

— Цаля, — сказала Дина, глядя в сторону, — проводи, пожалуйста, Этл. Ключи от квартиры ведь у тебя. Мне рано вставать на работу, и к тому же завтра трудный день. Извини меня, Этл.

13

Сидя у окошка и глядя на звезды, отражавшиеся в реке, вдоль которой тяжело взбирался в гору трамвай, Цаля почти не слушал, что говорит ему Этл. Неожиданно наклонившись к нему, она сказала:

— Теперь я могу признаться. Я знала, что вы уехали из Ленинграда и что застану вас здесь.

Цаля по-прежнему молчал, будто и это до него не дошло. Он только перестал так напряженно вглядываться в темноту за окошком.

— Если хотите, могу даже сказать, как я узнала об этом, — продолжала Этл, не дождавшись ответа и стараясь заглянуть ему в глаза. — Случайно встретила вашего соседа по комнате, и он рассказал мне, что вы досрочно сдали экзамены и сразу уехали. Не иначе как поехал свадьбу справлять, сказал он. Как видите, я не ждала вашего приглашения, приехала сама, все бросила и приехала.

— Понимаю, — проговорил наконец Цаля, хотя совершенно не понимал, к чему она клонит. — Вы удивились, что я не взял вас с собой?

— А в самом деле, почему? — подхватила Этл. — Ведь я, если помните, взяла вас однажды с собой… — И тут же оборвала, как бы испугавшись, что начатый ею разговор превратится по собственной ее вине в легкомысленную, игривую болтовню. Твердо, не терпящим возражений тоном, словно имела на это право, она вдруг заявила: — Вы не женитесь на Дине. Я этого не допущу. Да, не допущу! Для этого я и приехала сюда. Не смотрите на меня такими глазами. Говорю вам это вполне серьезно. Вы заблуждаетесь, Цаля, полагая, что во мне говорит… или что я собираюсь женить вас на себе. То, что было со мной в вагоне, больше никогда не повторится. Будь я даже и теперь влюблена в вас так, как тогда, вы бы этого не заметили. Можете не сомневаться. Но на Дине вы не женитесь, не должны жениться.

Этл так и знала, что он сейчас сорвется с места и, глядя на нее с кривой полуулыбкой, спросит, кто дал ей право так говорить с ним и какое ей вообще дело до этого.

Она ответила только:

— Вы сами должны это понять.

Трамвай остановился у сквера на горе, откуда вниз, к реке, вела улица, на которой жили родственники Этл.

— Отсюда уже недалеко. Вон дом виднеется, — сказала Этл, выходя из трамвая, и, словно забыв о разговоре, который они только что вели, спросила: — Вы не торопитесь? Давайте посидим немного в сквере. Какой чудесный вечер сегодня! Совсем как в местечке. Помните? Посмотрите, как здесь хорошо!

У подножья горы тихо шумела усеянная звездами река, вторя шелесту садов, которые своим пьянящим благоуханием заманили к себе луну и теперь не выпускали ее. Далеко-далеко, на том берегу, перекликались птицы, напоминая друг другу, что пора на ночлег, или указывая путь к лесу пернатым скитальцам. Наконец сады выпустили луну, и она одним прыжком перенеслась на другой берег, озарив луга снежным сиянием.

— Что за чудесный вечер сегодня, — повторила Этл, слегка касаясь повисшей Цалиной руки. — Хорошо в такой вечер в местечке посидеть вдвоем на крыльце, погулять по шоссе. Теперь вам, наверно, уже не придется бывать там.

Цаля и на это ничего не ответил. Что еще скажет ему Этл? И зачем только она позвала его сюда, в этот скверик? Единственное, что он хотел бы узнать от нее, — не Дина ли сама попросила ее поговорить с ним, потому и осталась дома. Может, Дина сама и дала знать подруге, что он приехал сюда, и то, что произошло между ними после прогулки на пароходе, было лишь подготовкой к разговору, который Этл завела сейчас с ним.

Этл прервала его размышления.

— Я вам удивляюсь, — сказала она. — Ну как вы не понимаете, что Дина не для вас. Она вам не пара.

Цаля посмотрел на нее, словно ждал — сейчас он услышит: «Об этом вас еще Липа предупреждал».

— Вы помните лермонтовскую Бэлу из «Героя нашего времени»? — спросил Этл таким тоном, как будто справлялась о своей давнишней знакомой. — Помните, как Печорин был в нее влюблен? А чем это кончилось? Не прошло и двух-трех месяцев, как ему стало скучно с ней, ему не о чем было с ней говорить. Одной красоты, Цаля, мало. Не знаю, вам, может быть, наскучит не через два-три месяца, а через год или два…

Кажется, то же самое говорил когда-то Дине Иоэл-балагула, а Дина потом, смеясь, пересказала это ему, Цале.

— Я все-таки не понимаю, — Цаля вскочил со скамьи, — почему это вас так волнует и кто вы, собственно, такая, чтобы запрещать, не допускать, вмешиваться… Но вы ошибаетесь, если думаете…

— Ах, как мало вы знаете нас, девушек из местечка, Цаля, — перебила его Этл. — Я вам уже говорила: будь я и сейчас в вас влюблена так, как тогда, когда вы с Диной провожали меня к поезду, вы бы этого от меня все равно не узнали, и я никогда не стала бы Дине поперек дороги. Я говорю с вами так лишь потому, что я ваш и Динин друг.

Они вышли из сквера и спустились вниз по улице.

— Дина особенно дорога нам, — продолжала Этл, беря Цалю под руку, — и это не должно вас удивлять. Вы знаете, как гордятся у нас в местечках своими учеными или другими знатными земляками? Вот так же гордимся мы иногда и нашими красавицами. Не всякую красивую девушку назовут у нас Суламифью. А Дину, как вам известно, все так звали. Мы и сейчас зовем ее местечковой Суламифью, хотя она уже теперь живет в городе. Для нас она осталась той же Суламифью, на которую мы старались походить. Дина ослепила вас своей красотой, своей, сказала бы я, местечковой самобытностью, тем, что она оказалась совсем не похожей на городских девушек, которых вы знали. Вот так и Печорин был ослеплен Бэлой. Но и так же, как Печорин не был счастлив с Бэлой, так и вы с Диной не будете, не можете быть счастливы. Дина этого не понимает, вы же должны, обязаны понять. Мы не можем допустить, чтобы наша Суламифь не нашла своего счастья, вы сами не должны этого допустить. Вот с Лейви, скажем, Дина могла бы быть счастлива, хотя никогда не будет любить его так, как любит вас. Знаю это и все же говорю: с вами она счастлива не будет, она не для вас.

На пустынных ночных улицах, которыми он возвращался домой, гулко отдавались его шаги, и в их отзвуке ему все слышалось: «она не для вас, она не для вас». Но чем дальше, тем отчетливее сквозь мерный стук шагов проступал другой голос, как бы истолковывающий эти слова. Простуженный, будто из охрипшей от мороженого глотки, голос глухо сипел: «Классовая борьба касается и любви, касается и любви…»

Цаля не занавесил окон на ночь. Боялся проспать. Утром, когда Дина пойдет на работу, он будет ждать ее на перекрестке, оттуда до трамвая, которым она едет на чулочную фабрику, довольно далеко, но, если они не успеют поговорить по дороге, Цаля поедет с ней, хоть и знает, что трамваи в эти часы битком набиты и побеседовать там вряд ли удастся. Но он не может ждать Дину, пока она вернется домой с работы, ведь сегодня он уезжает, а поезд, как назло, отходит рано вечером. Знать бы, что Дина еще не легла, он помчался бы к ней сейчас и слово в слово передал все, что говорила Этл. Любопытно, что ответит ему Дина.

Из всего, что сказала Этл, его особенно задели ее слова о Лейви. Кто он, в конце концов, этот Лейви, которого почти постоянно застаешь у Роснеров, и почему именно с ним Дина должна быть счастлива? Цаля, разумеется, верит Дине, что Лейви приходится ей троюродным братом. Но разве родственники не влюбляются друг в друга? Да, но почему, когда Годл как бы в шутку завел разговор о сватовстве, не Дина, а Этл все время краснела? Вообще не понять ее, Этл. Все, что она ему сказала, можно ведь было сказать и в Ленинграде, незачем было приезжать сюда. Нет, что-то другое имела она в виду, приехав следом за ним. Неужели Этл всерьез думает, что он тогда нарочно остался в вагоне? И почему Дина не захотела идти провожать Этл, послала его одного, а когда садились пить чай, сказала громко, так, чтобы подруга услышала: «Правда, Этл очень красивая?»

Он непременно спросит Дину об этом, он не может уехать, не спросив.

Проснувшись среди ночи, Цаля распахнул дверь балкона, чтобы утром его разбудили заводские гудки и звон трамваев.

И все же он проспал. В час, когда Дина выходит за ворота своего дома, его не могли добудиться ни ярко светившее в окно солнце, ни городской шум и гомон. Он проснулся, когда Дина давно уже была на работе.

Он знал, что Ханця будет, как обычно, ждать его к завтраку, но, выйдя из дому, свернул не к Роснерам, а совсем в другую сторону. На этот раз он найдет чем оправдаться, скажет, что укладывал вещи. Он ведь действительно упаковал чемодан, вечером некогда будет, хотя, по правде говоря, это заняло всего несколько минут. Зачем ему идти теперь к Роснерам? Ханця, конечно, ждет, что сегодня наконец он ей скажет то, что должен сказать парень, который уже второй раз приезжает к девушке в гости и кого в доме принимают как родного.

Однажды Годл уже дал ему понять, что пора объясниться. Очевидно желая как-то подготовить Цалю к разговору с Ханцей, он дня два тому назад вдруг начал вспоминать, как стал женихом Кейлы, старшей сестры Дины. У Годла это происходило так: он мигнул Кейле, чтобы она вышла на кухню, сделав вид, будто ей что-то понадобилось там, а когда через несколько минут он привел ее из кухни в комнату, Кейла уже была его невестой. Они с Кейлой, разумеется, обо всем заранее договорились. А Цаля пока еще ни о чем не договорился с Диной. Вот и об этом необходимо условиться сегодня.

Ему было безразлично, куда ведет улица, по которой он шел, и куда приведет лестница, по которой он потом спустился. Оставалось еще несколько часов, пока Дина придет с работы, и он не торопился уходить из ботанического сада, куда случайно забрел, пристав к группе экскурсантов, осматривавших город. Но до реки он с ними не дошел. Оказавшись у скверика, где они с Этл сидели вчера вечером, он вскочил в первый попавшийся трамвай, идущий в центр.

Цаля не ошибся. Ханця, видимо, действительно ждала, что сегодня наконец произойдет то, ради чего, как она была уверена, Цаля приехал. Она встретила его как-то празднично нарядная, одетая в черное бархатное платье с кружевными манжетами и белым кружевным воротником. Даже крохотные сережки, видневшиеся из-под седеющих волос, тоже, казалось, по-особому празднично блестели сегодня. Обеденный стол, над которым висел голубоватый фарфоровый абажур, был застлан снежно-белой накрахмаленной скатертью. Возле расставленных тарелок лежали серебряные вилки и ножи. Стол был накрыт на четверых. Интересно, кто из родственников или знакомых приглашен сегодня к обеду, для кого приготовлен лишний прибор? Не для Этл, конечно. Должно быть, Лейви придет. Но может быть, совсем не ради него, не ради Цали, все эти праздничные приготовления? Может быть, Ханця готовится встретить сына, Мойшла, который должен вернуться из дальнего плавания? Но тогда Ханця сразу бы и сказала об этом, а не стала бы спрашивать, почему он не пришел к завтраку. Сердечная, радушная Ханця, которая в тот раз, когда он приезжал с Этл на день рождения Дины, приняла его, как родного сына, хотя все еще обращается к нему на «вы», беспокоилась, не проголодался ли он. И Цаля, ждавший этих расспросов, заранее приготовился успокоить ее.

— Почему это Дина так замешкалась сегодня? — спросила Ханця, как бы обращаясь к самой себе.

— Она еще не приходила с работы?

Вот уж чего Цаля никак не мог себе представить. Он ведь нарочно пришел сегодня позже, чем обычно, не хотел застать Ханцю одну. Из-за этого пришлось даже захватить с собой чемодан, некогда будет за ним возвращаться. Не так уж много времени оставалось до отхода поезда.

— Я подожду ее на улице, — сказал он. — Странно, ей давно бы пора быть дома.

Цаля стоял у ворот и чуть ли не у каждого прохожего справлялся, который час.

Светлое сквозное облачко, плывшее за солнцем, успело превратиться в высокую гору, которая, казалось, вот-вот опрокинется на солнце и увлечет его с собой к золотистому горизонту, а Дины все не видно было. Как бы не доверяя себе, — а вдруг он не заметил, как Дина прошла во двор, — Цаля несколько раз заходил в дом, всякий раз удивляясь, что застает Ханцю одну. Ханця встречала его печальным и встревоженным взглядом.

— Она скоро придет, она ведь знает, что вечером я уезжаю, — утешил он и себя и Ханцю, хотя уже предчувствовал, что Дина задержалась неспроста. Вероятно, что-то случилось. Он подождет еще немного, и если Дина не появится, то поедет к ней на фабрику. Так или иначе, но сегодня, видно, ему уже не уехать. Даже если б она сейчас пришла, навряд ли он успеет к поезду. Его ждет, конечно, суровое наказание за нарушение воинской дисциплины, за неявку к назначенному времени на сборный пункт, но как можно уехать, не зная, что случилось с Диной? С человеком, работающим у станка, всякое может приключиться. Можно, не дай бог, и без руки остаться, если не хуже. Его могут спросить, кем она ему приходится? Почему он решился на такой тяжкий проступок ради этой девушки? Он ее жених, ответит Цаля, и то же самое он скажет сейчас Ханце.

Запыхавшийся, но с улыбкой на лице, очевидно чтобы никого не напугать, влетел в дом Лейви и прямо с порога возвестил:

— Дина только что позвонила мне на работу, она срочно выезжает с группой рабочих в подшефное село. Неотложное задание. Вы не волнуйтесь, тетя Ханця. Дина попросила меня передать вам, чтобы вы не тревожились, а вас, — обратился он к оцепеневшему Цале, — она просит извинить ее за то, что не сможет проводить к поезду. Она поручила это мне. Я на извозчике. Если вы готовы, мы можем отправиться.

Сидя рядом с Лейви в фаэтоне, который несся, слегка подпрыгивая на рессорах, к вокзалу, Цаля все еще не верил, что он и впрямь уезжает. А не свернуть ли к фабрике, узнать, в какое село поехала Дина, и махнуть туда? За сутки можно обернуться. Нет, не станет он нарушать воинскую дисциплину.

Когда поезд уже тронулся, Лейви, идя рядом с вагоном, крикнул стоявшему у открытого окна Цале:

— Дина просила узнать, не забыли ли вы взять свои вещи? Вы ничего не оставили?

Вагонные колеса вдруг стали отчетливо выстукивать: «Э‑тл, Э‑тл». Чем дальше, тем сильнее и громче.

14

И вот он снова в Рахниевском лесу. На извозчичьей подводе тащится через лес в гору и под гору, не зная сам, почему и зачем едет он сейчас в местечко. Кого он хочет там убедить, что по окончании института ему захотелось обосноваться в местечке и он приехал посмотреть, не найдется ли для него работа? Кого он хочет убедить в этом? Своего возницу, молодого балагулу, который не сегодня-завтра тоже уедет отсюда навсегда? Или самого себя? Ну и что проку, если и удастся в местечке узнать о Дине несколько больше, чем рассказал возница? Недели две тому назад, перед осенними праздниками — «грозными днями»[5], он вез Дину Роснер со станции, она приезжала навестить могилу отца. Она все еще такая же красивая, как была. Сияет, как солнце. На днях он ее встретил с мужем на станции. Они снимали здесь, в ближнем селе, дачу. Его это не интересовало, он и не спрашивал, как село называется. Муж у нее представительный, высокий, солидный. Инженер. Но он старше ее, и, видать, намного. Рассказывают, был у нее другой жених, молодой, студент один. Но вмешалась одна девушка, как раз Динина подруга, и свадьба расстроилась. Та девушка, Этл ее зовут, тоже довольно красивая, но до Дины ей, конечно, далеко. Таких красавиц, как Дина, не найти, хоть весь свет обойди. Но зато Этл образованная. Студентка, на инженера учится.

Возница, очевидно, не узнал его, все допытывается, кто он и почему его так интересуют Роснеры. Неужели он за эти полтора года так изменился, что его и узнать нельзя? Наверно, этого молодого извозчика не было в то лето в местечке. Во всяком случае, когда Цаля впервые приехал в эти места и извозчики у станции кинулись к нему, вырывая из рук чемодан, он среди них этого парня не видел, и в клубе, среди народа, приходившего на лекции, он тоже не замечал его.

— Сказали тоже! Как вы могли меня заметить, если я жил тогда в Бершиловке! — воскликнул возница, приподнявшись на козлах, чтобы лошаденка не вообразила, будто о ней забыли и, если уж ее не подхлестывают, значит, она может делать все, что ей заблагорассудится. — Здесь «главным» извозчиком был Иоэл, а в Бершиловке я был «главным». Бершиловка тоже славное местечко. Оно недалеко отсюда, всего верст восемь будет, но намного меньше нашего. Я-то как раз здешний, и если вы, говорите, бывали у нас, то знаете, должно быть, и тестя моего, кузнеца Цемаха. Первая от моста кузница — его. Я зять Цемаха, Файтл, может, слышали?

Пробежав немного рысью, лошадка снова стала степенно вышагивать, насторожив уши, точно почуяла, что хозяин повел речь о ней.

— Обратно я переехал лишь этим летом. В Бершиловке больше нечего делать. Некого везти к поезду. Народ разъехался по всему белу свету, кто в крымские или херсонские степи, кто в Биробиджан, ну а тот, кто имел право голоса и было чем перебиться первое время, тот подался в город. Я тоже было записался на Херсонщину, чуть лошаденку не продал, но тут вдруг женушка моя передумала, уперлась — без родителя ни на шаг. А Цемах, тесть мой, значит, записался как раз в Биробиджан. Ей хочется в Биробиджан, пусть будет Биробиджан. Но все дело в том, что ее батя, тесть мой, значит, пока не торопится и в Биробиджан. Без дела он покуда не сидит, и ему, говорит он, еще не приспичило прикрывать кузницу. Я, можно сказать, тоже пока не бездельничаю. Была, слава богу, орава извозчиков, а остался, грех жаловаться, один я. А местечко теперь на месте не сидит. Все уезжают. Скоро и здесь некого будет возить. Но что же, есть здесь в окрестности два-три местечка, оставшиеся совсем без извозчиков. Если кто оттуда захочет уехать, ему без меня не обойтись. На себе пожитки к станции не потащишь. Ну, а уж когда и оттуда некого будет везти, отвезу я тогда к поезду самого себя и прости-прощай кнут и телега…

Любопытно, что́ сказал бы этот вот самый балагула, без умолку толкующий про невеселые местечковые дела, узнай он, что его седок, получив в то лето письмо от Дины, в котором она писала о том же, о чем рассказывает теперь Файтл, был готов простить Липе все и вся, если бы тот мог запретить выезд из местечка — стать у мостика и не выпускать ни одной подводы, а те, что успели проскочить, возвращать обратно. И чтобы начал он с нее, с Дины. Как все это было глупо и по-мальчишески. Он тогда думал, что голыми руками можно остановить мчащийся поезд. Вот он, Цаля, сам сейчас будет в местечке. Разве он может кого-то задержать? Чем? Тем, что расскажет, как здесь все изменится через десять — пятнадцать лет? Что через десять — пятнадцать лет здесь у каждого будет занятие, к тому времени не останется ни одного местечка без завода или фабрики? Ну, а тем временем чем заняться? Сидеть и ждать, пока настанет тот счастливый час? Каким глупым и ребяческим было тогда желание убедить и себя, и Дину, что по окончании института он поселится в местечке, и как глупо и по-ребячьи поступает он теперь, думая, что, пройдя по улочкам, погуляв по шоссе, он утолит этим свою щемящую тоску. Почему и зачем он едет сюда, когда каждая ветка здесь в лесу напоминает о ней, когда в шорохе деревьев слышится ему звучанье ее имени, а птицы в вышине кричат ему вслед: «Вернись! Вернись!..»

Цаля сам знает, что надо бы вернуться, но подвода словно приковала его к себе и уже не отпустит, видно, пока колеса не застучат по мостику, давая знать, что прибыли.

Первый, кто сразу признает его и наверняка обрадуется, будет Липа.

«Ну, братец, — спросит его Липа, — кто был прав? Я ведь предостерегал тебя: не имей дела с барышнями из «порядочных семей». Теперь ты, братец, сам видишь: классовая борьба касается и любви, ого, еще как касается».

А потом Липа поведет его в домик с белым сифоном, намалеванным на красной ставне, и станет показывать, как ловко один за другим глотает он шарики мороженого, которое ему, Цале, придется заказать. Что еще может сказать ему Липа? Еще он может сказать, что, когда предупреждал Цалю о Динином происхождении, а затем, когда Дина переехала в город, послал письмецо на фабрику, он хотел этим уберечь его от потери классовой бдительности. Да, только ради того, чтобы Цаля не сбился с правильного пути, он, Липа, придумал, будто у Цали есть невеста в Ленинграде, и рассказал об этом Дине. Липа не удивил бы его этим. Но почему Иоэл-балагула предостерегал Дину, сказав ей почти то же, что потом Этл сказала Цале? Когда Дина пересказала ему тогда слова Иоэла, Цаля думал, что старый балагула сделал это по просьбе Липы, что Иоэл дал себя уговорить, будто Цале грозит опасность со стороны мелкой буржуазии. Комсомолец Шлифер был ему все-таки ближе, чем Роснеры, хоть Иоэл и заступался за них. Так Цаля думал тогда. Теперь же он знает: поговорить с Диной просила Иоэла Этл, заблаговременно, так сказать, подготовить ее к тому, что может случиться и что в конце концов случилось. Как он не сообразил этого тогда, когда сидел между Этл и Диной в санях, мчавшихся сквозь этот же лес?

Если бы Файтл мог себе представить, что его седок мысленно находится теперь в санях у Иоэла, он, быть может, не стал бы возвращать Цалю на свою подводу, вдруг перебив его воспоминания вопросом:

— А куда прикажете завезти вас? Заезжих дворов, как в прежние времена, у нас теперь нет. Дворы остались, но хозяев не стало, уехали.

Файтл так и не дал ему вернуться в сани к Этл и Дине, забраться под запорошенную полсть и поговорить с ними молча, взглядами, рукопожатиями. Раз пассажир едет из самого Ленинграда, он, должно быть, везет кучу новостей, а какой балагула не охотник до новостей. Но Цаля ничем особым не мог удивить своего возницу. Все, что он рассказывал, уже не было для Файтла новостью. Увидев, что ничего примечательного не дождется от седока, Файтл вернулся к прежним расспросам, откуда, мол, Цаля так хорошо знает Роснеров. И Цаля должен был вновь повторить:

— Я поселился в заезжем доме, что возле рыночка, а Роснеры жили напротив. Вот я и видел часто вашу Суламифь.

— Вы даже знаете, что младшую дочку Ханци прозвали Суламифь? Послушайте, а может, завезти вас к нашему завклубом, раз вы говорите, что знаете его? Я взял бы вас к себе, но у Липы вам будет просторнее. Он теперь живет в доме Роснеров. Дом пустовал, он и занял его.

— Значит, у них не отняли дом? — обрадовался Цаля тому, что дом остался за Роснерами, словно от этого зависело возвращение Дины. Но через минуту он заставил себя широко открыть сомкнувшиеся было глаза, чтобы не видеть, как в боковой комнатушке, где Дина в первый раз его поцеловала, разгуливает теперь Липа.

Приехал бы он утренним поездом, не пришлось бы ночевать здесь, вечером можно было и уехать. Что ему здесь делать? Пройтись по местечку, и все. Файтлу он мог сказать, что есть здесь у него дело, себе он этого не скажет. Он просто дал волю своему сердцу. Когда бородатый дежурный по вокзалу объявил, что через пять минут отходит поезд, тот самый почтовый поезд, который впервые привез его позапрошлым летом в местечко, у него дрогнуло сердце. За эти пять минут все и произошло: вместо билета на ленинградский поезд он попросил у кассира билет на почтовый, а теперь сам не знает, ради чего тащится на подводе в гору и под гору сквозь печальный осенний лес, точно так же, как не знает и того, зачем приехал вчера из Ленинграда туда, откуда все его письма возвращались с одной и той же надписью на конвертах: «Дина выехала в другой город».

Это, конечно, Лейви посоветовал отправлять обратно письма и скрывать, куда переехала Дина. И то, что Дина не проводила его тогда, а послала вместо себя Лейви, вероятно, тоже было сделано по его совету. Когда поезд тронулся и Лейви спросил, не забыл ли Цаля своих вещей, все ли взял с собой, он должен был уже тогда понять, что Дина ничего не скрывает от Лейви. Наверно, он же подсказал Дине, что Этл не случайно приезжала, когда Цаля гостил здесь, так же как не случайно, что той зимой Цаля остался у Этл в купе.

Чего только не передумал он за полтора года со дня разлуки с Диной. Не раз пытался он убедить себя, что Лейви, о котором Этл тогда в скверике сказала, будто он мог бы сделать Дину счастливой, просто из мужской ревности возводил на него напраслину. А Этл, которая не скрывала, что была влюблена в Цалю, тоже поступала так из девичьей ревности, а вовсе не потому, что почувствовала, как уверяла, будто Дине грозит опасность и она, Этл, не может допустить, чтобы с гордой местечковой красавицей случилось то же, что с гордой горянкой Бэлой из «Героя нашего времени».

Чего только он за эти полтора года не передумал и все же не мог понять, почему до сих пор от него скрывают, где находится Дина. Случайно встретив Цалю на Невском, вскоре после его возвращения из военного лагеря, Этл сказала ему, что Дина вышла замуж, добавив с особым удовольствием, как ему показалось, что это произошло месяца через три или четыре после его отъезда. После этого тем более нечего скрывать, куда Дина переехала. Больше всего его удивляет Этл. Неужели ей непонятно, что если Дина могла за какие-нибудь три-четыре месяца забыть обо всем и так быстро нашла себе мужа, что такая Дина стала ему совершенно безразлична. И если он однажды и спросил у Этл, где теперь живет Дина, то лишь потому, что хочет отослать ей фотографию, где оба они — он и Дина — сидят, склонив друг к другу головы. И ее письма к нему хочет он вернуть ей. За кого его Этл принимает, полагая, что он ей поверит, будто она, которая сама ему, Цале, рассказала, как хорошо живется Дине и что она готовится стать матерью, — не знает, куда переехала ее подруга. Непонятно, Этл скрывает от него, где находится Дина, потому, что даже и теперь не уверена, не поедет ли он к Дине, или же потому, что все, что она рассказала, ею же выдумано?

Однако того, что он сам, чуть ли не на другой день после получения диплома, отправится на поиски Дины, Цаля от себя не ожидал.

Единственный, кого Цаля, выйдя на перекрестке из трамвая, хотел бы встретить, был Годл. Веселый и шумливый Годл тут же сказал бы ему, куда направиться — к светло-желтому двухэтажному особняку с узорчатым балконом, заменившим однажды ему и Дине местечковое крылечко, или вверх по улице, к вымощенному брусчаткой двору с высокими чугунными воротами, у которых он встречал Дину, когда она возвращалась с работы. Если Дина действительно переехала, Годл не стал бы скрывать куда. Но Годла он пока не встречал, а слоняясь по тротуару и поглядывая на балкон, все равно ничего не узнаешь. Не пойдет же к ее дяде спрашивать, где можно видеть Дину.

Улицу, где жили Роснеры, он, бывало, мог пройти за считанные минуты, теперь же путь тянулся невероятно долго. Когда он наконец увидел перед собой двор, ему уже не хватило сил войти туда. Еще шаг, казалось ему, — и сердце остановится.

Когда некоторое время спустя он опять оказался у ворот, было уже довольно темно. Но прошло несколько долгих мгновений, прежде чем он позвонил к Роснерам.

В дверях показался высокий молодой человек в кителе с блестящими пуговицами.

— Простите, — чуть отступил Цаля. — Я, очевидно, не туда попал. Года полтора назад тут жили Роснеры.

— Они и теперь здесь живут.

Молодой человек ввел Цалю в освещенную комнату. Он мог и не называть себя. Цаля сразу узнал Дининого брата Мойшла. У него, как у Дины, было тонкое продолговатое лицо и темно-серые глаза, только слегка навыкате.

— Я вас тоже сразу узнал, хотя мы встречаемся впервые, — у Мойшла, как и у Дины, был приятный грудной, чуть хрипловатый голос. — Меня вообще трудно застать дома. Я все больше в плавании. Простите, я позову мать.

Слишком спокойно выходил Мойшл из комнаты, трудно было заподозрить, что он ушел предупредить Дину. Но почему Цале послышались Динины шаги в соседней комнате? Это, наверно, большие стенные часы, которые Роснеры привезли с собой из местечка, подсказали ему, что Дина теперь там. Часы без устали твердят: «Ди-на, Ди-на».

Как сильно изменилась Ханця за эти полтора года. Голова совсем седая, а глаза — еще печальнее, чем были. Она остановилась у порога и тихо, словно должна скрывать от кого-то здесь его имя, сказала:

— Цаля?

Он встал и, протягивая ей руку, смущенно спросил:

— Как вы себя чувствуете?

— Спасибо. Садитесь, пожалуйста. Вы здесь в командировке?

Не подсказывает ли она ему, что он должен ответить? Ведь ее глаза выдают, что она знает, зачем он сюда приехал. Ханця хочет скрыть от сына, что он, Цаля, приехал искать Дину?

— Да, в командировке, — растерянно ответил Цаля и почему-то добавил: — Я здесь третий день и завтра же собираюсь уехать домой.

Цалю не удивляло, что Ханця не спрашивает, почему он не зашел к ним раньше, вчера или позавчера. Разве он сам не понимает, какое это ребячество — то, что он вообще зашел сюда, и то, что он сидит тут сейчас, не отрывая глаз от большой Дининой фотографии, висящей в рамке под стеклом на противоположной стене. Это та самая рамка, которую он послал ей вместе с портретом, после того как брал его с собой в Ленинград для увеличения. А надпись на обратной стороне Дина оставила?

— Мойшл, — сказала Ханця сыну, — сходи, пожалуйста, в магазин, купи чего-нибудь к чаю. — И, обратившись к Цале, она по-матерински заботливо, как всегда, когда он запаздывал к завтраку, спросила: — Вы ведь, наверно, проголодались? Нет, нет, боже упаси, никуда вы не пойдете. Вы останетесь у нас ночевать.

Значит, его не обманывали. Дина действительно уехала. Ханця не оставляла бы его ночевать, если бы Дина жила в этом городе… И все же у него было такое чувство, будто Дина сейчас войдет сюда…

Мойшл, очевидно, нарочно задерживается в магазине, чтобы не мешать матери с глазу на глаз побеседовать с гостем. Но от Ханци он услышал лишь одно — у нее похитили Дину, похитили среди бела дня… Кроме этого, он ничего от нее не узнал. Цаля хочет вспомнить: откуда была родом продавщица из кондитерской на Литейном? Кажется, тоже из какого-то местечка, и ее тоже, жаловался хозяин, похитили среди бела дня.

Утром перед уходом на работу молчаливый и задумчивый Мойшл спросил как бы мимоходом:

— Вы не помните, кто это сказал: «Лишь тот достоин счастья, кто обретет его в бою»? — И, не дожидаясь ответа, добавил: — Безрассудно гнаться за тем, от чего сам убежал.

Закрывая за собой дверь, Цаля знал, что уходит навсегда. Никогда больше не вернется он сюда. Но он знал также: приведись ему когда-нибудь прийти в этот дом, его всегда примут здесь как родного. Для этого дома он как птица, которая всегда возвращается в свое гнездо.

Может быть, прав Мойшл, который так же, как и Ханця, скрыл от него, где находится Дина. Может, прав он и в том, что безрассудно гнаться за тем, от чего убежал. Но ведь Цаля не убегал. Он просто не понял, что Дина совсем не такая, как другие девушки, не понял, проглядел, потому так и вышло.

Да, он понимал, что безрассудно гнаться за потерянным, но теперь он не уверен, что не вернется больше и не будет снова бродить под тем балконом, около чугунных ворот… Его приведет сюда все та же тоска, что заставила его вдруг отказаться от билета на ленинградский поезд и сесть на поезд, привезший его к Рахниевскому лесу. Тяжелая тоска беспрестанно переносит его, как на крыльях, в прошлое и все время предвещает, что здесь, в местечке, он встретит ее — Дину…

— На днях было письмо от Иоэла, — вернул его Файтл к действительности, — не плохо живется ему там, на Херсонщине, пишет он. Здорово пригодилось, пишет, что был извозчиком. Он и там к лошадям приставлен. Одно только, скучает, пишет он, по дому. По местечку, по лесу тоскует.

«Тосковал ли кто-нибудь по этому местечку, по этому лесу так, как я», — хотел было Цаля ответить Файтлу, но сказал лишь:

— Вы меня высадите у мостика. Мне тут еще надо в одно из ближних сел. У меня там дела.

15

Но едва выехали из леса, Цаля соскочил с подводы и, махнув рукой Файтлу: не жди, мол, — тихим, сдержанным шагом поднялся на шоссе и остановился. Так останавливаешься, вернувшись через много лет, в дверях покинутого тобой дома, где никого из родных уже нет, но сохранилось все, что было перед уходом, по чему тосковал издалека. И оттого, что все это сохранилось, тоска становится еще больше. Да, здесь все сохранилось, как было почти два года тому назад, подумал Цаля, и у него пресекалось дыхание. Вон виднеется верба, у которой паренек с шапкой курчавых волос познакомил его с Диной, а вон деревянный мостик, где он бродил до позднего вечера, всматриваясь в каждую парочку, не идет ли та, что днем, в читальне, так гордо и холодно ответила ему при Липе: «Нет, вы ошибаетесь, мы с вами не знакомы». Как и тогда, вербы стоят, склонившись над дремлющей речушкой, но тогда лето только начиналось, вербы были зеленые, а теперь они пожелтели; в тот ранний вечерний час солнце еще только садилось в речку, а теперь оно уже заплыло далеко за лес. Вот здесь, на лугу, он впервые взял Дину за руку и не выпускал ее из своей, пока они не подошли к кузницам, откуда начинается местечко.

Тоска, все та же тоска, что привела Цалю сюда, вела его теперь по шоссе и, когда он подошел к лесу, вырвалась из него в крике:

«Ди-на! Ди-на!..»

Подождав мгновение, лес донес обратно: «Ди-на! Ди-на!..» — И эхо прокатилось по шоссе до самого местечка.

Там уже, наверно, знают о том, что он приехал. Первого, конечно, Файтл-балагула известил Липу. Но что-то никого на дороге не видно. Позапрошлым летом в этот вечерний час на шоссе было полно гуляющих! Вот показались двое. Они сошли с мостика и идут сюда. Не Липа ли один из них? Его-то и не хотелось бы теперь встретить. Цаля перешел на другую сторону. Парочка прошла мимо, словно не заметила его. Ну, а Цаля, когда провожал, бывало, вместе с Диной луну до леса и от леса до мостика, разве он замечал всех, кого встречал на шоссе?

Когда Цаля через некоторое время перешел мостик, откуда уже виднелся заезжий дом, ему нечего было опасаться, что его заметят. Свет тусклых огоньков в окнах падал не дальше крылечек. Но он все же пошел закоулками и неожиданно забрел на улочку, где находился клуб.

Еще издалека он услышал шум. Теперь понятно, почему ему никто не повстречался по дороге. Должно быть, в клубе лекция. Но ведь сегодня не канун субботы и не канун воскресенья. И теперь, когда из местечка уехало так много людей, вряд ли может собраться столько народу, сколько бывало на его лекциях. Почему же там так шумно? Он не помнит, чтобы на какой-нибудь из его лекций клуб был так переполнен, как сейчас, — стоят даже под окнами. Народ, видно, так захвачен происходящим в зале, что его, Цалю, и не заметили. Даже Файтл-балагула, стоявший у входа, кажется, не увидел его.

На низкой сцене, у длинного стола, застланного красной скатертью, сидел Липа и без устали звонил в колокольчик. Возле Липы стоял молодой человек в очках. Он отвечал на вопросы, сыпавшиеся со всех сторон. Липа придвинул большую лампу-молнию к себе поближе и смотрит теперь прямо в сторону Цали. Он, очевидно, заметил его. Чего доброго, Липа, не спросившись, даст ему слово. Но что он, Цаля, может сказать? Он покуда сам еще не разобрался, зачем нужно оставлять местечко и ехать бог знает куда. За деньги, израсходованные на такое путешествие, можно было бы здесь же, на месте, построить завод и обеспечить всех работой. Непонятно также, зачем это нужно всем становиться земледельцами, почему не рабочими? Иоэл вот уже второй год на Херсонщине, а все скучает по родным местам.

Стоя так, опершись о стенку в переполненном зале, Цаля вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Он повернул голову и заметил у дверей белокурую девушку с мальчишеской стрижкой. Словно боясь, что она может внезапно исчезнуть, он ринулся к ней, чуть не крикнув во весь голос: «Фрума!»

Они вышли во двор.

— Вы приехали вместе с ним? — спросила его растерявшаяся от неожиданной встречи Фрума.

— С кем?

— Ну, вот с этим вербовщиком.

Неужели Фрума, дальняя Динина родственница, тоже подсказывает ему, как и Ханця, чем он должен объяснить свое внезапное появление в местечке? Или она и вправду не догадывается, что привело его теперь сюда из далекого Ленинграда?

— А я подумала, что вы тоже вербовщик, — повторила Фрума, отойдя подальше от раскрытых окон. — Вы давно приехали?

— Только что с подводы.

— Значит, еще никого не видели. — Цале показалось, что Фрума обрадовалась. — И долго пробудете у нас?

— Сам не знаю. Если попадется подвода до станции, может, уеду еще сегодня. — Он осторожно взял ее под руку. — Вы кого-нибудь ждете? Нет? Тогда давайте прогуляемся. В Ленинграде теперь глубокая осень, а у вас еще лето в разгаре.

Фрума понимала, что он звал ее прогуляться не для того, чтобы она ходила молча. Как только они вышли из клуба, она почувствовала, что ему нужно спросить о чем-то очень для него важном, но он не знает, как и с чего начать, и ее не удивило, что начал Цаля с вопроса, не собирается ли и она уехать.

— Пока нет, — ответила Фрума, — но, наверно, мы тоже уедем.

— И вы не будете скучать по местечку?

Она посмотрела на него своими светлыми близорукими глазами:

— Как можно не скучать по дому? Буду, конечно. Но дома делать нечего.

— А раньше?

— Когда раньше?

— Ну, когда я здесь был. Позапрошлым летом у вас, мне кажется, тоже не было ни заводов, ни фабрик, однако никто не уезжал. Все сидели на месте.

— Вам это только казалось. Тогда тоже уезжали. Но, конечно, не столько народу. За два года у нас многое изменилось. Всюду за эти два года многое изменилось. Вы узнаете этот дом? Теперь здесь живет Липа.

— Я знаю.

— Вы уже видели его?

Почему Фрума так испугалась, почему с такой странной тревогой спросила, не видел ли он Липу? Он был рад, что может ей ответить:

— Нет, мне сказал подводчик.

— Файтл?

Каждая звездочка на той полоске неба, что висела над улочкой, была ему так же хорошо знакома, как вот эти ступеньки у заднего крылечка Дининого дома, как этот домишко, что напротив, с привалившимся к нему полуразрушенным сарайчиком, как одноэтажный кирпичный домик местного фотографа под холмом и церковь с позолоченным куполом на холме.

У заколоченных кузниц по ту сторону мостика их встретил смешанный запах ночного осеннего леса и лениво текущей зеленоватой речушки.

— Как быстро летит время, — сказал Цаля, притрагиваясь рукой к каждому шоссейному столбику, — кажется, только вчера мы гуляли тут втроем, и вот прошло уже почти два года.

— Неужели уже два года? — переспросила Фрума, и, как бы доверяя ему тайну, которую, кроме нее, никто здесь не знает, она тихо, чтобы можно было тут же отказаться от сказанного, проговорила: — Она недавно была здесь.

— Знаю.

Фрума остановилась.

— Мне рассказывал балагула. Она приезжала, говорил он, навестить могилу отца.

— Что еще рассказал вам Файтл?

— Он рассказывал о ее муже.

— Здесь она была одна. Мы с ней гуляли весь вечер… — И тихо, все еще колеблясь, сказать или нет: — Она спрашивала о вас, были ли вы здесь.

Цаля крепче прижал к себе Фрумину руку и замедлил шаг, часто останавливаясь, словно дорога шла в гору.

— Откуда она взяла, что вы должны здесь быть? — еще тише спросила Фрума, сворачивая к речке, расшумевшейся в вечерней тишине. — Она просила меня передать вам, если я вас когда-нибудь встречу, что она никогда никого так не будет любить, как любила и до сих пор любит вас. — Фрума посмотрела на него, словно спрашивала: «Где вы были две недели назад? Ах, если б вы приехали две недели назад!..»

Теперь, когда он знает, что и Дина всего две недели тому назад бродила по этому шоссе целый вечер, что и ее привела сюда та же тоска, ему не о чем больше расспрашивать Фруму. Только одно ему еще хотелось бы узнать — крикнула ли и Дина, подойдя к лесу: «Цаля!» И так же ли громко прокатилось эхо над вершинами деревьев, отдаваясь по всему лесу?

— Она не виновата.

Это Дина просила ему передать? Или сама Фрума, которая когда-то не оставляла их ни на один вечер вдвоем, только что придумала оправдание для Дины, чтобы она осталась для него такой же, как тогда?..

— И если хотите знать, Этл тоже не виновата, — продолжала Фрума, останавливаясь у речки. — Я, например, ни одной минуты не верила в то, что вы женитесь на Этл, хотя все считали вас ее женихом. Этл сама и пустила этот слух. Она мне потом говорила. Она еще и теперь думает, что Дина не была бы счастлива с вами, и не жалеет, что своим внезапным приездом из Ленинграда и рассказами о ваших с нею ленинградских встречах отдалила от вас Дину. Она не отрицает, что добивалась этого. Но о вас Этл плохого слова Дине не сказала. И как она могла говорить плохо, если была в вас влюблена, да и теперь еще любит. Она сама призналась мне. Этл тоже была тут недавно. Что еще она мне сказала? Как ни любит она вас, но, разлучив с вами Дину, все равно не вышла бы за вас. Наши девушки так не поступают, а если и случается, то очень редко…

— Где живет теперь Дина? — спросил Цаля, бредя по колено в молочном тумане, стлавшемся по лугу.

Фрума не ответила.

Неужели он спросил так тихо, что она не расслышала? Он собрался было повторить вопрос, когда она отозвалась:

— Этого я не могу вам сказать.

Его не очень удивило, что Фрума ответила ему почти так же, как Ханця, и все же в этот раз у него перехватило дыхание, словно своим ответом Фрума отняла у него последнюю надежду.

— Это Дина вам запретила говорить, где она?

— Хотите знать правду? — Фрума всматривалась в него своими близорукими глазами и, не отводя взгляда, ответила: — Да, она. Ну, что это даст вам, если вы узнаете, где она? — И снова тихо, как бы доверяя тайну: — Вот если бы вы ее встретили месяца через два-три после того, как она вышла замуж… Вы удивляетесь, я понимаю… Ну да, конечно… Но если бы вы знали, как она вышла замуж…

Туман уже перекочевал с луга на шоссе, и оно напоминало собой сейчас разлившуюся реку. Заросшая тропинка, по которой они поднимались на шоссе, была совсем уже не видна.

— Все началось с того, что Этл тогда приехала вслед за вами. Теперь Дина знает, что вы тут ни при чем, но тогда… Нет, так полюбить может, кажется, только местечковая девушка… Если бы вы знали, как она вас любила, а кто любит, тот ревнив, а ревность, говорят, ослепляет. Но Дина слишком горда, чтобы показывать свою ревность… Вот она и придумала, будто ее посылают на несколько дней в село, и сама спряталась до вашего отъезда у своего троюродного брата, у Лейви. Но вы, может быть, подумали, что Лейви виноват? Нет. Наоборот. Вы как раз нравитесь ему, но Дина не из тех, кого можно легко уговорить и переубедить. Вот у Лейви она и познакомилась со своим будущим мужем. Это произошло вскоре после вашего отъезда.

— Я тогда не мог остаться и так чуть не опоздал на сборный пункт.

Зачем он оправдывается? Для того, чтобы она передала его слова Дине? Разве Дина не знала этого?

Они снова вышли к лесу.

— Дина, конечно, и не думала, что инженер, который назвал себя старым другом Лейви, станет ее мужем. Хотя такие, как он, могут нравиться. Высокий, стройный, вообще приятный человек. Но старше ее. Лет на десять-одиннадцать старше. Как только увидел Дину, он уже от нее не отставал. Куда бы она ни шла, он попадался ей навстречу, к кому бы ни зашла, заставала его. Однажды, — это случилось, рассказывала мне Дина, месяца через три после их знакомства, — гуляя вечером в ботаническом саду, они встретили компанию знакомых. Выйдя из сада и проходя мимо загса, что на углу улицы, один из его приятелей, будто в шутку, сказал: «А знаете, что мне пришло в голову?» Дина даже не поняла, как это произошло, но через несколько минут девушка из загса уже поздравляла ее и желала счастливой семейной жизни. Дина смотрела на нее, и ей было невдомек, как девушка не сообразит, что все это не больше чем шутка. Все, что в тот вечер происходило, Дина воспринимала только как шутку. За шутку она приняла и то, что они зашли по дороге в магазин и купили там вина и закусок, и тосты, которые потом провозглашались в комнате у супруга, и лишь потому, что Дина рассматривала все происходящее как игру, она позволила ему поцеловать ее, когда собравшиеся за столом стали кричать «горько!». А когда гости начали расходиться домой, Дина тоже встала из-за стола и удивилась, что он спрашивает ее, куда она собралась. Как ни убеждал ее муж в тот вечер, что это вовсе не шутка, что ее дом теперь здесь, у него, он вынужден был отвести ее к матери. И хотя Дина уже поняла, что прогулка в ботанический сад и неожиданная встреча со знакомыми были заранее подстроены, она рассказывала об этом матери, как о веселой проделке.

Как слепой, добирался Цаля до мостика, и здесь он остановился, загородив Фруме дорогу.

— Вы хотите знать, что было дальше? — продолжала Фрума. — Теперь это для вас неважно, но тогда… Шутка кончилась тем, что начиная с того дня от Дины стали утаивать ваши письма. Как раз тогда, когда она ждала их и нуждалась в них. Получила бы она тогда хоть одно ваше письмо… или приехали бы… Я, может быть, не должна говорить… Однажды она написала вам, просила приехать. Но не отослала письма. Ханця, по сей день не простившая зятю его проделку и говорящая о нем не иначе как о человеке, среди белого дня похитившем у нее дочь, в конце концов сама отвела к нему Дину. Она ведь не ребенок, сказала ей Ханця, и должна понять: то, что случилось, перестало быть шуткой, тем более что в местечке уже все известно. Но его женой Дина стала только через три месяца после свадьбы. Вот как оно все было. Слишком поздно вы приехали, Цаля. Слишком поздно. Не ищите ее больше. Для вас лучше не знать, где она. Ну, скажу я вам, где она живет, вы начнете писать ей. Зачем? Вы ее не знаете, полагая, что она станет отвечать вам. Будьте довольны тем, что на свете живет человек, который любит вас, любит, может быть, так, как никто никого не любил. Но она никогда не будет принадлежать вам. Никогда, сказала она мне. Послушайтесь меня, возвращайтесь домой и не ищите ее.

В тот же вечер он на случайно подвернувшейся крестьянской подводе уехал из местечка, уверенный на этот раз, что уже навсегда.

16

…На завод, где предстояло разместить важный военный заказ, инженер-капитан Шлифер прибыл прямо с фронта. Он приехал всего на два дня и оба этих дня был до того занят, что не хватило времени даже на то, чтобы толком пройтись по заводу. Он почти бегом осмотрел его. Не задержался даже в цехе, который больше других будет занят спецзаказом. Цалел только чуть медленнее прошелся по этому цеху и потому больше, чем в других, ощутил зимнюю стужу, которой веяло от замерзших окон, от стен, от цементного пола.

Уже почти у самого выхода он вдруг остановился. Был уверен, что это ему померещилось, но все же вернулся и не спеша приблизился к токарному станку, у которого спиной к нему, к Цалелу, стоял человек в широких катанках, сером ватнике, зеленых стеганых штанах и в шапке с опущенными ушами. В движениях этого человека, которого он раньше видел мимоходом, было что-то заставившее Цалю остановиться почти у самого выхода и вернуться. Теперь, не доходя нескольких шагов, он снова остановился, на этот раз, чтобы на лишний миг продлить милый ему обман чувств.

Никто из них не мог бы потом рассказать, что произошло в тот короткий миг. Схватив ее за руки, он все еще не верил, что это она, и словно ему все еще надо было убедиться в этом, не переставал повторять про себя и вслух:

— Дина, Диник, дорогая…

Она что-то спросила, но так тихо, что он почти не расслышал. Кажется, она спросила, можно ли ее еще узнать. Он удивился: разве она не знает, что совсем не изменилась, что она такая же, как была. Он поспешил сказать ей:

— Такая же, как была. Та же Суламифь.

— Суламифь с выплаканными глазами…

— Но с той же светлой улыбкой. Сказать тебе, о чем я только что вспомнил? Ты, вероятно, уже давно забыла про это, но я ничего не забыл. Хочешь, я перескажу тебе все, о чем мы говорили в тот вечер, гуляя по шоссе и сидя у тебя на крылечке? Когда мы перед моим отъездом сидели у тебя на крыльце и ты говорила, что если не найдешь работу в местечке, то переедешь к брату в город и поступишь на завод, я невольно посмотрел на твои руки и не мог себе представить, как эти нежные пальцы прикоснутся к машине. Мог ли я тогда думать…

И, не смущаясь тем, что все смотрели на них, он припал к ее измазанным, натруженным рукам, пахнувшим машинным маслом, металлом, морозом…

— Я знала, что ты жив, — сказала Дина, глядя на него влажными глазами, — я запрашивала в Бугуруслане, в Центральном адресном бюро, и мне недавно прислали твой ленинградский адрес. Я написала бы тебе после войны…

— Этого адреса нет больше, Диник, — голос у Цалела дрогнул. — Беда случилась ночью, когда я был на заводе. Жена с ребенком не успели спуститься в убежище. Снаряд настиг их на лестнице. После несчастья завод не стал больше задерживать меня, и я ушел на фронт. Расскажи о себе. Как ты попала сюда? Где находятся твои?

— Я здесь с детьми. Муж с первого дня войны на фронте. Скоро год, как от него нет писем. Мама с сестрой и Годлом эвакуировались в Ашхабад. Мойшл на флоте. Часто получаю от него письма. Я поступила здесь на завод и стала, как видишь, токарем. Ты служишь здесь или только проездом?

— Позавчера прибыл с фронта и сегодня лечу обратно. Когда ты кончаешь? Я попрошу, чтобы тебя отпустили пораньше.

— Нет, нет. Не надо.

— Тогда я подожду у ворот.

Дина на минуту задумалась и, включая станок, сказала:

— Запиши мой адрес. Я живу еще с одной эвакуированной. — Она торопилась поставить его в известность, что живет в комнате не одна, и в этом он тоже узнал прежнюю Дину, и хотелось спросить, не зовут ли ее соседку по комнате Фрумой.

Цаля долго бродил по темным улицам большого, занесенного снегом города, пока добрался до глухой, затерявшейся улочки с одноэтажными деревянными домишками и низкими заборами.

В один из этих домишек с занавешенными окнами Цаля постучался, и через минуту, почти упираясь головой в потолок, уже стоял против Дины в маленькой узкой комнатушке, чувствуя, что теряет над собой власть и сейчас припадет к ее улыбающимся губам. Но ей достаточно было, закинув голову, отдалить от него лицо и повести бровями, и он снова увидел перед собой ту Дину, которая сказала ему в читальне: «Простите, вы ошибаетесь, мы не знакомы», — Дину, которую он не решался тронуть за руку даже после того, как встречался с ней не один вечер. Ему тогда казалось, что одним неосторожным движением может ее отдалить от себя, и он боялся этого. То же чувство было у него и теперь. Но он не мог так долго владеть собой, он не мог сидеть возле нее и не положить ее натруженную руку к себе на колени, не перебирать ее пальцы.

— Ты, наверно, голоден, Цаля. — Как Дина теперь была похожа своей заботливой преданностью на мать! — Подожди чуточку. Я сейчас приду, — она накинула на себя пальто, — забегу только в магазин. Я еще не успела отоварить карточки.

Цаля остановил ее:

— Никуда не надо идти. Если ты беспокоишься из-за меня, то разреши доложить: ровно час тому назад я поужинал.

— Прошу тебя! Оставь, пожалуйста. Ты, может, стесняешься?

— Клянусь, я не голоден. Ну, честное слово! — Он улыбнулся: ему приходится оправдываться перед Диной, как когда-то перед ее матерью.

Цаля снял с Дины пальто и опять повесил его на стену.

— Но чаю ты выпьешь? Хлеб с маргарином и сахар у меня есть.

Дина затопила железную печурку, и в тускло освещенной, отдающей сыростью комнатушке разнесся запах жареных картофельных очистков.

— Не надо, — он не дал ей поставить чайник и усадил рядом с собой у накалившейся печки. — Помнишь, Диник, как мы забирались к тебе в комнатку, к натопленной печке, а в окно заглядывала луна. Такой огромной яркой луны я больше нигде не видел.

— Помню, — и, чуть склонив к нему голову, она прикрыла глаза.

Прежде чем Цаля успел сообразить, что с ним происходит, его голова лежала у нее на коленях. В тот же миг он почувствовал на своих волосах ее пальцы. По-мальчишески стыдливо он схватил ее руку и слегка прикоснулся к ней зубами.

— Рано, Цалик, появились у тебя седые волосы.

— Война, Диник.

— Почему ты ничего не рассказываешь о себе? — Ее голос доходил до него словно издалека, и он не знал, то ли это она так тихо говорит, то ли кровь, бешено стучащая в висках, заглушает ее голос. — Почти десять лет мы не виделись с тобой. — Дина замолчала, а потом совсем тихо, будто не ему, а себе одной поверяла эту тайну, сказала: — Но однажды я тебя видела. Это было года четыре тому назад. Да, четыре года.

— Где? Как?

— Я даже запомнила день. Это было в воскресенье. Мы с мужем тогда уже снова переехали в тот город, где жили раньше. Гуляя как-то по центру, мы зашли с ним в магазин, и там я тебя увидела. Не помню уже, как я выбралась из магазина, помню только, что у меня страшно закружилась голова. Муж рассказывал потом, что я побелела как стена и, если бы он тут же не вывел меня на свежий воздух, я упала бы в обморок. — Она склонилась над ним, и ее дыхание коснулось его уха. — Но может быть, мне это только показалось, может быть, это был совсем не ты.

Даже если бы она тогда ошиблась, кого-то другого приняла за него, он ей этого теперь не сказал бы. Но Дине тогда не почудилось. Это действительно был он, Цаля. Он не утаил от нее и того, что, уже став отцом, не переставал ее разыскивать, и почти всякий раз, когда у него был отпуск, она могла бы его встретить в своем городе. Он приезжал туда на три-четыре дня, и Дина могла бы тогда его видеть. Он сидел в садике напротив ее двора, прохаживался по тротуару напротив балкона ее дяди; гулял в ботаническом саду, он ходил и всматривался в лица молодых матерей, забиравшихся с детскими колясками в тень аллей и скверов. Он был уверен, что она снова приехала в город. Однажды он даже шел издали за ее матерью, думал, что она идет к ней, к Дине, но Ханця свернула к рынку. Разве мог он зайти к ним в дом или остановить кого-либо из родственников, даже если бы и встретил их, после того как ее брат сказал ему, что безрассудно гнаться за тем, от чего сам убегаешь? О, если бы он знал, что после свадьбы она не переменила фамилии…

— Разве Этл тебе не говорила? Ты знаешь, что она вышла замуж за Лейви? Лейви тоже в первый же день ушел на войну. А через месяц Этл стала вдовой. Она эвакуировалась с заводом куда-то очень далеко, кажется в Сибирь. Как она там перебивается с тремя крошками на руках?.. Я хотела бы ей помочь, но не могу узнать, где она. Не случилось ли чего с эшелоном или, не дай бог, еще хуже — не попали ли они к немцам. Может, тебе удастся что-нибудь узнать о ней. Теперь ее фамилия не Зельцер, а Роснер, как у нашего Лейви. Ты не должен мне рассказывать, Цалик, что тогда между вами произошло. Я знаю, ты потом поссорился с ней, перестал разговаривать. Она не виновата. Ведь не со злым умыслом она это сделала. Она просто очень любит меня и боялась, что с тобой я не буду счастлива… Виновата я, дорогой. Мне казалось, что Этл тогда приехала ради тебя. Я не хотела вам мешать. Но зачем вспоминать об этом? Многое, что было в нашей жизни прежде, кажется мне теперь таким ничтожным и глупым, — она приподняла его голову со своих колен и не отводила от него глаз.

— Ты смотришь на меня, Диник…

— Я так давно тебя не видела.

— Я сильно изменился, да?

— Мы все, дорогой, сильно изменились. Не мешай мне. Дай наглядеться на тебя. Кто знает, когда мы с тобой снова увидимся.

— Этого никто теперь не скажет. Война.

— Нет, нет, нет, нет, — она рукой прикрыла ему рот. — Ты будешь жить. Ты останешься жить. Тебя сбережет моя любовь, как берегла до сих пор. Знаю, дорогой, ты не должен мне рассказывать, знаю, что ты разыскивал меня, что был в местечке, что и Фрума не сказала тебе, где я. Это я просила всех ничего не говорить тебе. Я боялась встречи с тобой. Не знаю, может, было бы лучше, если бы мы и теперь не встретились.

Она положила голову Цале на плечо, и казалось, задремала. Огонь в печурке потускнел, тени на стенах удлинились.

— А где твои дети? — спросил Цаля, опустив плечо ниже, чтобы ей было удобнее держать голову.

— Лерочка еще в школе. Ее класс занимается в вечернюю смену. А Ильчик должен вот-вот прийти из садика. Соседка пошла за своей девочкой и заодно приведет Ильчика. Когда ты едешь?

— Меня будут ждать через два часа в гостинице. Оттуда поеду на аэродром.

— Я очень хотела бы, чтобы ты видел моих детей. Лерочка, наверно, узнает тебя. Из всех моих фотографий она больше всего любила ту, где мы с тобой сняты вдвоем. У тебя сохранилась эта фотография? Или твоя жена…

— Сохранилось только то, с чем я ушел в тот день на работу. Все осталось под развалинами.

— Прости, что спросила. Я понимаю, не нужно было спрашивать.

— Сколько лет Лерочке?

— Девятый пошел, а Ильчику скоро будет четыре.

Теперь, когда она заговорила о своих детях, ему легче было спросить:

— А у тебя осталась та фотография?

— Я вообще ничего не успела взять с собой. Опоздай я на каких-нибудь десять — пятнадцать минут, и оказалась бы с детьми там, где находятся теперь многие, кто не эвакуировался. Я ведь тоже не собиралась уезжать. С нами в одной квартире жила еврейская семья, приехавшая из Германии незадолго до того, как фашисты захватили там власть. В город приехало тогда несколько семей из Германии. Там, у себя, им нечем было заняться, была безработица, а у нас, ты ведь знаешь, уже тогда нуждались в людях, в особенности в таких специалистах, как наш сосед.

— Понимаю… — вздрогнул Цаля. — Но как ты могла дать себя уговорить?

— А ты не дал бы себя уговорить, если бы человек, проживший всю жизнь в Германии, сказал тебе, что немцы не такие, как о них рассказывают и пишут. К тому же они меня заверяли, что раз я живу в одной квартире с людьми из Германии, говорящими на настоящем немецком языке, мне вообще нечего бояться. Они выдадут меня за свою родственницу. А что слухи о немцах преувеличены, видно, мол, из того, что среди тех, кто не эвакуируется, есть люди, которым, казалось бы, надо уехать. Во всяком случае, говорили они, мне бояться нечего. Дело идет к зиме. Куда мне с двумя малыми детьми пускаться в путь? Ильчику тогда и трех не было.

— А потом, что было потом? — спросил Цаля, с каждой минутой все больше волнуясь, словно Дине предстояло снова пережить то, что она рассказывала.

— Потом? Если бы я даже захотела эвакуироваться, так уже не на чем было. Поезда уже не шли. По воде, может, и проскочили бы, но даже и лодки не было. Оставалось одно — уйти пешком. Но куда, когда кругом фронт? Вот мы и сидели, ждали, что будет дальше. Дня за два до того, как наши оставили город, немецкие самолеты так бомбили, что не успеешь вылезти из убежища, и снова приходится туда бежать. И вот плетусь я так с Ильчиком на руках и Лерочкой у бока из убежища, как вдруг у парадного мне загораживает дверь молоденький красноармеец и начинает упрашивать, чтобы я уехала, просит прямо со слезами на глазах не оставаться, а сию минуту уезжать.

Смотрю я на него и не могу взять в толк, кто он и кто его ко мне прислал. Если муж или брат, так красноармеец сказал бы.

«Я на машине, — говорит он и показывает на легковую машину у соседнего дома. — Подождите меня здесь, я только сбегаю к командиру, попрошу разрешения отвезти вас на пристань. Через час отходит последняя баржа. Больше не на чем будет эвакуироваться». Тут он взял на руки Ильчика и уже не мне, а Ильчику сказал: «У меня тоже был такой мальчик, как ты, и его мать тоже дала себя уговорить и осталась… Но тебе я не позволю остаться. Ни тебе, ни твоей сестренке. Девочка, в какой квартире вы живете?» — спросил он Лерочку. Мне он, видно, не доверял.

Примерно через четверть часа он вошел, да не вошел, а влетел в комнату и чуть не силой отвез меня и детей на пристань. Не бросил бы он в чемодан, что попалось под руку, уехали бы, в чем были.

Что творилось на барже, сам можешь себе представить. Словами этого не передать. Столпотворение. Но люди всюду остаются людьми. Мне тут же уступили место для детей.

Среди ночи вдруг стало светло как днем и с неба на нас посыпались бомбы… Мамочка моя!.. Надеяться не на что. Я обхватила детей и прижала их к себе. Если гибнуть, так всем вместе. Ни о чем больше не думала я тогда. Как мы уцелели в этом пекле…

Неужели Дина не слышит, как он отвечает ей: «Тебя сберегла моя любовь, моя большая любовь…»

— Через несколько дней мы чудом добрались до спокойного берега, — продолжала Дина, вздрагивая, будто от холода, — но не прошло и месяца, как надо было снова пуститься в путь. Нам посчастливилось, на станции застрял порожняк из-под угля. Вот на этих грязных открытых платформах мы ползли около недели, мокли под дождем, мерзли. Была уже глубокая осень… Ну, здесь что я делаю, ты сам видел. Теперь я немного успокоилась. Отыскала маму, Кейлу, Годла, Мойшла, а сегодня у меня снова счастливый день — я нашла тебя. Дождаться бы еще письма от мужа… Скоро год, как нет писем. Может, ты его встретишь где-нибудь. Запиши: Симха Лагит. А если случится повстречать того красноармейца, Ваня Кондратов его зовут, передай ему, что мы никогда его не забудем. Никогда. И скажи, пусть напишет.

— Диник!

Она глядела на него своими большими темно-серыми глазами и молчала.

Цаля поднялся, прошелся несколько раз по комнате и в замешательстве встал против Дины, пряча от нее глаза.

— Диник… — Он схватил ее руку и уже не отнимал ее от своих пересохших губ. — Диник, кроме тебя, мне некому писать.

Дина опустила глаза.

— Мой аттестат…

— Нет, нет, нет, — перебила его Дина. — Только не это. Я всем обеспечена, нет, нет, нет.

— Ну хорошо, если ты не нуждаешься, перешли аттестат матери или Этл, когда отыщешь ее, словом, кому хочешь.

Она вдруг вырвала свою руку и подошла к занавешенному окну. Ее голос снова зазвучал словно издалека:

— Симха знал, что я все еще люблю тебя. Но, уходя на войну, он знал и то, что я буду ему верна, что бы с ним ни случилось, знал, что я буду ждать его. И я хочу, Цаля, дорогой мой, чтобы и ты знал это.

Вот такую он встретил ее тогда в снежном морозном поле, когда на деревенских розвальнях возвращался со станции в местечко. Тогда, рассказывая, как она бежала за поездом, как искала его на рельсах, Дина сказала, что не оставила бы его, что бы с ним ни случилось, — и в ее голосе так же, как и теперь, слышалась преданность матери, готовой на все ради своего ребенка…

Но зачем, провожая его к трамваю, Дина снова напомнила ему об этом? Разве она не знает, что, даже если не ответит ни на одно его письмо, он все равно не перестанет писать ей и, с каким бы нетерпением ни ждал он ее писем, не будет торопиться распечатывать их, а, как в юности, постарается хоть на несколько минут продлить канун большого праздника, который всякий раз приходит вместе с ее письмами.

17

Едва Цаля начал получать письма от Дины, мысль, что и с ним может каждую минуту случиться то же, что с любым другим на поле боя, совершенно оставила его. Письма Дины были как бы броней, оберегавшей его от всех опасностей. Он верил, что с ним ничего не случится, и перестал испытывать страх, который прежде овладевал им в первые минуты боя.

Но он предчувствовал, что, как только пройдет опасность и письма Дины уже не будут той броней, которая должна защищать его на поле боя, Дина станет писать реже и сдержаннее. Его также не удивляло, что во всех письмах, которые он получал от нее после войны, Дина писала: она надеется и всегда будет надеяться, что муж ее вернется, как возвращаются многие и многие из тех, кого считали пропавшими без вести. Сколько бы это ни длилось, она не перестанет ждать его. Он знал, что Дина не может писать иначе. А пишет она об этом так часто не потому, что хочет лишний раз напомнить, как верна и преданна мужу, но для того, чтобы заблаговременно отдалить от себя его, Цалю. Распечатывая ее письма, он всякий раз боялся натолкнуться там на те же слова, которые однажды сказал ему ее брат: безрассудно гнаться за тем, от чего убежал. Может быть, это и удерживало его от того, чтобы в конце концов написать ей: ждать и надеяться, когда уже не на что надеяться и нечего ждать, наверняка безрассудно. Он не сказал ей этого и тогда, когда приехал повидаться после увольнения из армии. Дина к тому времени уже вернулась из эвакуации домой и снова работала на той же чулочной фабрике. Она не осталась ночевать в одной комнате с ним, хотя в той же комнате спали ее дети, ушла к соседке, и он понял, что еще рано сказать ей это. Не решился заговорить и через год, и через два. Он довольствовался ответами на свои письма и тем, что всякий раз, когда приезжал, останавливался у нее — она на этом настаивала, хотя по-прежнему уходила ночевать к соседке.

Лишь на третий год после войны Дина переехала к нему. И там, в большом и чужом городе, где никто никогда не видел ее ни с кем, кроме как с Цалей, где ей не приходилось краснеть перед соседями оттого, что она теперь с другим, Дина стала его женой. Но она оставила прежним соседям по квартире свой новый адрес, а регистрируясь с Цалей в загсе, не сменила свою девичью фамилию.

Ни разу за все годы, что она была его женой, Цале не приходило в голову, что все это каким-то образом связано с тем странным волнением, с которым Дина всегда встречала письмоносца. Он понял это лишь через несколько дней после похорон, когда в одной из книг, которую Дина не успела возвратить в библиотеку, ему случайно попалось письмо из военкомата — ответ на ее запрос о Симхе. Цалю это не слишком удивило. Разве она не писала ему столько раз, что надеется и не перестанет надеяться? Но он не думал, что через столько лет после войны она все еще будет ждать писем от Симхи и будет чувствовать себя виноватой перед ним за то, что поспешила сойтись с другим. О своем чувстве вины перед Симхой, о том, что она хотела уберечь его от опасности верностью и преданностью, в то время как уберечь можно только любовью, Дина не раз говорила Цале еще до того, как он стал ее мужем.

Когда он нашел это письмо, ему стало ясно: случись чудо, на которое не переставала надеяться Дина, и Симха подал бы весть о себе, Дина, как ни любила она Цалю, вернулась бы к Симхе. К этому она, очевидно, все время готовилась и готовила детей, хотя дети звали Цалю отцом и так обращаются к нему и теперь в своих письмах. Лера пишет ему из Ярославля, а Илья из Краматорска, где они работают по окончании политехнического института. Больше некому звать его отцом. Случилось так, что у них с Диной детей не было.

Знай он раньше о письме из военкомата, смерть Дины, быть может, не была бы для него так неожиданна и он не ответил бы врачу, что она никогда не жаловалась на сердце. И вдруг он узнает: ее сердце все эти годы было как туго натянутая струна, которая может лопнуть от малейшего прикосновения. «У нее была легкая смерть, а вечно никто не живет» — это было единственное, что нашелся ему сказать в утешение врач.

Нашел чем утешить, будто не знает, что нет ничего страшнее для живых, чем внезапная смерть близкого.

Да, никто не живет вечно. Все это знают. И все же…

Нашел чем утешить…

Кладбищенский сторож, который застал его через несколько дней после похорон, когда дети уже уехали, одиноко сидящим у свежего могильного холмика и вопрошающим неведомо кого, что есть человек и зачем живет он на свете, если он обречен: вот был человек и вот его нет, — кладбищенский сторож Азриель сказал ему тогда: все на свете суета сует… Человек подобен облаку в небе, кораблю в море — проходит и следа после себя не оставляет…

Цалел уж не помнит, что он ему тогда ответил, но Азриель вдруг стал часто заходить к нему домой и засиживаться допоздна.

18

Однажды, как только Цалел вернулся с кладбища домой, раздался звонок в дверь.

Открывая, он был уверен, что это Азриель, и вдруг увидел перед собой Виталия Андреевича Свиридова, Председателя завкома лесозавода, где он, Цалел, до ухода на пенсию работал технологом. От неожиданности Цалел забыл закрыть наружную дверь, вспомнил об этом, когда поздний гость уже сказал, зачем он пришел.

Возвращаясь из прихожей, Цалел застал Свиридова за рассматриванием Дининых фотографий на стене.

— Так когда, Цалел Исаевич, вы дадите ответ? — спросил Свиридов, переходя от одной фотографии к другой.

Но Цалел снова ничего ему не ответил на это. Ему все казалось, что разговор о поездке дней на шесть-семь в Игарку для Свиридова не более чем предлог, чтобы завести с ним, Цалелом, разговор совсем другого рода. Разве Виталий Андреевич не понимает, что Цалел теперь не в силах ехать куда бы то ни было! И почему с этим предложением пришел к нему вечно занятый Свиридов? Если бы речь шла просто о командировке, его бы, Цалела, вызвали на завод, как это уже бывало не раз до смерти Дины. Видимо, что-то другое занимает Свиридова.

Виталий Андреевич догадался, о чем он, Цаля, задумался? Почему бросил на него такой странный взгляд? А как было не задуматься, если Свиридов позвонил чуть ли не в ту же минуту, когда Цалел вернулся с кладбища? Что-то не верится, чтобы это было простым совпадением. Появившись именно в эту минуту, Свиридов, видно, хотел ему показать, что знает, куда Цалел каждый день ходит и когда оттуда возвращается.

А о чем Свиридов вдруг задумался, остановившись у окна?

Высокий, худощавый Свиридов, несмотря на русую бородку, которую он недавно стал отращивать, выглядел гораздо моложе своих двадцати восьми — тридцати лет. Он это знал и старался как-то скрыть. Даже в том, как он сейчас стоял у окна, чувствовалось желание выглядеть старше своих лет, как будто моложавость была его недостатком. Может быть, то объяснялось тем, что до него председателем завкома был человек пожилой, да и в райкоме среди работников, с которыми Свиридову приходилось сталкиваться, тоже, кажется, не было людей его возраста.

То, что теперь в отличие от прежних времен, на человека двадцати с лишним лет часто смотрят не как на зрелого, вполне сложившегося мужчину, а как на неоперившегося юнца, нередко мешало Свиридову в работе. Особенно сильно он это чувствовал, когда к нему приходили за советом, а то и с просьбой разобраться в их семейных делах люди, годившиеся ему в отцы. Цалел Шлифер, во всяком случае, вполне мог по возрасту быть его отцом. По-видимому, это и удерживало Свиридова от того, чтобы сразу поговорить со Шлифером, как только он узнал, что бывший технолог завода после смерти жены весь ушел в себя и что за ним неотступно, как тень, следует кладбищенский сторож. Он ждал, пока Шлифер сам себя обретет, Свиридов в это верил. Нужно только время. Не всем дана сила выстоять в тяжелый час. Все знают, что смерть никого не минует, но не каждый может свыкнуться с этой мыслью. Смерть всегда приходит неожиданно, сколько бы нам ни было лет. А к Шлиферу в дом она ворвалась поистине внезапно и преждевременно.

Когда через несколько дней после похорон Дины Виталий Андреевич навестил Шлифера, он застал у него высокого, слегка сгорбленного старика, который сидел в углу, опершись на толстую палку. Шлифер все допытывался у старика, в чем смысл человеческой жизни, зачем человеку жить на свете, если он обречен. И старик отвечал:

— Человек — это ничто, прах земной… Все суета сует…

Того же старика Свиридов встретил у Шлифера еще раз, когда снова пришел проведать его. Как и в первый раз, старик сидел в углу, опершись на свой толстый посох, будто странник, проделавший долгий и трудный путь. У него был вид человека, коему ведомо все на свете — и то, что свершилось до него, и то, что свершится после. Странно улыбаясь, он смотрел прямо против себя на стену, сверху донизу увешанную фотографиями покойной жены Шлифера Дины, чем-то напоминавшей портрет «Незнакомки» Крамского, висевший тут же на стене, — тот же гордый взгляд, те же полные, четко очерченные губы. Только вот улыбка у Дины была другая, ласковая, нежная, немного детская.

Теперь Свиридов вспоминает: когда он в первый раз зашел к Шлиферу, тот произвел на него впечатление человека, который никак не может поверить в случившееся, как это иногда бывает с людьми в большой беде. И это, наверно, было тогда для него спасением, помогло уйти от тяжелых мыслей. Когда же Свиридов навестил его во второй раз, Шлифер показался ему каким-то другим — он словно весь ушел в себя. Он молча сидел за столом и рисовал надгробный памятник.

Когда Свиридов собирался уходить, старик обратился к нему:

— Объясните мне, зачем этот человек развесил по всем стенам портреты своей покойной жены и теперь сидит и рисует надгробный памятник… Все суета сует…

Не этот ли старик пытается увести Шлифера с широкой дороги, по которой тот шел всю жизнь?

— А где ваш философ со своей суетой сует? — спросил Свиридов.

Кажется, звонят. Нет, это не к нему, это к соседу. Может, попросить соседа передать Азриелю, когда тот позвонит, что он, Цалел, куда-то ушел и вернется поздно? Азриель ведь может зайти с минуты на минуту, и в разговор, который он наверняка заведет со Свиридовым, конечно, втянет и его, Цалела. Старик, чего доброго, и при Свиридове может сказать бог весть что.

— Ну как, нашел он уже ответ, ради чего живет человок? — обратился Свиридов, поглаживая рукой свою русую бородку, к молчавшему Шлиферу. — Вот вы, Цалел Исаевич, когда шли в бой и в любую минуту могли погибнуть, задавались вопросом, зачем живет человек?

— Тогда, Виталий Андреевич, — ответил Цалел, пряча от Свиридова свои усталые глаза, — некогда было задумываться над этим.

— Ошибаетесь, товарищ Шлифер, если так думаете. Мне не пришлось быть на войне. Я тогда ребенком был. Но убежден, что и тогда люди думали об этом. Потому мы и одержали победу в войне, что знаем, зачем живем. Нет ничего для человека страшнее и опаснее, Цалел Исаевич, чем одиночество, замкнуться в своем собственном мирке. — И точно речь до сих пор шла только о поездке в Игарку, Свиридов продолжал: — В Игарку прибывает лес для нашего завода. Он предназначен для выполнения особо важного заказа. Нужно на месте посмотреть его опытным глазом. У нас на заводе нет более подходящего человека, чем вы. Выехать надо на будущей неделе. Времени, чтобы подумать, у вас, по-моему, достаточно.

— Надолго надо ехать? — спросия Цаля, рассеянно глядя на Свиридова.

— Думаю, не больше чем на неделю. Ну и около недели, вероятно, займет дорога. Вам вообще следовало бы вернуться на завод. Подумайте и об этом, товарищ Шлифер.

Азриелю, который пришел вскоре после ухода Свиридова, Цалел ничего не сказал. Он заранее знал, что скажет Азриель и какой даст совет. Лучше всего, скажет Азриель, сидеть дома, никуда не ехать.

19

Весь день ветер гнал из тайги серые хмурые облака и раскачивал темные воды Енисея, а к вечеру утих, будто и не было его. Осталась только зимняя стужа, ежеминутно готовая разразиться снегопадом. На этот раз снег вряд ли растает так быстро, как на прошлой неделе, когда Цалел приехал; в такой холод снег, того и гляди, долежит до самого лета. Послушать геолога, живущего в одном номере с Цалелом в маленькой бревенчатой гостинице, тут лета и вовсе не бывает, только ветер да снег. Неудивительно, что сосед по комнате смотрит на Цалела как на чудака, — видимо, удивляется, зачем это Шлиферу, которому уже за шестьдесят, понадобилось отправляться в такой дальний тяжелый путь, к берегам холодного серого Енисея, где не сегодня-завтра установится санный путь. А вот Свиридова Цалел ничуть не удивил, когда сообщил ему, что едет. Он сразу почувствовал, что ничего другого Свиридов от него и не ждал. По-видимому, Виталий Андреевич знал и то, что Цалелу, быть может, придется несколько дней дожидаться, пока лес, который прибудет в Игарку, перегрузят на баржу и отправят в Красноярск, а уж оттуда железной дорогой на завод, — не потому ли он так торопил его с отъездом? Вообще Цалелу кажется, что его послали совсем не потому, что он разбирается в лесе. На заводе есть и еще такие же знатоки леса, как он. Свиридов, очевидно, имел в виду другое, что-то более важное. С тех пор как Цалел сюда приехал, его не покидает чувство, будто Свиридов тоже здесь, где-то рядом, и наблюдает за ним, как наблюдают за человеком, делающим первые шаги после тяжелой и длительной болезни.

— Еврей, кажется? — услышал вдруг Цалел.

Человек, который это сказал, даже не остановился, будто вовсе не к Цалелу обращался.

Цалел нагнал его:

— Что ж вы убегаете, не дождавшись ответа?

Седой человек в черном полушубке с облезлым воротником улыбнулся.

— Значит, не ошибся, — сказал он, довольно потирая руки. — А ведь могло оказаться, что вы и не еврей.

— Не понимаю, почему это вас интересует?

— А вас?

— Меня?

Человек, казалось, не расслышал.

— Да, да, — повторил Цалел, — почему вы полагаете что это должно меня интересовать?

— Ай-яй-яй! А то, что сегодня читают «кол-нидрей»[6], вас тоже не интересует? — Человек в полушубке уже не спрашивал, а поучал. — Ведь сегодня вечером канун Судного дня. Но как собрать «миньен»?[7] Есть тут евреи, да не то, что нужно. Все молодежь. Вот и приходится искать среди командировочных. Наступает праздник — хлопот не оберешься. Рыскаю вот по городку — от порта к гостинице от гостиницы к порту. С вами, хвала господу, нас будет семеро. Таким образом, нам не хватает трех человек. Но времени осталось мало. Как только сядет солнце, надо начинать богослужение. Не заметили, в порту среди приезжих были еще евреи, кроме вас? И в гостинице не заметили? Чего вы так уставились на меня?

— А? — спохватился Цалел. — Нет, нет. Ничего. Просто так.

Не станет же он рассказывать этому старику с красноватыми бегающими глазами о странном желании, которое у него вдруг появилось: спросить у старика, нет ли в его «миньене» кладбищенского сторожа Азриеля и не Азриель ли подослал его, чтобы напомнить Цалелу, что сегодня канун Судного дня?

— Чего же мы стоим? — Жалостный голос старика заставил Цалела очнуться. — Помогите найти еще троих. Если не в порту, так в гостинице. Давайте сходим туда.

— Ну, а как быть, если мне все это ни к чему? — спросил Цалел, давая понять старику, что тот ошибся в счете — их не семеро, а шестеро. — Как быть, если я атеист?

Старик рассмеялся:

— Атеист, говорите? А кто из нас не был в молодости атеистом и не пел «Долой, долой раввинов, монахов и попов»? В молодости вообще совершаешь много глупостей.

— Вот как?

— А вы не знали?

— Какие же глупости совершали мы в молодости?

— А вот такие, что пели «Долой, долой» и «Разгоним усих богив». У нас в местечке, в клубе, висел даже такой плакат, по сей день запомнилось: «Мы поссорились с отцами и сжигаем старый хлам»[8]. Почему это мы должны были поссориться с отцами? Мы с вами теперь сами отцы и деды, стало быть, дети наши…

— Подождите, подождите! — Цалел схватил человек за руку, как бы боясь, что тот убежит. — А вы сами откуда?

Старик втянул голову в плечи, еще секунда — и она вся исчезнет под воротником.

— А что? — глухо спросил он, пристально глядя на Цалела.

— На Подольщине не бывали? Что-то очень вы мне знакомы.

Щуря воспаленные глаза, старик смотрел на Цалела и качал головой, что, видимо, должно было означать: нет, никогда в жизни не видел он этого легко одетого человека, пока не повстречал его здесь, в порту. Цалелу, однако, показалось, что этот старик сделает сейчас все, чтобы его нельзя было узнать. Не так уж он стар, чтобы ему понадобилось так долго вспоминать, бывал он когда-нибудь на Подольщине или не бывал.

— Почему вы спрашиваете? Вы что, сами с Подольщины? — отозвался наконец старик.

Нет, он не ошибся: у этого человека явно нет желания встретиться здесь с кем-нибудь из старых знакомых. Ответь ему сейчас Цалел, что он никогда не бывал в тех краях, и старик тут же выдаст себя за уроженца Подольщины. Но Цалел ответил:

— Я не подольчанин, но бывал там. Вы слыхали о Рахниевском лесе?

Старик высунул голову из воротника:

— Слыхал ли я? Спрашиваете! Ведь наше местечко, можно сказать, находится в самом лесу.

— А как называется ваше местечко? Рахни?

— Рахни. Вы бывали там?

— А чем вы там занимались, если не секрет?

— Я, кажется, уже говорил. Занимался «разгоном усих богив» и «сжиганием старого хлама». Заведовал клубом.

— Липа?!

— Да, Липа… — Красноватые глаза на миг совсем закрылись. — Оказывается, меня еще можно узнать?

— Как видите.

— А вы кто будете? — Липа еще больше вытянул шею и вдруг Цалел увидел перед собой Липу Сегала тех лет, Липу, которого он встретил когда-то в переулке, около заезжего дома, только сильно-сильно постаревшего, почти старца, а ведь они примерно одного возраста. — Вас я что-то не припоминаю.

Теперь не торопился представиться Цалел.

— Ну, — обратился он через некоторое время к Липе, — все еще не узнали? Не помните, как народ собирался под окнами глядеть, как вы глотаете мороженое — по пятнадцать — двадцать шариков?

Липа снова зажмурился и опять покачал головой:

— Хоть убейте, не узнаю. Ну, уж сами скажите.

— Дину Роснер помните?

Липа задумался, затем глухо, как бы про себя сказал:

— Красивая девушка была. Красавица. Настоящая Суламифь. Где-то она теперь?

— А ленинградского студента, читавшего в вашем клубе доклады о международном положении и антирелигиозные лекции?..

— Значит, вы…

— Да, Липа, это я, Цалел Шлифер. Что? Сильно изменился? Но, как видите, еще работаю. Здесь я в командировке. А вы какими судьбами сюда попали?

Липа махнул рукой:

— Долго рассказывать.

— И давно вы здесь?

— Это целая история. Долго рассказывать, а слушать нечего. Да и не время теперь. Уже пора читать «кол-нидрей», а нам, реб Цалел, все еще не хватает трех человек.

— Не трех, реб Липа, а четырех.

— Что? — посмотрел на него Липа с испугом.

— Да, реб Липа, четырех. — И, бросив взгляд на побледневшее лицо Липы Сегала, который вдруг снова превратился в глубокого старика, Цалел не мог удержаться, чтобы не сказать: — Любовь, братец, касается и классовой борьбы.

— Я вижу, вы помните все глупости.

— Да, представьте себе. Я запомнил даже такие глупости, как то, что Роснеров лишили избирательных прав, как на фабрику, где работала Дина, прислали письмо, как…

— У евреев есть закон, — перебил Липа, — накануне Судного дня прощать друг другу все грехи.

Теперь Цалел досадовал на себя, что отозвался, когда Липа обратился к нему. Не со всяким, с кем был знаком в молодости, стоит встретиться под старость.

— Реб Цалел, пока мы не сколотим «миньен», я не отпущу вас. Сегодня Судный день, реб Цалел. Понимаете, реб Цалел, Судный день.

— Вы что, староста здешней синагоги?

— Вас удивило бы это? Но времена меняются, реб Цалел. Было время, когда я занимался классовой борьбой, верил в нее, как вы знаете, а теперь я верю…

Но Цалел не стал слушать, во что теперь верит Липа Сегал, который в молодости искал для себя выгод от классовой борьбы, а теперь занимается тем, что сколачивает «миньен» и напоминает всем и каждому, что в ночь на Судный день надо друг другу прощать. Не о себе ли заботится Липа, напоминая про это?

Да какое ему, Цале, до этого дело? Какое ему дело до того, почему Липа Сегал оказался в этом дальнем северном городке и что имел он в виду, говоря, что об этом долго рассказывать?

Цалел круто повернулся и зашагал к порту, и всю дорогу ему казалось — стоит только оглянуться, он увидит возле Липы кладбищенского философа Азриеля. И оттого, что он с ними сейчас навсегда расстался, его охватило светлое чувство, стало легко, словно он снова шел по Рахниевскому шоссе.

1970

ЕДИНСТВЕННАЯ

1

Дежурная гостиницы подала Лине ключ от номера и два письма: одно от дочери, другое от мужа.

Письмо от дочери, которое она так ждала, Лина принялась читать на ходу, не замечая при этом, что все время останавливается, загораживая собой узкий гостиничный коридор. То остановится, прочитав о том, как ее единственная дочь, семнадцатилетняя Ира, взобравшись где-то в глухой степи по шатким мосткам лесов под самую крышу высокого элеватора, штукатурит его стены; то замирает на месте, читая, как среди ночи налетел ураган, снес палатку, в которой спали Ира с подругами, и они, полураздетые, ловили в ревущем мраке уносимую ветром одежду. И обо всем этом дочь пишет с какой-то наивной беззаботностью. Даже о том, как Ира однажды из-за собственного упрямства дала себя заманить миражу, струившемуся синей рекой, и как сбилась с дороги и целые сутки блуждала одна по дикой степи, пока ее с трудом нашли, — даже об этом Ира писала как о какой-то детской веселой забаве. Ира, наверно, думает: игривым своим письмом она успокоит маму, и мама, прочтя его, поверит, что эти полтора месяца были для дочери и ее однокурсников чуть ли не развлечением, что им не было там тяжело, не было страшно. Дети есть дети, пока они сами не становятся родителями… А если бы даже все было действительно так, как пишет Ира, — легко и весело, разве Лина не ждала бы с тем же трепетом и нетерпением ее писем? Может ли мать, впервые в жизни отпустившая так далеко от себя своего единственного ребенка, к тому же девушку, на которую уже давно заглядываются молодые люди, спокойно спать? За две недели командировки она часто звонила с работы в гостиницу, справляясь, нет ли для нее писем. Письма приходили, и часто, но не от дочери, а от мужа, от Генриха.

Лина не была еще в том возрасте, чтобы удивляться, почему муж так часто ей пишет, когда кто-нибудь из них в командировке, мерит свою любовь к ней глубиной моря, безбрежностью вселенной и сравнивает тоску по ней с тоской жениха по невесте. Ее также не удивляло, что почти в каждом своем письме Генрих повторяет: если она хоть на один день задержится, он бросит все на свете и примчится к ней — каждый день без нее для него что год, сама вечность. Но как бы Лина не спешила домой, она почти всегда задерживалась: то одно, то другое мешало ей вернуться вовремя. С Генрихом, насколько она помнит, такое случалось редко, хотя его не раз просили задержаться и прочесть еще несколько лекций. Но одно дело читать лекции о музыке, другое — проектировать гидроэлектростанции.

Нет, Лина не скрывала от Генриха, с каким нетерпением ждет его писем, по нескольку раз перечитывает их и бережно хранит. Когда-нибудь она даст их прочесть дочери, сказавшей ей однажды, что настоящая любовь осталась только в старинных романах. Все меняется. Время сейчас иное и любовь иная. Кто-то из Ириных сокурсников придумал даже формулу, назвав ее «обратной пропорцией»: чем сложнее время, тем проще любовь. В мире давно смотрят на это значительно проще.

— Лирика, мама, — сказала ей тогда Ирина, — не сочетается с физикой. — И добавила: — Во все времена родители отставали от детей. И ты, мамочка, отстаешь от века.

Что скажет Ира, когда прочтет когда-нибудь отцовские письма?

Да, она, Лина, пока еще не в том возрасте, чтобы ее удивляло, что муж пишет ей почти через день, но уже и не в том возрасте, чтобы нетерпеливо вскрывать его письма, тем более что только вчера получила от Генриха две открытки сразу. А от Ирины это первая весточка с тех пор, как она уехала со своим курсом на стройку.

И не только потому, что от Ирины это была первая весточка и что, не читая еще письма Генриха, Лина уже знала примерно, что он пишет, она распечатала его письмо, лишь войдя к себе в номер и плотно закрыв за собой дверь. Даже бывая в командировке в таких местах, куда почта приходила с большим опозданием, она тоже не читала писем мужа на людях: от первых же строк перехватывало дыхание и кровь приливала к щекам, словно не прошло столько лет после замужества и она не была матерью взрослой дочери.

Первые слова мужа, обращенные к ней, она знала наизусть и не спешила убедиться, не пропустила ли что-нибудь. Она, кажется, взялась бы прочесть письмо, ни разу в него не заглянув, не боясь ошибиться, как не ошиблась, что оно начинается словами: «Дорогая, необыкновенная моя!»

Как отличаются письма мужа и дочери! Для Иры писать точно пытка. Был бы там телефон-автомат, она бы, наверно, вообще не писала, довольствовалась бы короткими звонками. Молодежь, видимо, не любит писать. Да и зачем писать? Теперь телефоны-автоматы почти везде, и звони куда хочешь. Идет к тому, что портативный телефонный аппарат, очевидно, станет таким же обыденным предметом, как нынче транзистор. И тогда Ира не станет писать даже жениху, если к тому времени у нее будет жених.

Может быть, Лина и Генрих тем и отстали от времени, что предпочтительно пишут друг другу письма, несмотря на то, что почти во всех городах, где им приходится бывать, есть телефоны-автоматы. Лина и Генрих до сих пор не могут представить себе, как можно произнести вслух то, что позволяет выразить себя только на бумаге. Беззвучно, с полузакрытыми глазами и сомкнутыми губами, она строчку за строчкой читает письмо Генриха:

«Не знаешь, пишешь ты мне, дорогая, что с тобой происходит, а я, милая моя, знаю, что со мной происходит? Я знаю лишь одно: с тех пор как мы встретились, у меня словно выросли крылья. Я не хожу, а лечу, лечу к тебе и через четыре дня буду у тебя. Как только ты дала мне знать, что не сможешь приехать, я позвонил к вам в филармонию, предложил несколько лекций, и меня попросили приехать. Значит, через четыре дня я опять буду у тебя, с тобой. Возможно, приеду раньше. Без тебя каждый день как год, целая вечность. А может быть, на эти несколько дней, что я один, ты приедешь ко мне сюда?..»

2

В номере было уже темно, когда Лина очнулась и увидела себя лежащей на полу. Прошло еще несколько минут, но она все еще не могла понять, что с ней произошло, почему вдруг лежит у дверей. Она запомнила только, будто кто-то толкнул ее и она полетела с высокой горы в темную пропасть и не могла остановиться.

Словно желая убедиться, что она у себя в номере, а не на дне пропасти, Лина чуть приподняла голову с пола, хотела сесть и тут же увидела возле себя письмо. Постепенно она начала припоминать: она уже не была уверена, от Генриха ли оно. Генрих — человек аккуратный, спокойный. Даже в большом волнении он не перепутает адреса. Это, наверно, ошиблась дежурная, дала ей чужое письмо. Неважно, что почерк похож на почерк Генриха. Такое бывает. Вот у Иры, например, почти такой же почерк, как у бухгалтера научно-исследовательского института, где Лина работает. Она почти уверена, что это именно так — письмо не от Генриха, но прикоснуться к нему все еще боится, боится, что вновь все поплывет перед глазами и она понесется с горы в бездонную пропасть… Боль раскалывала голову. Очевидно, падая, она сильно ударилась.

Ослабевшая, как после тяжелой болезни, Лина поднялась, сделала несколько шагов и, держась за столик, прочла первые строки письма, которые прочитала раньше, почти не заглядывая. Но ни там, ни на второй, ни на третьей странице не было имени женщины, которой Генрих писал. И только в самом конце она увидела: Фрида.

Лина, все еще держась за край столика, как держатся за подлокотники зубоврачебного кресла, несколько раз произнесла это имя, точно боялась забыть его.

«Фрида… Фрида…» — повторяла она, словно самое важное из того, что вычитала, заключалось в том, что ту женщину зовут Фрида.

Нет, не может этого быть! Не может быть, чтобы это была его первая жена. Вот уже двадцать лет, как он с ней разошелся. Не может быть. А если это все-таки она? Кого же он все эти годы обманывал — их обеих или только ее одну, Лину? Если бы она была уверена в том, что это письмо Генрих писал своей первой жене, то ей, Лине, было бы легче, она, возможно, смогла бы многое ему простить, даже по-дружески с ним расстаться. Это он ведь ей однажды сказал: любить можно только один-единственный раз и что настоящая любовь — это только первая. Генрих у нее первый, но она у него вторая. Зачем же дала себя уговорить, что она его первая любовь?

Скоро должен за ней зайти Михаил Ефимович, заместитель главного инженера гидроэлектростанции. Он пригласил ее в кино. Но как она может сейчас идти? Она ему даст прочесть это письмо, даже попросит прочитать вслух, чтобы услышать его с чужого голоса, со стороны, и постараться уловить, что скрывается между строк. Ей от этого стало бы легче.

Но Лина спрятала письмо Генриха в чемодан, на самое дно, словно боялась, что действительно попросит Михаила Ефимовича прочесть его. О чем она сможет сейчас говорить с этим милым молодым человеком с сияющими голубыми глазами, который все эти дни был ее провожатым на гидроэлектростанции?

С тех пор как Лина здесь, она уже несколько раз была с Михаилом Ефимовичем в кино, даже съездила с ним однажды в соседний город, где гастролировал московский театр. На обратном пути Лина его спросила: как это так получается, что такой молодой, красивый, способный инженер до сих пор не женат? Лина уже точно не помнит, что он ей ответил. Кажется, ничего не говорил, был всю дорогу задумчив, посматривал на нее и молчал. И Лина подумала: не произошло ли с ним то же, что произошло когда-то с Генрихом? А это она уже знала наверняка: если Михаил Ефимович вторично влюбится в кого-нибудь, то у него это тоже будет первая любовь. У мужчин, подумала она, настоящая любовь, видимо, лишь та, которая приходит после неудачной женитьбы. Нет, она бы не возражала, если бы с ее Ирой повторилось то же, что с ней, Линой. Так думала она тогда, возвращаясь с Михаилом Ефимовичем после театра. Но теперь, если бы с Ирой случилось то же, что с ней, Линой, восемнадцать лет назад, она бы ей этого не позволила, нет. Она бы дала ей прочесть сегодняшнее письмо отца.

Но что она скажет сейчас Михаилу Ефимовичу? Если б он только знал, как подло и низко столько лет ее обманывали. Неужели и Михаил Ефимович ответит ей так же, как однажды ответил на суде обвиняемый, где она была заседателем:

«Мужчина, — сказал он, — не может обойтись без возлюбленной. Так было всегда и так будет всегда, ибо так устроена жизнь, и нечего делать из этого событие…»

Нет, Михаил Ефимович не может такого сказать, но он, безусловно, заметит, что с ней что-то случилось, и достаточно будет ему задержать ее руку в своей, чтоб она растерялась.

И тогда…

От одной только мысли, что с ней может случиться что-то подобное, Лина почувствовала себя униженной и поспешила уйти из гостиницы.

Вместе с ключом она оставила дежурной записку для Михаила Ефимовича, в которой, извинившись, написала, что, к сожалению, в кино пойти не сможет: ее срочно вызвали на междугородную. А что она завтра скажет директору электростанции? Она ведь уезжает на неделю раньше срока. Придется что-нибудь придумать. Не всегда можно говорить правду. А как объяснить в институте неожиданный свой приезд? Может быть, сходить в поликлинику и попросить у знакомого врача больничный лист на несколько дней? Врачу она, конечно, расскажет, что произошло. Нет, не все. Все она не может рассказать даже себе — не хватает дыхания и останавливается сердце. Оставаться ей здесь нельзя, надо поехать туда и повидаться с «той». Ей необходимо узнать, действительно ли эта Фрида бывшая жена Генриха или другая женщина. Правда, это изменить ничего не сможет. С Генрихом кончено! С ним она разойдется! Это решено. Но кто эта Фрида, ей, Лине, не безразлично. О, как ей хочется, чтобы ею оказалась бывшая жена Генриха! О, как она этого желает!

В жизни ничто не остается безнаказанным: за то, что она когда-то отняла Генриха у первой его жены, Лина теперь расплачивается. Она это заслужила.

А если это другая? И это ей надо знать. Тогда они разойдутся с Генрихом как враги, и не только потому, что он с кем-то изменил ей. Он осквернил ее самые святые чувства. С самого начала все было ложью. И то, что Фрида, как он сказал, переехала сразу после развода в другой город, и то, что клялся, что не знает, в какой город она переехала. Как низко и гадко он ее обманывал.

Куда ей сейчас податься? Пойти позвонить в филармонию и спросить, где теперь на гастролях ее муж? Нет, до этого она не унизится. Она слишком себя уважает. А может быть позвонить домой? В письме Генрих же пригласил эту Фриду к себе. Но отсюда звонить нельзя: Генрих не снимет трубку. А телефона-автомата, без этих длинных гудков и телефонистки, чтобы он не догадался, что это звонит ему она, здесь нет. Для этого надо поехать в соседний город. На автобусе туда два — два с половиной часа. Звонить надо только ночью. Он же не будет с вечера сидеть со своей «дорогой и необыкновенной» дома. Конечно, проведут вечер в ресторане. Когда он услышит обыкновенный звонок, никогда не подумает, что это звонит Лина. Генрих знает, что в этом городе нет автоматов. Она позвонит, но не отзовется, будет молчать. А может быть, отозваться и сказать, что ей придется здесь задержаться еще на несколько дней. Только бы не подвел ее голос, ее собственный голос.

3

Даже после того, как Лина свернула в незаметную улочку, где уже не должна была бояться встречи с Михаилом Ефимовичем, она все же продолжала идти по-прежнему быстро, словно от кого-то убегала и от кого-то пряталась. Этот «кто-то» с самого начала, как только вышла из гостиницы, была она сама. Впервые за все свои тридцать семь лет Лина встретилась с глазу на глаз с самой собой и от самой себя хотела убежать, — Лина, которую все ее друзья и знакомые считали смелой, решительной, оказалась совсем не такой. И первой узнала об этом она. И еще она узнала: как бы она с собой теперь ни боролась, не победит в себе ту Лину, которая час назад с такой силой бросила ее на пол, а теперь гонит ее в соседний город к телефону-автомату, уговаривает оставить незаконченную работу, вернуться ночью домой, тайно, по-воровски проникнуть в свой собственный дом, чтобы застать их вместе, как будто от того, застанет она их или не застанет, что-либо изменится. С той минуты, как Лина прочла письмо Генриха, между ней и мужем все кончилось. Он, конечно, попытается оправдаться перед ней, может даже сказать, что Фрида — выдуманное имя, что он не перепутал конверты, а послал это письмо с умыслом, хотел возбудить ее ревность, ему казалось, что в последнее время она отдалилась от него. Генрих, возможно, смог бы ее уговорить, она хотела, чтоб он ее уговорил, но вернуть ее ему никогда не удастся. Никогда! И что бы ни произошло сегодня между нею и Михаилом, она не чувствовала бы себя потом перед кем-то виноватой. С той минуты, как она получила его письмо, она не должна перед Генрихом оправдываться. Ни перед кем не должна оправдываться. Она свободный человек!

«Вы свободный человек! Вы не должны ни перед кем оправдываться! Вы свободный человек!» — звучало у нее в ушах. Лина это так отчетливо слышала, что невольно оглянулась, словно надеялась увидеть возле себя того, кто все время ее уговаривал вернуться в гостиницу, убеждал ее в том, что отныне она свободный человек и не должна ни перед кем оправдываться, ни перед кем чувствовать себя виноватой.

Узкая пыльная улочка с деревянными домами и заборами, за которыми тянулись к заходящему солнцу ветки, густо увешанные прозрачными яблоками, постепенно спускалась с горы и неожиданно привела Лину к отлогому берегу полноводной реки, где она могла встретить знакомых. Если Михаил Ефимович не пошел без нее в кино, то вполне возможно, что она и его здесь встретит. А Лина надеялась, что эта узкая тихая улочка надежно спрячет ее, чтобы никто не видел, как она убегает от самой себя.

Река здесь гораздо шире, чем там, выше, где Лина две недели назад сошла с теплохода. С тех пор как приехала сюда, она так успела привыкнуть к зелено-голубой воде молодого моря, что плещется за окном ее рабочей комнаты на гидроэлектростанции, что перестала замечать реку, так же как не замечала четырех- и пятиэтажных домов с балконами в деревнях и поселках, которые она проезжала. Но как бы широка ни была здесь река, Лина с легкостью бы ее переплыла, будь с ней купальный костюм. Вышла бы на тот берег и ушла бы в зеленые, густо заросшие горы, которые смотрятся в воду, дивясь своей красоте. Видимо, она здесь, на берегу впервые, иначе уже знала бы вот эту разрытую гору с глубоким карьером, из которого то и дело выезжают самосвалы, нагруженные известняком, отнятым силой у обнаженной горы и тем самым словно униженной перед соседними горами. Эта голая гора выглядела как оставленный в центре прекрасного нового города безглазый каменный остов сгоревшего дома, чтобы остальные дома не забывали об их возможном конце. Да, конец этой голой горы уже близок, еще год, еще два — и ее до основания разроют, сровняют с землей. А гора — это не лес, который можно вырубить и снова засадить и вырастить, снова воскресить.

Заходящее солнце, забравшееся в густо заросшие горы, оставило после себя кусок подожженного, с медно-багровым оттенком неба, отраженного в серой воде. Лина так засмотрелась на обнаженную гору, что, кроме нее, ничего уже не замечала. И неизвестно почему разрытая гора на той стороне реки внезапно напомнила ей крепость, где она впервые встретила Генриха. И этого было достаточно, чтобы она перестала замечать все, что может чем-то помешать ей забраться в музейную темную башню, подойти к самому краю глубокой и темной ямы, где некогда держали закованных бунтовщиков.

4

…На дворе ярко светило солнце — лето было в самом разгаре, но в средневековой башне даже при широко распахнутых дверях было по-вечернему сумрачно и по-осеннему прохладно и влажно. Стоя возле отгороженной барьером ямы, Лина вдруг почувствовала на себе пристальный взгляд.

Она обернулась и увидела недалеко от себя высокого молодого мужчину с усталыми глазами, его держала под руку худощавая женщина с ниточкой жемчуга на длинной белой шее. В группе экскурсантов, плотно замкнувших в кольцо экскурсовода — девушку с копной русых волос, Лина эту пару прежде не встречала, но молодой мужчина показался ей сразу очень знакомым. Она его где-то видела, но где и когда вспомнить не могла.

После этого Лина уже почти не слышала голоса экскурсовода. И когда молодой человек при выходе из башни задержался немного, она тоже остановилась. Женщина, державшая его под руку, бросила на Лину странный взгляд и быстро отвела молодого мужчину в сторону.

Больше Лина не видела их ни в самой крепости, ни в крепостном дворе с грозными каменными стенами. Очевидно, женщина с тонкой ниточкой жемчуга, так подозрительно посмотревшая на нее, увела его отсюда. Спускаясь с крепостного холма вниз туда, где жила ее тетя, к которой Лина приехала на летние каникулы в гости, она не переставала оглядываться, не видно ли его, и все старалась вспомнить, где она его все-таки встречала. Лина даже расспрашивала тетю, не знает ли она его, подробно обрисовывала, как он выглядит, уверяя, что не ошибается. Она никак не могла понять, почему тетя так странно смотрит на нее и как-то загадочно улыбается.

— Неужели, Линочка, сама не понимаешь? Ты ведь не маленькая. Увидел молодую красивую девушку — вот и загляделся. А тебе уже показалось, что ты его знаешь. Смотри, племянница моя, как бы это не кончилось тем, что он пришлет свата и заведет разговор о приданом. Есть еще у нас здесь такие молодые люди…

— Тетя…

— Хочешь послушать меня, Линочка? Перестань присматриваться. Ты не из тех, что должны бояться остаться в старых девах. Твое от тебя не уйдет. Сначала получи диплом.

Странная она! Разве Лина сказала ей, что мужчина, которого она встретила в крепости, понравился ей? Зачем же тетя завела такой разговор? Лина потому так подробно описала его, что подумала, может, он здешний, тетя знает его и поможет ей вспомнить, где могла она его видеть, и только.

Лина, словно она приехала сюда не из большого областного города, а из маленького местечка, почти не сидела дома: спешила всюду побывать, все посмотреть. Перед самым отъездом она снова пришла в музей — в старинный собор, который своими яркими настенными фресками, обнаженными белотелыми ангелами на готических сводах, высокими узкими окнами в разноцветных витражах, позолоченным резным алтарем, пышными царскими вратами мешал посетителям сосредоточить внимание на выставленных здесь музейных экспонатах.

Было еще рано, и, наверно, потому, что утро было пасмурное, кроме Лины и смотрительниц музея, в соборе никого не было. Ее окружали только апостолы, святые и праведники со строгими, постными лицами и зоркими большими глазами, пристально смотревшими на нее с высоких каменных стен. Привыкнув к ним, Лина вскоре перестала их замечать и уже не ощущала одиночества, охватившего ее вначале. Сейчас она даже была довольна тем, что никого нет. Не надо кучно переходить от одного экспоната к другому, спеша за экскурсоводом, стараясь от него не отставать, потому что экскурсоводам и гидам всегда некогда, они всегда торопятся. Группа, с которой Лина несколько дней назад здесь побывала, едва взойдя на колокольню, тут же спустилась вниз. Она так и не успела осмотреть с высоты город, разбросанный по холмам и долинам.

Теперь никто ее не торопил. Медленно, не спеша поднялась она по внутренней винтовой лестнице, с узкими гулкими чугунными ступеньками на колокольню. Но сегодня низкие дымные тучи закрыли горизонт и нависли над полями и лугами, над холмами и ветряными мельницами, над лесом и рекой, да и сам городок, взбегавший с горы на гору, выглядел не таким красивым, каким он был на самом деле. Тучи наползали одна на другую, опускаясь все ниже и ниже. Временами Лине казалось, что колокольня качается и плывет вместе с тучами в безвестную даль и вместе с Линой то поднимается к небу, то спускается к земле.

Возвращаясь с колокольни в собор, Лина на боковых хорах увидела фисгармонию. Очевидно, на ней давно не играли — с того самого времени, когда в храме справили последнее богослужение и вместе с другой ненужной утварью перенесли сюда, в заброшенный угол. Лина приподняла крышку фисгармонии, сдула пыль и легко провела пальцами по всем клавишам.

В музыкальной школе, которую Лина окончила по классу рояля, была фисгармония, и Лина иногда на ней играла. Но ей не нравились медленные, тягучие звуки, полные мольбы и грусти. Ее любимым композитором был мощный и бурный Бетховен. И все же она стала играть на фисгармонии бетховенскую «Лунную сонату», любимую сонату, которую она играла на выпускном вечере. Но сейчас Лина играла ее иначе. В ее игре бушевала ярость на себя за то, что легко поддалась уговорам родителей и по окончании музыкальной школы не сдавала экзамены в консерваторию, о которой так мечтала, а пошла учиться в энергетический институт.

«Музыка, — говорил отец, — не профессия, кормить тебя не будет. Музыка только для тех, кто родился с божьей искрой».

Отец, видимо, прав. Будь в ней эта искра, она бы, вероятно, так легко не поддалась.

Лина уже собиралась опустить крышку инструмента, как кто-то вдруг за спиной, легко коснувшись ее руки, тихо сказал:

— Играйте, пожалуйста, еще.

Возле нее стоял тот молодой высокий мужчина с усталыми глазами.

— Вы хорошо играете, но в одном месте, как мне показалось, вы что-то пропустили… Если позволите…

Его длинные белые пальцы словно накинулись на клавиши, и с самых первых аккордов Лине показалось, что и он что-то хочет в себе заглушить, что-то вытравить из себя, и она невольно оглянулась, ища среди собравшихся на хорах людей худощавую женщину с тонкой ниточкой жемчуга на белой длинной шее. Если б Лина знала, что он ее слушает… В присутствии этого человека она никогда не осмелилась бы притронуться к клавишам.

«Ну конечно, это он! Да, он! — чуть не воскликнула Лина. — Это он выступал у нас в институте, в студенческом клубе, с лекцией о Чайковском».

Во время лекции, вспомнила Лина, он несколько раз садился за рояль. Ей тогда понравилась его игра. Но как он очутился здесь, в этом тихом, дальнем городке? Возможно, он читает здесь лекции.

— Пожалуйста, — он встал и уступил Лине место.

— О нет! В вашем присутствии… о нет.

— Вам нечего бояться. Вы играете как настоящий музыкант. Когда я впервые увидел вас в крепости, я сразу почему-то почувствовал, что вы из музыкального мира. Меня редко подводит моя интуиция.

Лина опустила глаза, словно стеснялась признаться, что на этот раз интуиция его все же подвела.

— Я не имею никакого отношения к вашему музыкальному миру. Я учусь в энергетическом институте. Вы у нас однажды выступали, — и назвала ему город.

— Интересно.

— Вы читали лекцию о Чайковском. И много в тот вечер играли.

— Да, я был в ваших краях прошлой зимой.

Лина неуверенно спросила:

— Вы лектор?

Он немного задумался. Его темные усталые глаза еще больше потемнели.

— Как вам сказать… — Он растерянно оглянулся, словно от кого-то прятался, и вдруг, взяв ее под руку, спросил: — Вы еще долго собираетесь оставаться в музее?

Если бы Лина даже хотела еще здесь задержаться, она все равно сказала б ему то, что сказала:

— Нет, я все уже здесь рассмотрела. — И, освободив свою руку, добавила: — Я здесь второй раз.

— Я тоже здесь второй раз. И знаете, кому я этим обязан? Вам.

Она подняла на него свои карие блестящие глаза и тут же их опустила.

— Случайно оказался возле музея и вдруг слышу музыку. Зашел посмотреть, кто это так бурно играет Бетховена. Закончилось это, как видите, тем, что мы познакомились. Позвольте представиться: Генрих Зиновьевич Крафт.

— Лина.

Он снова взял ее под руку и гораздо смелее спросил:

— У вас нет желания прогуляться в парке? Не знаю, как вам, но здешний парк мне очень понравился. Я в него просто влюбился. Это, собственно, не парк, а лес, горный лес.

Душистый запах спелых вишен и свежего сена, который принес с собой ветерок из окрестных садов и лугов, незаметно увел Лину и Генриха в глубь парка, укрывшего их широкими лапами сосен и кронами старых дубов. Лина удивилась самой себе, что не отнимает у него свою руку и не мешает ему время от времени подносить ее к губам. Ей казалось, что так ему легче продолжать свой рассказ о себе, ответить на ее вопрос, почему он стал лектором после того, как играл на скрипке в симфоническом оркестре.

Рассказывая, Генрих ненадолго замолкал, задумывался, и Лине казалось — он задумывается потому, что хочет узнать у самого себя, что с ним вдруг такое произошло, что, едва познакомившись с ней, рассказывает о себе то, что еще никому не доверял.

И действительно: она ведь для него совершенно чужой человек. Что могло за эти несколько коротких часов с ним произойти, чтобы рассказать о том, как его женили на той женщине, с которой Лина видела его в крепости, и обо всем, что с ним случилось после женитьбы?

…Не все, что Генрих тогда рассказал ей, Лина поняла и осознала. Да и сам он, кажется, не все тогда осознавал и, наверно, поэтому то и дело переходил в рассказе с первого лица на третье, словно говорил не о себе, а о другом человеке.

И всякий раз, когда ему по ходу рассказа приходилось себя осуждать, он ссылался на время и старался этим смягчить свою вину. Он рассказывал ей о тех годах так, точно она была тогда еще ребенком, хотя с тех пор не прошло и трех лет.

5

Три года назад — война только окончилась — симфонический оркестр, в котором Генрих играл, приехал в Буковину на гастроли.

В тихом чистом городке, где оркестр, заканчивая турне, давал последние концерты, хозяин квартиры, в которой Генрих остановился, узнав, что его квартирант холостяк, стал его уговаривать жениться, сказав, что есть для него невеста, милая, хорошая девушка, правда, не совсем молодая, но из очень состоятельной семьи. У отца ее до войны, то есть до советской власти, был ювелирный магазин, и надо полагать, что после всех реквизиций и эвакуаций у него еще что-то осталось, и, возможно, больше чем что-то… Одним словом, девушка, с которой он хочет его познакомить, — невеста с приданым. А кроме того, у нее в Аргентине богатая бездетная тетка, и это тоже что-нибудь значит, особенно сейчас.

Оркестр приехал в Буковину как раз тогда, когда местные жители могли, при желании, получить разрешение на выезд в Румынию, и родители девушки, которую ему сватал хозяин, собирались подать документы на выезд. Если Генрих женится на ней, то и он сможет вместе с ними поехать. Конечно, не обязательно оставаться в Румынии. Мир велик. Он сможет оттуда поехать, куда захочет, хотя бы в Аргентину. И почему такому красивому молодому человеку действительно не поехать в Аргентину к богатой бездетной тетке? Такой парень, как он, сможет через несколько лет собрать собственный оркестр и кататься в собственной машине. Что он здесь теряет?

Кто думал тогда о счастье и богатстве, когда негде было приклонить голову и часами приходилось простаивать в очередях в магазинах и столовых. В городе, в котором он жил, не осталось ни одной уцелевшей улицы. Пустыри примыкали к пустырям, развалины к развалинам. Он себя не оправдывает, нет! Он хочет только, чтобы Лина поняла, почему он поддался на уговоры и пошел посмотреть на девушку. И как произошло, что меньше чем через месяц он оставил оркестр и пошел с этой девушкой в загс и был убежден, что будет с нею счастлив, — он сам себе не может на это ответить. Во всяком случае, невеста его ни в чем не была виновата. Она его полюбила, но на шею ему не вешалась, по пятам за ним не ходила. Теперь, спустя три года, трудно сказать, но и он, кажется, был в нее влюблен. Одинокому человеку не мудрено влюбиться, а он был тогда очень одинок. Все его родные погибли во время войны — легли в широких рвах, вырытых за городом. Но одно он может сказать Лине определенно: он не пошел с Фридой в загс для того, чтобы попасть в «большой мир». Отец Фриды подал бумаги на всех, но, получив разрешение на выезд, Генрих загрустил, загрустил по всему тому, что он здесь оставляет, и, как ни уговаривала его молодая жена, как ни убеждали его ее родители и родственники, он ехать не согласился. Единственное, что он им ответил: если Фрида не может расстаться с родителями, то пусть она едет с ними, а он останется пока здесь. Он немного еще подождет. Кончилось это тем, что родители ее уехали, а она, Фрида, осталась.

И вот уже третий год живет он на Буковине, в тихом маленьком городке, где он, бывший скрипач симфонического оркестра, стал музыкальным лектором. Местная филармония время от времени посылает его с лекциями в другие города, и он забрел даже однажды туда, где Лина учится. Жена его, Фрида, почти всюду ездит с ним, но она, как бы его ни любила, никогда бы не осталась, если б не была уверена в том, что переубедит его. Она бы уехала с родителями, которые давно уже в Аргентине и забрасывают ее письмами, умоляя приехать к ним. Рано или поздно это кончится тем, что в один прекрасный день они разойдутся. Он сделал бы это и сейчас, но сейчас невозможно — недавно умер их первый ребенок, годовалый мальчик. Жена все надеялась: когда Генрих станет отцом, ей легче будет его уговорить. Не допустит же он, чтоб она увезла его ребенка!

Неожиданно он сказал Лине:

— Теперь я знаю, почему я тогда не уехал. И вы тоже это знаете.

— Я?..

— Сказать? — Он притянул ее к себе и поцеловал.

— Генрих Зиновьевич!..

Он словно пробудился от сна и смущенно опустил голову:

— Извините.

Шел теплый дождик, просеивался сквозь облака, как сквозь сито.

— Вы промокнете, — сказал Генрих, — простудитесь.

— Ничего, я не изнеженный ребенок.

Не это, видимо, ожидал он услышать от нее. Теперь Генрих уже всю дорогу будет молчать, а Лине хотелось, чтобы он ей все же ответил, почему он думает, будто она знает, что́ его тогда задержало. Лина замедлила шаг, но ворота неотвратимо приближались. Когда же они выйдут из парка, она уже не спросит его. И Лина остановилась.

— Вы, кажется, хотели мне сказать…

Его уставшие глаза смотрели на нее рассеянно.

— Я уже не помню…

— Могу вам напомнить, — Лина удивлялась, что так разговаривает с ним, но иначе уже не могла. — Вы сказали мне, что вам теперь понятно, почему вы тогда остались. И что мне тоже понятно.

— Я суеверный. Я верю в свое предчувствие. Я знал, что встречу вас. Хотя до этого я вас никогда не видел. Не знаю, когда мы с вами вновь встретимся. В жизни всякое бывает. Задержитесь еще на несколько дней. Прошу вас. Только на несколько дней. Послезавтра я читаю здесь лекцию о Шопене, я буду читать ее только для вас и только для вас буду играть. Не уезжайте. Прошу вас, останьтесь!

И Лина осталась.

6

На письма, которые Лина продолжала получать от Генриха уже после того, как просила забыть ее, она ему не отвечала. Но не проходило недели, чтобы на столе для корреспонденции, стоявшем в вестибюле института, не ожидало ее письмо, а иногда и два. Каждый раз Лине хотелось отослать их обратно не распечатывая, но мешало девичье любопытство, желание узнать, что еще нашел он в ней, этот уже немолодой, бывалый Генрих Зиновьевич, который, как утверждает, полюбил ее с первого взгляда и, где бы он теперь ни выступал, он мысленно выступает перед ней и, как бы полон ни был зрительный зал, всюду видит ее, одну ее.

Каждый раз, получив от Генриха письмо, Лина ловила себя на том, что в ней пробуждается чуть ли не такое любопытство, как при покупке лотерейных билетов. Знает заранее, что не выиграет (и она действительно еще ни разу не выиграла), но все равно продолжает покупать билеты и внимательно просматривать таблицы. Нет, она не отошлет ему письма обратно, пусть думает, что она их просто не получает, что они пропадают, и Генрих рано или поздно перестанет ей писать. Пройдет немного времени, и он, как она писала ему в своем первом и единственном письме, ее забудет. Иначе быть не может и быть не должно. Это ведь безумие, то, о чем он ей пишет. Она никогда на это не согласится, как бы она ни была влюблена. Может быть, он совсем по-иному воспринял эти ее слова и потому продолжает писать?

Тем не менее Лина знала, хоть и не признавалась себе в этом, что без его писем бесконечно долгими и скучными станут для нее студенческие вечера и ей будет совершенно безразлично, с кем она пойдет в кино или просто прогуляться. Недавно с ней такое уже случилось: гуляя с одним из парней, постоянно ее окружавших, она вдруг назвала его Генрихом. До сих пор не может она освободиться от мелодий, которые он тогда играл на хорах в музее. Они звучат у нее в душе и не дают ей забыть его. Но она его забудет, должна его забыть!

Но вот прошла неделя, и на столе в вестибюле Лина не увидела конверта с продолговато-округлыми буквами, похожими на ноты.

Лина не ожидала, что это так ее испугает, что она с нетерпением и страхом будет ждать каждый день письма. Но писем больше не было. Как Лина ни была к этому подготовлена, она все же боялась, что не сможет устоять и напишет ему. Нет, ему она не напишет. Она узнает у своей тети, с которой пошла тогда на его лекцию. У тети должны быть знакомые в соседнем буковинском городе, где живет Генрих. Уже одно то, что Лина не знает, где он, должно убедить тетю, что она прекратила знакомство с Генрихом, а спрашивает о нем только потому, что их институт хочет пригласить его прочитать лекцию и просто нужен его адрес. Как еще оправдаться перед тетушкой, которая, подобно родителям, предубеждена против музыки как профессии и, даже не зная Генриха, сравнивает его с местечковыми музыкантами, о которых рассказывают истории одну страшней другой? Откуда тетушка знает столько историй о местечковых музыкантах, если ни она, ни ее родители никогда в местечке не жили? Разве только от деда наслушалась она их и смотрит на музыкантов, как и дед. И ее, Линины, родители ведь точно так же смотрят…

В один из таких дней, когда Лина все еще не решалась — опустить или не опустить в почтовый ящик письмо к тете, она, выйдя из института, вдруг увидела Генриха. Он стоял у входа в сквер. Лина хотела замедлить шаг и не смогла. Но все-таки у нее хватило сил не выдать своего волнения. И, подойдя к Генриху, сдержанно поздоровалась, рассеянно при этом оглянулась, точно ждала здесь встретить другого. Только голос ее выдавал. Генрих, наверное, заметил это, иначе бы не спросил:

— Вы хотели, чтобы я приехал?

Лина взглянула на него и промолчала. Теперь она уже ничем не выдаст свою растерянность.

— Я еду на Урал. Не знаю, как долго там пробуду. Пока я здесь остановился на два дня. — Он сказал это так, словно должен получить от нее разрешение.

Они вышли из сквера и свернули на тихую улицу.

— Днем, насколько я понимаю, вы заняты в институте, а вечерами? У вас играет ленинградский филармонический оркестр. Я уже взял на сегодня два билета.

Она сама не предполагала, что так обрадуется.

— С удовольствием! — вырвалось у нее.

Провожая Лину домой, Генрих сказал, что сейчас едет на Урал только читать лекции, но, возможно, со временем переедет туда совсем. Для этого, конечно, есть причины.

Лина чувствовала — Генрих ждет, чтобы она спросила об этих причинах, но она молчала, и он перевел разговор на другое.

На вокзале, перед самым отходом поезда, Генрих спросил:

— Теперь вы будете отвечать на мои письма?

— Зачем? — Но ответила она ему уже не так уверенно, как ответила бы еще вчера или позавчера.

Прошло несколько недель, и так же неожиданно, как в прошлый раз, Лина, выйдя из института, снова увидела Генриха в том же скверике и, кажется, возле той же скамейки. Она и теперь попыталась скрыть от него свое удивление. Ведь уже второй год, как он, человек, в кого, как она себе представляет, влюбляются, наверно, все девчонки, бегающие на его лекции, продолжает писать ей письма, на которые она не отвечает, письма, от которых у нее кружится голова и не хватает дыхания, как на высокой горе под самыми облаками. Даже руку ему подала так же сдержанно, как тогда. Но через несколько минут она почувствовала себя такой ослабшей, что присела на скамейку. От охватившей ее слабости у нее закрылись глаза.

— Что с вами? — Генрих откинул с ее лба витой каштановый локон, которым играл весенний ветерок, и, нагнувшись, еще раз спросил: — Что с тобой, Лина?

Она уже точно не помнит, где и когда, там ли, в институтском скверике, или назавтра, в другом месте, он сказал ей, что развелся с женой. Показывая решение суда, Генрих сказал, что ему следовало бы развестить со своей женой сразу же после того, как понял, что никуда не уедет. И еще он ей сказал: то, что случилось сейчас, наверно, случилось бы раньше, намного раньше, если бы ее тетя жила в том же буковинском городе, где и он, и если бы Лина раньше приехала к своей тете погостить. Возможно, что тогда с ним не произошло бы то, что вообще не должно было с ним произойти. Нет, он никогда не отрицал и не отрицает, что Фрида ему нравилась. А теперь, после того, что случилось, ему тем более нечего оправдываться, что он женился на Фриде не потому, что Фрида — единственная наследница богатой аргентинской тети. Но по-настоящему, видимо, он ее никогда не любил.

Настоящая любовь, сказал он тогда Лине в весеннем сквере, ничего общего не имеет со сватовством, а ведь он, Генрих, женился по сватовству…

Рассказами о мелочности своей бывшей жены при разделе имущества Генрих спустил Лину с подоблачной высоты, где она только что пребывала, в глубокое темное ущелье.

Зачем он ей все это рассказывает? Зачем ей знать, когда и куда его бывшая жена уезжает?

И снова на вершине высокой горы, где не хватает дыхания и голова идет кругом, Лина почувствовала себя тогда, когда Генрих сказал, что переехал сюда, в город, где живет и учится она, Лина, и что она, Лина, знает, почему он сюда переехал. Если она хочет, чтобы он ей сказал, он ей скажет.

Лина крепче закрыла глаза, она боялась и в то же время хотела услышать это. Генрих взял ее руку и шепотом произнес:

— Меня привела сюда моя большая любовь к тебе, милая.

Кажется, и она в тот весенний вечер сказала ему впервые «ты». Он заставил ее. Генрих снова поднял ее на высокую гору под самые облака, и, пьянея от головокружительной высоты и его поцелуев, она вместе с ним повторяла — ты, ты, ты… Назавтра Генрих снова затеял с ней ту же игру, но на этот раз Лина уже почти не сопротивлялась. На третий или четвертый день ей вообще показалось, что она уже давно с Генрихом на «ты», и что она его впервые увидела не в темной сырой башне средневековой крепости в сопровождении женщины с ниточкой жемчуга на длинной белой шее, нет, она впервые увидела его здесь, в этом сквере, и что с тех пор, выходя из института, она его здесь всегда заставала, и что, кроме него, никто не провожал ее домой, и только с ним, с ним одним, она танцевала на студенческих вечерах, ходила в кино, на концерты, гуляла.

В веселом шуме весенних ручьев, игравших с яркими звездами опрокинутого в воду неба, было что-то общее со звуками фисгармонии, той, что в пасмурное летнее утро наполнила музыкой музей и до сих пор звучит в ее душе. Чем он тогда ее удержал на несколько дней? Своей игрой или тем, что сказал ей, что она принадлежит к музыкальному миру, а его, Генриха, редко когда подводит предчувствие?

Генриха, кажется, действительно редко подводило предчувствие, и, вероятно, поэтому он пришел к Лине домой лишь после того, как поступил на работу в филармонию, получил комнату и смог представиться ее родителям как лектор.

Он словно чувствовал, что родители Лины будут ее отговаривать и сделают все возможное, чтобы их разлучить. Нет, они против него ничего не имели: человек он, как видно, порядочный, вежливый, красивый и ненамного старше Лины. Но он ведь был уже однажды женат. Он-то у нее будет первым, она же у него будет второй, и это настораживает, особенно когда имеешь дело с артистами. И вообще, не понимают они, зачем такая спешка? Лина, кажется, не из девиц, что боятся засидеться в невестах. Точно так говорила ей тогда и тетушка: мужчина по-настоящему любит только первую жену, даже если с нею расходится. Говоря это ей, родители называли знакомых, которые развелись со своими первыми женами, а через какое-то время вернулись к ним, и также таких, для кого жениться и разводиться стало вообще обычным делом: сегодня сошлись, завтра разошлись. Труден первый шаг. При этом родители, как и тетя, не забывали напомнить Лине, что музыка не профессия, а надеяться на то, что случится чудо и Генрих вдруг станет лауреатом…

Однако достаточно было Генриху взять в руки скрипку, как Лина тут же забывала, что говорили ей о нем родители. Звуки музыки снова возносили Лину на вершину высокой горы, откуда Генрих за все восемнадцать лет их совместной жизни ни разу не спускал ее вниз и ни разу не давал ей почувствовать, что она у него не первая любовь. И вдруг она узнает, не от кого-нибудь, а от него самого, что все восемнадцать лет она в нем ошибалась, что родители были правы, когда предупреждали ее об этом.

7

Песчаный берег реки, по которому Лина брела, подвел ее к самой воде. Попадись ей теперь лодка, она переправилась бы на противоположный берег и до утра шла бы там за голубой луной, плывшей над горами, густо покрытыми лесом. Откуда-то справа донеслись голоса. Идут, вероятно, из кино. Михаил Ефимович пошел в кино один или с кем-то? Впрочем, какое ей до этого дело? Михаил Ефимович, наверно, сейчас свернет в гостиницу узнать, что случилось у нее дома, почему ее внезапно вызвали к телефону? Лина хочет вспомнить, что она написала ему в оставленной записке. Кто вызвал ее к телефону, муж или дочь?

Вдруг она услышала за собой быстрые уверенные шаги, они ей показались знакомыми. Еще минута, и она побежит ему навстречу, но словно кто-то преградил ей дорогу. Тот же «кто-то», который не позволил ей остаться в номере и по этим окраинным улочкам привел сюда, к реке, гнал ее сейчас к автобусной станции.

Ехать в соседний город на междугородную было еще рано: если Генрих не улетел к своей «родной и необыкновенной», а его «родная и необыкновенная» прилетела к нему, то они сидят, вероятно, сейчас где-то в ресторане, и раньше чем в двенадцать звонить ему нечего. Но одно она уже решила: сколько бы Генрих ни кричал в трубку свое растянутое «Алло! Алло!», по которому Лина всегда безошибочно узнавала его состояние, она не отзовется. Этим своим «алло» он сразу себя выдаст. Ему и в голову не придет, что это она звонит. Лина ведь писала ему, что здесь, в городке, междугородных телефонов-автоматов нет. Отсюда можно только заказать разговор на междугородной. А может быть, действительно заказать разговор и сказать, что неделю, которую ей осталось здесь быть, она проведет в районе, в постоянных поездках, и чтобы Иринины письма, если они будут, он сюда ей не посылал? Возможно, что она из района, не возвращаясь сюда, вернется домой. Может ли ему после такого разговора прийти в голову, что завтра ночью он вдруг увидит ее дома? Она уже все обдумала. Ровно через час после того, как погаснет свет в их квартире — три крайних окна на седьмом этаже, она поднимется домой, но не на лифте, пешком, и тихо, как можно тише, подойдет к двери квартиры; ключи у нее с собой, она всегда берет ключи, куда бы ни ехала. Генрих и его гостья не услышат, как она войдет. Свет она зажжет лишь тогда, когда распахнет двери, чтобы они не пришли в себя. Что удерживает ее, чтобы позвонить ему отсюда? Она не уверена, не подведет ли ее голос?

Нет, не только это. Ведь может случиться, что он просто не снимет трубку. Если он отзовется, телефонистка ему, конечно, скажет, откуда его вызывают, и в присутствии «той» он уже не сможет обратиться к ней, Лине, с теми же «дорогая, необыкновенная», как обращался всегда. Чем потом оправдаться перед ней, почему он не снял трубку, он найдет, скажет: был испорчен телефон или он не слышал звонка. А из автомата когда звонят, не знаешь, откуда и кто. Звонок из автомата обычный. Генрих никогда не подумает, что это звонит она. Только бы у нее не вырвалось слово, малейший звук. Как только услышит его голос, она тут же повесит трубку, не дожидаясь, пока он повторит свое растянутое «алло», которое ей так нравилось. Теперь ее это не занимает. Ей надо узнать одно: приехала ли «та» к нему, или он поехал к ней? От этого зависит, отправится ли она прямо с аэродрома домой, или ей придется дождаться, пока на седьмом этаже в трех крайних окнах не погаснет свет. Так или иначе, но завтра она летит домой. Она отметит утром командировку и поедет в аэропорт. Гидроэлектростанция оттого, что она уедет раньше времени, не пострадает. Научно-исследовательский институт, в котором Лина работает, пришлет сюда другого инженера. Но что она завтра скажет директору гидроэлектростанции? То же, что она написала сегодня в записке Михаилу Ефимовичу, — у нее дома неприятности и ей надо сейчас же вернуться. Возможно, что она завтра утром сходит в местную поликлинику и возьмет больничный лист: после того, что с ней сегодня случилось в гостинице, врач, конечно, даст ей бюллетень, и у себя на работе не придется ни перед кем оправдываться.

Как Лина ни была занята своими мыслями, она все замечала вокруг, видела, как прошла мимо автобусной станции, мимо насквозь пропыленного цементного завода, большого теплого озера, в которое круглая луна вместе с рыболовами забросила свои серебряные удочки, мимо длинного светлого здания гидроэлектростанции и как направилась оттуда вдоль шлюзов. Она шла все дальше и дальше, не могла остановиться, словно морская волна, взявшая дальний разгон. Если бы Лину здесь встретил сейчас кто-нибудь из знакомых, он бы ее, наверно, не узнал. Кажется, Лина сама перестанет сейчас верить, что это она. Лина никогда себе не представляла, что за несколько минут человек может так перемениться, что за несколько минут кто-то сможет так завладеть ею. Не иначе как этот «кто-то» давно ее подстерегает, возможно, всю жизнь идет за нею, ожидая момента, когда сможет открыться ей и потребовать, чтобы она переоценила все свое прошлое, все, что с ней случилось в жизни, и заранее предупредила дочь об этом, чтобы и Ира смотрела на всех так же, как этот «кто-то» в ней смотрит сейчас на Генриха. Но Лина не уступает, пытается даже найти оправдание для Генриха. Он просто не предвидел, что такое может с ним случиться. Нет, он ее не обманывал, это она сама себя обманывала. Разве родители не предупреждали ее? Сколько раз мама напоминала ей, что она у Генриха не первая, не первая его любовь, а это о многом говорит, хотя бывают исключения. Никто ее не уговорит, что она не была исключением, что кроме нее Генрих еще кого-то называл «дорогой и необыкновенной» и что его занимало, уехала ли его бывшая жена или осталась здесь. Чем он виноват, что случайно встретил ее в одной из своих поездок и ожила его первая любовь, вырвалась у него, как родник, из самых, самых глубин? Могло случиться, что после развода Фрида уехала к своим родителям, а через много лет, влекомая любовью, снова вернулась сюда, разыскала Генриха и на этот раз хочет увезти его с собой. Теперь Лина поняла, почему Генрих последнее время часто жаловался на то, что он не играет в оркестре и этим навсегда потерял надежду увидеть свет. Он говорил это так, словно Лина была виновата. Если бы даже Фрида разыскала Генриха не потому, что по-прежнему в него влюблена, но чтобы просто разлучить его с Линой, разве может Лина винить ее? Женское самолюбие ни с чем не сравнить, и она, Лина, заслужила, чтобы это мучительное чувство так овладело ею. Родители предупреждали ее…

А если эта «дорогая и необыкновенная» не первая его жена, а другая Фрида?

Здесь Лина уже не вмешивалась. Теперь не она, а «тот», который ждал момента, чтобы открыться, требовал переоценить все, что с ней произошло, и заступился за Генриха. Чем виноват человек, что в нем стареет любовь, стареет значительно раньше, чем сам человек, а без любви человек не может жить. Она для него как весна для дерева. У человека, как и у деревьев, свои осени и свои весны.

Лина смотрела на канал, и ей казалось, что она опускается вниз вместе с вошедшими в шлюзы судами и, как на чаше весов, поднимается потом вверх. Луна уже вернулась с озера и вместе с теплоходами ожидала, когда перед нею распахнутся ворота и ее выпустят из шлюза в открытое море.

Лина села в последний автобус, шедший в соседний город.

Стрелки больших круглых часов на междугородной телефонной станции, куда она приехала, приближались к одиннадцати, но Лина не стала ждать и позвонила на час раньше задуманного. И странно. Она обрадовалась тому, что дома никто не отозвался, обрадовалась, что не ошиблась. Они сейчас в ресторане, сидят, вероятно, в отдельном кабинетике. Скоро вернутся домой…

Через час Лина опять позвонила, но опять никто не ответил. Она позвонила через полчаса, через четверть часа, звонила почти каждые пять минут, а на рассвете заказала разговор через телефонистку. И снова никто не ответил.

На обратном пути Лина уже застала в верхнем шлюзе солнце, ожидавшее, чтобы его выпустили с моря к лесистым горам.

В гостинице дежурная вместе с ключом от номера передала ей записку от Михаила Ефимовича. Лина, не прочитав, положила ее в карман.

В тот же день с больничным листом, предписывавшим постельный режим, Лина улетела домой.

8

Почудилось ли это Лине, или действительно горел свет в одном из трех крайних окон квартиры, когда она вышла из такси, но сейчас там было так же темно, как в остальных двух. Готовая сейчас во что угодно поверить, Лина была готова поверить и в то, что Генрих со своей «дорогой и необыкновенной» заметили, как она подъехала к дому, и погасили свет. И пока Лина поднимется на лифте, они успеют исчезнуть, и Генриху не придется потом перед Линой оправдываться. Он будет уверять, что ей показалось, что он вечером совсем не был дома. А чем Генрих объяснит, что не снимал трубку, когда она звонила ему из аэропорта? Тоже скажет, что не был в это время дома? Лина, кажется, начнет сейчас верить, что кто-то опередил ее. Михаил Ефимович мог дать знать Генриху, что она вылетает, — у Михаила есть ее адрес и телефон, — и Генрих не снимал трубку, когда она звонила с аэродрома, чтобы ему не пришлось ее встречать. Не мог же он поехать ее встречать, если c того же аэродрома улетала «та», с кем ему из-за внезапного возвращения Лины пришлось расстаться, не проводив ее даже.

Напрасно Генрих так хвастался своей интуицией. На этот раз интуиция определенно его подвела. Лина вовсе не собирается их разлучать. Она позвонила из аэропорта только затем, чтобы заранее знать, придется ли ей ворваться в собственную квартиру среди ночи, чтобы потом ему нечем было оправдываться, не на что ссылаться. Но ее, Лину, предчувствие не подвело. Не может быть, чтобы она перепутала окна своей квартиры. Выходя из такси, она ведь видела свет в крайнем окне. Но где же они? Почему они не выходят? Прячутся меж этажей, на лестничной клетке, или вернулись обратно в квартиру, решив, что ошиблись, что не Лина выходила из такси? Тогда почему не зажигают свет? Нет, она сейчас к себе не поднимется, подождет до полуночи.

Лина перешла на противоположную сторону улицы и из телефонной будочки позвонила домой, не спуская глаз с собственных окон. Как прежде, никто к телефону не подходил и свет не загорался. Но и сейчас Лина домой не пошла. Генрих с минуты на минуту может вернуться, и тогда она будет вынуждена его выслушать, а в присутствии незнакомой Фриды не покажет ведь Генриху, как неприятеней его певучий голос, который так любила, его тихие грустные глаза, в которые так любила смотреть, прикосновение его длинных белых пальцев… Она не станет ему возражать, даже если он ей скажет, например, что видит эту женщину впервые, встретил ее случайно в подъезде. Она прочла объявление на стенде, что у них продается шкаф, вот и пришла посмотреть. Или что-нибудь другое придумает. Но что скажет Генрих потом, когда Лина достанет его письмо, адресованное той, пришедшей посмотреть шкаф? Он в первую минуту не поймет, откуда у нее это письмо. Для него это будет таким неожиданным ударом. Само предположение, как она нанесет ему этот удар, доставляет Лине наслаждение. Никогда прежде она не представляла себе, что гнев и презрение могут доставить наслаждение, и она сделает все, чтобы гнев и презрение, сменившие любовь к Генриху, не переставали в ней бушевать.

Было начало десятого. До полуночи ждать еще долго. Лине мешал чемодан. Эти три часа можно пересидеть в сквере. Вечер тихий, теплый. Но куда деваться ночью? Показав Генриху письмо, она ни минуты не останется дома, тут же уйдет. Что будет потом, разменяют ли они квартиру, вступит ли он в кооператив или переедет к «той», — Лину сейчас не волновало. Но одно она знала наверняка: ни одной лишней минуты не пробудет с Генрихом под одной крышей, в одних стенах, насквозь пропитанных фальшью. Даже пианино в этих стенах будет теперь фальшиво звучать!

У Лины было довольно друзей и знакомых, чтобы не проводить ночь на улице или на вокзале. Объяснить, зачем она просит приюта, было тоже нетрудно: муж уехал в командировку, а она на этот раз забыла взять с собой ключи. Ночью слесаря не найдешь. А завтра что она будет делать? Направится к другой знакомой и опять сошлется на то, что забыла ключи? Но по ней всегда все заметно. Она уверена: Михаил, проводив ее на аэродром, конечно, догадался, что дома у нее случилось отнюдь не то, что она ему сказала. Михаил Ефимович непременно позвонит ей домой, захочет узнать, что случилось, и еще натолкнется на Генриха. Как ему дать знать, чтоб он сюда не звонил?

Еще рано, очень рано. Чемодан привязал ее к скамейке. Подъехать на вокзал и сдать его в камеру хранения? А может быть, съездить в гостиницу? Кто придумал это странное правило, что местным нельзя снимать номера в гостинице? Мало ли что может у человека случиться? Вот у нее отдельная двухкомнатная квартира почти в центре города, и ключи с ней, а ночевать сегодня негде. Единственное, что остается, — провести ночь в вестибюле гостиницы, с приезжими, для которых не хватило номеров.

Диваны и кресла в большом шумном вестибюле были почти все заняты. Лина вместе с другими ожидающими заняла очередь к администратору, который никому ничего не обещал, наоборот, настойчиво повторял, что свободных мест сегодня не будет. А если каким-нибудь образом свободные места окажутся, Лине все равно рассчитывать не на что — местных жителей ведь гостиница не обслуживает. Из вестибюля, однако, ее не выгонят, сойдет за приезжую. А провести здесь ночь все же приятней, чем на вокзале. Но впустит ли ее обратно швейцар после двенадцати? Ей же надо еще сходить домой, а там она ночевать не останется — это решено! Если даже он упадет перед ней на колени, она не станет выслушивать его жалких оправданий.

Получив от администратора тот же отказ, что и все, и ответив ему, как и все, что никуда не уйдет, будет ждать, она пересела поближе к двери, чтобы швейцар ее запомнил.

Время шло, но Лина за часами не следила: слишком занята была своими думами. Она мысленно несколько раз поднималась к себе на седьмой этаж, тихо открывала дверь квартиры, на цыпочках входила в переднюю и резко, с силой распахивала двери…

Она ничего не могла с собой поделать, чтобы еще и еще раз мысленно не проделать эту дорогу.

Музыка, неожиданно дошедшая из ресторана, подняла ее с места. Она попросила швейцара посмотреть за чемоданом, подошла к высокой, наполовину застекленной двери в ресторан, и ее затуманенный взгляд долго следил за танцующими и сидящими за столиками. Боже, как это ей сразу не пришло на ум, что его «дорогая и необыкновенная» могла заехать не к нему, а остановиться в гостинице, и, конечно, в этой, самой лучшей и новой. Как она раньше об этом не подумала? Ей здесь больше нечего делать. Генрих сейчас у «той», у Фриды. Незаметно он отсюда уже не уйдет, а в каком номере остановилась его гостья, она тоже узнает.

Вернувшись в вестибюль, Лина застала на своем кресле молодую женщину с приятным, но очень озабоченным лицом.

— Я не заняла ваше место? — спросила женщина, вставая.

— Сидите, сидите, — Лина постаралась улыбнуться. — Я, кажется, не в таком еще возрасте, чтоб освобождать мне место.

— Простите, я этого не думала, тем более что не знаю, кто из нас старше. Мне скоро тридцать.

Лина не могла объяснить почему, но была уверена, что незнакомка сказала это из жалости к ней, и Лина невольно взглянула на себя в зеркало, ожидая увидеть чужое постаревшее лицо с усталыми, погасшими глазами, словно со вчерашнего дня прошла целая вечность, но из большого, оправленного в позолоченную раму зеркала смотрела на нее молодая, стройная женщина, с густой копной коротко подстриженных темно-каштановых волос такого же цвета, как ее глаза, с белым ясным лицом и с глубокими, улыбающимися ямочками на щеках. Странно, она совсем не переменилась за прошедшие сутки. Будь с ней рядом Ира, она, Лина, и сейчас могла бы сойти за старшую ее сестру.

Ирина, — она совсем забыла о ней. За весь день только сейчас, кажется, вспомнила о дочери. Неужели у нее, Лины, еще осталось так много от прошлого, что при первой же встрече с Генрихом она может ее подвести? Да, если после всего того, что произошло между ними, Генрих мог заслонить собой ее единственную дочь, то может случиться и это. На кого так смотрел этот мужчина, на нее или на ее соседку? Он уже несколько раз останавливался, проходя мимо них. Он тоже хочет угадать, кто из двух этих женщин моложе? Но что вдруг случилось с ее соседкой? Она, кажется, сейчас расплачется.

— У вас что-нибудь случилось? — Лина была настолько уверена в том, что соседка сейчас начнет рассказывать ей историю, какую она сама могла бы ей рассказать, что чуть не начала ее утешать теми же придуманными людьми словами утешения, от которых никому еще не становилось легче, — мол, у всех так. Только одни узнают об этом раньше, другие позже, как это, например, случилось и с ней, Линой. Но услышала она от незнакомой женщины:

— Что он вам сказал?

Лина с удивлением посмотрела на нее:

— Кто?

— Администратор.

Лине снова показалось, что в голосе незнакомки слышится скрытое к ней сочувствие. Наверно, заметила в Лине нечто такое, что вызвало это сочувствие. Не потому ли она уступила ей место? И Лина снова взглянула на себя в зеркало. Оттуда теперь смотрели на нее запавшие глаза. В глубоких ямочках заметней были морщины. Но ответила Лина соседке гораздо уверенней, чем ожидала сама:

— Администратор ответил мне, наверно, то же, что и вам, — нет свободных мест.

— Мне вообще не на что рассчитывать, — сказала женщина. — Я не командированная. Я приехала к доктору, к гомеопату.

— Ну так что?

— Вы у меня спрашиваете? Для людей, приезжающих без командировок, двери гостиниц почти везде закрыты.

— Да, да… Что же вы собираетесь делать? Может быть, есть свободные места в других гостиницах? Эта ведь в самом центре, здесь всегда переполнено.

— Я была уже везде. И везде слышала один и тот же ответ: свободных мест нет даже для командированных. — Она говорила тихо, точно хотела, чтобы никто об этом не слышал. — Не знаю, возможно, что гомеопат, к которому мне посоветовали приехать, тоже ничем не поможет. Но мне так много о нем рассказывали, так уговаривали поехать, что я сама поверила в него. А для больного важно, чтобы он поверил врачу, иногда это даже важнее лекарства. Я приехала сюда с Урала, оставила мужа с маленьким ребенком на руках.

— Разве у вас нет гомеопатов, чтоб ехать в такую даль?

Женщина подняла на Лину свои большие черные глаза:

— А у вас, откуда вы приехали, они есть? Меня удивляет другое: в таком большом городе, как этот, всего одна гомеопатическая поликлиника. А посмотрели бы вы, что творится в гомеопатических аптеках. Там надо, я слышала, целыми днями простоять, чтобы достать лекарство. Я не понимаю, чего хотят этим добиться? Чтобы больные перестали обращаться к гомеопатам? Но если больной верит в то, что гомеопат ему поможет? Зачем у больного отнимать надежду, зачем?

Лина не совсем понимала, чего от нее хочет незнакомая женщина. До нее дошло лишь одно: незнакомка не хочет, чтобы у нее отняли веру в то, во что она еще, может быть, не верит, но хочет поверить.

— Не знаю, — неопределенно ответила Лина. — Не знаю. Возможно, что вы правы. Но просто верить в то, что… Как вам сказать? — Лина не нашла нужных слов, и особого желания продолжать разговор у нее тоже не было. Но надо было что-то сказать. И, кивнув в сторону администратора, она спросила у соседки: — Так где же вы все-таки собираетесь остановиться?

— Если б я знала… Эту ночь придется провести в вестибюле, а завтра посмотрю. Здесь вертятся люди, предлагающие остановиться у них. Одна женщина предложила мне комнату с двумя койками, оставила свой адрес. Но я еще не решила, идти туда или нет. Я здесь впервые и никого здесь не знаю. Если хотите, я дам вам ее адрес. — Она достала из черной лакированной сумочки сложенную вдвое бумажку и подала ее Лине.

— Это недалеко, — сказала Лина. — Отсюда десять минут езды на троллейбусе, не больше. Я хорошо знаю этот город. Не впервые здесь. Давайте подъедем, посмотрим. Если нам комната не подойдет, мы вернемся сюда обратно. Швейцар нас впустит. До двенадцати мы успеем.

Окно маленькой комнаты, куда хозяйка квартиры, пожилая женщина с морщинистым напудренным лицом, их ввела, выходило на просторный зеленый двор, и этого было достаточно, чтобы Лина, не раздумывая, заплатила хозяйке за три дня вперед, хотя возможно, что ей больше одной ночи здесь провести не придется. А может быть, наоборот, она пробудет здесь больше времени, чем ее новая знакомая, Лидия Андреевна. Лина обратилась к хозяйке с единственной просьбой — дать ей ключ от входной двери. Она здесь в командировке, объяснила Лина, и, возможно, будет поздно задерживаться в главке. Вот сегодня, скажем, она определенно задержится до часа, до двух ночи, а возможно, и до утра.

А чтобы хозяйка и Лидия Андреевна не смотрели на нее, как ей показалось, с некоторым подозрением, Лина достала из чемодана зеленую папку, которую она взяла с гидроэлектростанции, и села ее просматривать. И очень удивилась, что в таком состоянии могла обнаружить ошибку, допущенную ею в одном из расчетов, и что вообще смогла углубиться в чертежи, разложенные на столе. Она теперь похожа на Лидию Андреевну, перед сном принявшую таблетку: вылечить ее таблетка, конечно, не может, иначе бы Лида не тащилась сюда, в такую даль, не оставила бы мужа с маленьким ребенком на руках, — но на какое-то время таблетка облегчает ее страдания, помогает их забыть. Нет, она, Лина, не может сравнить себя с этой больной женщиной. Лидия Андреевна не потеряла надежду, верит, что вылечится, и врач, который знает, что не сможет ничем ей помочь, не лишит ее этой надежды, укрепит в ней веру, ибо Лидия Андреевна желает этого, хочет в это верить. Но кто может вернуть веру тому, кто потерял ее и не хочет ее найти? Единственное лекарство, которое в подобных случаях советуют, — глубже уйти в работу. В работе легче забыться. Те, кто советуют это, не знают или делают вид, что не знают, — лекарство, которым пользуются долго, перестает действовать.

Лина оторвалась от бумаг и встретилась взглядом с задумчивыми глазами Лидии Андреевны. Они словно спрашивали: «Вы совсем разуверились в любви?» Спроси она вслух, Лина бы, наверно, ответила: «Нет» или «Не знаю»… Она сейчас действительно не знала, любила ли она когда-нибудь Генриха по-настоящему, если за один день он мог стать ей таким чужим. А пустота, которую он в ней оставил, требует, чтобы ее быстрее заполнили. Может быть, поэтому она и боялась вчера встретиться с Михаилом и поспешно оставила гостиничный номер… Но если бы Лидия спросила у нее, что такое любовь, Лина знала бы, что ей ответить. Она рассказала бы ей о своей двоюродной сестре, которая до сих пор, через много лет после гибели мужа на фронте, сохранила к нему любовь, хотя у нее давно уже другой муж и дети от него. Со смертью первого мужа у нее не умерли чувства к нему. Убивает любовь измена, в измене она умирает раз и навсегда. Страшней всего, однако, то, что та же любовь, которая так возвышает человека, как было с самой Линой на хорах в старинном соборе-музее, — эта же любовь может и унизить человека.

Разве то, что она сейчас собирается сделать, не унижение? Она понимает это, но иначе поступить не может: второй день подряд кто-то словно управляет ею, и этот «кто-то» сильнее ее.

9

В начале двенадцатого Лина вышла из приютившей ее квартиры, нашла телефон-автомат и, сдерживая дыхание, позвонила домой — никто там не отзывался. Позвонила еще и еще раз, долго прислушивалась к однотонным, равномерно-отрывистым гудкам и наконец оставила будку. Предположить, что Генрих догадывается, кто звонит, и поэтому не снимает трубку, конечно, глупо. Но, может, он не слышит звонков? Нет, по ночам телефон звонит тревожно и громко, прямо дом разносит. Лина страшно боится ночных телефонных звонков. Значит, Генрих еще не вернулся из гостиницы. Или уехал к «той», в другой город. Лина все же подъедет к дому, посмотрит, и если в окнах снова будет темно и никто по-прежнему не подойдет к телефону, тогда… Но пока она сама не знает, что будет тогда…

Дом у них большой, восьмиэтажный, и длинный, окон много, но света нигде уже не было. Давно прошел и скрылся последний троллейбус. Выплывшая из-за соседнего дома луна волочила за собой зыбкий серебряный шлейф и остановилась, как нарочно, возле крайних окон на седьмом этаже, точно желая показать Лине, что дома никого нет.

Скоро два. Теперь Лина уже уверена, что Генрих уехал к «той». Наверно, и «та», «его дорогая и необыкновенная», получила письмо, адресованное Лине, и конечно, ему показала. Генрих тут же вернется обратно домой. Он ведь понимает, что после такого письма Лина не усидит на месте и тоже примчится. И все-таки она в квартиру к себе не поднимется. Ее могут увидеть соседи по лестничной площадке и передать потом ему, что она приходила домой. А она, Лина, ведь хочет, чтобы удар, который собирается ему нанести, был для него неожиданным. Но перед тем как нанести ему этот удар, она должна посмотреть, как поведет он себя, когда увидит ее на пороге с чемоданом в руке. Она ничем не покажет, что получила письмо. Как это все глупо! Ей уже тридцать семь лет, а ведет себя, как девчонка. Лина понимала это, знала, но ничего с собой поделать не могла.

Постояв так еще немного, она все же поднялась домой пешком, без лифта, чтоб не услышали соседи.

Пыль на мебели, открытое пианино, неприбранные вещи говорили о том, что Генрих очень спешил. Лина ни к чему не притронулась — оставила все, как было, только пересмотрела на серванте корреспонденцию, нет ли писем от Иры? И от «той»?..

Спускаясь по лестнице, Лина напряженно прислушивалась: не идут ли снизу? Его легкие медленные шаги она бы сразу узнала. Она бы поднялась на последний этаж и подождала там, пока он не вошел бы в квартиру.

Лина пыталась взять такси, но безуспешно: одни не останавливались, другие не желали везти. Таксисты, словно сговорившись, ссылались на то, что закончили работу и едут в парк. Но Лине казалось, что они просто ее избегают, как избегают, вероятно, любую женщину, бродящую по ночным спящим улицам. Уж очень как-то странно смотрели на нее водители. Лина, увидев такси, не бежала больше навстречу с поднятыми руками, чтобы. остановить его, но продолжала устало брести по пустым, словно вымершим улицам.

Утром, когда она проснулась, Лидии Андреевны уже не было в комнате.

— Соседка ваша еще на рассвете уехала в гомеопатическую поликлинику, — доложила Лине хозяйка. — Там, говорят, страшно большие очереди… Вы, наверно, поздно вернулись? Я не слышала, как вы вошли.

Что с ней произошло? Она, кажется, перестала всем верить. Вот она не поверила хозяйке, что та не слышала, когда она, Лина, пришла. И Лидии Андреевне, рассказавшей вчера вечером о своем муже, о том, какой он хороший и преданный, она тоже не поверила. И не пыталась вчера скрыть свое неверие от Лидии Андреевны, как не скрывает это сейчас от хозяйки. Она дала ей ясно это понять своим резким ответом:

— Нет, не поздно. — Ответ ее должен был означать: кто не верит другому, тому тоже не верят, и хозяйке нечего удивляться, что она так ответила ей. Хозяйка ведь знает, когда она, Лина, вернулась. Зачем спрашивать? — Может быть, немного попозже уберете здесь?

— Скоро десять часов.

— Я эти дни буду работать дома. Простите, — и, повернувшись к стене, закрылась с головой одеялом.

Больничный лист кончается завтра. Надо будет пойти в поликлинику продлить его. Кто бы из врачей ни принял ее, он продлит ей больничный. У нее ничего не болит, но она очень ослабла, двоится в глазах…

Ближе к вечеру Лина вышла на улицу. Снова позвонила домой, но услышала в трубке те же равномерно-отрывистые гудки, зашла в ближайшее кафе перекусить — есть не хотелось, но надо было.

Вернувшись, она застала дома соседку. Лидия Андреевна обрадовалась Лине, словно давно с ней дружила. До мельчайших подробностей рассказала о сегодняшнем дне: где она была, что успела, была довольна, что ей так повезло: рассчитывала пробыть здесь не меньше недели, а возможно, и больше, а попадет к врачу, к которому приехала, через три дня. Она уже телеграфировала об этом мужу.

Из вежливости и Лина должна была, конечно, рассказать, как прошел у нее сегодняшний день, но ей нечего было рассказывать. Технический справочник на столе раскрыт на той же странице, что вчера. Хозяйка, которой все надо было знать и видеть, наверно, это заметила. Хорошо еще, что Лидия Андреевна не проявляет такого любопытства, иначе Лина не могла бы с ней и полдня пробыть. Но соседка ни о чем ее не спрашивает, рассказывает только о себе. Из всего того, что она ей рассказала, до Лины дошло лишь одно: ее, кажется, ничто не трогает, ни чужая радость, ни чужая беда, — и это Лину испугало. Она почувствовала себя вдруг такой виноватой перед этой милой, тяжело больной женщиной, что намного раньше, чем собиралась, поехала посмотреть, не засветились ли окна ее квартиры.

Теперь Лине уже нечего прятаться от соседей при выходе из лифта. Не может ведь быть, чтобы Генрих был здесь и ни разу его не застать дома, ни днем, ни ночью. Но не может также быть, чтобы Генрих, узнав о перепутанных письмах, не помчался сразу домой, хотя бы затем, чтобы скрыть свою поездку.

«Я был все время дома!» — конечно, скажет он. А письмо? Наверно, что-нибудь уже придумал. И она вспомнила историю, которую сам Генрих недавно ей рассказал. Один его приятель, скрипач, случайно обнаружил у жены письмо, написанное неизвестному мужчине. Когда скрипач показал письмо жене, она рассмеялась и сказала, что написала его для приятельницы. Та должна его переписать и подбросить своему мужу с тем, чтобы он начал ее ревновать, как она все время ревнует его. Сказав это, жена еще сделала скрипачу выговор за то, что читает чужие письма и что вообще гадко и низко рыться в сумочке жены.

Может быть, Лине поступить так же? Не говорить Генриху о полученном ею письме, а сделать так, чтобы он нашел у нее записочку к кому-то. Она бы уж не стала отрицать, как жена скрипача, придумав какую-то запутанную историю с ревнивой приятельницей. Она бы в ответ просто показала ему письмо, посланное им его «дорогой и необыкновенной».

Если Генрих и сегодня не вернется домой, то его «дорогая и необыкновенная» скрыла от него, что он перепутал письма.

Что, если б Лидия Андреевна увидела ее сейчас? Лина чувствует, что теперь она выглядит намного старше своих неполных тридцати семи лет, и ей кажется, что если б Лида сейчас увидела ее, то, наверно, удивилась бы, что лишь вчера вечером признала ее, Лину, намного моложе себя, и, сочувственно глядя на нее своими кроткими глазами, возможно, спросила бы Лину, не заболела ли.

Нет, Лидии Андреевне она бы не посмела сказать, что с ней произошло и что с ней сейчас происходит, хотя из всех ее близких знакомых в этом городе Лида, возможно, единственный человек, с которым она хотела бы поделиться. Интересно, что она бы ей ответила, сравнила бы ее, Лину, с собой? Она не знает, бедная, милая Лидия Андреевна, что в эту минуту она, Лина, с ней поменялась бы. Лидия Андреевна может хотя бы на час, хоть на полчаса заглушить свою боль, забыть и забыться, а она, Лина, не может. Если бы Лина рассказала о себе, то Лидия Андреевна, вероятно, принесла бы ей сюда чемодан, посадила бы в лифт… И тут Лина вдруг увидела свет в окнах своей квартиры. От неожиданности она покачнулась, и у нее перехватило дыхание. Как это она не заметила входящего в подъезд Генриха? А он ее заметил? Может, он нарочно не подошел к ней, поспешил в дом, надеясь скрыть от нее, что ездил куда-то и только что вернулся?

Лина вошла в телефонную будку, сняла трубку, начала набирать номер и, не набрав, повесила ее. Теперь звонить нельзя. Звонок покажется ему подозрительным. И вообще зачем ей звонить? Узнать, он ли это приехал? Ира приехать не могла. Она еще пробудет на стройке не меньше двух недель. А если б она и вернулась раньше, то все равно не могла бы войти в дом, не взяла ключей. Но что ключи! Лина их взяла, а войти к себе не может. Без чемодана ей возвращаться нельзя. Она себя сразу выдаст.

А что она скажет Лидии Андреевне? Как ей объяснить неожиданный свой отъезд? Сказать, что переезжает в гостиницу, что ей для работы необходим телефон? Или сказать, что случайно встретила здесь свою давнишнюю знакомую и переезжает к ней? А если ей, Лине, вдруг придется посреди ночи вернуться обратно сюда?

Лидии Андреевны дома не было, и Лина весьма удивилась, узнав от хозяйки, что соседка ушла в театр, что билет достала ей сама хозяйка, простояв несколько часов в очереди. Но еще больше удивило Лину, что хозяйка вернула ей задаток, раз неизвестно, будет ли она, Лина, дальше квартировать у нее. Она примет Лину и без задатка, если ей не удастся устроиться в гостинице. А о Лидии Андреевне пусть Лина не беспокоится, — эта комната на двоих, но двойной платы она с Лиды не возьмет, если даже она будет ее занимать одна. Лина, вероятно, думает, что хозяйка не видит и не знает, что происходит с Лидией Андреевной? И с ней, Линой, тоже что-то происходит?.. Так что и Лине не мешало бы сходить в театр, рассеяться немного. Билет она и ей достанет.

Стоя уже с чемоданом в руке, Лина сказала:

— Как легко можно иногда ошибиться в людях.

И если б Лина немного задержалась, она бросилась бы на шею этой старой женщине с морщинистым напудренным лицом. Но Лина должна сейчас быть сильной-сильной, как могут быть сильны только женщины.

10

Теперь уже Лина не собиралась врываться неожиданно в квартиру — она была уверена, что, кроме Генриха, она сейчас там больше никого не застанет, и все же она поднялась к себе, когда в окнах давно уже погас свет.

Было, конечно, излишне вставлять ключ в замочную скважину так осторожно, что сама не слыхала, как он туда вошел. Лина совсем забыла, что на ночь они закрывают дверь на задвижку. Пришлось позвонить.

Генрих не узнал ее голоса, — то ли не ждал ее, то ли голос у нее переменился, но дверь открыл только после того, как она еще раз откликнулась.

— Лина! Дорогая моя! Необыкновенная моя!

Лина долго не могла высвободиться из его объятий. Он прижал ее к себе и сухими дрожащими губами закрыл ей веки, словно хотел что-то скрыть от нее, дабы ему потом легче было убедить ее в том, что он для нее придумал или сейчас придумает. Она, кажется, пока еще ничем не выдала, как ей неприятны его ласки, прикосновение его сухих дрожащих губ.

— Что с тобой сегодня, Генрих? — спросила она, освобождаясь из его объятий и не давая ему больше скрыть от нее свой рассеянный, тревожный взгляд. Она не ожидала, что ее голос будет звучать так спокойно, что она так спокойно будет держать себя в присутствии человека, ставшего ей неприятным, совершенно чужим. Почему он отводит глаза? Все равно ему уже не скрыть своей растерянности. И почему он молчит, ей также понятно. Он боится лишнее слово произнести, ждет, наверно, что скажет она. Надеется, что она нечаянно себя выдаст. А сам подбирает нужные для оправдания слова. Разве он не видит, что перед ним стоит теперь совсем другая Лина и что расстояние, разделяющее их, с каждой минутой растет!

— Если б ты знала…

Лина ожидала, ничем не выдавая своего нетерпения.

— Если б ты знала, как я по тебе тосковал, места не мог себе найти. Если бы ты задержалась хотя бы на день, я поехал бы за тобой. Но почему ты вернулась почти на неделю раньше? Не случилось ли что?

— Ты недоволен, что я приехала раньше?

— Лина, о чем ты говоришь?! Я так ждал тебя, считал минуты…

— Я это чувствовала и, как видишь, приехала на неделю раньше.

Почему, спросила она себя, не перешла она с ним на «вы»? Тем самым она прервала бы ненужную эту игру.

Генрих снова привлек ее к себе и, целуя, не давал ей поправить растрепанные волосы.

— Почему ты не дала телеграмму? Я бы встретил тебя. Ты приехала поездом или самолетом?

— Я чувствовала, что ты ждешь меня, и прилетела.

Он посмотрел на нее и тихо сказал:

— Ты сегодня какая-то странная… Что с тобой, Лина?

Долго он еще будет играть с ней в прятки?..

— Что-нибудь случилось? — он напряженно следил за каждым ее движением. Его нежная матовая кожа на лице покрылась морщинками.

— Да. — Она переждала минуту, словно давала ему возможность опередить ее, но он молчал, и Лина продолжала: — Я чувствую себя неважно. Врач дал мне больничный лист и велел лежать в постели.

Генрих заботливо повел Лину в спальню.

— Как же ты, больная, поехала и не известила о приезде?

— Я позвонила, но никто не ответил.

— Днем меня не было дома. — Его голос, как показалось Лине, начал его подводить.

— Я звонила и ночью. Поздно ночью.

— Ночью? — Сейчас его выдавали длинные белые пальцы. — Наверно, я крепко спал. А может быть, телефон не работал? В последнее время телефон часто капризничает. Может, он и сейчас не работает? Надо проверить.

— Зачем? Я тебе и так верю. — Лина взяла подушку и одеяло и перенесла в первую комнату. — Я лягу здесь. У меня грипп, боюсь тебя заразить. От Иры больше ничего не было?

— От нее была телеграмма, она здорова и к концу месяца вернется. — Он присел к пианино и, пробежав пальцами по клавишам, сказал: — Сам не знаю, что было со мной. Ведь в твое отсутствие я ни разу не подошел к инструменту. — Он повернул к ней голову. — Скоро два месяца, как не видел Иру. Я, конечно, скучаю по ней, очень скучаю, но все же не так, как по тебе. А не виделись мы неполных две недели. — Его беспокойные пальцы продолжали бегать по клавишам. Она смотрела на его согнутую спину и увидела перед собой дерево в грозу. Вместе с громом откуда-то издалека до Лины дошел его голос: — Ты мое последнее письмо получила?

Лина не ответила. Она крепко закрыла глаза и прислушалась к зазвучавшей в ней грозе. Началось. В музыке его слышалось: «Дорогая моя, необыкновенная!» Но теперь Лина знала, что он обращался не к ней. Гроза началась, и ее уже не остановишь. Поздно ее останавливать. Лина только ждет, чтоб он второй раз напомнил о письме.

Генрих закрыл пианино и, подойдя к ней, спросил:

— Как ты себя чувствуешь? Может быть, вскипятить чай?

— Спасибо, не нужно. — Она села. — Ты, кажется, что-то хотел спросить?

Зачем, зачем продолжать эту игру? Почему не подать ему сразу письмо и хлопнуть дверью? Ее удерживает желание видеть, как растерянно и униженно он будет стоять перед ней, умоляя простить? Неужели он надеется, что она может это простить? Если так, пусть игра немного еще продлится. Она пока не отнимет у него надежду.

— О каком письме ты спрашиваешь? Я в последние дни ездила по району. А потом заболела и вылетела домой. Последнее письмо не могла уж получить. Что ты мне писал?

— Ничего особенного.

Как он засиял! Как в нем внутри все запело! Он сел к ней на диван, взял ее руку в свои и стал увлеченно рассказывать о том, что его приглашают с лекциями в несколько городов.

— Как звали твою первую жену? — спросила неожиданно Лина. — Кажется, Фрида?

От неожиданности Генрих настолько опешил, что с лица его не успела сойти радостная улыбка. Помедлив, он ответил:

— Фрида. А почему ты вдруг вспомнила о ней?

— Сама не знаю… Куда же тебя пригласили читать лекции?

— Почему ты вдруг спросила, как звали мою первую жену?

— Ну просто так. Тебе это что, неприятно?

— Лина…

— Извини, дорогой, — перебила она его, — я очень хочу спать. Я страшно устала. Извини, дорогой.

Лина его не обманывала. Она действительно чувствовала себя слишком слабой, чтобы продолжать дальше игру. Но достаточно сильной, чтобы остановить Генриха у двери, спокойно его спросив:

— Ваша теперешняя «дорогая и необыкновенная» бывшая ваша жена или ее тезка? Что вы так на меня смотрите? — Лина, как в лихорадке, соскочила с тахты, открыла чемодан, достала оттуда письмо и швырнула его Генриху: — Читайте!

Она ожидала увидеть на его побледневшем лице растерянную улыбку, к которой прибегают нередко дети, пытаясь загладить свою вину. Она хотела, чтобы он начал оправдываться. Она бы его не прерывала, если бы он даже прибегнул к той же выдуманной истории, к какой прибегла жена его знакомого скрипача. Нет, она бы не прервала Генриха, если бы он сказал ей, что письмо написал по просьбе кого-то из его знакомых, не владеющих так пером, как он. Тот должен был переписать письмо и подбросить своей жене, которую тоже зовут Фридой, чтобы вызвать у нее ревность. Но он, Генрих, по растерянности отравил это письмо Лине. Он может поклясться, что не знает никакой Фриды и не имеет к письму никакого отношения.

Но Генрих молчал. Стоял против нее с опущенной головой и молчал, как обвиняемый, которому оглашают привор. Так, наверно, подумала Лина, стоял он вчера или позавчера перед Фридой, тоже не зная, как перед ней оправдаться. И этого человека она, Лина, когда-то любила! Она не может себе представить, что от этого «когда-то» прошло всего лишь три дня. Перед ней стоит совершенно чужой человек, которого она презирает, презирает так, как никого и никогда еще.

Очевидно, она никогда его не любила. Он ей просто нравился. Он и сейчас, в свои сорок с лишним лет, может понравиться мечтательным девушкам, не пропускающим, как когда-то она, симфонические концерты, собирающим автографы. Хорошо, что Иры нет дома и она не видит, как ее отец не знает, куда спрятать глаза, и как она, Лина, рада, что видит его таким униженным. Она никогда не представляла себе, что это может доставлять удовольствие. Да, она довольна, что может дать ему это почувствовать.

— Значит, вы не бывали днем дома, а по ночам не работал телефон? А если я сейчас докажу вам, что вчера ночью я здесь была? — Лина достала из книжного шкафа первый том «Технической энциклопедии» и раскрыла его. Там лежала ее командировка. — Что вы сейчас скажете, маэстро? Если б вы знали, как вы мне отвратительны с вашей трусостью и ложью! Что может быть омерзительней? Как я вас презираю! Клясться в каждом письме в постоянной любви и верности и так низко изменять!

— Я не изменил тебе, Лина!

Лина растерянно оглянулась, точно желая удостовериться: он ли это сказал? Взгляды их встретились.

— А как это называется? — спросила она. — Вы изменили не только мне. Вы изменили и вашей бывшей жене.

— Это не она. Моя бывшая жена давно уехала за границу к родителям. А я…

— Мне безразлично, — перебила она его, — бывшая это ваша жена или не бывшая. Мне все равно, кто она, где она и сколько сейчас за ней дают приданого. Меня также не занимает, где вы будете жить, переедете к ней или она к вам. Я хочу вас предупредить об одном. Ирине я не позволю жить под одной крышей с человеком, из-за которого я, кажется, начинаю терять веру в людей!

— Лина…

Она схватила чемодан и ринулась к двери.

Генрих загородил ей дорогу:

— Выслушай меня.

— Зачем?

— Ты не уйдешь, пока не выслушаешь меня. Я понимаю, что ты мне не поверишь… Но я никогда не изменял тебе и не обманул тебя… Ни тебя и ни ее… Да, я был с ней на «ты», звал ее, как тебя, «дорогая и необыкновенная»!.. Несколько раз даже ездил к ней… Но мы были с ней только друзьями… Больше ничего…

«Это говорите вы? Вы, который никогда не верил в то, что мужчина и женщина могут быть только друзьями?» Но Лина не прерывала его, и Генрих продолжал, все еще стоя в дверях:

— Однажды я получил на адрес филармонии письмо от незнакомой женщины. Ее тоже зовут, как тебе уже известно, Фрида. Из письма я узнал, что прошлым летом, находясь на курорте, она была на моей лекции и ушла оттуда потрясенной. «Вы занимаетесь не тем, чем должны заниматься, — писала она мне. — Вы должны играть, а не читать лекции…» Никто со мной не был так откровенен и строг. Никто так открыто и верно не указывал мне на просчеты в игре, как эта незнакомая женщина. И вместе с тем никто до тех пор не мог заставить меня так поверить в себя самого, как сделала это она своим письмом. Я не показал тебе его потому, что тебя не было дома — ты была тогда в отъезде. Но Ира его читала. Можешь у нее спросить. Я, конечно, сразу ответил. Через несколько дней я снова получил от нее письмо.

— На адрес филармонии, естественно? — тихо, почти вполголоса, прервала его Лина, стоя прислонившись к стене, с полузакрытыми глазами.

— Я дал ей свой домашний адрес, но она продолжала писать мне на филармонию. Письма приходили часто. Давать их читать тебе я уже не мог. Я почувствовал, что должен с ней увидеться, и поехал в командировку в город, где она живет. И встретился с ней. Вот скоро год, как мы с ней знакомы. Но если ты спросишь, чем она меня к себе привлекла, я не смогу ответить. Она не очень красивая и не очень молодая. Но она вернула мне веру в себя и этим мне дорога. Я ни в чем тебя не виню. Ты инженер, прекрасный инженер. Но тогда, когда мы познакомились, ты была не только студенткой энергетического института. Я не помню, когда последний раз я видел тебя за пианино. Человек, который был так влюблен в музыку, как ты, не может уже без нее обходиться. А если он может обходиться, значит, у него что-то отмерло… Я давно хотел тебе это сказать.

Лина стояла, как прежде, у стены, закрыв глаза, и молчала.

А Генрих продолжал:

— Временами мне казалось, что ты смотришь на меня, словно я инженер или врач, забывая, что инженером и врачом может быть любой, а музыкантом, художником, писателем лишь тот, кто рожден для этого. Не знаю, может быть, Фрида во мне ошиблась, но я всегда буду ей благодарен за то, что она напомнила мне об этом и заставила меня иначе смотреть на себя. Те, кто слышал мою игру сейчас, заметили во мне эту перемену. Все.

— Все, кроме меня, вы хотите сказать?

Генрих ей не ответил, он продолжал:

— Я знаю, что виноват перед тобой, но виноват только потому, что скрыл от тебя переписку с этой женщиной и что время от времени вижусь с ней. Только этим виноват я перед тобой. Мы с ней были только друзьями. И чтобы остаться и дальше друзьями, мы теперь навсегда расстались. Я и так все рассказал бы тебе. Только не сейчас. Не сейчас.

Если бы Генрих остался стоять у дверей и загородил ей дорогу, когда она схватила чемодан…

Но об этом Лина думала потом, когда тащилась глубокой ночью с чемоданом в руках на оставленную было квартиру, в небольшую комнату с окошком в зеленый двор.

11

Лина вначале не поверила, что мужчина, которого она внезапно увидела возле себя в море, и есть тот самый человек, который на санаторном пляже постоянно сидел с книгой под тентом, никого и ничего, казалось, не замечая, чем, наверно, и привлек к себе ее внимание. Теперь, подпрыгивая возле нее на волнах, далеко от берега, он вдруг спросил:

— Вы, случайно, не из балета?

Для Лины вопрос этот был не совсем неожиданным, ее и раньше спрашивали об этом, но много лет назад, она сама не помнит, как давно это было. Но чтобы сейчас у нее такое спросили…

И так как Лина не знала, что хотел незнакомец этим сказать, она ответила ему не очень вежливо:

— Вы меня, наверно, с кем-то спутали. — И с каким-то раздражением, сама не зная почему, добавила: — Я к театральному миру никакого отношения не имею. Я рядовой инженер.

Если б Лина не поторопилась открыться, — она была в этом почти уверена, — незнакомый мужчина, наверно, сослался бы на свою интуицию и при этом, вероятно, заметил бы, что интуиция его редко подводит. Генрих познакомился с ней ведь тоже таким образом. Многие мужчины, очевидно, знакомясь, ссылаются на свои предчувствия. А какая женщина, будь она даже намного моложе Лины, останется равнодушной к тому, кто дает понять, как только что дал ей понять этот незнакомый человек, что она еще в том возрасте, когда ее замечают и она еще может нравиться. Но Лина так много раз слыхала это о себе, что ни один мужчина, даже самый красивый, не обратит этим на себя ее внимание. Тем не менее ей любопытно узнать, чем она напомнила незнакомцу балерину. И она спросила у него, когда волна поднесла его к ней, спросила и сразу стала оправдываться:

— Мне просто интересно…

— Пожалуйста, — ответил он, — но вы сами разве не знаете, какая вы стройная и гибкая и плаваете, словно танцуете. У вас, должно быть, представляю себе, очень ревнивый муж. Можно ему посочувствовать. Я на его месте…

Его накрыла волна, и, когда Лина через несколько минут снова его увидела, он был далеко от нее. Волны подгоняли его к берегу.

Лина еще не собиралась выходить. Она лежала лицом к слепящему солнцу с закрытыми глазами, не заботясь о том, куда несут ее волны. Она могла так часами лежать на воде и не уставать. Намного труднее ей было почувствовать, что она в отпуске и может на месяц от всего отключиться, обо всем забыть. Ее мучило, что за всю неделю своего пребывания здесь она не писала домой, и лишь один раз позвонила. Дома Лина застала только Иру. И была довольна, что разговаривала с ней одной. С Генрихом ей все еще трудно было говорить. Они помирились, но, как Лина ни заставляла себя, как ни неволила, она все-таки не могла скрыть от него отчужденности, и он, очевидно, чувствовал это, чувствовал, что она никогда не забудет того, что произошло между ними, хотя с тех пор, как Лина вернулась к нему, об этом с ним не говорила. Вернулась она после того, как дала себя уговорить и начала верить, что между Генрихом и «той» все было именно так, как он ей рассказал, и что в случившемся виновата также и она, Лина.

Действительно, что с того, что она инженер? Жизнь ведь состоит не только из проектов, расчетов, графиков, как это случилось с ней, словно только в одном этом она и нашла искру божью в себе. Она с таким усердием окунулась в будни, что не заметила, как начали в ней увядать и отмирать те возвышенные чувства, с которыми она еще много лет после окончания института садилась играть: инструмент, доставлявший ей столько радости, понемногу перестал ее привлекать. Теперь она знает: Генрих заметил это еще до того, как она забросила музыку. Но почему он не сказал ей об этом раньше? Боялся, что она ответит ему: «Нет у меня для этого времени. Разве ты не знаешь, как я занята»? А разве сейчас она меньше занята? Почему у нее сейчас находится для этого время?

Как наивно и глупо заставлять себя целый месяц ни о чем не думать. Само принуждение ни о чем не думать ведь заставляет думать. Лина, как и все уезжающие на отдых, обещала мужу и дочери, проводившим ее на вокзал, что в санатории она от всего отключится. Но разве может человек не думать? Пустоты не бывает. Едва Лина перестала думать о доме, как в тот же миг возникшую пустоту заполнил собой человек, которого неожиданно встретила в море. Ей уже теперь казалось — все эти дни, со дня ее приезда, он наблюдал за ней на пляже и поплыл за нею, наверно, только затем, чтобы сказать ей, как грациозно она ходит, плавает. Она должна же о чем-то думать, и, качаясь на волнах, подставив лицо солнцу, Лина задумалась, не встречала ли она раньше этого высокого, не очень молодого, с седеющими висками человека и где именно могла она его видеть. Лина перебирала все города и поселки, где ей приходилось бывать за последние годы, санатории, где отдыхала, но вспомнить его не могла.

Когда она вышла на берег, его на пляже уже не было. На его постоянном лежаке под тентом сидел другой человек.

Прогуливаясь вечером по набережной со словоохотливым юношей, с которым Лина сидела за одним столиком в столовой, она снова увидела незнакомца. Он сидел на скамейке, закинув голову, и смотрел на проступающие в небе звезды. Наверно, он не заметил ее, а может, в сумерках не узнал и потому не поздоровался. Но, отойдя от скамейки, Лина почувствовала на себе его взгляд и снова задумалась, где же могла она его видеть. Неожиданно ей пришла в голову нелепая мысль, что человек этот — приятель Генриха, которого тот попросил последить за ней, как и с кем проводит она время. Провожая ее на курорт, Генрих обычно, словно шутя, говорил, что секретов на свете нет, рано или поздно тайное становится явным, и с улыбкой предупреждал: там, куда она едет, есть у чего «глаза» и он получит полный отчет о том, как она провела свой отпуск. И странно: когда она возвращалась домой, ей всегда казалось, что Генриху все известно, и, не дожидаясь расспросов, сама ему все рассказывала. У нее никогда не было ничего такого, о чем она не могла бы ему рассказать. Он знал, что весь месяц возле моря она будет в окружении молодых людей, возможно, кто-нибудь из них со вздохом спросит Лину: почему мы с вами раньше не встретились? Но Генрих также знал, что на этом кончатся все ее знакомства на курорте.

Но, провожая ее теперь, Генрих уже не сказал, что тайн на свете нет, и не предупреждал ее, что там, куда она едет, у него есть знакомые. Но именно поэтому он мог попросить кого-нибудь посмотреть за ней. Среди стольких отдыхающих у Генриха, безусловно, найдутся знакомые. Неужели он может до такого дойти, настолько унизиться?. А разве она, Лина, не унижалась, наблюдая за окнами собственной квартиры?

Мысль о том, что прогулки ее по набережной с молодым человеком станут известны Генриху и что от этого он будет мучиться, заранее доставляет Лине наслаждение. А разве она не страдает оттого, что до сих пор не совсем уверена, не встречается ли Генрих с Фридой, не переписывается ли он с ней? То, что он поступил в симфонический оркестр и перестал кочевать из города в город с лекциями, ни о чем еще не говорит. Эта женщина может приехать к нему, остановиться где-нибудь в гостинице или у знакомых. Лина и завтра прогуляется здесь с этим голубоглазым молодым человеком, чем-то напоминающим ей Михаила Ефимовича. Но с Михаилом Ефимовичем ей было интересно даже тогда, когда он молчал, а этот не перестает ее развлекать и, как болтливый парикмахер, рассказывает одну веселую историю за другой, а ей все равно скучно. Он не понимает, что истории, которые рассказывает, просто глупые, их нарочно кто-то придумывает для таких, как он, чтобы они могли спрятать свою пустоту. А с Михаилом Ефимовичем получилось не очень красиво, даже не ответила на его письмо. А ей еще не раз придется бывать на гидроэлектростанции, где он работает. Она к тому времени что-нибудь придумает. Он ей простит, конечно простит. А на Урале, в далеком фабричном поселке, где живет Лидия Андреевна, ей, наверно, побывать не придется. Если Лина и поедет туда когда-либо, то Лидию Андреевну уже там не застанет. На последнее письмо Лидия Андреевна не ответила — ответил муж Лидии, сама она писать уже не может. И из этого письма Лина поняла, что не на что надеяться, что операция, которую ей сделали, была бесполезной.

Около двух месяцев они прожили вместе в маленькой комнате с окном в зеленый двор, и Лидия Андреевна была единственным человеком, которому Лина показала письмо Генриха к незнакомой ей Фриде. И Лидия Андреевна заставила Лину поверить в то, что Генрих ничего не скрыл, что все так и было, как он рассказал ей. Лидия Андреевна не позволила Лине показать письмо Ире и требовала от нее, от Лины, вернуться домой. И Лина еще тогда догадалась, что Лидия Андреевна задерживается не только ради консилиума…

12

Не иначе как с незнакомцем, заговорившим с ней в море, что-то случилось, второй день не приходит на пляж. Но когда он не пришел и на третий день, Лина решила, что у него, вероятно, кончился отпуск и он уехал домой. Ей было это безразлично, но она так привыкла к тому, что изо дня в день видела его на лежаке с книгой, что не могла не заметить его исчезновения.

И вдруг, когда она почти забыла о нем, снова увидела его в море, далеко за буйком. Лина не ожидала, что его появление может ее так обрадовать. Произошло это все так неожиданно, что Лина не успела скрыть от него свою радость, и он, безусловно, заметил: у него проницательный взгляд. Это было видно по тому, с какой быстротой он подплыл к ней. Значит, он не уезжал, был все время здесь и нарочно, наверно, переменил место, чтобы Лина его не видела. А он, наоборот, мог за ней наблюдать и, конечно, заметил, как она его ищет. Во всяком случае, в первые два-три дня он не мог не заметить, как она все время кого-то ищет, как пристально присматривается к лежаку, на котором он до этого лежал. Теперь она может быть уверена: если он ей тогда, у этого самого буйка, не сказал, что его никогда не подводит предчувствие, то он ей сейчас это скажет. И при этом, возможно, еще спросит: а что ей подсказала тогда ее интуиция? Она же не станет отрицать, что разыскивала его. Но в этом нет ничего особенного: человек догоняет ее в море, заводит странный разговор, дает понять, что давно уже к ней присматривается, искал случая ближе познакомиться, и вдруг, даже не назвавшись, бесследно исчезает. Не случилось ли с ним что-нибудь? Поэтому она и обрадовалась, снова увидев его. Только поэтому. И все же она себя выдала. Ее, как всегда, подвел голос — не хватило дыхания, когда спросила его:

— Где вы так долго пропадали?

Вглядываясь в ее большие, затуманенные глаза, пытающиеся спрятать под опущенными ресницами ее одиночество и растерянность, плывущий рядом мужчина, словно извиняясь, ответил:

— Был занят подыскиванием новой комнаты. Мне еще осталось здесь быть полторы недели.

— Вы разве не в санатории?

— Упаси бог! Я вижу, вас это удивляет. Но представьте себе, что ужасно не люблю проводить свой отдых в санаториях или пансионатах. Не люблю быть зависимым от кого-то. Хочу быть свободным: вставать, когда хочу, идти, куда хочу, делать, что хочу, спать, когда хочу. Быть совершенно свободным. А в санаториях, домах отдыха и даже в пансионатах это невозможно.

— А дома это возможно?

— Дома совсем другое. Дома я же не в отпуске, а на работе, а на работе человек, как солдат, подчиняется дисциплине и выполняет приказы. Сколько у вас в палате человек?

— Трое.

— А я хочу во время отпуска ни от кого не зависеть. Разве я не имею права хоть один месяц в году оставаться с самим собой? А вы разве не мечтаете об этом?

— Иметь отдельную комнату в санатории?

Лина знала, что не это он ждал от нее услышать. Но что она могла ответить ему другое, если сама еще не знает, была ли она до сих пор от кого-то зависима больше, чем сама хотела, и чувствовала ли себя менее свободной, чем желала. Вот она взяла с собой на этот раз ту полную свободу и независимость, что сама обрела, стоя тогда под темными окнами своей квартиры, и не знает, что с этим делать. Она здесь уже вторую неделю, а ведет себя точно так же, как в прошлые годы на отдыхе. Никто из окружающих не заметил в ней привезенную ею с собой свободу и независимость, и она не стремилась, чтобы это заметили, хотя после того, что произошло у нее с Генрихом, имела полное право пользоваться ими. Но он, плывущий с ней рядом незнакомец, заметил, видимо, ее состояние. Только не показывает это. Она уверена, что именно то имел он в виду, когда завел с ней разговор о полной свободе и независимости. Даже тем, что, не дождавшись ответа, поплыл навстречу высокой волне, он дал ей понять, что не ошибается. Он нарочно оставил ее одну, пусть задумается над его словами.

И снова Лине показалось, что она где-то встречала этого высокого, не по годам стройного мужчину с серыми проницательными глазами, от которых невозможно что-либо скрыть.

Достаточно было бы ему назвать себя, думала Лина, чтобы сразу вспомнить, где она его раньше встречала. И еще ей показалось: она не узнает его потому, что с первой минуты он выдает себя за человека, для которого самое главное — отделиться от всех и от вся, ни с кем не общаться, в то время когда он, скорее, один из тех, которые не могут и не хотят отделяться, возможно, даже не знают, что такое одиночество, как не знала этого раньше она, Лина. Такие, как он, представляет себе Лина, наверно, всегда окружены людьми. В нем есть что-то такое, что привлекает к себе людей, и она хочет вспомнить, чем он ее привлек, что она так разыскивала его и обрадовалась, снова увидев. Во всяком случае, одно она знает точно: он не похож на тех ее новых знакомых в санатории, которые, она это чувствует, никогда не проходят мимо, чтобы не оглянуться на нее. И те, кому она нравится, и моложе и красивее его. Но ей скучно с ними. После первой же прогулки с кем-нибудь из них она уже насквозь его видит, заранее знает, о чем он будет с ней говорить. А этот, Лина знает, всего себя не раскроет, если она даже будет с ним встречаться каждый день. Это, видимо, и влекло ее к нему и заставило подплыть к буйку — к сверкающему шару с трепещущим красным флажком — и, держась за него, подняться над водой, чтоб незнакомец ее увидел и вернулся сюда, где он ее оставил.

Когда он, спустя несколько минут, подплыл и, схватившись за шар, случайно прикоснулся к Лине, она отвернулась, чтобы он не видел, как она боится, что этот незнакомец заполнит пустоту, оставленную в ней Генрихом. Как бы Генрих ни был сейчас нежен и предан ей, он уже, видимо, никогда не заполнит в ней эту страшную пустоту. Не от него и не от нее это сейчас зависит.

Подпрыгивающий шар выскользнул из его рук. Ухватившись за него, незнакомец снова будто случайно прикоснулся к Лине. Лина резко оттолкнулась от буя и быстро поплыла к берегу.

— Меняется погода, — сказал он, догнав ее почти у самого берега. — В море полно медуз. Это первый признак шторма. Но вас, как я понимаю, три-четыре балла, конечно, не остановят.

— Даже пять, — ответила Лина. — Люблю купаться в шторм и забираться в лес во время грозы.

— Вы, простите, не дальнозоркая?

Лина широко открыла глаза:

— Почему вы так решили?

— Романтики часто страдают от этой болезни. Человек, который постоянно смотрит вдаль, вблизи плохо видит. А вы, я сразу заметил, натура романтическая.

— Знаете, — сказала она, выйдя на берег и растянувшись на раскаленном песке, — мне все время кажется, что я вас где-то встречала.

Он не удивился, точно ожидал от нее это услышать.

— Весьма возможно. Очень может быть.

— Но не могу вспомнить где.

— Ну что ж, давайте вспоминать вместе. Но для этого, вероятно, необходимо, чтобы вы знали мое имя. Меня зовут Рафаил Евсеевич Мандель.

— Лина Самсоновна Каждан.

Но когда ни он, ни она ничем не смогли помочь друг другу, чтобы вспомнить, где они встречались и встречались ли, Лина спросила:

— Чем же кончились ваши поиски новой комнаты? Нашли?

— За деньги, Лина Самсоновна, все можно найти.

— Все?

Рафаил Евсеевич помолчал и уверенно повторил:

— Да, за деньги вы получите все, что пожелаете. Надо только знать, кому или через кого дать эти деньги. Не смотрите так на меня. За деньги я достану вам манну небесную. Не подумайте, что я занимаюсь этим. Упаси бог. Такими делами никогда не занимался. Я просто знаю жизнь, а жизнь надо знать.

— Поделитесь своими знаниями, если это, конечно, не секрет.

— Для вас разве секрет, что на жизнь надо смотреть проще? Ничто не должно удивлять. Ничего не надо принимать близко к сердцу.

Лина чуть прищурила глаза, но тут же широко их раскрыла. Ей было важно знать: не связано ли то, что Рафаил сейчас сказал, с тем, что возле буйка он вдруг ее обнял, считает ли Рафаил, что она действительно поверила, что у него это вышло совершенно случайно, из-за налетевшей волны. Ее чуть прищуренный взгляд мог также обозначать: он не тот, за кого себя выдает, и она не понимает, зачем ему нужно выдавать себя за другого. Он продолжал выдавать себя за другого даже своим рассказом о том, как ему удалось снять комнату в самом лучшем месте, в парке, рядом с городским пляжем.

— На этот пляж, — сказал он, — мне теперь далеко ходить. Но ничего не поделаешь — меня тянет сюда!

13

Неподалеку от них собралась шумная компания, все они громко разговаривали и еще громче смеялись.

Полного человека в мешковатых купальных трусах, на которого обратил ее внимание Рафаил Евсеевич, Лина и раньше здесь видела. Вокруг него всегда собиралось много народу. Он показывал фокусы. Светлоглазого фокусника с добродушной улыбкой постоянно сопровождали низкорослый рыжий мужчина и девушка с желтой, как рожь, головкой. Хотя фокусник говорил с ними по-немецки, но чувствовалось, что это не родной его язык. Лину не так удивляли сами фокусы, как то, что постоянные зрители фокусника — мужчина и девушка, видевшие все это уже много раз и, вероятно, знавшие, как они делаются, по-прежнему восхищались ими с детской живостью и непосредственностью.

— Нет Достоевского.

Лина удивленно посмотрела на Рафаила.

— Нет Достоевского, — повторил он еще громче, словно обращался не только к ней. — А без Достоевского невозможно постигнуть того, что сейчас видим перед собой. Я не совсем уверен, смог ли бы сам Достоевский все это постичь. У этого фокусника фашисты уничтожили всех родных и близких, сожгли их живыми, сам он, раненный, попал к ним в плен, был в лагере смерти и чудом уцелел. И после всего пережитого этот человек приглашает к себе в гости из Германии немца и немку, отца и дочь, везет их с собой на курорт и проводит с ними свой отпуск.

— Наверно, они этого заслуживают.

— Ну, а если этот немец помог ему, когда он сбежал из лагеря, так что из этого? Надо уже все позабыть? Мы на днях чуть не поссорились. Знаете, что он сказал мне? Он ничего не имел бы против того, чтобы его сын женился на этой вот немке. Теперь я думаю, возможно, и я на его месте был бы таким же. Жизнь, видимо, не любит, когда к ней слишком присматриваются, слишком в нее вдумываются. Многие за это дорого поплатились. На жизнь надо смотреть проще. В этом и заключается тайна жизни. Главный враг человека — память. Лучшее лекарство — забвение. Счастливы те, которые могут притупить в себе память.

— Вы тоже принадлежите к таким счастливцам?

— К сожалению, еще нет. Но стараюсь.

— К сожалению? — Лина не отвела от него взгляд. — А мне часто кажется, мы страдаем именно потому, что слишком спешим забыть, не хотим порой помнить того, что необходимо запомнить.

— Для этого сейчас существуют электронные машины. Человек изобрел электронную машину, чтобы было кому передать свою память. Вы инженер, и не мне объяснять вам это. Фокусник тоже инженер. Я могу вас с ним познакомить. Только у него очень ревнивая жена, такая же, как ваш муж.

— С чего вы взяли, что у меня ревнивый муж? Может быть, наоборот?

Он замолчал. Похоже, что он ей не верит. Она и сама в это раньше не верила. Самый совершенный компьютер не предсказал бы ей этого.

Солнце, выглянувшее из-за облачка, теперь уже более настойчиво напоминало, что наступил полдень, и как ни молодо и закаленно выглядели Лина и Рафаил Евсеевич, они все же не забывали, что оба давно уже вышли из того возраста, когда в эти часы можно лежать под открытым небом.

Даже под тентом было жарко. Спасало только море.

Натянув на голову голубую купальную шапочку, Лина спросила у Рафаила Евсеевича, занявшего свой постоянный лежак, не собирается ли он до обеда еще раз искупаться.

— Пока нет, — ответил он не без удовольствия. — Я ведь не завишу от времени, как вы. Я свободный человек.

Лина протянула руку к лежащей рядом с ним раскрытой книге и, увидев «Бесы» Достоевского, удивилась:

— Кто ж это читает на курорте Достоевского? И к тому же «Бесы»?

— Достоевского, дорогая Лина Самсоновна, я не читаю. Я изучаю его. У меня такая профессия. Сочинения Достоевского для меня — учебник.

Когда она впервые увидела его возле себя в море, они не были настолько знакомы, чтобы спросить его, чем он занимается. Но почему она сейчас не спрашивает его, кто он? Сейчас они ведь уже знакомы. Но ей показалось, он потому так подчеркнуто сказал «у меня такая профессия», как будто предложил ей самой определить, кто он и чем занимается.

Рафаил Евсеевич, словно догадавшись, что Лина начнет подбирать ему профессию, произнес:

— Не утруждайте себя, все равно не догадаетесь, как и я не догадался, кто вы, хотя полной уверенности в том, что вы не имеете отношения к театральному миру, у меня до сих пор нет. Так мне подсказывает мое чутье адвоката. Не ожидали, что я — адвокат, человек, который имеет дело, так сказать, с задворками жизни? Вам пока еще не приходилось иметь с нами дело?

Лина невольно осмотрелась, не слышит ли их кто-нибудь, и удивленно спросила:

— Что значит «пока»? — Она не заметила, как сняла с головы шапочку. Но больше уже не надевала ее — она забыла о жаре, от которой собиралась укрыться в море, и теперь уже никуда не спешила.

Рафаил Евсеевич понял это. Освободив ей тенистое место на своем лежаке, он спокойно, но голосом, не допускающим возражения, ответил:

— Я вижу, вас удивил мой вопрос, словно никогда не слыштали старую поговорку: «От сумы и тюрьмы…» Первая половина поговорки сейчас полностью отпала, сума давно отжила свой век, и даже тот, кто нуждается, больше ее не наденет, хотя ему бы не пришлось, как когда-то, идти из города в город, из деревни в деревню, ему и одного многоэтажного дома было бы предостаточно, чтобы набить доверху суму. Но тюрьма, Лина Самсоновна, свой век не отжила. И адвокаты не сидят пока без работы, на нас пока еще спрос довольно большой.

— Но для меня, значит, вы сделаете исключение, не заставите стоять к вам в очереди? Это вы желали мне сказать? Хотелось бы все-таки знать, почему вы думаете, что я должна буду к вам обращаться?

— Разве я вам не сказал: «От сумы и…»

— Я серьезно спрашиваю.

— А я серьезно отвечаю. Не знаю, много ли найдется людей, которым не понадобился бы адвокат. Не знаю, может быть, вы исключение. Исключения бывают. Но себя самого исключением я не считаю: давно нуждаюсь в адвокате, но не могу пока найти его. Не всякий возьмется меня защищать. Я первый не взялся бы защищать себя самого. Может быть, вы возьметесь?

— Бесплатно или за гонорар?

— Вы все еще думаете, что я шучу?

Он пристально посмотрел на нее, и от его взгляда Лина почувствовала себя, словно сидела полунагая не на пляже, а в юридической консультации, куда пришла за советом, — и невольно стыдливо скрестила на груди руки. Глаза ее, которые, кажется, улыбались даже тогда, когда лицо оставалось серьезным, теперь изменились. Лина не могла понять, зачем он ей все это говорит. Но она его не прерывала, его невозможно было сейчас прервать. Он говорил так, словно не к ней он сейчас обращался, а к переполненному судебному залу:

— Недавно мне пришлось выступать на одном процессе. Судили большую группу преступников, мерзких, отвратительных подонков. И мне, которому подсудимые были, наверно, отвратительней, чем прокурору, потому что адвокат всегда больше знает о преступниках, чем прокурор, пришлось их защищать. И я их защищал. Вместо того чтобы требовать более суровой кары, чем требовал прокурор, я выступаю против него и добиваюсь у суда смягчения приговора. Я знаю, что вы мне скажете: на то я и адвокат! Мне иначе и нельзя. Но против себя, против собственной совести я совершаю преступление? Нет, Лина Самсоновна, вам я бы тоже не доверил быть моим адвокатом.

— Почему? — Ее глаза снова улыбались.

— Потому что вы сами нуждаетесь в адвокате. Или думаете, что вы совершенно непричастны к тому, что мне или другому приходится иногда переплачивать? Я вас не выдам. Скажите правду. Вам не приходилось переплачивать за путевку в санаторий?

Ах вот в чем он ее подозревает, вот почему он ее спросил, не пришлось ли ей иметь дело с адвокатами! Что ей сейчас мешало ответить, Лина сама не понимала, как не понимала, действительно ли он такой, каким представляет себя, или нарочно выдает себя за такого. Вот он советовал ей смотреть на жизнь проще, забывать и не думать, а сейчас спрашивает у нее, сколько раз она переплачивала шоферам такси. Она понимает, что не о переплате идет речь, не это его занимает, а то, что никто не видит в этом ничего предосудительного. Но какое отношение она имеет к тому, что он переплатил за костюм, который перед поездкой сюда купил?

— Вдумайтесь только. — Рафаил Евсеевич не просил, а требовал. — Я, знающий наизусть Уголовный кодекс, переплачиваю за костюм. И где?! В государственном магазине. И кому? Человеку, получающему от государства зарплату так же, как я, как вы, как любой рабочий и служащий. Но хуже другое — продавец вовсе не требовал от меня незаконного вознаграждения. Я сам предложил ему деньги, сам приучил его к этому. А кончается это тем, что продавец рано или поздно обращается к адвокату, к такому, как я, и просит, чтобы его защитили. И его защищают. Но какое право я имею его защищать, если знаю, что в совершенном им преступлении я, может быть, больше виноват, чем он?!

Лина все еще не понимала, зачем он заговорил с ней об этом, но когда Рафаил сказал: «Никто еще так не знал человеческую душу, как Достоевский», — она перебила его:

— Я тоже читала Достоевского, но… Вы на меня не обидитесь? — Лина на минуту задумалась и очень осторожно дала ему понять, что она на его месте давно бы оставила адвокатуру… — Нельзя быть адвокатом, если видеть в человеке только плохое.

— Насколько я понял, вы предлагаете мне стать прокурором?

— Прокурор тоже должен любить людей. Нельзя видеть в каждом пятнышке проказу и в каждой искре пожар.

— Вы, случайно, не прокурор? — спросил, улыбаясь, Рафаил Евсеевич, закинув голову, словно только теперь заметил, какая Лина высокая.

— Если я вам подхожу больше как прокурор, чем адвокат, тогда… Нет, вы непременно должны поменять профессию. Тот, кто никому не верит, не может быть адвокатом, Ну, а если я покажу вам свой диплом, вы поверите, что я инженер, или тоже нет?

— Напрасно вы обо мне так думаете, Лина Самсоновна. Если я в человеке первым делом вижу плохое, а не хорошее, то у меня для этого есть причины.

— Мне кажется, что единственная причина здесь в том, что вы поселились, как сами сказали, на задворках жизни и постоянно общаетесь с жителями задворок. Они вас, видимо, так плотно обступили, что вы за ними перестали видеть людей, как не видишь за деревьями леса.

— Но лес, Лина Самсоновна, состоит из деревьев. Люди очень восприимчивы. Или вы думаете, что только в наших с вами городах адвокаты не сидят без дела? На Достоевского можно вполне положиться. Никто так не знал человека, как он. Читая его, я иногда думаю — не придется ли человеку снова проделать ту же дорогу в пустыне, которую проделали его предки, как об этом рассказывается в Библии, чтобы его внуки и правнуки никогда не имели бы дела с прокурорами и адвокатами.

14

Уходя с пляжа, Лина и Рафаил о встрече не договорились, но Лина не сомневалась, что после ужина она встретит его в санаторном парке. И не ошиблась. Она увидела его в кипарисовой аллее, ведущей к главному корпусу санатория. Он был не один — рядом с ним сидела молодая женщина с открытыми загорелыми ногами и громко смеялась.

Лина остановилась, хотела повернуть обратно и незаметно уйти, но не могла. Она также не могла заставить себя пройти не столь быстро мимо скамейки. Лина не помнит, ответила ли она на его «Добрый вечер». Если да, то почти сомкнутыми губами и выглядела, наверно, ужасно глупо. И это действительно глупо. Да, то, что она не может спокойно видеть, как Рафаил Евсеевич, человек, с которым она, по сути, лишь сегодня познакомилась, сидит с другой, — страшно глупо. Об этой своей слабости она узнала только сейчас — ей помог обнаружить это громкий смех молодой женщины с загорелыми стройными ногами. Неужели она уже дошла до того, подумала Лина, что, если кто-нибудь стал бы сейчас оговаривать незнакомку, сидящую возле Рафаила, она бы его не остановила? Генрих, должно быть, очень уверен в ней, если отпустил ее на этот раз одну. Как ему не подсказала интуиция, которой Генрих столько раз перед ней похвалялся, что Лина давно уже не та, какой была в соборе у фисгармонии и в институтском сквере и какой оставалась все годы — восторженно-влюбленной. Нет, она уже не та и впервые узнала об этом тем летним звездным вечером, когда стояла у шлюзов.

Собираясь в отпуск, Лина заранее знала, что на этот раз непременно в кого-нибудь влюбится. Она должна влюбиться. Человек может жить без ненависти, это она знала раньше и знает теперь. Гнев на Генриха давно притупился, прошел. Но без любви человек не может жить, а Генрих ведь стал ей чужим. Перед отпуском Лина почти целый месяц отсутствовала — была в командировке. По Ире она там все время скучала, очень скучала, а о Генрихе почти не вспоминала, словно его и не было. И Михаила забыла. Временами ей казалось, что разучилась любить, что не сможет больше любить, а это первый признак преждевременной старости.

Лина шла сейчас под высокими гордыми кипарисами, и у нее было такое чувство, будто Генрих все время где-то здесь, следит за ней, и вдруг подумала: то, что она так вздрогнула, увидев Рафаила с другой женщиной, еще ничего не доказывает. Так же быстро, как она влюбилась, как ей кажется, в Рафаила, могла она влюбиться, и в другого, если бы этот другой заметил, подобно Рафаилу, что она хочет влюбиться, спешит в кого-нибудь влюбиться.

Возможно, все это так, но одним уже тем, что никто другой, а только Рафаил заметил, что с ней происходит, он не похож ни на кого из тех, которые искали ее знакомства. Лина, однако, не ждала, что так быстро узнает об этом и что это ее так обрадует и вместе с тем испугает. Может быть, это к лучшему, что она его застала здесь не одного.

Рафаил Евсеевич догнал ее на выходе из аллеи.

— Вы куда-нибудь спешите? — спросил он, легко коснувшись ее руки.

Лина сделала несколько шагов, чтоб он не заметил, как тяжело она дышит, и остановилась, совершенно забыв, о чем он спросил. Оставалось одно: ответить ему улыбкой, пряча свою растерянность.

— Я вас не задерживаю? — снова спросил Рафаил, следя за ее блуждающим взглядом.

— Мне кажется, что я вас задерживаю.

Лина не могла побороть себя и не оглянуться. На той скамейке никого уже не было, и ей вновь пришлось прибегнуть к помощи сдержанной улыбки, которая должна скрыть от него радость тридцатисемилетней женщины, взявшей верх над другой, намного моложе себя. И чтобы окончательно убедиться в этом, Лина спросила:

— Вы, кажется, были не одни?

Лина была готова услышать: женщина, с которой она его видела, Рафаилу совершенно незнакома. Она просто присела отдохнуть, а может быть, присела потому, что, кроме него, в эту минуту некому было пересказать только что услышанный ею анекдот. Сколько раз встречались ей люди, для которых нет, казалось, большего наслаждения, чем пересказать анекдот или остроту. Им не терпится, они должны тут же поделиться с кем-нибудь, захлебываясь от смеха, даже если это совсем не смешно. И хотя Лина понимала, что Рафаил не мог прийти в санаторий с кем-то, а пришел сюда только к ней, и заранее знала, что он иначе ей не ответит и не может иначе ответить, потому что только так оно и есть, все же она желала услышать это от него. Лина и не скрывала это от Рафаила. Он мог это заметить по ее взгляду, по ее растерянности, застенчивой улыбке…

— Куда же вы так спешили, если не секрет?

Значит, он заметил, как, войдя в кипарисовую аллею, она остановилась и вдруг помчалась так быстро, что чуть не пробежала мимо скамейки, на которой он сидел.

— Я спешила в кино, хотя картину, которую у нас сегодня показывают, я уже видела.

— Кто же летом на юге сидит в закрытом кино? Если уж ходить, то в открытый кинотеатр. В соседнем санатории или в городском парке, где я живу, кинотеатр летний.

— А что там сегодня идет?

— Право, не знаю. Я за этот год так насытился телевизором, что в кино не хожу. Хочу отдохнуть от экрана. Как вы думаете, имею я на это право?

— Никто его у вас не отнимает.

— Его у меня уже отняли. — И, точно не заметив ее удивленного взгляда, спросил: — Вы не были вечером у моря? Медузы не подвели. Час тому назад было четыре балла. Я пришел вам это сказать. А сейчас, наверно, уже пять, если не больше. Вы же любите, когда бушует море. Выбирайте, куда нам пойти — в кино или к морю.

15

Вспененные темно-серые волны, швыряемые разбушевавшимся морем на крутой берег, взлетали вверх, силясь дорваться до беседки на вершине высокой скалы, где уединились Лина и Рафаил и куда вслед за ними взобралась полная луна, проложившая себе серебристую дорожку к темному звездному горизонту. Наблюдая, как бурные волны в беге своем гасят и вновь зажигают эту лунную дорожку, как сбрасывают ее с себя и, тут же снова подхватив, несут ее дальше на себе, раздробляют в сверкающую пыль и вновь сплавляют воедино, наблюдая, как бешено мчащиеся волны, нагоняя и подгоняя друг дружку, сливаются у берега в огромные водяные горы, — Лина вдруг ощутила, что и в ней самой разбушевалось море, одна волна настигает другую… Вот она увидела себя на полу возле дверей в номере гостиницы и рядом с собой письмо Генриха к незнакомой женщине, а вот видит себя под темными окнами своей квартиры… Нет, не она, это другая так схватила за руку Рафаила, словно боясь, что нахлынувшие волны унесут ее с собой, и так внезапно спросила у него:

— Что бы вы сделали, если бы вдруг получили письмо от вашей жены, написанное другому мужчине? Она, скажем, второпях или по рассеянности перепутала конверты. Случается ведь такое. Что бы вы сделали, получив такое письмо?

Увидев ее смущенно опущенные глаза, Рафаил рассмеялся.

— Не понимаю, почему вы смеетесь. — Лина уже пожалела, что завела этот разговор, но остановиться не могла, одна волна настигла другую. — Тот, кто любит, тот и ревнив. Без этого нет любви, настоящей любви. Теперь представьте себе, что вы так влюблены, что ради нее готовы не задумываясь спрыгнуть с горы в это бушующее море. И вдруг вы получаете письмо, написанное ею другому, и она обращается к нему с теми самыми нежными словами, с которыми обращалась к вам…

— Не случилось ли это с вашим ревнивым супругом?

Рафаил это спросил, казалось Лине, с той же сухой деловитостью, с какой, очевидно, обращается к своим клиентам в юридической консультации.

— Откуда вы взяли, что муж у меня ревнивый? Может быть, наоборот. Не все ли вам равно, с кем это произошло? Представьте себе, что это произошло со мной.

— С вами?

У Лины еще была возможность отрицать это и, наверно, отрицала бы, но равнодушие, с которым Рафаил спросил, заставило ее ответить:

— Да, со мной. Да, я получила такое письмо от мужа.

Теперь, когда Рафаил Евсеевич уже знает, Лина могла ждать, что он сейчас спросит, почему, рассказывая, она так схватила его за руку? Но больше она ничем уже ему не покажет, что он первый, кому она доверилась. Не все, что она ему рассказала, она рассказала Лидии Андреевне и даже дочери. Конечно, Ира догадывается, что от нее многое скрывают, что то, что произошло, намного серьезнее, чем об этом рассказывала ей мать. Теперь Лина сама видит, что это намного серьезнее, чем она думала, когда вернулась к Генриху. Возможно, следовало показать Ире письмо, подготовить ее к тому, что может произойти в жизни, даже если человек искренне влюблен, как был влюблен Генрих, уверяющий и сейчас, что любит ее, как и раньше. Но почему она рассказала обо всем почти незнакомому человеку, Лина объяснить не могла. Рафаил молчит. Не воспринимает ли он ее рассказ о себе как обыкновенную жалобу, с которой приходят к адвокату посоветоваться: подать или не подать в суд и заодно уже просить его быть ее защитником на суде? Она ему сейчас все это выскажет.

— Я понимаю, — начала Лина, не открывая глаз от ревущих волн, наступающих на обрывистый берег, — то, что я рассказала, вас мало занимает, потому что не имеет отношения к адвокатуре. Это скорее относится к прокуратуре.

— Ошибаетесь. — В серых глазах Рафаила блеснул яркий отсвет луны. — То, что вы рассказали, не относится ни к тому, ни к другому. Я не вижу здесь виновного. В чем заключается вина вашего супруга? В чем?

Лина перевела свой взгляд с бушующего моря на Рафаила:

— Вы это серьезно спрашиваете?

— Мне думается, что мы с вами все время разговариваем серьезно. Ну, скажите, Лина Самсоновна, в чем его вина? В том, что он не был вам верен?

— Вы считаете, что в наше время это уже не вина? Это вы хотели сказать?

— Это никогда не было виной. Послушайте меня, смотрите на жизнь проще, легче и проще.

Лина почувствовала, как рука его приближается к ней, и она отодвинулась. От его мягкой, теплой руки, помогавшей ей раньше взбираться по крутизне, теперь повеяло холодом. Она закричала бы, прикоснись он к ней. Лина не переносит холода.

Рафаил, словно догадавшись, что она сейчас думает о нем, положил руки на перила беседки и спросил:

— А как поступили вы? Что вы не развелись, это я вижу. А может, кто-нибудь другой уже надел вам обручальное кольцо? Смотрите не рассказывайте этому человеку о том, что произошло с вами, если не хотите, чтобы подобное повторилось сызнова. История, не забывайте, часто повторяется, и не всегда как фаре. Или думаете, что второй муж будет чем-то отличаться от первого? Он просто будет более осторожен, не так рассеян с адресами на конвертах.

— Знаете, — сказала Лина, вставая, — я начинаю вас бояться. Кто вы? Я впервые встречаю человека, который все подвергает сомнению, никому не верит, ни во что не верит, не верит даже в любовь.

— Ошибаетесь. Прикажите мне спрыгнуть с обрыва в это бушующее море, и увидите — верю я или не верю! Но любовь не служение одному богу, это язычество, а язычники не знают единого постоянного бога. Они служат одновременно нескольким богам. Что вас так удивило в письме вашего мужа? Что вы не были у него единственной? Разве есть на свете мужчина, который поклонялся бы всю жизнь одной богине, а женщина — одному-единственному своему богу? Я таких еще пока не встречал. Милая, человек уж так создан, что не может всю жизнь обходиться лишь одним богом. Вам, женщинам, возможно, это трудно понять. Среди вас встречаются такие, которые всю жизнь остаются верны своему единственному богу, но не потому, что они этого желают. Они вынуждены. Хотите возразить?

— Нет, нет, продолжайте.

— А что, собственно, могли бы вы мне возразить? — продолжал Рафаил. — Ну разве что приведете себя в пример: мол, вы об этом не знали. Но оттого, что мы с вами сейчас закроем глаза, луна не исчезнет. Вы просто не хотели это знать, как не хочет знать мужчина, что то же самое, что позволяет себе с другой, может случиться и случается с его женой. Теперь, я думаю, вы больше не принадлежите к тем женщинам, которые продолжают внушать себе, что их мужья исключение. Так же как я, скажем, давно не принадлежу к мужьям, которые думают, что их жены не похожи на других.

Рафаил говорил это как бы бравируя. Лине казалось, что и от нее он требовал того же — никому ни в чем не верить, никто ей ничем не обязан и никому она ничем не обязана!

— Пора, — сказала Лина. — Уже поздно. Let us go[9].

— Вы говорите по-английски? — спросил Рафаил и, кажется, обрадовался этому.

— Инженер в наше время, — ответила Лина, — где бы он ни жил, не может обойтись без русского и английского языков. Английским я владею свободно, но, конечно, не так, как родным.

— Если ваш избранник тоже владеет английским, я уверен, объяснение в любви произошло на английском.

Лина удивленно повернула к нему голову.

— Почему вы так думаете? Вы объяснились с вашей женой в любви по-английски?

— Нет, мне этого делать не пришлось. Моя жена, кроме, «love you»[10], которое она к тому еще не отличает от «like you»[11], ничего по-английски не знает, хотя два года училась в политехническом институте. — Они опять подошли к самому краю обрыва. — Знаете, что я заметил, — продолжал Рафаил Евсеевич. — То, что трудно порой произнести на родном языке, нередко легко произносится на чужом. Поэтому, очевидно, влюбленные, не знающие иностранных языков, чаще всего молчат. Тем, что вы знаете английский, вы мне помогли. Не люблю оставаться в долгу: вы доверились мне, я доверюсь вам. На чужом языке мне это будет легче. Надеюсь, что после этого вы не станете меня винить, что я, как вы утверждаете, ни в чем и никому не верю.

Сражение прибоя с отвесным каменным обрывом, вставшим у него на пути, становилось все ожесточенней. Прибой словно смеялся над тем, что говорил Рафаил. Но когда Рафаил стал ей рассказывать, что однажды, совершенно случайно, увидел, как его жена вошла в гостиницу с незнакомым, и он, Рафаил Евсеевич, несколько часов простоял на морозе, так и не дождавшись ее, — сражение волн с обрывом не показалось Лине уже таким свирепым. Он слишком верил своей жене, чтобы усомниться в ее верности, но когда он спросил ее, где она была так поздно, и она ему ответила, что у подруги, и если он не верит… И так расплакалась… Нечего удивляться, что он ей поверил. Он поверил потому, что хотел в это поверить. Да, хотел. Ради этого даже придумал некое оправдание для нее: он мог засмотреться и не заметить, как она вышла из гостиницы и свернула в переулок к своей подруге.

Рафаил привлек Лину к себе и сразу же отпустил ее. И уже не так уверенно, как хотелось ему, спросил:

— А с вами разве не произошло то же самое? Разве ваш супруг не убедил вас? И вы, не веря ни одному его слову, дали себя уговорить, потому что хотели в это поверить, так ведь легче, чем совсем потерять веру. Вы не разошлись со своим мужем потому, что вам страшно стало потерять веру в человека, а я не разошелся просто потому, что понял, да, понял, что она не виновата. Так уж устроен человек. О чем вы задумались?

— Ни о чем. — Лина стояла напротив него, как ученица, не знающая урока и ждущая подсказки.

— Вам не холодно? — Он снял с себя пиджак и заботливо накинул ей на плечи.

От внутреннего напряжения голос ее немного дрожал. Она не смотрела на Рафаила, когда спросила:

— С чего вы взяли, что я не разошлась с мужем?

— Такие, как вы, в подобных случаях не расходятся. Зачем терять свободу, которую муж сам вам подарил? Не знаю, может быть, вы исключение и я в вас ошибаюсь. Но почему я не разошелся и вторично не женился, я могу вам сказать. Зачем начинать все сначала, когда заранее знаю, что все повторяется, что не буду единственным. А женщины тридцати пяти — сорока лет особенно опасны: они знают, что в этом возрасте порою нравятся больше, чем молодые, они не забывают, что это их последнее лето, и не хотят его пропустить. И так спешат насладиться своим уходящим летом, что готовы влюбляться чуть ли не в каждого и каждого влюблять в себя. Это открытие сделал еще Бальзак. Упаси меня боже влюбиться в женщину бальзаковского возраста. Я их просто боюсь. Избегаю и удираю от них.

Забавно, что сказал бы Рафаил, узнай он, что и она, Лина, принадлежит уже к тем, которых он избегает, от которых удирает, и она невольно рассмеялась.

— Вам нечего их бояться, вы ведь не верите в любовь.

— Разве я вам это говорил? Мне просто не верится, что есть человек, который влюбился бы раз и на всю жизнь, как нет дерева, которое цвело бы только раз. У человека тоже есть свои весны, но не всегда они на виду, чаще всего он их скрывает от чужого глаза. И это отличает человека от дерева, цветущего каждую весну открыто и вольно.

Слушая Рафаила, Лина вспомнила: однажды Генрих сравнивал свою любовь к ней с рекой, которая может высохнуть, если ее перестанут питать родники и притоки. Значит, для Генриха Фрида была тем свежим притоком, который не дает реке высохнуть. А что такого заметил в ней, в Лине, Рафаил, когда завел этот разговор? Увидел в ней одну из своих преходящих скрытых весен?

— Неужели вы никогда не встречали людей, проживших жизнь одной весной, без этих тайных весен? — тихо, почти шепотом, спросила Лина.

— А если и встретил? Есть, конечно, и такие. Были же времена, когда жених и невеста до венчанья друг друга не видели и все же редко расходились, значительно реже, чем сейчас, хотя теперь не идут в загс, так сказать, с закрытыми глазами. Молодые сами находят друг друга, и у них достаточно времени, чтобы приглядеться друг к другу и подумать. Но и в прошлом, я глубоко убежден, у каждого были свои скрытые весны. Человек уж так создан: он не может обойтись без этого, он должен влюбляться. Знаете, что я вам скажу? Меня не очень удивляет, когда читаю, что в прошлые времена чаще всего женили, а не женились, что не каждый мог выбрать себе пару по сердцу. Разве дети сами выбирают себе родителей? А ведь они любят своих отцов и матерей. И еще как любят. О чем вы снова задумались?

— Просто так. — Подняв голову к небу, Лина внезапно спросила: — Вам никогда не приходило на ум, что луна уже не такая, как раньше, что с тех пор, как на ней побывал человек, мы многое от этого потеряли? Луна всю жизнь честно служила влюбленным, они никогда от нее не прятались. А сейчас… Вам не кажется, будто все время кто-то оттуда смотрит на нас, что луна окутана пылью, которую луноходы подняли там, и что лунная дорожка в море из той же светло-серой пыли?

— Адвокаты не романтики.

— Простите, я забыла, что вы верите только в скрытые весны и что никто в этом не виноват, так уж устроен человек.

— Но у каждого человека, — ответил Рафаил, — есть и особая весна, и только эта весна для него единственная, настоящая, на всю жизнь.

— Какая?

— Та, которую человек сам придумывает или, как сказано у поэтов, создает в своем воображении. В действительности же такой любви нет и быть не может. Как только она становится реальной, зримой, она исчезает. Это хорошо знает тот, кто дал себя пленить первой любовью, последовал за ней и тем самым через год или два превратил ее в обыкновенную повседневность, и не знает этого тот, кто оставил первую любовь для себя лишь как воспоминание, как неприкосновенную святыню, как мечту, сопутствующую ему всю жизнь. Думаю, что вы так же, как и я, дорого заплатили за то, что не оставили себе первую любовь как мечту. Теперь вам придется, как и мне, снова ее создать, снова создать для себя в мечте любовь, чтобы она была единственной, настоящей, постоянной.

У ворот санатория, перед тем как проститься, Рафаил напомнил Лине, что в будущий вторник — рошешоно, еврейский Новый год.

— В этот праздник пекут треугольные булочки с маком? — спросила Лина.

— Вы запомнили, я вижу, еврейские праздники по кушаньям? Что ж, другие и этого не помнят. Но вы немного перепутали. Треугольные булочки с маком пекут в праздник пурим, весной, и называются они «гоменташн». Это другой праздник. В рошешоно едят виноград и арбузы. Я знаю о еврейских праздниках, наверно, ненамного больше, чем вы. Но то, что Новый год справляют ранней осенью, это я знаю. Здесь, на курортах, как-то заведено встречать еврейский Новый год в ресторане. Не забудете? Во вторник, вечером. Но до вторника, надеюсь, мы еще увидимся. Будут еще три пары. А с фокусником, если он к тому времени не уедет, — четыре. Не удивляйтесь, если каждый будет платить за себя.

Лина долго ворочалась, не могла уснуть. Кто он и что он, этот Рафаил? После нынешней встречи он стал для нее более загадочным.

16

Еще за несколько дней до того, как Рафаил пригласил Лину встречать с ним Новый год, все столики в ресторане на этот вечер были уже заняты. О том, что так могло случиться, знали, кажется, все, кроме нее, Лины. Она это сразу поняла, когда вошла в вестибюль ресторана и услышала горячий спор собравшихся к условленному часу парочек, с которыми Рафаил тут же познакомил ее. Все осыпали друг друга упреками за то, что столики не были заблаговременно заказаны. И так как каждый, оправдываясь, считал нужным подчеркнуть, что не позаботился он об этом отнюдь не потому, что пришлось бы самому выложить за всех сразу всю сумму, Лина почти не сомневалась, что именно это и было истинной причиной случившегося, и она невольно заглянула в свою сумочку. Предупреждение Рафаила о том, что каждый будет платить за себя, хотя он потом и пытался обратить это в шутку, было совершенно излишним — Лина так или иначе все равно заплатит за себя. Она намекнула ему об этом еще по дороге сюда и дала ему это почувствовать также и теперь.

— Почему вы мне раньше не сказали, что может так получиться? Я нашла бы и время и деньги, чтобы заранее заказать для всех столики.

Рафаил Евсеевич ей ничего не ответил. Не ответил он и тем, кто обращался к нему, как к старшему, с одним и тем же вопросом: «Зачем терять время?» — и одним и тем же советом: «Попытать счастья в другом ресторане». Но Рафаил знал: ни в какой другой ресторан в городе Лина не пойдет. Сюда она пошла только потому, что здесь, как уверял Рафаил, ежегодно в еврейский праздник рошешоно оркестр исполняет еврейские мелодии и русская певица выступает с еврейскими песнями.

Одна из женщин предложила бросить жребий, кому из них отправиться на переговоры с администратором, раз мужчины ничего не добились. Не может быть, чтобы администратор не оставил несколько свободных мест, а там, где администратор мужчина, с ним должны вести переговоры, конечно, женщины. С дамой он будет говорить по-другому.

Женщина с большими сверкающими серьгами, предложившая бросить жребий, вероятно, не думала, что придется идти ей. А когда мужчина, с которым она пришла, посоветовал ей начать переговоры с того, что среди них есть адвокат и адвоката нечего опасаться, Рафаил сам отправился к администратору, пригласив с собой Лину. По взгляду, который Рафаил бросил на нее, Лина не могла понять, пригласил ли он ее с собой для того, чтобы доказать, что все решают деньги, или взял ее в свидетели: пусть видит, что он не имеет ни малейшего отношения к тому, о чем рассказал ей тогда о себе на пляже.

Администратор поднялся с ними на второй этаж и, в который раз повторяя, что у него могут быть из-за этого неприятности, ввел их в отдельный кабинет, примыкавший открытой стороной к большому, ярко освещенному залу, нависая над ним подобно ложе в театре. В этом кабинете с большим ковром на полу, с бронзовыми канделябрами и немецким пианино столики были уже сдвинуты и сервированы. Очевидно, администратор был прав, когда сказал, что этот кабинет придерживают на всякий случай и без разрешения директора его нельзя занимать.

В награду за успешные переговоры Рафаила и Лину посадили на самое почетное место, откуда виден был весь зал.

Пока официант хлопотал у стола, Лина внимательно разглядывала празднично разодетую публику в зале и слушала рассказ Рафаила о празднике рошешоно.

Рошешоно — это один из тех праздников, рассказывал ей Рафаил, когда в его городе синагога полна прихожан. Он не ходит туда не только потому, что не верит, что мир кем-то создан и кто-то им руководит, ему просто неприятно видеть, как люди вдруг становятся набожными на два-три дня в году. При этом молящиеся ведут себя как на суде — каются в своих маленьких грешках, умалчивая о грехах более значительных, и оскверняют тем самым память своих предков, которые шли в синагогу, потому что действительно были набожны, целый день, молясь, били себя в грудь и каялись в грехах, которых не совершали.

Слушая Рафаила, Лина удивлялась, что видит здесь, в ресторане, столько молодых людей. И еще больше удивляло ее, что все эти молодые люди подпевают певице, исполняющей еврейские песенки. А она, словно привязанная, таскала за собой длиннющий шнур микрофона.

Когда сидящие в зале, перекрикивая друг друга, стали заказывать не очень молодой и, судя по наряду, не очень скромной певице разные песенки, Лине вдруг тоже захотелось заказать единственную запомнившуюся ей песню «Выхожу я на крылечко», которую мать пела ей в раннем детстве. Слов этой песни она не понимала, так же как не знала еще несколько дней тому назад, что, рошешоно означает «Новый год».

Новый год так Новый год! Лина сегодня ни от кого не отстанет. И когда Рафаил Евсеевич спросил у нее, что она будет пить, ответила:

— То же, что и вы.

— Водку?

— Ну да.

Почему он так странно на нее посмотрел? Не расслышал?

— Да, водку, — повторила она, отбросив со лба каштановую прядь, подстриженную как у мальчишки, и ее большие карие глаза еще веселее засияли.

Пожилой мужчина в очках, сидевший справа от Лины, с подчеркнутым вниманием относившийся к своей молодой соседке, попросил всех наполнить рюмки и сказал:

— Все знают, что означает «лехаим»? «Лехаим», друзья мои, в переводе означает «за жизнь», а в рошешоно, как утверждает Библия, решается судьба каждого из нас, записывается, что уготовано каждому в наступающем году. Но что, скажите мне, для нас важней, чем здоровье и мир на земле? Так выпьем, друзья мои, за здоровье друг друга, за мир на земле! С Новым годом!

Лине было непривычно и интересно теплым осенним вечером, когда деревья под окнами еще по-летнему зеленеют, а воздух насыщен запахом цветов, слышать новогодние поздравления, которые она уже слышала месяцев девять назад в праздничном сиянии разноцветных лампочек на елке, на стройной зеленой елке, еще пахнущей снегом и лесом.

Возвышенное, праздничное настроение не оставляло Лину весь вечер, и всякий раз, поднимая рюмку, она радостно повторяла новое слово «лехаим».

Что это сегодня с Рафаилом? Молчит весь вечер и как-то странно смотрит на нее.

— Что с вами? — тихо спросила Лина. — Что-нибудь случилось?

— Не знаю.

Лина встретилась с ним взглядом и смущенно опустила голову.

— Не знаю, — повторил Рафаил, налил в рюмку водки и молча выпил.

Внизу, на эстраде, без устали пела певица, в который раз повторяя одни и те же песенки, но публике они не надоедали, и аплодисменты звучали все громче. Музыканты были уже навеселе. Это видно было по тому, как пианист колотил по клавишам и налегал на педали, как саксофонист надувал побагровевшие щеки, как ударник подпрыгивал, ударяя в медные тарелки.

Оркестр закружил всех в бешеном вихре. Танцевали между столиками, у эстрады, в проходах. Когда музыка немного стихла, Лина взяла Рафаила под руку и спустилась с ним в зал.

— Что сегодня с вами? — плавно кружась в вальсе, опять спросила Лина, и Рафаил вновь ответил:

— Не знаю.

А когда их взгляды встретились, она услышала:

— Зачем вы спрашиваете меня об этом?

Лина смотрела на него, словно сквозь туман.

— Зачем вы спрашиваете меня об этом? — приглушенно повторил Рафаил. — Разве вы сами не знаете? — Он поднес ее руку к губам, сказал что-то еще, но Лина слов не расслышала.

Только теперь Лина поняла, почему после первой их встречи он несколько дней не появлялся на пляже, а появившись, выдавал себя за другого и наговаривал на себя! Это он все придумал, чтобы ей было легче бороться с собой. Но откуда у него такая уверенность, что ей придется бороться с собой? Может быть, он это заметил у нее, когда она сама еще не знала, почему начала приходить на пляж намного раньше, чем прежде, и позже уходить с пляжа, почему каждый раз после ужина направлялась в кипарисовую аллею…

Когда Рафаил ответил, что она сама знает, почему он сегодня такой, Лина почувствовала, что теперь ей уже будет легче сказать ему то, что давно собиралась сказать, но не знала где: на высоком ли обрыве у моря или на аэродроме, перед самым отлетом. Лина тоже даст ему оружие, чем побороть себя, — она давно уже пребывает в том возрасте, которого он так избегает, так боится…

Лина кружилась в медленном вальсе, как во сне. Музыка сейчас звучала совсем тихо, не заглушала громкое биение ее сердца.

— Что-то давно нет вестей из дома… Муж в последнем своем письме обещал на несколько дней приехать ко мне.

Напоминание о муже было для Лины единственным щитом, за который она хотела спрятаться.

Проходя через зал, Лина чувствовала, что на нее смотрят, и от этого шаги ее были легкими и сама она казалась выше и стройней.

— Не надо. — Лина отодвинула от Рафаила только что поданную бутылку водки. — Не надо. Вы сегодня достаточно выпили.

— Боитесь, что я опьянею. Я все равно уже пьян.

Однако он лишь пригубил и тотчас поставил рюмку на стол, но Лине он налил полный бокал шампанского. Лина знала, что от шампанского после водки кружится голова, знала это и все же выпила бокал до дна не переводя дыхания.

Оркестр внизу заиграл какой-то очень бурный, быстрый танец, от которого молодые люди в зале вскочили с мест и закружились в хороводе.

— Что они играют? — спросила Лина, легко коснувшись его руки.

Ей показалось, что она его разбудила. Он смотрел на нее рассеянно, голос его, как со сна, был немного хриплым.

— Простите, я не слышал.

— Они играют «Сто двадцать» — еврейский, так сказать, рок-н-ролл, — ответил Лине светловолосый молодой человек в темных очках, сидевший за их столом. Весь вечер он перешептывался и переглядывался со своей соседкой, маленькой миловидной брюнеткой.

Ах да, Лина вспомнила этот танец. Как-то в день рождения дочери долговязый молодой человек притащил магнитофон, и, когда начались танцы, он с какой-то особой торжественностью объявил, что принес с собой «Сто двадцать». От этой мелодии, помнится Лине, на душе стало пустынно. И сейчас стало так же пустынно, и Лина невольно оглянулась, словно ища того долговязого парня. Но перед ней был светловолосый юноша в больших темных очках.

— И вам нравится такая музыка? — спросила она его.

— Конечно, — ответил молодой человек.

— А вам? — обратилась Лина к маленькой брюнетке. — Не понимаю, как может нравиться такая примитивная музыка. Вы серьезно сказали, что вам нравится? — вновь спросила она молодого человека.

Оркестр отдыхал, отдыхала и певица. Сейчас кончится перерыв. Лина вдруг подошла к пианино и с тем же внутренним трепетом, с которым когда-то играла в присутствии Генриха, пробежала пальцами по клавишам. В зале и в кабинете стало тихо, как перед грозой. И гроза разразилась… «Лунная соната», которую Лина играла, унесла ее на крутой высокий обрыв, где пенистые водяные горы вели беспощадную битву…

Оркестр после этих долго не смолкавших аплодисментов теперь уже играл как-то иначе, и сидящие в зале тоже как-то притихли. А может быть, ей это все показалось?

Никто не заметил, как Лина кивнула официанту и вышла с ним в коридор.

— Пожалуйста, приготовьте счет. Я подожду здесь.

Расплатившись за всех, Лина вернулась и спросила молчаливого и задумчивого Рафаила:

— Вы не собираетесь домой? Уже поздно.

Молодой человек в темных очках позвал официанта и попросил счет.

— Со мной уже рассчитались.

— Кто? — удивленно спросил он.

Официант показал на Лину.

Рафаил смущенно опустил голову…

— Позвольте, позвольте, вы за всех заплатили или… Тогда позвольте узнать, сколько приходится с каждого, — вынимая из кармана бумажник, зашумел мужчина, от которого Лина узнала новое слово «лехаим». — Будьте добры, покажите счет, — обратился он к официанту. — Позвольте, позвольте… — И, сосчитав, сколько приходится с каждого, он со всех собрал деньги и сунул их Лине в сумочку.

— Смотрите только, — сказала ему Лина, — не дайте мне при этом заработать. — У нее чуть не вырвалось: «Чтобы не иметь потом дела с адвокатами».

Появился официант и протянул Лине сложенную вдвое купюру.

— Что это? — удивленно спросила Лина.

— Вы мне переплатили, — ответил, улыбаясь, официант и быстро вышел из кабинета.

Увидев, как растерянно и смущенно Рафаил вернулся из коридора, Лина положила купюру к себе в сумку и стала со всеми прощаться, пожелав каждому счастливого Нового года.

17

Когда Лина с Рафаилом вышли из ресторана, ночное звездное небо выглядело, как и вечером, прозрачно-голубым, и как-то трудно было поверить, что встретивший их холодный дождь шел с этой же прозрачно-голубой звездной высоты. Дождь настиг их недалеко от ресторана и загнал под широко разросшийся платан, но скоро проник и туда, осыпая их холодными крупными каплями. В небе по-прежнему мерцали звезды и по-прежнему не было видно ни одного облака.

— В небесах, видимо, происходит то же самое, что и на земле: облака приспосабливаются, — заметил Рафаил.

Кого это из них двоих, подумала Лина, Рафаил сравнил с маскирующимися облаками? Разве она сегодня не была такой, как всегда? И себя он не мог сравнить с маскирующимся облаком. Сегодня он был таким, каким казался ей, когда она искала его на пляже после внезапного исчезновения.

— Который теперь час? Почему не видно такси? — Рафаил взглянул на ручные часы, позолоченные стрелки и цифры которых даже в ясный солнечный день были едва различимы.

Было около двенадцати. Несколько промчавшихся мимо такси шли с погашенными фарами. Словно следуя их примеру, начало гаснуть небо, и стало так темно, что Лина почти перестала видеть Рафаила. Она лишь чувствовала, как его губы приближаются к ее лицу…

— Нет, нет…

Лина прошептала это уже после того, как Рафаил привлек ее к себе и страстно целовал.

— Нет, нет, — и, опьяневшая от его поцелуев, подставляла ему лицо, шею, не отворачиваясь, когда его дрожащие губы искали ее слегка обнаженную грудь…

Дождь немного притих. Рафаил взял Лину за руку, и они пустились бежать к троллейбусной остановке. Но ни один троллейбус не шел отсюда в направлении санатория и городского парка, все они шли через центр на вокзал. Из центра уже не так далеко до санатория.

Когда Лина и Рафаил вышли из троллейбуса в центре города, дождь лил уже как из ведра и стал их гнать от одного прикрытия к другому, пока не загнал под густые, насквозь промокшие кипарисы.

— Это надолго. — И, помолчав немного, Рафаил тихо и неуверенно добавил: — Ко мне отсюда ближе… Переждем дождь у меня…

Перепрыгивая через лужи и бегущие потоки, они вбежали в парк и боковой аллеей добрались до деревянного одноэтажного домика, где Рафаил Евсеевич снимал комнату.

В маленькой комнатке с занавешенным окошком все было пропитано запахами ранней осени. Пахло опавшей листвой, переспелыми яблоками, прохладной сыростью. Дождь словно злился, что они от него сбежали, и все сильней барабанил по крыше, стучал в стекла — вот-вот он их выбьет.

— К сожалению, я не смогу вам ничего предложить, кроме мужского костюма. А впрочем, это сейчас в моде. Снимите туфли и чулки и прилягте на диван. Дождь так скоро не перестанет. Укройтесь хорошенько, чтобы не простудиться. А может быть, выпьете немного коньяку? Сразу согреетесь.

Он достал из шкафа бутылку и налил ей и себе по рюмке.

Лина села, взяла рюмку и, чуть прищурив глаза, спросила:

— Скажите правду, что вы обо мне думаете? Только правду. — Она закрыла глаза. — Не знаю, что сегодня со мной. Я никогда в жизни столько не пила. И совсем не опьянела.

— А я пьян. Я еще никогда не был так пьян…

Лина открыла глаза, они у нее странно блестели.

— Разве адвокаты тоже пьянеют? Адвокаты ведь самые трезвые люди на земле, люди, не имеющие дела с луной. Так, кажется? Ну, какой же тост вы предлагаете?

— Если хотите, выпьем за луну, да, за луну, чтоб она оставалась прежней.

— Романтической и таинственной?

— Таинственной она сейчас уже не может быть.

— Что это сегодня со мной? Налейте мне еще… Нет, нет, не надо. Дайте мне, пожалуйста, туфли… Я пойду…

— Куда? Разве не слышите, что делается на дворе?

— Я не предупредила моих соседок по комнате. Скоро час. Они будут беспокоиться, бог знает что подумают. Я пойду.

Рафаил понял, что не его она боится. Она испугалась, что у нее нет внутренней защиты, что ей некуда спрятаться от себя самой. Пустота, которую тогда оставило в ней письмо Генриха, не может ее защитить.

— Я пойду, — повторила Лина, как во сне.

— Прилягте, — Рафаил укрыл ее пледом. — Как только кончится дождь, я провожу вас. Соседки поймут, что вас задержал ливень.

— Боюсь, как бы я не уснула.

— Я вас разбужу.

— Обещаете?

Стоя у занавешенного окошка, Рафаил услышал Линин уставший, сонный голос:

— Знаете, я часто возвращаюсь к тому, что вы мне сказали на обрыве. Помните? Иногда я, кажется, готова согласиться с вами, что единственная и настоящая любовь лишь та, которую человек сам придумывает для себя, и эта призрачная любовь, как мечта, всю жизнь следует за ним. А иногда я думаю, что любовь, если она настоящая, не может оставаться только мечтой…

Вскоре Лина уже спала. Рафаил выключил свет и снова подошел к окошку, прислушиваясь к шумящим под дождем деревьям. И вдруг тьма в комнате обрела неимоверно страшную силу. Она оттащила его от окна, повернула лицом к дивану. Последние два-три шага, словно пропасть, отделяли его от Лины. Кружилась голова, а сердце стучало так громко, что казалось, сейчас проснется весь дом.

— Лина!

Он не знал, вслух ли он произнес ее имя или про себя, но хотел, чтобы она проснулась.

Темнота в комнате уже не отпускала его от себя. Она склонила его над диваном… Еще мгновение… И вдруг он увидел себя во дворе под ливнем, не понимая еще, как он здесь очутился, кто его сюда привел.

Теперь, подумал Рафаил, на суде он не будет так часто ссылаться на то, что чувства руководят человеком. Какими бы сильными ни были чувства, человек все же руководит ими. И этой победой над собой он сохранил для себя любовь, настоящую и единственную, которая отныне будет следовать за ним, как мечта.

И, словно все еще боясь темноты в комнате, Рафаил уходил все дальше и дальше от дома, подставляя пылающее лицо холодному проливному дождю.

18

С тех пор как Лина проводила на аэродром грустного, задумчивого Рафаила, прошло несколько лет, но она хорошо помнит, как ей не хватало тогда его на пляже, в парке, в кипарисовой аллее, на обрыве, над которым висела луна, та самая луна, что и раньше, — все видит, все знает, но никого не выдает.

Лина дважды отдыхала на том же курорте и в том же санатории, но Рафаила больше не встречала. Возможно, что и он не раз проводил там свой отпуск и, конечно, тоже разыскивал ее, хотя, простившись на аэродроме, они знали, что больше никогда не встретятся, и не скрывали друг от друга, что встретиться боятся.

И вот однажды — было это осенью, субботним утром, когда Генрих ушел в филармонию, а Ира в институт, — тихо и как-то неуверенно зазвонил телефон. Лина сняла трубку и чуть не выронила ее из рук.

— Где вы? Не слышу, дорогой мой. Откуда ты звонишь?

Голос Рафаила слышался издалека, доходил до нее с трудом. После каждого слова голос его обрывался, исчезал, но она слышала его дыхание, тяжелое, отрывистое, как у человека, который от кого-то бежит, за которым гонятся.

Из всего того, что Рафаил ей рассказал, Лина поняла лишь одно: в городе, где он живет, недавно установили телефон-автомат, откуда можно звонить сюда, и кончилось это тем, что он завлек Рафаила к себе в кабину и не выпускал, пока тот ей не позвонит. Вот Рафаил и звонит. Он не забыл, что она сказала ему тогда: если он захочет позвонить, пусть звонит ей домой в субботу утром, она в это время одна, — муж по субботам работает, дочь учится. О себе ему рассказывать нечего. Жизнь идет своей торной дорожкой, наверно так же, как и у нее. Позвонил он, чтоб услышать ее голос, и, если можно, пусть сыграет ему сонату, которую она играла тогда, в новогоднюю ночь. Он помнит, что она ему однажды сказала. У них телефон — аппарат с длинным шнуром, его можно переносить из комнаты в комнату. А то, что соната длинная, неважно. Он запасся монетами.

Лина рассмеялась:

— Никто, кажется, еще так дорого не платил за то, чтобы послушать «Лунную сонату» Бетховена.

— Сыграйте, прошу вас, очень прошу тебя.

Лина придвинула к пианино стул, положила на него телефонную трубку, и все, что в эту минуту ее окружало, исчезло во мраке ее сомкнутых глаз. Она сейчас видела перед собой высокий обрыв и на самой его вершине, под светлой пыльной луной, — себя и Рафаила.

С этого дня Лина по субботам ждала звонка Рафаила, как ожидала в детстве наступления праздника. И когда, бывало, услышит в трубке его далекий прерывающийся голос, Лине было достаточно притронуться к клавишам, чтобы увидеть возле себя Рафаила, увидеть, как они стоят над обрывом, оглушенные волнами разбушевавшегося моря…

1972

ПЕРЕУЛОК БАЛШЕМА

1

На ступеньках крыльца выкрашенного в голубой цвет дома со стеклянной верандой, около которой выставлена старая мебель для продажи, сидит Ита, полноватая пожилая женщина, и варит на треноге варенье. Между Итой и ее внуком Давидкой, укрывшимся с аккордеоном под тенью густо разросшейся вишни, все время идет как бы скрытая игра. Давидка то и дело пытается украдкой сыграть между этюдами, заданными ему учителем, мелодию какой-нибудь песенки. Но бабушка начеку и не спускает с внука глаз, дирижируя время от времени поварешкой и отбивая музыкальные такты: «И раз, и два, и три, и четыре… и раз, и два, и три…»

Но не проходит и минуты, как на весь переулок раздается укоризненный хрипловатый голос Иты:

— Давидка!..

А Давидка как ни в чем не бывало устремляет на бабушку удивленные глаза и невинно спрашивает:

— Что, бабушка?

— Опять? Ты опять принялся за свое? Кого, хотела б я знать, ты хочешь обмануть? Думаешь, подсунешь мне: «Шагаю по Москве» или «Два берега у реки», и я подумаю, что это этюд? Ошибаешься. Ты у меня будешь играть только по нотам, как наказал учитель Рефоэл. Еще раз услышу «Шагаю по Москве», и ты у меня заново переиграешь все гаммы и этюды, все до одного.

От гамм и этюдов Давидку на этот раз спасла высокая, худощавая соседка Йохевед, появившаяся в переулке с двумя ведрами воды в руках.

— Добрый день вам, Ита-сердце! — еще издали возвестила о себе Йохевед. — Как вам нравится наша веселенькая новость?

— Неужели правда? Моему Боруху не очень-то верится Мой Борух говорит, что этого не может быть.

— То есть почему не может быть? Веревочник Йона сам видел, как этот бандит, пропади он пропадом, пешком шлепал на рассвете к местечку, чтоб его на веревке тащили!

— Вот мой Борух и спрашивает: «Неужели этот разбойник не знает, что у нас в местечке опять живут евреи? И почему вдруг пешком?»

— А вы хотели, чтобы он к нам приехал барином в золотой карете? Боже мой, как только носит земля на себе такого злодея?

— Ну, а реб Гилел знает уже?

— Реб Гилела, кажется, нет дома, поехал со своей Шифрой в Летичев, чтобы договориться с тамошней капеллой. Шутка ли, в таком возрасте женить сына, да еще единственного.

— Если, не дай бог, правда, что этот ирод заявился сюда, то можно себе представить, что за свадьба будет. Реб Гилел, наверно, захочет ее отложить. Что вы скажете, Хевед?

— Как отложишь свадьбу, если жених с невестой и сваты уже в пути? Сколько, по-вашему, езды сюда из Ленинграда? Ой, чего я стою? Скоро прибудет ремонтная бригада, а я еще не приготовила раствора.

Схватив ведра, Йохевед исчезла в ближайшем дворе. Вскоре она появилась у обитой дранкой стены своего дома. Заткнув подол юбки выше колен, она ступила босыми ногами в раствор глины с кизяком и принялась старательно месить, напевая полуеврейскую-полуукраинскую песенку.

— Такая напасть на нашу голову! — заговорила Ита, ни к кому не обращаясь. — Откуда он взялся, чтоб его лютая смерть взяла, боже праведный! А ты, Давидка, вижу, опять принялся за свое? — неожиданно набросилась она на внука, который успел сыграть несколько песенок. — Ну что ты себе думаешь?

— Бабушка, я же этюд играю.

— С каких это пор, хотела бы я знать, «Пусть будет солнце и пусть буду я» стало этюдом? Забываешь, кажется, что твоя бабушка уже знает наизусть все гаммы и этюды не хуже, чем, прости господи, кантор знает молитвы.

Лишь теперь Ита заметила невысокого пожилого человека с кожаным чемоданчиком в руке, стоящего на углу переулка. Он улыбался, и его улыбка говорила о том, что человек этот стоит здесь довольно долго, наблюдая уловки Давидки, затеявшего игру с бабушкой.

— Скажите, пожалуйста, что мне делать с этим неслухом, — пожаловалась Ита незнакомцу. — Учитель музыки Рефоэл, то есть Рафаил Натанович, наказал мне следить за этим сорванцом, чтобы он не играл на слух, так как это, говорит учитель, гибель для ребенка. Игра на слух точно алкоголь, говорит реб Рефоэл, то есть Рафаил Натанович. Сами видите, как он слушается. А кто, думаете, остается потом в ответе? Бабушка, конечно. В наше время во всем, о господи, виновата бабушка.

— Сколько вашему молодому человеку? — спросил незнакомец, подойдя к вишне, под которой стоял Давидка.

— Десятый пошел, не сглазить бы. Казалось бы, достаточно того, что на мне лежат все заботы по дому, по огороду и все остальное, так нет же, следи еще, чтобы дорогой внучек не пропустил, упаси боже, утреннюю физкультуру, как когда-то, прости господи, нельзя было пропустить утреннюю молитву, и помоги ему — смехота, да и только! — уроки делать. И к кому, думаете, бежит он со своими шарадами, загадками и пионерскими делами?

— А родители где?

— Родители? Днем они на заводе, а вечером бегут на «самодеятельность». Не знаете современных пап и мам?

— Ну да, у меня примерно тоже так. Я ведь тоже, можно сказать, дедушка.

— Одним словом, работы у меня, слава богу, предостаточно. Казалось бы, с меня хватит. Так на́ тебе — новая напасть. Пошла мода записываться на пианино в кредит. Половина Меджибожа — да что я говорю! — не половина, а почти все местечко и многие колхозники стоят в очереди за пианино. А пока суд да дело, в магазине раскупили все аккордеоны, баяны, гармоники, и музыканты загребают денежки…

— Вот как! А много их, музыкантов, у вас в Меджибоже?

— Да что вы! Даже Липовец, Липовец знаменитого Столярского, остался, говорят, без капеллы. Я просто не знаю, что было бы, если бы реб Рефоэл, то есть Рафаил Натанович, не бросил скорняжить и не взялся бы снова за музыку. Знаете, просто жаль человека — его же разрывают на части… Ах, разговорилась и даже забыла предложить вам сесть! Давидка, вынеси гостю стул!

— Спасибо, мне сидеть некогда. Скажите, пожалуйста, где живет Гилел Дубин?

— Портной реб Гилел? Вот тут у нас, в переулке Балшема, живет он, напротив слесарной, вон там, где точило стоит.

Незнакомец посмотрел в ту сторону, куда показала Ита, и увидел два домика-близнеца с высокими цоколями, красными ставнями и стеклянными дверьми. На двери ближайшего домика был нарисован сифон, у крыльца соседнего домика стояло точило с прикрепленной к нему жестяной кружкой, куда бросали деньги.

— Что вы так странно смотрите на меня? — спросил вдруг незнакомец.

— Кто, я? — спохватилась Ита. — Просто хотела спросить, зачем, собственно, вам нужен реб Гилел? Вы его родственник?.. Ваш выговор не очень-то похож на наш. У нас на Подольщине говорят иначе.

— А как говорят у вас на Подольщине?

— Что значит как? Вот так, как я говорю. Откуда же вы приехали?

— Из Москвы.

— Ой, из Москвы! Борух! Борух! Пойди сюда! Чтоб вы были здоровы! Знаете, о чем я вас попрошу? Может, возьмете две-три баночки варенья для моего сына? У меня там сын, женатый, работает у Лихачева, на ЗИЛе… Брысь, злодейка! Она, кажется, уже нашкодила, эта воровка! — крикнула вдруг Ита и бросилась во двор за удирающей кошкой.

Приезжий обратился к Давидке:

— А ну, маэстро, покажи-ка, что ты умеешь. Не бойся, твой дирижер занят теперь кошкой.

Не успел Давидка прикоснуться к клавишам, как появилась Ита. В одной руке она держала курицу, а в другой — небольшую разделочную доску.

— Еще секунда — и нечем было бы справлять субботу. — Она села на крылечко и принялась разделывать курицу. — Вы, я вижу, присматриваетесь к мебели. Если хотите купить, мы слишком торговаться не будем.

— Вы собираетесь выехать отсюда?

— Выехать? Мы за свою жизнь, благодарение богу, достаточно наездились. Это наш московский сын, работающий у Лихачева, прислал нам новый гарнитур. Вот мы старую мебель и выставили для продажи.

— И вы здесь ждете покупателя? Не лучше ли отвезти мебель на базар?

— Ой, чтоб вы были здоровы! Вы думаете, здесь вам Москва? У нас, если надо продать какую-нибудь громоздкую вещь, ее выставляют на улицу перед домом. Скорей избавишься от всех напастей, чем найдешь покупателя!.. Борух! Борух! — снова крикнула она мужу. — Нашла на человека блажь корчевать, никак не оторвешь его. Так вы мне окажете добрую услугу и возьмете для моего сына варенье? Борух!

Наконец появился Борух с заступом в руке. Увидев незнакомого человека, он протянул ему руку и, обратившись к жене, спросил ее:

— Ита, ты меня звала?

— Разве его дозовешься?! Только и знает, что копаться в земле. Стоит ему увидеть свободный клочок земли, как он тут же принимается за него. Тебе что, мало своего огорода и садика, что ищешь новых поместий?

У Боруха тихий, мягкий голос, даже когда он сердится.

— Не люблю, когда говорят глупости. Я, что ли, ради наживы делаю это? Перед войной, — обратился он к незнакомцу, — у нас, как и во всех еврейских местечках, дом на доме стоял. Пришли гитлеровцы, будь они прокляты, и снесли дома — золото искали…

— Чтоб их смерть искала!

— Чем же я виноват, что не могу равнодушно смотреть на осиротелую землю? Она, земля, как вам известно, не бесплодна. Даже если не засеешь ее, она все равно что-то родит. Но важно ведь, что именно. Если б я не развел кругом несколько садиков и огородов, тут вырос бы такой лес крапивы и бурьяна, что не видно было бы домов. Дай бог, чтобы сегодня же появился бульдозер и оставил меня без моих поместий.

— Боюсь только, что, пока бульдозер доберется до твоих поместий, они высосут из тебя все соки. Ты совсем забываешь, что уже вышел из игры, что ты уже пенсионер, дай бог тебе жить до ста двадцати лет! Ты так увлекся землей, что даже не спрашиваешь, откуда этот человек приехал. Они ведь из Москвы!

— В таком случае еще раз шолом-алейхем вам. Мы с Москвой в довольно близком родстве.

— Я им уже рассказала.

— Так зайдемте, будьте добры, в дом. Какие бы вы хотели: три на четыре, четыре на шесть или, может, кабинетные вам сделать?

— Что ты морочишь человеку голову своей фотографией? Они спрашивают о портном Гилеле.

Борух растерялся.

— Зачем вам, к примеру, нужен реб Гилел? Порадовать новостью? Его нет дома, уехал…

— Какой новостью?

— Не слыхали разве?

— Откуда мне слыхать, если я только что приехал? Что-нибудь случилось?

Борух помолчал, разглаживая густую, жесткую бороду, словно советуясь с ней: сказать или не сказать?

— Мы, собственно, еще сами не знаем точно. Мало ли что могло показаться нашему Йоне.

— Все же…

— Если это, не дай бог, правда… — начала было Ита, но Борух перебил ее:

— Как ты думаешь, если б Алешка остался жив, неужели он за двадцать лет не дал бы о себе знать? У него ведь живет здесь родная сестра. А кроме того, как он не побоялся вернуться сюда? Нет, его наверняка давно уже нет на свете.

— Но Хевед говорит, что Йона сам видел его сегодня.

— Слепой видел, как хромой бежал! — Борух махнул рукой и спросил приезжего: — Так зачем же вам нужен реб Гилел? Хотите что-нибудь пошить?

Ита не дала гостю ответить:

— И взбредет же тебе такое на ум. Человек приехал из столицы, а ты его спрашиваешь, не собирается ли он у нас пошить. В Москве что, уже перевелись портные?..

Тем временем Давидка начал потихоньку наигрывать отрывки мелодий, попурри из разных песен. Никто, кроме приезжего, кажется, не заметил этого.

— Послушайте, чего вы стоите? За те же деньги можно и присесть! — воскликнул Борух, вынося из дому стул. — Гилел, наверно, еще не скоро вернется. Летичевский автобус должен прибыть не раньше пяти вечера, к тому же может случиться, что он часика на два опоздает.

Присев, гость обратился к Боруху:

— Вы, кажется, сказали, что Гилел еще работает? Но, как я слыхал, ему уже за восемьдесят.

— Что же тут такого? Вот есть у нас бондарь Йосл… Ита, сколько ему лет?

— Кому? Бондарю Йослу? Около девяноста, не сглазить бы.

— И все же он каждое воскресенье выносит на базар бочоночек, а иногда даже два. На одну пенсию прожить трудновато, и почти все наши пенсионеры подрабатывают понемногу.

— А что говорит по этому поводу ваш фин?

— Фининспектор? Теперь, слава богу, другие времена. Фининспектор смотрит на все это не так, как раньше. Что от того, если я, Борух Гриц, сфотографирую за день двух-трех человек или, скажем, реб Гилел сошьет костюм кому-нибудь? Фабрик и заводов, где такие пенсионеры, как я или как реб Гилел, могли бы поработать два месяца в году, как полагается по закону, во многих местечках пока еще нет. А жить, друг мой, надо.

— И на всех хватает работы?

Борух даже подскочил:

— Извините, вы живете в столице, но жизни, как я вижу, не знаете. Вам известно, как живется в наше время колхознику?

Тут в разговор вмешалась Ита, еще возившаяся с курицей:

— Я б желала всем нашим друзьям такую жизнь. Село никогда еще так хорошо не жило.

— А это уже давно известно, — продолжал Борух, — когда оживает село, оживает и местечко. Кто, по-вашему, первый раскупает в магазинах нейлон, «болонью», джерси и тому подобное? И если брюки, не дай бог, шире на какой-нибудь сантиметр против моды или пиджак не так сидит, думаете, наденут? Боже упаси! И к кому идут с такой работенкой? Ателье у нас так загружено, что раньше чем за месяц вам не сделают. А реб Гилел сделает за один день. То же могу сказать и о себе: кому срочно нужна фотокарточка, тот идет ко мне. Я до пенсии тоже работал в ателье, и меня знают. Дорогу ко мне все находят, хотя, как видите, вывески у меня нет и витрины тоже.

— Борух, — отозвалась Ита, — а ну-ка сфотографируй их, интересно, что скажет Москва. Сделай цветную.

— С удовольствием!

— Отложим на другой раз. Я еще не уезжаю.

— А почему не сегодня? Денег я ведь у вас не требую. — И Борух направился в дом за фотоаппаратом.

Приезжий, наблюдавший все время за Давидкой, положил руку ему на плечо и спросил:

— Ну, а еврейские песни играешь?

— Что за вопрос! — вмешалась Ита. — Дайте ему волю играть на слух, и он вас угостит такими вещицами, которых теперь и не услышишь.

— А «фрейлехс моей матери» ты умеешь играть?

Но тут из дома вышел Борух со своим древним, громоздким фотоаппаратом на штативе.

— Пейзаж, — заметил он, как бы извиняясь, — не совсем здесь подходящий: с одной стороны — таз с вареньем и выставленная мебель, с другой — разделанная курица…

— Дедушка, — отозвался Давидка, — сфотографируй их в садике под грушей.

— Неплохая мысль. Как говорится в наших священных книгах: «Нет ничего красивее дерева». Ита, идем тоже с нами.

— Смотри, Давидка, — наказала ему, уходя, Ита, — как бы кошка не вздумала полакомиться курятиной.

— Знаешь что, бабушка, я ее запру в доме. Кись-кись-кись…

Не успели Ита, Борух и приезжий скрыться в садике, а Давидка с кошкой войти в дом, как в переулке поднялся шум. Женщина в пестром платке, спустившемся ей на самые глаза, всеми силами вцепилась мужу в полу пиджака умоляя его:

— Йона, не ходи, прошу тебя!

— Ципа…

Но Ципа не давала ему слова вымолвить и твердила свое:

— Не пущу! Пожалей хотя бы меня. Не надо с ним связываться, это же разбойник, он может тебя и ножом пырнуть.

— Плевать я на него хотел. Связанного волка нечего бояться.

— Послушай меня, Йона, не ходи! Разве, кроме тебя, больше некому идти?

Иона рассердился:

— И ты можешь такое говорить! Иди домой! Я скоро вернусь. Пока реб Гилел в Летичеве, нужно, чтобы этот бандит убрался отсюда ко всем чертям.

— Так он тебя и послушает.

— Увидим.

— Один ты не пойдешь, я позову людей.

— Прошу тебя, не шуми, иди домой! Ничего со мной не станется. Связанного волка бояться нечего.

Йона вырвался из рук жены и быстро зашагал огородами к речке.

— Ой, несчастье мое! — вскрикнула Ципа. — Тот еще, не дай бог, убьет его. Йона! Йона! — кинулась она за мужем. — Подожди, я иду с тобой! Йона! Йона!..

Плотно прикрыв за собой дверь, Давидка уселся на крыльце и заиграл. Начал он с этюдов, но, услыхав жалобное мяуканье кошки, он перешел на какую-то мелодию, напевая: «Колодец, колодец и кошка…»[12]

Из садика вернулись Ита, Борух и приезжий. Последний как бы оправдывался перед ними:

— Я разве скрывал от вас? Разве вы меня спрашивали, кто я, что я, а я вам не ответил?

— Что вы, реб Манус, никто вас не упрекает. Так вы, оказывается, музыкант?

— Тысячу раз извините меня, милая, я не просто музыкант, а оркестрант оперного театра.

— Оркестрант, говорите? Пусть будет оркестрант.

— Ита, дай же слово сказать. Все-таки не понимаю, — спросил Борух, — послали вас сюда, говорите вы, родители невесты? Но они ведь живут в Ленинграде, а вы живете, кажется, в Москве.

— Оркестранта театра Станиславского и Немировича-Данченко знают также и в Ленинграде.

— Вы, я вижу, богач, не сглазить бы, точно как наш Йона, — сказал Борух, поглядывая на ордена и медали Мануса.

— Не жалуюсь. Этот орден я заслужил в театре, а вот звездочки и медали принес с фронта. Только не на скрипке и не на кларнете, а на гармате[13] я там играл, как сказано у одного нашего поэта.

При этих словах Мануса Давидка начал декламировать:

— «Играешь на барабане? — Нет, генерал! — Ну, а на флейте? — Нет, генерал! — На чем же играешь, скажи, солдат! — На пушке играю, — ответил солдат».

— Парнишка ваш, вижу, знает еврейский!

— А почему ж ему не знать?

— Так вот, тридцать лет проработал я в театре. Теперь я уже на пенсии, но два месяца в году играю там. А остальные десять месяцев делаю почти то же, что и вы. Имею, так сказать, собственную капеллу. Играем на свадьбах, на юбилеях, на всяких торжествах. Я играю на четырех инструментах. Четвертый инструмент, скрипку, я оставил дома. Хотите знать, как я попал сюда? Отец невесты, Матвей Арнольдович, вызвал меня из Москвы в Ленинград, чтобы я со своей капеллой играл на свадьбе его дочки…

Ита удивленно глянула на Мануса:

— На чьей, вы сказали, свадьбе?

Манус, словно не заметив, как Борух с Итой переглянулись, продолжал:

— После свадьбы Матвей Арнольдович говорит мне: «Съездите к моему свату в Меджибож на несколько дней и разучите с местными музыкантами современные мелодии — скажем, «Семь сорок», танго «Суббота», «Билет в детство», твист… Одним словом, заказал целую программу для дубль-свадьбы…

— Ничего не понимаю, — перебила его Ита, — разве они уже справили свадьбу? И что это за дубль-свадьба?

— Ну, так говорится. Вот я и приехал.

— Послушайте, — схватил Борух Мануса за руку, — может, вы насовсем останетесь у нас? Вас тут озолотили бы.

— Так они и бросят Москву ради переулка Балшема и Гершеле Острополера. Скажите мне лучше, каков этот сват. Он приличный человек?

— Матвей Арнольдович? Да, видимо, очень приличный человек. Говорят, он занимает в Гостином дворе довольно высокое положение.

Борух скривился:

— Не очень-то почтенное занятие. Не знаю, как у вас там, но у наших здесь торговля не в большом почете. Знал бы реб Гилел, чем занимается сват, то навряд ли породнился бы с ним. Ох, сколько этот Гилел настрадался! Ему одному из всех жителей прежнего Меджибожа чудом удалось спастись.

— Посмотрите только, как силен человек, — отозвалась Ита. — Реб Гилел перед войной был уже дедушкой. И вот пришли фашисты, и все, кто не успел эвакуироваться, лежат в земле. Каким же сильным должен быть человек, чтобы после такого несчастья, на седьмом десятке, пойти под венец в надежде снова стать отцом и дедом! И реб Гилел, как видите, удостоился этого счастья. Посмотрели бы вы, какой у него наследник — рослый, красивый, крепкий!

— Реб Гилел не единственный у всевышнего. Я недавно был в нескольких местечках и видел, что люди даже старше реб Гилела спешили заново создать семью, чтобы оставить наследника. Очевидно, везде так. Речь ведь идет о жизни, о том, чтобы оставить кого-нибудь после себя.

— Борух, смотри-ка, — перебила Ита мужа, — могу поклясться, что это Ципа там стоит. Она, кажется, чем-то расстроена.

У одного из домиков-близнецов, куда направлялись люди с сифонами за сельтерской водой, — день, правда, был не очень-то жаркий, но шла суббота, — стояла высокая женщина в пестром крестьянском платке на голове и все время бормотала про себя:

— Как я его просила: Йона, не ходи, Йона, не ходи…

— Ципа, что там у вас случилось? — спросил Борух, приблизившись к ней.

От неожиданности Ципа вздрогнула:

— А? Ничего. — Увидев во дворе Боруха незнакомого человека, она кивнула на него: — Кто это у вас?

— Музыкант Манус, приехал на свадьбу.

— Да, нам теперь только музыкантов не хватает. Ох и заварилась у нас каша! Мой Йона, горе мне, ведь теперь у него…

— У кого?

— У злодея, чтоб он провалился!

— А что, он действительно вернулся? Раз так, я тоже пойду к нему.

— Не надо, вы только хуже сделаете. Мой Йона хочет уговорить его, чтобы он убрался отсюда еще до возвращения реб Гилела из Летичева. Мой Йона боится, что, если реб Гилел застанет здесь Алешку, он этого не перенесет.

— Кто еще пошел с вашим Йоной?

— Никто.

— Я возьму с собой «алхимика», и мы тоже пойдем туда.

— Боже вас упаси! Йона взял с меня клятву, чтобы я никому не говорила. Этим можно только испортить. Ой, реб Борух, реб Борух, как я боюсь!

— Что вы, Ципа! Ваш Йона был, если не ошибаюсь, солдатом. А учить солдата, как себя вести, не надо. Как там сказано в наших священных книгах: зверя в клетке бояться нечего.

— Зверь все же остается зверем. Как я его просила: Йона, не ходи! Не ходи, Йона!

— Что там у нее случилось? — спросила Ита мужа, когда тот вернулся.

— Ничего.

— А все же?

— Я же тебе говорю, ничего.

Борух взял заступ, собираясь уйти, но Ита его задержала:

— Борух, пятак есть у тебя?

— А что?

— Так будь добр, заточи нож. Я уже не в силах мучиться с ним — совсем затупился.

— Бабушка, наточить нож стоит гривенник.

— Как вам нравится мой контролер? «Точило», Давидка, должен мне пятак. И по дороге заряди уже заодно у «алхимика» сифон.

Манус от удивления широко раскрыл глаза:

— У кого, сказали вы, зарядить сифон?

— Человек делает, можно сказать, из воды золото, вот его и прозвали «алхимиком». Настоящее имя его — Кива. — И Борух, захватив с собой нож и стеклянный сифон, направился к домикам-близнецам с высокими цоколями.

— Не забудьте запастись кассетами — ленинградцы, чтоб вы знали, любят фотографироваться! — крикнул ему вслед Манус и обратился к Давидке: — Так на чем мы с тобой остановились, маэстро?

— На «фрейлехс матери».

— Да, на «фрейлехс моей матери», — вздохнул Манус. — Кроме этой мелодии, которую мать мне часто пела в детстве, у меня больше ничего не осталось от нее. Даже не знаю, где находится яма, в которой фашисты ее расстреляли. Я назвал эту мелодию «фрейлехс моей матери» и играю ее на всех свадьбах, праздниках. Она для меня как бы поминальная молитва по погибшей. Теперь ее играют, кажется, везде и всюду. Как это случилось, что она до вас не дошла?

Манус вынул из чемоданчика кларнет и заиграл. Он играл, закрыв глаза, и, казалось, мысленно унесся куда-то далеко-далеко. Окончив играть, он предложил Давидке:

— Теперь, маэстро, попробуй сыграть это на своем аккордеоне. — Прослушав игру Давидки, Манус сказал Ите: — У мальчика, мадам, неплохой слух, из него выйдет толк… Ну, а мне пора идти, время не ждет.

— К чему такая спешка? Реб Гилел не скоро вернется, и жена его тоже уехала с ним.

— Тогда я пройдусь немного, посмотрю ваше местечко.

— У нас есть что посмотреть. Сюда еще и теперь многие приезжают… Постойте, знаете что… — Она вдруг крикнула на весь переулок: — Хевед! Хевед!.. Вы видите вон ту женщину, которая месит глину? Это наш гид. Мы ее так и прозвали: «Гид Йохевед». Приедет кто-нибудь к нам, она его водит по местечку, показывает все достопримечательности. У нее вы можете узнать о Балшеме, о виленском гаоне, о Наполеоне, о Гершеле Острополере и о многом другом. Давидка, возьми лукошко, — велела Ита внуку, — и пойди нарви черешни. Хе-евед!

Но прошло довольно много времени, пока Йохевед — подол юбки у нее по-прежнему заткнут выше колен, босые ноги в растворе — явилась, давая о себе знать звучным голосом:

— Кто меня звал?

— Тысячу извинений, уважаемая, — выступил ей Манус навстречу, — это вы гид Йохевед?

— Да, я — гид Йохевед. А в чем дело?

— Хотел бы попросить вас показать мне ваше местечко.

— Что, собственно, можно теперь показать? Такое же точь-в-точь, как и все нынешние местечки, где побывали фашисты. Но вы, наверное, хотели бы, насколько я понимаю, побывать на могилах Балшема и Гершеле Острополера. Так подождите минуточку, я сейчас переоденусь, и мы пойдем.

Подняв с земли щепку, Йохевед принялась счищать глину с ног. Неожиданно она выпрямилась и зажмурила глаза:

— Знаете, ваше лицо мне очень знакомо. Вы, случайно, не из областного собеса? Мне кажется, я вас там видела.

— Возможно, вы меня и видели, только не в собесе. У Станиславского и Немировича-Данченко могли вы меня видеть.

— У кого, сказали вы? Значит, не из собеса? Жаль.

— А что?

— Да так. Будь вы из собеса, могли б замолвить за меня словечко. Откуда мне было знать, что надо хранить все бумажки. Вот у меня завалялась одна бумажка о том, что я была деклассированной. Но местные собесники говорят, что к трудовому стажу она отношения не имеет. Вот и приходится изворачиваться.

— Что значит, по-вашему, изворачиваться?

— Мне, например, ремонтируют сейчас дом — он коммунхозовский, мой домик немцы разрушили, — вот я и попросила, чтобы меня включили в ремонтную бригаду. Подумаешь, трудная работа — обить стены дранкой и приготовить из глины и кизяка раствор… Так с чего вы хотите начать? Со старого кладбища, с крепости, с Буга или отсюда, с переулка, где жил Балшем?

— Как хотите.

— Тогда начнем с соседней улочки, с Болотинки. Там, на этой Болотинке, жил, согласно преданию, наш Гершеле Острополер, прославившийся на весь мир. Кто не знает его проделок! — Гид Йохевед вдруг залилась долгим смехом: — Я как раз вспомнила историю о том, как Гершеле привел к богачу гостя на субботу. Постойте, сколько времени вы собираетесь у нас пробыть?

— Наверно, до конца недели.

— В таком случае вы еще сможете побывать у нас и на еврейской свадьбе. Давно-давно здесь не было свадьбы. И откуда ей быть, если молодежь, окончив школу, сразу же уезжает на заводы, в институты. И когда дело доходит до свадьбы, ее справляют в городе. Сын реб Гилела, Либерка, после школы тоже поехал учиться в Ленинград. Но когда он задумал жениться, реб Гилел настоял на том, чтобы свадьбу справили непременно здесь, в Меджибоже.

— А вы хотели бы, чтобы человек в таких летах тащился в Ленинград?

— Мало, думаете, он ездил к сыну в гости? Реб Гилел имел в виду совсем другое — ему хотелось порадовать местечко. А радовать разбитые сердца у нас, в Меджибоже, — самое богоугодное дело. И вот уже целую неделю только и делают, что пекут, жарят и варят. Ради этой свадьбы наняли на субботний вечер большой зал пищевого комбината и сам Гилел поехал сегодня в Летичев договариваться с музыкантами.

Манус показал на себя:

— Музыканты уже здесь.

— Вот это новость! Что же вы молчали? Боюсь только, как бы свадьба не была омрачена. Вы, наверно, уже слыхали нашу веселенькую новость?

— Алешка?

— Смотрите не проговоритесь Гилелу, — ему девятый десяток пошел, да и пережил немало. Лучше будет, когда узнает эту новость потом, после свадьбы. Веревочник Йона побежал к этому злодею, чтобы тот хотя бы на время свадьбы убрался из местечка. Значит, идем? Я только вот оденусь. Да, простите, забыла спросить, как вас зовут.

— Эммануил Данилович, а просто по-еврейски — Манус.

— А меня зовут и по-еврейски, и по-русски Хевед. Вот как!

Когда Йохевед вышла через несколько минут из дому в коротком платье и в туфлях на высоких каблуках, Манус еле узнал ее.

2

Под вечер того же дня, когда солнце уже погружалось в тихий, прозрачный Буг, почти все местечко собралось на горе, в старинной крепости. Люди расселись на грудах разбросанного повсюду кирпича, у разрушенных башен и полуразвалившихся стен и терпеливо ждали, когда распахнутся широкие двери гаража и оттуда выедет во всем своем блеске красная пожарная машина, а из соседнего здания выступит четким шагом местная команда пожарников в полном снаряжении. Даже Гилел со своей молодой еще женой Шифрой пришел поглядеть на пожарников: кто из них скорее размотает шланг и взберется на самую верхнюю перекладину пожарной лестницы.

На эти соревнования — пожарники называли их «учениями» — население местечка собиралось как на театральное представление. Сегодня, как ожидают, будет особенно весело, так как в команде несколько новичков. По этому случаю Борух даже прихватил свой фотоаппарат на треноге. Он не отрывает глаз от дверей, из-за которых доносится напряженное, хриплое гудение машины, как если б она, попав всеми четырьмя колесами в трясину, никак не могла выбраться оттуда.

Кроме Гилела и Шифры, все как будто чем-то озабочены, и Борух пытается хоть немного развлечь собравшихся. Он залезает под черное покрывало, которым накрыт фотоаппарат, и оттуда довольно громко произносит:

— Ну и кашляет же она, бедняжка, ну и хрипит, аж страшно становится…

— О ком это вы, Борух? — спрашивает кто-то.

— Разве вы не слышите, как пожарная машина, бедняга, выбивается из сил?

— Ну что, — спрашивает Ципа Давидку, взобравшегося на крепостную стену и всматривающегося в даль, — моего Йоны еще не видно?

— Нет, тетушка Ципа.

— Горе мне! Как я его просила: Йона, не ходи!..

Борух высовывает голову из-под покрывала и начинает подавать Ципе знаки, чтоб она замолчала.

Но Гилел заметил это и спрашивает:

— Ципа, что там у вас случилось?

— Ничего, реб Гилел, ничего.

— Мы же условились с вами, Ципа, — сердито шепчет ей Борух. — Уверяю вас, он цел и невредим.

Заведующий рынком, пожилой, коренастый Шая, начинает сердито стучать в двери гаража:

— Эй, пожарники, не тяните душу! Уже четверть седьмого…

— Чего ты так спешишь, Шая? Ты рынка еще не закрыл, что ли?

— Я — человек военный, реб Гилел, дисциплинированный, никаких «диалем» не признаю. Сказали — в шесть, так будьте добры начать в шесть. Не так ли?

— Конечно, так, — поддерживает его Борух. — Я только хотел бы знать, Шая, в каком уставе сказано, что заведующий рынком — военная должность?

Давидка, прохаживавшийся по стене, начал вдруг напевать:

Спешите, люди добрые, на рынок, на базар,

Купите, покупатели, дешевый наш товар…

— Я тебе сейчас покажу такой базар, сорванец эдакий, что ты у меня забудешь, в каком классе учишься! — крикнул Шая. — Тоже мне пионер! Это вы, Борух, научили его такой песенке! Думаете, и о вас нельзя подобрать песенку, да еще какую песенку? Но что с вами дебатировать! Если б вы были военным…

— Мне кажется, что я такой же военный, как и вы, Шая. Мы с вами, если не ошибаюсь, вместе пошли на войну.

— Тоже сравнил! Во-первых, я был артиллеристом, а это, надо полагать, кое-что значит. А во-вторых, я узнал, что такое дисциплина, еще тогда, когда вы понятия не имели, с чем это едят. Вы, реб Гилел, наверно, помните, как райком настаивал, чтобы я стал председателем приместечкового колхоза?

— Как же не помнить, помню!

— А теперь? Разве я хотел стать заведующим рынком? В самом деле, какое я имею отношение к торговле, если по профессии я кузнец? Ненавижу торговлю, это у меня, видимо, наследственное. Отец мой и дедушка, как вы знаете, тоже были кузнецами и тоже ненавидели торговлю. Но раз надо, никакие «диалемы» не помогут — выполняй, будь добр! Вот что такое настоящая дисциплина, товарищ Борух!

Тут как ветер влетели Йохевед с Манусом.

— Люди, пожар уже был или еще не был? Уф, напрасно я бежала сломя голову… Итак, Эммануил Данилович, мы с вами находимся, как видите, в крепости, построенной еще до времен Хмельницкого. Борух, уберите вашу «зенитку», я вам все равно не заплачу за фотографию. Говорят — я при этом, конечно, не была, — что Балшем блаженной памяти и Гершеле Острополер часто бывали здесь. А уже в мое время здесь стоял драгунский полк. Теперь тут пасутся козы, и пенсионеры приходят сюда развлекаться. Каждую пятницу все бросают свои домашние дела и бегут сюда поглазеть, как пожарники учатся тушить пожар… Настоящий театр!.. Добрый вечер, реб Гилел, добрый вечер, Шифра-сердце! Я вас совсем не заметила. Вы уже давно вернулись? Я привела вам гостя.

Манус подал Гилелу руку и поклонился.

— Шолом-алейхем, реб Гилел! Оркестрант театра Станиславского и Немировича-Данченко Эммануил Данилович Каганов, или просто по-еврейски Манус. Матвей Арнольдович, наверно, вам писал обо мне.

— Так это вы тот самый Каганов, которого наш сват прислал позаниматься с летичевскими музыкантами? Присаживайтесь.

— Мне, по правде говоря, не совсем понятно, почему нельзя было справить свадьбу в Ленинграде. Я думал, что вы, как бы сказать, в таком возрасте, что… ну и так далее. Но вы, я вижу, не сглазить бы, еще в силах, как говорится, побарабанить. А о супруге вашей и говорить не приходится. Если б свадьба была в Ленинграде…

— В Ленинграде, дорогой мой, — перебил его Гилел, — хватит свадеб и без этого. А у нас, кажется, уже не помнят, когда молодые шли в загс. А вы хотите, чтобы я отнял у местечка такую радость — повеселиться на свадьбе.

— Вы уже давно с поезда? — спросила Шифра. — Наверно, проголодались. Идемте, перекусите пока.

— Премного благодарен, дорогая, я уже перекусил.

— Представляю, сколькими историями о Гершеле Острополере напичкала гостя гид наш Йохевед, — вмешался в разговор Шая. — Одного этого достаточно, чтобы человек был сыт целый год. Что же она вам тут показала? У могилы Балшема вы уже были?

Ципа все же не могла себе места найти, беспрестанно спрашивала Давидку, не видно ли Йону, и при этом так вздыхала, что все оглядывались.

— Ципа, мы ведь с вами договорились, — безуспешно пытался Борух успокоить ее.

— А ну, мальчик, подойди-ка сюда, — поманил Манус рукой Давидку.

Проворнее кошки спустился Давидка со стены и подскочил к Манусу.

— Вот этого парнишку, реб Гилел, я также думаю взять в капеллу, — сказал Манус. — Я его сегодня прослушал — из него может выйти неплохой музыкант.

Стараясь отвлечь внимание Гилела и Шифры от Ципы, выбежавшей неожиданно из крепости, Шая с притворной веселостью сказал Манусу:

— Смотрите, чтоб ваш будущий музыкант не угостил меня своей песенкой «Спешите на базар».

— Гилел, как, по-твоему, лучше, — спросила Шифра мужа, — музыкантам приехать сразу сюда или Эммануилу Даниловичу отправиться на эти несколько дней до свадьбы к ним в Летичев? Понимаете, — повернулась она к Манусу, — летичевские музыканты еще и портняжничают, работают в местном ателье…

— А что им остается делать? — заступилась за них Ита. — Театров и ресторанов в местечках пока еще нет, да и свадьбы здесь тоже редко справляют. Так что, если где еще завалялся какой-нибудь музыкант, ему приходится подрабатывать — кто портняжит, кто скорняжит, как, например, наш реб Рефоэл, то есть Рафаил Натанович, а кто идет в парикмахеры.

— А раз человек на службе, — добавил Гилел, — он, конечно, не может надолго отлучиться из дому. Вам, собственно, сейчас ведь все равно, где быть — тут или там. Летичев недалеко отсюда. На автобусе не успеете оглянуться, как будете там.

Пока говорил Гилел, Шая еще молчал. Но Йохевед он тут же перебил:

— Скажите мне лучше, Хевед, что вы показали нашему гостю.

— Рынок вы хотя бы ему показали? — подхватил Борух. — А болотинские поместья вы видели? — ухмыльнулся Шая.

— Что вы так смеетесь над болотинскими поместьями? — заступилась за своего мужа Ита. — Кабы не мой Борух, Болотинка давно заросла бы крапивой и бурьяном.

— Не надо ссориться, — попросил Гилел. — Пусть будет мир.

Ита отозвала Боруха в сторону и тихо шепнула ему:

— Может, подойдешь туда и посмотришь, что там происходит? Йоны что-то долго нет… Это ведь не шутка. Только один не ходи, возьми с собой кого-нибудь. А может, сразу заявить в милицию?

— Пока еще не надо. Ты только присмотри за аппаратом. Хочу сегодня запечатлеть на фото наших новых пожарников. Я скоро вернусь.

Выслушав всех, Манус согласился съездить в Летичев.

— Ах, Летичев, Летичев! Какое это было еврейское местечко когда-то! Настоящий город, можно сказать, — вздохнул Шая. — А теперь там евреев даже меньше, чем здесь. Ох уж это еврейское упование на промысел божий! — Шая замолчал.

— Что вы хотите сказать этим? — спросил его Манус.

— Ничего. Хочу только сказать, что если б не уповали на провидение, то не было бы столько жертв.

— Кто мог знать, что они окажутся такими извергами? — отозвался Гилел. — И кто мог подумать, что у такого порядочного, почтенного человека, как Петр Денисович, вырастет сын-полицай Алешка, чтоб его земля поглотила, если он еще жив!

— Значит, в Летичеве, который, по вашим словам, был когда-то чуть ли не городом, теперь живет еще меньше евреев, чем тут? — опять спросил Манус Шаю. — Что же, по-вашему, получается, конец еврейскому местечку — было и нет его?

— Почему же конец ему? Кто знает, что время еще покажет. Запомните мои слова: в местечках еще будут справлять свадьбы, и много свадеб.

— Откуда, например, Шая, посыплются свадьбы? — спросил кто-то.

— От пятилеток. Да-да, от пятилеток! Надо чаще заглядывать в газеты. Там точно указано, сколько заводов и фабрик будет построено в ближайшие пятилетки. А раз будут заводы и фабрики, то непременно будут и женихи и невесты. А раз будут женихи и невесты, то будут и свадьбы. Да и само местечко станет совсем другим. Это ведь ясная «диалема».

В эту минуту Ита увидала возвращающуюся Ципу и бросилась к ней:

— Ципа, я послала туда моего Боруха.

— Ой, дорогая, боюсь, как бы не было уже поздно.

— Чтоб вы были здоровы! Вы же слыхали, что мой Борух говорит: связанного волка нечего бояться. Давидка, пойди сюда! Полезай на стену и, как только увидишь дядю Йону или дедушку Боруха, немедленно дай нам знать, но так, чтобы никто не заметил. Понял?

Давидка мигом взобрался на стену и зашагал по ней, старательно вглядываясь в окрестность.

Наконец двери гаража распахнулись и показалось несколько пожарников в брезентовых робах, медных касках и при полной амуниции. Они толкали перед собой красную пожарную машину. Впереди, трубя в горн, выступал «алхимик» Кива.

— Хватит тебе дуть в рог, Кива, пора взяться за работу! — крикнул Шая.

— Сто-ро-нись!

— Ша, не шуми! — отозвалась Ита. — Люди уже посторонились без твоей команды. Ой, он мне еще опрокинет мою «зенитку»! — вскрикнула она. — Помогите кто-нибудь перенести фотоаппарат!

— Что это у вас случилось? — подозвал Гилел Киву. — Что было бы, если б, не дай бог, на самом деле случился пожар? Вы же опоздали на целый час.

— На то они пожарники, чтобы опаздывать. К себе в алхимическую лабораторию он не опоздает, — съязвил Шая.

— Еще неизвестно, кто из нас алхимик, — отпарировал Кива.

— Только не ссорьтесь, прошу вас. Пусть будет мир, — попросил Гилел.

— Ну, слава богу, Кива вытащил наконец секундомер. Шая, вы не помните, сколько времени это у него продолжалось прошлый раз?

— Ровно три с половиной минуты. Он тогда занял второе место.

— Третье место! — крикнул со своего наблюдательного пункта Давидка. — Второе место занял мой папа.

— Может, дедушка? Ита, куда делся Борух? Он, кажется, собирался сфотографировать пожарников.

— Он скоро вернется.

— Давидка!

— Нет, тетя Ципа, никого еще не видно.

— Горе мне!

— Что с вами, Ципа? У вас, упаси боже, что-то случилось? — снова спросил Гилел.

— Ничего не случилось, — ответила за нее Ита. — Ой, кажется, начинают! Ну да…

Над машиной поднялась длиннющая лестница. Высокий пожарник в очках вытащил из гаража длинный шланг и начал быстро разматывать его. Прикрепив один конец шланга к насосу, он с другим концом в руке проворно взобрался на самый верх лестницы.

Кива, глядя на секундомер, произнес, точно приговор объявил:

— Четыре минуты девятнадцать секунд. Много!

После того как еще несколько пожарников повторили это упражнение, Кива обратился к Гилелу:

— Реб Гилел, вот вам секундомер, и, когда я крикну вам: «Есть!», вы, пожалуйста, скажите, сколько это у меня продолжалось. Раз, два, три… Начали!

— Ровно пять минут! — крикнул Шая.

— Шая, не забивай мне голову! Из-за тебя я забыл остановить секундомер. Мне кажется, что прошло ровно четыре минуты.

— Я же должен точно знать, — сказал Кива.

— Ну и что же, еще раз полезешь на небо. Скажи лучше, что ты там видишь. Ты ведь торчишь в самом космосе.

— Твой базар я вижу, Шая. Боже, как красив наш Меджибож! Во всем мире нет ничего красивее. Шая, заберись ко мне на лестницу, увидишь хотя бы мир, в котором живешь.

— Я уже достаточно нагляделся на мир, дошел почти до Берлина.

— Какой там Берлин! Где ты в Берлине увидишь такое небо, такие луга, такой Буг!

— Смотрите, алхимик, как бы вы наш Буг не превратили в золото! — крикнула Ита.

— Объясните, пожалуйста, зачем нужна такая длинная лестница, если самый высокий дом у вас здесь — полтора этажа? — спросил Манус.

— Не беспокойтесь, товарищ Манус, у нас будут также и пятиэтажные дома, да еще с лоджиями. Кива, вы еще не видите там бульдозеров и экскаваторов? Попомните мои слова…

— Бабушка, вон дедушка идет! Тетя Ципа!..

Все уставились на Йону и Боруха, показавшихся в воротах. Гилел поднялся и сказал жене:

— Шифра, от нас что-то скрывают…

— Ой, горе мне! — заломила Шифра руки. — С детьми, должно быть, случилось несчастье.

— Шифра-сердце, не волнуйтесь, — успокоила ее Ита, — ничего с вашими детьми не случилось.

— А что же?

Гилел шагнул к Йоне:

— Йона…

— Не спрашивайте, реб Гилел.

— Скажи ты ему, Борух, — шепнула Ита мужу.

— Вернулся злодей Алешка.

Гилел будто окаменел:

— Алешка?!

Кива спрыгнул с лестницы, отозвал Йону в сторону:

— Что он ответил?

— «Я, — сказал он, — свое отсидел и теперь могу жить где хочу. Тут, — сказал он, — я родился и тут буду жить!» Чтоб он провалился!..

— Даже на эти несколько дней, на время свадьбы, он не хочет уехать?

— Нет!

Гилел резко выпрямился:

— Алешка?

— Успокойся, прошу тебя!

— Идем, Шифра!

Борух загородил Гилелу дорогу:

— Вы не пойдете к нему. Этот злодей…

— Идем, Шифра!

Никто больше не задерживал Гилела.

3

Окно закрыто, но опущенная занавеска колышется, словно дрожит от гневных слов Наталии Петровны. Алексей молчит. Он лежит на кушетке в углу комнаты, курит папиросу за папиросой и следит за сестрой, шагающей по комнате и ежеминутно готовой броситься на него с кулаками.

— Господи боже, за что такое наказание? Почему гром не разразил тебя прежде, чем ты вырос? Боже праведный, прибрал бы он тебя!

— Ругай, ругай, сестрица, ты еще доругаешься у меня.

Наталия кинулась к нему:

— Сестрицей он меня зовет! Какая я тебе сестрица? Знал бы батька, что станешь прислужником фашистов, он бы тебя еще маленьким задушил собственными руками. Из-за тебя, пес, маманя сошла в могилу раньше времени.

Господи, как только носит тебя земля! Откуда ты взялся на нашу голову? Я думала, давно уж подох как собака…

— Говори, говори, ты у меня сегодня договоришься.

— Ты, может, и меня тоже, как внука Гиляровича… Как ты смел вернуться сюда?

— А куда я мог вернуться?

— Тебе уже мир тесен? Не мог осесть где-нибудь в другом месте, где никто тебя не знает, и гнить там, пока не сдохнешь. И надо же до такого додуматься — вернуться сюда!

Алексей вытащил из бокового кармана свой новенький паспорт и помахал им:

— У меня такой же паспорт, как у тебя, как у Йоны, который пришел меня стращать, грозить мне, напоминать о том, что было двадцать лет тому назад. Я за все расплатился, честно отсидел, как говорят у нас, от звонка до звонка. Так чего хотят от меня? Никуда отсюда я не уеду. Тут мой дом, тут я родился, тут…

— Истязал людей, — перебила его сестра.

— Наталка, чтоб я больше не слышал от тебя этого! Запомни, Наталка, я из родного дома не уйду. Он такой же мой, как и твой.

— Я тебе выплачу твою долю, сколько скажешь, но убирайся отсюда. Лучше уходи по-хорошему.

— Это они, твои евреи, научили тебя пугать меня?

— Пугают обычно зверя, а ты в тысячу раз хуже зверя. Выйди на улицу и послушай, что люди говорят о тебе.

— Кто говорит? Твои евреи?

— Изверг! Кто из евреев здесь остался? Они ведь лежат все в яме. А мало православных ты замучил? Не оскверняй памяти нашего отца, погибшего на фронте. Убирайся отсюда! Боже праведный, почему тебя еще в детстве не поразил гром?

— Наталка, не выводи меня из терпения! Если тебе не нравится жить со мной под одной крышей, можешь сегодня же убираться отсюда. Я по тебе скучать не буду. А им передай, что я не собираюсь мешать их свадьбе. Я это время пересижу дома. Но уехать отсюда — дудки! Этого они не дождутся. — Он опять помахал паспортом и закричал: — Я свое отбыл, за все расплатился. Теперь у меня такие же права, как у всех. Тут мой дом! Я никуда отсюда не уеду! Никуда!.. — Голос его оборвался — в дверях показался Гилел.

…Третий день после резни. Третий день, как Гилел, единственный оставшийся в живых еврей в местечке, молился по загубленным. Он сидит на низеньком стульчике, в ермолке, в носках, и шьет полицейский френч. Одинокий луч предвечернего осеннего солнца, прокравшись сквозь завешенное окно в комнату, скользит по голой стене, забирается на стол, на деревянную кровать, на швейную машину и, не найдя там ничего, снова скользит по стене, где медленно гаснет.

Гилел шьет и, кажется, не замечает, что делает, он не слышит собственного голоса, повторяющего все время одно и то же, одно и то же:

— Бог дал, бог взял… Он дал, он взял… бог дал… взял… он взял и он… — Запутавшись, Гилел бормочет, словно в забытьи: — Ты избрал нас среди всех народов… среди всех народов… — Вдруг, будто лишь теперь осознав все, что произошло, он вскакивает, швыряет в сторону френч и кричит придушенным голосом, воздев руки: — Ты избрал нас среди всех… избрал нас… Чем, чем, господи, я заслужил милость твою, что ты из всей общины выделил меня? Ты оставил меня в живых, дабы я совершил богоугодное дело: читал заупокойную молитву по убиенным? — И Гилел начинает напевать: — «Исгадал веискадаш шмей рабо…» Да будет возвеличено и благословенно имя твое за великую милость, которую оказал ты Фейге моей, детям и внукам моим и всем евреям местечка, забрав их к себе с грешной земли… Тебе, видно, не хватало там невинных душ… — Сгорбленный Гилел с каждым словом все больше выпрямляется, становится как-то выше, его надломленный голос наливается силой. — На суд! Ты слышишь? На суд вызываю тебя, чтобы ты наконец сказал: чего ты хочешь. Каешься, что создал человека по образу своему? Так ты уже раз пожалел об этом и ниспослал потоп. Кто просил тебя посадить в ковчег Ноя? Боялся, что тебе будет скучно? Ты же мог вместо Ноя посадить в ковчег лишнюю пару тигров. Ибо что такое тигр по сравнению с человеком? Невинный голубь. И сколько раз ты уже жалел после потопа, что сотворил человека? Доколе ты будешь каяться? — Гилел опускается на стул, но тут же вскакивает: — А! Может, тот самый, что позавчера вырезал все местечко, может, он и есть образ божий? Почему, когда праотец Авраам занес нож над сыном Исааком, ты послал ангела, чтобы тот остановил руку Авраама, а когда они… Чем, я тебя спрашиваю, малютки в колыбельках грешнее Исаака, что ты дал их вырезать?! Удивительно еще, как ты меня не выдал, что я спрятал внучка Ехилку в корзине, когда начальник полиции, гнавший нас к яме, приказал мне, как единственному портному, вернуться домой.

Заперев на задвижку дверь, Гилел подходит к кровати и вытаскивает из-под матраца кошечку, сшитую им для внучка, спрятанного в погребе.

Уже третий день лежит он там в далеком углу под кучей тряпья и все время просится к маме и бабушке. Скорее б наступила ночь, чтобы он, Гилел, мог спуститься в погреб и взять Ехилку к себе. А под утро он отнесет его обратно в погреб. Но как долго это может тянуться? К кому же отнести ребенка, если за укрытие еврея грозит расстрел, виселица…

— Что делать? — кричит Гилел. — Скажи, создатель, что делать? Может, положить Ехилку в корзину и пустить по Бугу, как некогда пустили корзину с пророком Моисеем по Нилу? Что толку в том, что ангел выхватил Моисееву ручку из горшка с золотом и опустил ее в горшок с огнем? Все равно вопят, что мы поклоняемся золотому тельцу. — Гилел чуть приподымает оконную занавеску. — Видишь, как разваливают дома? Золото ищут! Не помог горшок с огнем.

Опустив занавеску, Гилел долго прислушивается к гнетущей тишине:

— Бедный ребенок! Еще трех годиков нет, а уже понимает, что нельзя жаловаться, нельзя плакать. Он только все спрашивает, где мама, где бабушка… У него спроси, у него! — подымает Гилел кулак. — У этого кающегося грешника! Ты опять жалеешь, что сотворил человека? Так ниспошли новый потоп, чтобы все и вся смыть с лица земли! Преврати опять в прах, в ничто!

Сильный удар в дверь наполняет дом страхом. Гилел хватает френч и, прикрываясь им, как щитом, направляется к двери.

— Кто там? — испуганно спрашивает он.

— Чего запираешься средь бела дня?

«Вот он, созданный по образу божьему», — думает Гилел, отпирая дверь полицаю Алексею.

— От кого ты прячешься, Гилька? — Алексей панибратски хлопает Гилела по плечу. — Не бойся, я не за тобой пришел. — Он внимательно оглядывается вокруг, словно ища кого-то.

От страха у Гилела выпадает френч из рук, но он успевает подхватить его, прежде чем Алексей это замечает.

— Ты, Гилька, счастливец. Всех твоих мы отправили к вашему богу, а тебе начальник наш подарил жизнь. Кому ты шьешь этот френч?

— Вашему начальнику.

— А мне когда сошьешь?

— Когда скажешь, Алешка.

Алексей со всего размаха ударяет Гилела в лицо так, что у того слетает ермолка с головы.

— Я тебе задам такого Алешку, что забудешь, как тебя зовут.

— Извините, ваше благородие.

— Признайся, Гилька, тебе когда-нибудь снилось, что будешь меня называть ваше благородие? А что я могу поставить тебя к стенке, тебе снилось? Завтра, Гилька, я принесу тебе сукно. Помни, если не сошьешь мне к сроку… — Он уже собирается идти, как вдруг замечает на столе кошечку. — Кому ты это шьешь кошечек?

— Кому же я могу шить, ваше благородие? — растерянно лепечет Гилел. — Вы же знаете, что в местечке остался только я один. Это кто-то из моих внучков забыл ее взять с собой в могилу.

Но тут Алексей замечает на другом конце стола блюдечко с манной кашкой и чуть не подскакивает от радости:

— Манная кашка? Это тоже забыл кто-то из твоих внуков? Вот почему ты заперся средь бела дня! Скажи, кого ты прячешь?

— Кого могу я прятать, если всех моих убили? Это я себе сварил кашу.

— Меня ты хочешь обмануть? Полицию, Гилька, не проведешь. Смотри, Гилька, если я кого-нибудь найду у тебя… — И Алексей принимается тщательно шарить по комнате, перетряхивать кровать, выстукивать стены. Ничего не обнаружив, он переходит в кухню.

— Боже милостивый, — шепчет Гилел про себя, — сверши чудо, ниспошли ангела, как ты это сделал с праотцем Исааком! Господи, покажи, что ты есть, покажи свою мощь, спаси невинного ребенка…

Неожиданно Гилела как громом поражает голос Алексея из кухни:

— А что там у тебя в погребе?

Гилел бросается в кухню, умоляюще протянув руки:

— Алексей Петрович, ваше благородие…

Но Алексей уже в погребе, и скоро из глубины доносится отчаянный голосок Ехилки:

— Де-душ-ка! Де-душ-ка!..

— Ваше благородие, не отнимайте у меня внучка… Отдайте мне ребенка…

— Вон!

А Ехилка заливается плачем:

— Дедушка, не отдавай меня! Хочу к маме! Де-душ-ка!

— Я не отдам тебя, дитя мое, — успокаивает Гилел внука. — Алексей Петрович, сжальтесь! Не забирайте у меня ребенка… Куда вы его несете?

— К его матери.

— Возьми и меня тоже…

— Де-душ-ка, де-душ-ка! — кричит не своим голосом ребенок.

— Я тут, Ехилка, я иду с тобой, мой голубок…

— Марш назад, слышишь?

Тяжелый удар в голову валит Гилела.

Те несколько мгновений, когда Гилел и Алексей безмолвно стояли друг против друга, видя перед собой тот осенний день, закончились тем, что Алексей первый прервал молчание:

— Я за все расплатился, с меня за все взыскали, я никому ничего не должен…

— Ты еще смеешь оправдываться! — подскочила сестра к Алексею.

Гилел, все еще стоя на пороге, повернул голову к приоткрытой двери и кивнул стоявшей на улице Шифре:

— Подойди сюда, Шифра, ближе!

…За столом, на котором чадит маленькая керосиновая лампа, сидят пожилой, болезненный крестьянин Митрофан, его жена Олена, дочь Соломия и ужинают. Вдруг с улицы доносится автоматная очередь.

— Господи, — крестится Олена, — опять стреляют. Что делается на белом свете, господи!

— Немцы, наверно, проводят с полицаями учения на полигоне, — замечает Митрофан. — А может, они стреляют просто так, чтобы отпугнуть партизан. Эх, кабы не мои болячки!

— Тише!

Снова раздается автоматная очередь.

Соломия припадает лицом к столу:

— Ой, мама, ой, мамонька!

— Что случилось? — испуганно спрашивает Олена.

— Ой, мамонька, это, наверно, расстреливают летичевцев.

— Не может быть, — говорит Митрофан. — Совхоз нуждается в рабочих руках, как же немцы станут расстреливать бригаду молодых, здоровых людей, которых они сами отобрали? Не может этого быть!

— Разве вы не видали, как фашисты и полицаи измывались над ними?! Ох и бандит же этот Алешка!

— Господи, когда наконец их постигнет твоя кара!

Давясь слезами, Соломия рассказывает:

— Сегодня утром в совхоз пришли несколько полицаев с Алешкой во главе, и, вместо того чтобы вывести летичевцев в поле на работу, заперли в сарае, поставили охрану и никого близко не допускали. Ой, мамонька!

Олена вздрогнула:

— Кажется, стучат.

— Да, стучат, — подтверждает Митрофан и, прихрамывая, направляется к двери.

— Немцы!

— Немцы, мама, не так стучат.

Через минуту Митрофан возвращается с молодой девушкой. Замерзшая, в одной рубашке, волосы растрепаны, она останавливается на пороге, растерянно оглядываясь.

— Шифра! — вскрикивает потрясенная Соломия.

— Где я? — голос Шифры еле слышен.

Олена подходит к ней, берет ее за руку:

— Зайди, не бойся,

— Шифра, ты меня не узнаешь? Я же Соломия Казаченко, доярка на ферме.

— Соломия Казаченко? — Шифра хочет вспомнить, но не может и все повторяет: — Казаченко? Соломия?

— Откуда ты идешь?

— Из ямы…

— Господи, — крестится Олена и тихо спрашивает Шифру: — Тебя никто не видел?

— Не знаю. Где я?

— Среди людей. Полезай на печь!.. Соломия, — обращается Митрофан к дочери, — дай ей во что одеться и накрой моим тулупом. Смотри, как она продрогла.

— А что с вашей бригадой, Шифра? — спрашивает Соломия.

— В яме… все в яме.

— Митрофан, как ты думаешь? — спрашивает Олена мужа после того, как Соломия помогла Шифре взобраться на печь и укрыла ее отцовским тулупом, — никто ее не видел? Может, перевести ее в сарайчик или спрятать на чердаке?

— Пусть раньше согреется немного. Не видишь разве, что с ней творится? Она словно не в себе, из могилы вылезла.

— Господи, — вздыхает Олена, ломая руки, — как ты можешь терпеть такое?

Проходит несколько минут, и снова раздается стук в дверь, теперь гораздо более сильный и уверенный.

Соломия спрыгивает с лежанки:

— Немцы!

— Что делать, Митрофан? Мы пропали!

Стук в дверь становится все сильнее, кажется, ее вот-вот взломают.

— Что будет, то будет. Надо открыть.

— Стой, папа! Скорее карты сюда! — Соломия хватает лампу со стола, прикручивает фитиль и вешает на гвоздь возле печи. — Папа, возьмите карты и лезьте с мамой на печь. Живее!

Когда Олена и Митрофан сидели уже на печи, прикрывая собой Шифру, и начали играть в карты, Соломия громко крикнула:

— Сейчас, сейчас, я одеваюсь, подождите минутку!

Взбешенный, пьяный Алексей врывается в дом с револьвером в руке:

— Почему сразу не открыли?

— Я переодевалась.

— Где эта юде?

— Какая юде?

— Не морочь мне голову, Соломия! Думаешь, я не видел, как она бежала сюда? Где она? Ну!

— Добрый вечер, Алексей Петрович! Кого ты спрашиваешь?

— Сиди себе там, старый хрыч, и молчи! Весь дом перерою — я видел, как она бежала сюда. Я приведу собаку, и запомните, если она окажется здесь, я вас всех собственной рукой… Всех…

И ей, Шифре, стоявшей в дверях возле Гилела, Алексей также сказал:

— Я за все расплатился, за все. С меня там за все взыскали. Я теперь ни перед кем не в долгу. Вот, — он протянул свой паспорт, — у меня чистый паспорт. Такой паспорт выдают только тем, кто искупил свою вину.

Гилел шагнул к нему:

— А разве можно искупить такую вину, как убийство невинного младенца, охота за юным созданием, чудом выбравшимся из могилы, истязания ни в чем не повинных людей? Есть ли на свете достойная кара за такие злодеяния? Назови мне ее!

— Зачем вы пришли ко мне? Что вы от меня хотите?

— Назови мне эту кару! — цедил сквозь зубы Гилел. — Как ты мог после всего, что совершил, вернуться? Скажи, как?

— Тут мой дом!

— Зверь не имеет дома! — вскричала Наталия.

— Зверь, сказали вы? Что зверь по сравнению с ним?

— Хватит, я отсюда никуда не уеду, и все!

Наталия Петровна подошла к Алексею и сурово сказала:

— Ты уедешь.

— А если не уберешься отсюда, — гневно продолжал Гилел, — мы предадим тебя херему[14]. Знаешь, что такое херем? Я спрашиваю тебя в последний раз: ты уберешься отсюда?

— Убирайтесь сами!

Медленно, мерным шагом Гилел отошел от двери и, дрожа от гнева, начал:

— Да будет проклята жизнь твоя! Будь проклят ночью во сне и будь проклят днем в бодрствовании! Да разверзнется земля под стопами твоими и небо над головой твоей! Чтоб ты молил о смерти, а смерть тебя обходила. Пусть проклятие мое всегда и всюду следует за тобой!

— И мое проклятие! — воскликнула Наталия.

Гилел продолжал:

— Предупреждаю всех и всякого, и пусть мое предупреждение передадут из уст в уста: каждый, кто узнает, что мы тут предали этого злодея херему, не общается с ним, иначе тоже будет проклят. Идем, Шифра, отсюда! Тут все проклято!

— Я тоже иду с вами! — крикнула им вслед Наталия. — Пока он здесь, моя нога не переступит порога.

Наталия Петровна хлопнула дверью.

4

От узкого прохода в невысокой каменной стене, огораживающей старое еврейское кладбище, к двум большим надгробиям Балшема и Гершеле Острополера, напоминавшим два простых четырехугольных стола и окруженным наполовину вросшими в землю покосившимися надгробиями, ведет узенькая, заросшая тропинка. А по ту сторону кладбища тянутся луга и поля до самого горизонта, опирающегося на крылья заброшенных ветряных мельниц.

Гид Йохевед привела сюда Гилелева свата Матуша, плотного мужчину с продолговатым, вытянутым лицом.

— Хотите знать, когда все, что я вам рассказываю, произошло? — обратилась она к Матушу, хотя тот ее об этом не спрашивал. — Сейчас подсчитаем. Блаженной памяти Балшем, то есть реб Исроэл, жил в одно время с виленским гаоном, а виленский гаон был близок с самим Наполеоном Бонапартом. Одним словом, считай не считай, этому будет, пожалуй, лет двести, а может быть, еще и с хвостиком. Ну, а он, наш Гершеле Острополер… — Тут она залилась долгим смехом, как всегда, кончившимся у нее звучным кашлем. — Ну и шутник же был этот Гершеле!

— Разве Гершеле Острополер тоже из Меджибожа?

— Что за вопрос? Вот же его могила. Первое надгробие на могиле Балшема, а второе — на могиле Гершеле. Видите, какую честь оказали ему! Похоронили рядом с Балшемом и поставили такое же надгробие. Ах, какой это был Гершеле! — Она опять залилась смехом. — Историю о серебряном бокале, родившем маленький бокальчик, вы слыхали?

— Разумеется.

— А историю о субботнем госте? А о мешке с овсом? Ну, а как Гершеле…

— Разумеется, — брякнул Матуш.

— Что разумеется? — переспросила Йохевед.

Матуш начал оправдываться:

— Хочу спросить, откуда известно, что эта могила Балшема? Ведь на надгробии не видно никакой надписи.

— Вот тебе и на! Должно быть, думаете, что вы у меня первый, кому я показываю Меджибож. Желаю себе и вам и всем нашим близким столько лет хорошей жизни, сколько экскурсантов и туристов со всех концов света проходит через мои руки. Так вот, как вы думаете, знаю я толк во всем этом? Может, показать вам документ? — Она достала из-под надгробия Балшема запыленную бумажку и протянула Матушу.

— Что это? — удивленно спросил Матуш.

— Читайте, тогда узнаете.

Матуш надел очки и принялся вслух читать, с трудом разбирая размытые, поблекшие буквы:

— «Сара, дочь Леи, Файтл, сын Розалии, Хайка, дочь Гитл…»

Йохевед тем временем подобрала еще несколько бумажек и подала Матушу:

— Нате вам еще пачку.

Разложив и разгладив помятые бумажки на надгробии Балшема, Матуш продолжал читать вслух:

— «Я, Исер, сын Любы, и моя жена, дочь Фейги, и все наши дорогие и близкие, просим тебя, святой ребе, заступись за нас перед святым престолом и вымоли у всевышнего нам здоровья. Чтоб не знать бед. Пусть наступит мир и братство во всем мире. Аминь!»

— Аминь! — подхватила Йохевед. — Нате, вот еще. Постойте, а это что? Псалтырь или молитвенник? Посмотрите, пожалуйста!

Матуш взял у нее книжечку и начал читать, не понимая ни слова:

— «Авуэси ани эл кивройсейхем…»

Йохевед его перебила:

— А, знаю. Это молитва, которую читают над могилой цадика. Интуристы, видно, оставили. Они иногда оставляют даже свечи.

— А зачем свечи?

— Сразу видно, что вы не хасид. Хасид никогда не спросит, зачем зажигают свечи на могиле Балшема и молятся.

— «Мои дочки Мая, Муся и зять Овсей, сын благочестивой…» — начал дальше читать записки Матуш.

Но Йохевед снова перебила его:

— Бросьте, прошу вас, эти бумажки и послушайте лучше, какую штуку сыграл Гершеле Острополер с нашим цадиком реб Борехлом. Наш цадик реб Борехл, царство ему небесное, как-то вышел на минутку по надобности во двор, а Гершеле тем временем уселся в его кресле. Вдруг с воплем врывается бесплодная женщина: «Реб, помогите!»

— Я эту историю уже…

— Разумеется, слышали?

— Да, разумеется. — И Матуш снова взялся за чтение: — «Я, Сэм, сын Гертруды, и моя жена…»

— Ах, господи, — всплеснула Йохевед руками, — оставьте наконец эти бумажки! Ну и урожай в нынешнем году на записочки. Комбайн еще не вышел в поле, а уже пишут. Вы знаете, сколько еще осталось до элула[15], когда приезжают сюда на могилы предков? — Неожиданно Йохевед снова залилась смехом: — Ах, какой был Гершеле! Вот у кого была критика и самокритика. Он и сегодня не сидел бы сложа руки. Думаю, что и у вас там, в Ленинграде, он тоже знал бы, что делать. Или, может, у вас там все уже стали праведниками? Реб Матвей Арнольдович, солнце на месте не стоит, а мне нужно показать вам крепость и Буг. Жаль только, что сегодня наши пожарники не будут карабкаться на лестницу. А парк и переулок, где был когда-то двор цадика, вы еще не видели.

Но Матуш хотел уже отделаться от нее:

— Экскурсию, думаю, мы можем отложить на другой раз.

Увидев, что Матуш вынимает из кармана бумажник, Йохевед замахала руками:

— Что вы, что вы, бог с вами! Не скрою, экскурсанты и туристы, приезжающие сюда со всех концов света, предлагают мне за труд вознаграждение. Но вы же не экскурсант и не турист. Это во-первых. А во-вторых, какое значение имеет этот мой труд по сравнению с тем богоугодным делом, которое вы совершаете ради местечка!

— О каком, собственно, богоугодном деле идет речь?

— Шутка ли, повеселиться в нынешнее время в местечке на свадьбе молодой пары! У нас это теперь большая редкость. А вот в местечках, где хозяйничали румыны, как, например, в Жмеринке или в Бершади, справляют, говорят, свадьбы чуть ли не каждую неделю. И в этом мы им действительно завидуем: их девушки в невестах не засиживаются. Хотя наш заведующий рынком — он встречается с видными людьми — утверждает, что скоро мы тоже будем справлять много свадеб. Пусть только, говорит он, начнется строительство завода и в переулке Балшема появится бульдозер. Так что же мы решили? Откладываем экскурсию? А когда свадьба? В эту субботу или… Я слыхала…

— Что вы слыхали?

— Ну, что ваш сват, реб Гилел, собирается отложить…

— Что отложить? Свадьбу? Зачем?

— Откуда мне знать? Наверно, после того, как прогонят эту собаку.

— Какую собаку? Вы можете мне ясно сказать, в чем дело? — вскипел Матуш.

— Разве ваш сват не рассказал вам о подписях, которые собирают? Тогда я вообще ничего не понимаю. Когда вы приехали?

— Сегодня утром.

— И Гилел ничего не рассказал вам?

— Послушайте, женщина, вы наконец скажете мне, что тут у вас происходит?!

— Гид Йохевед, дорогой мой экскурсант, приносит только радостные вести, а неприятные вести — этим Йохевед не занимается, — сердито сказала она и удалилась, оставив Матуша в растерянности.

«Эта женщина, никак, тронутая, — подумал Матуш. — Что значит откладывают свадьбу? И что это за подписи? Случись что-нибудь, сват, без сомнения, рассказал бы мне. Странный человек этот его сват. Заупрямился, чтобы свадьбу справляли только здесь, в Меджибоже, и никаких». Он, Матуш, думал, что сват слабый, больной человек — ему как-никак уже больше восьмидесяти, а до Ленинграда не так уж близко. Оказывается, что Гилел еще довольно крепкий старик, а о сватье и говорить нечего — она вдвое моложе Гилела и могла бы быть его дочерью. Ладно, пусть свадьба стоит еще несколько сот рублей. Это ведь не Ленинград, где один только зал обошелся в бо́льшую сумму, чем здесь обойдется вся эта церемония. Нет, Йохевед не такая уж сумасшедшая. Тут что-то кроется. Он ведь сразу заметил, что сват чем-то расстроен. Может, тот узнал, что свадьба уже состоялась и сюда приехали справлять, как говорит Эммануил Данилович, дубль-свадьбу? «Неужели сам музыкант разболтал? Но ничего, как-нибудь обойдется». И Матуш снова углубился в чтение записок, думая при этом: «А может, и мне оставить на могиле Балшем записку?»

Он вынул авторучку и на одной из записок дописал, чтобы Балшем заступился перед всевышним за него, Матуша, за его жену Бэлу, за дочку Эстер и за зятя Либера. Написав это, он вспомнил, что надо также, как говорила Йохевед, зажечь свечи и помолиться. Но где сейчас взять свечи? А вот молитву он прочтет. Матуш взял забытый или нарочно оставленный туристами молитвенничек и так углубился в чтение молитвы, что не заметил Алексея, остановившегося у кладбищенской ограды.

Алексей, еле переводя дух, словно за ним гнались, боязливо оглядывался вокруг. Три дня осталось до свадьбы, три дня он еще должен прятаться, не показываться людям на глаза. Но зачем ему прятаться, если все равно собирают подписи, чтобы милиция его не прописала? Иди знай, что этот Гилел еще дышит. Ему, Алексею, собственно, бояться нечего — свидетелей все равно нет… А кто это молится там? Не Гилька ли? Много он им помог, их Балшем. А они все же молятся ему…

Алексей уже хотел было уйти, как вдруг замер на месте.

— Батя, ты?! — радостно бросился он к побледневшему Матушу. — Здорово, Френкель! Что смотришь на меня так? Не узнал?

Матуш в испуге отступил назад и прерывающимся голосом пробормотал:

— Откуда ты взялся здесь?

— Я ведь местный. Но как ты сюда попал? Вот так встреча! Сколько, батя, мы с тобой не виделись?

— Тише, — умоляюще зашептал Матуш, — не говори так громко.

— Чего ты так боишься? Разве у тебя паспорт не чистый? Когда тебя освободили?

— Давно уже.

— А меня лишь на этих днях. Отсидел весь срок, от звонка до звонка. Так как же ты попал сюда? Живешь теперь здесь?

— Нет, в Ленинграде.

— Постой, постой, не твоя ли дочка выходит замуж за сына Гильки?..

Матуш схватил Алексея за руку:

— Прошу тебя, никому не говори, что мы знаем друг друга. Никто не должен этого знать, прошу тебя.

— Хорошо, батя, так и быть, буду молчать. — Алексей приободрился. — Помнишь, батя, молдаванина из нашей бригады, знавшего весь талмуд наизусть, как настоящий раввин? Помнишь, как он говорил: «Око за око!»? Так вот, батя, никто не будет знать, кто ты и что ты, но ты должен поговорить со своим сватом, пусть оставит меня в покое. Он, понимаешь ли, собирает подписи, чтобы меня не прописали.

— Хорошо, переговорю с ним, только ты уйди отсюда.

— Не думай, батя, что тебе удастся обмануть меня. Око за око!

— «Око за око, око за око», — со злобой передразнил его Матуш. — Что ты меня пугаешь? Мой сват знает, что я сидел.

— А за что ты сидел, он тоже знает?

— Никто теперь не спрашивает, за что человек сидел. Люди сами знают.

— Говоришь, люди сами знают? А что ты был начальником еврейской полиции в гетто и помогал нам загонять евреев в вагоны…

— Я не знал, куда их вывозят.

— А куда девают детей, ты тоже не знал? Может, напомнить тебе, как ты ходил со мной по гетто и помогал искать спрятанных детей? Или, может, хочешь, чтобы я тебе напомнил…

Алексей запнулся: он увидел приближающегося Гилела и, весь съежившись, втянув голову в плечи, быстро удалился.

— Что тут делал этот злодей, будь он проклят? — спросил Гилел Матуша.

— О ком вы спрашиваете?

— Об Алешке.

— О ком?

— Об Алешке спрашиваю.

— Алешка? Какой Алешка? Ах, тот, что здесь стоял? А бог его знает. Попросил у меня закурить.

— И вы ему дали?

— Я не курю.

— Он проклят, и на каждого, кто знает это и все же общается с ним, также падет проклятие.

— Почему же вы меня сразу не предупредили? Ваш гид Йохевед начала было мне что-то рассказывать, но так невнятно, что я ничего не понял. Говорила о какой-то бумаге, подписях, милиции. Теперь я уже понимаю: это на него вы собираетесь подать бумагу, чтобы его не прописали? А как у него обстоит дело с паспортом, то есть какой у него паспорт?

— В том-то и дело, что паспорт у него такой же, как и у нас, чистый.

— Раз так, милиция ничем вам не поможет. Нет такого закона, чтобы его не прописали. Напрасен ваш труд. И если он такой злодей, как вы говорите, то лучше вообще не связываться с ним. Послушайте меня.

Матуш незаметно сгреб бумажки с надгробия, приводя все новые доказательства, чтобы убедить Гилела, что бумага с подписями ничего не даст, что, согласно закону, Алешку должны прописать.

— Тогда пусть издают закон, что злодеи не имеют права вернуться в те места, где они грабили и убивали. Если здесь не помогут, мы эту бумагу пошлем в Москву. Мы не успокоимся, пока не добьемся своего.

— Это, видите ли, совсем другое дело, — вздохнул Матуш с облегчением. — Я на вашем месте не пошел бы в местную милицию. Я б сразу отослал бумагу прямо в Москву, так как здесь, уверяю вас, это ничего не даст. Послушайте меня!

Выйдя со сватом из кладбища, Матуш спросил:

— А где теперь дети?

— Прогуливаются. Ведь ваша Эстерка никогда не была в местечке. Да, вот что: Манус вернулся из Летичева. Вы ему очень нужны. Вот почему я вас искал.

— Начинается!

— Что начинается?

— Не понимаете? Летичевские музыкантишки, наверно, просят надбавки.

— Ошибаетесь, сват. Народ здесь такой: они могут долго торговаться, но сторговавшись, держат слово. Реб Манус приехал совсем по другому поводу — ему нужен Давидка.

— Какой Давидка?

— Внук фотографа Боруха. Без Давидки, говорит Манус, он не может обойтись. В наше время, говорит он, свадьба без аккордеона то же самое, что в былые времена свадьба без скрипки.

— Эммануил Данилович знает, что говорит. Поверьте, сват, привезти его сюда влетело мне в копеечку. Так идемте, сват, возьмем Мануса и отправимся к вашему фотографу. Как его зовут?

— Борух. Сомневаюсь только, отпустит ли он Давидку в Летичев. Ребенок ведь.

— Не отпустит? Тогда пусть ваши летичевцы едут сюда. Оплатим и это.

…Когда Либер с Эстеркой, утомленные ходьбой и жарой, вышли крутой улочкой к лугу и она увидела широко разлившийся Буг и далекие мельницы в пламени закатного солнца, усталости как не бывало.

— Скажи, Эстер, — спросил Либер, целуя ее в светло-голубые глаза, — ты довольна, что сюда приехала?

— Очень. Я же никогда не была в местечке. Смотри, Милан, как красиво заходит солнце. Небо сейчас такое, что кажется, будто смотришь на него в цветное стекло. Я бы так вечно стояла и все смотрела, смотрела. Здесь так красиво… И лес какой! Мы будем приезжать сюда каждое лето, да, Милан?

— Да, Эстер. Мои родители будут очень рады.

— Чем это твой отец так озабочен?

— Тебе это кажется. Он просто устал от предсвадебных хлопот. Ведь пригласили чуть ли не все местечко, да еще многих из колхоза…

— Зачем?

— Так у нас заведено. Представляешь, как отец замотался? А он ведь не молодой. Я так люблю своих родителей.

— А меня?

— Тебя? — Либер порывисто обнял Эстер и, крепко сжимая ее в своих объятиях, зашептал: — Вот так, вот так я тебя люблю.

— Милан, ты же меня сейчас задушишь!

— Моя милая Эстер!

— Мой любимый Либер! — Эстер громко рассмеялась, повторяя: — Мой любимый Либер! Мой любимый Либер!

— Не понимаю, чему ты смеешься.

Но Эстер не унималась:

— Ты прислушайся только: любимый Либер! Слышишь, как смешно звучит?[16] А вот любимый Милан звучит. Твои не обижаются, что я тебя зову Милан? Да, почему твоему отцу захотелось, чтобы ты повел меня к могиле Балшема?

— Когда-то, давно-давно, рассказывает папа, жених и невеста перед свадьбой…

— Но ведь у нас уже была свадьба.

Либер оглянулся и тихо сказал:

— Никто здесь не должен пока знать об этом.

— Я вижу, твои родители очень старомодны.

— Но они хорошие люди. Я их очень люблю. Ты их тоже полюбишь.

— И я их буду звать папа, мама. А почему ты моих родителей называешь по имени и отчеству? Я хочу, чтобы и ты их тоже называл папа, мама.

— Хорошо, Эстер. Знаешь, мне так жаль, что твоя мама не приехала.

— А как она могла приехать после такого сердечного приступа? Скажи мне, Миланчик, Балшем это фамилия?

— Нет, его так прозвали. «Балшемтов» означает: человек, оставивший по себе добрую память. Его настоящее имя Исроэл. Знаешь, сколько прошло со дня его смерти? Лет двести, если не больше, а его не забыли.

— А чем он это заслужил?

— Своей добротой, говорит папа, своей любовью к людям. Рассказывают, что еще до того, как он поселился у нас в Меджибоже, он ходил по селам и местечкам и лечил больных травами, добрым словом, заслужив этим свое прозвище Балшемтов не только у евреев.

— Но он ведь был религиозным.

— Не забывай, что это было двести лет тому назад. Он даже был хасидом.

— А что такое хасид?

— Хасид означает — благочестивый, набожный человек. Но Балшем был особенный. Спросишь моего отца — он может рассказать тебе много интересных историй о Балшеме и знает много мелодий его.

— Мелодий? — удивилась Эстер.

— Жил бы Балшем в наше время, он, возможно, был бы композитором. У него очень задушевные мелодии.

— А ты их знаешь?

— Знаю только те, которые папа поет за работой.

Тихая, полная тоски мелодия показалась Эстерке почему-то очень знакомой, и она даже начала подтягивать Либеру. Но где и когда она ее слыхала, Эстерка никак не могла вспомнить.

5

Наталия Петровна нашла Гилела на опушке дремучего бора. Он сидел на низеньком пне около серого памятника, возвышавшегося на огороженном холме. Глаза его были напряженно устремлены вдаль, казалось, он кого-то ожидал. Наталия молча остановилась перед ним, как посланец, ожидающий, чтобы его заметили и позволили начать свой рассказ. А у нее было что ему рассказать: не только местечко, но и весь колхоз подписался под заявлением, которое она сегодня утром отнесла в милицию. Может, Гилел уже знает об этом, но что дальше произошло, ему, конечно, неизвестно. Вот ради этого она и пришла сюда.

— Ваша Шифра сказала мне, что я вас тут застану, — сказала Наталия Петровна, присаживаясь на соседний пень. — Я иду как раз из милиции.

Гилел повернулся к ней, давая понять, что он ее слушает, и Наталия Петровна начала рассказывать:

— Бумагу я подала самому начальнику милиции, Ярославу Николаевичу. Прочел он ее и молчит. Хотела я подняться и уйти, но он не отпускает. Вдруг он поднимается, выводит меня из помещения, сажает в машину, и мы приезжаем сюда, к памятнику. Наверно, целый час стоял он здесь, у памятника, словно на карауле. На обратном пути он мне говорит: «Меджибож — не Москва, не Ленинград, не Киев. В Меджибоже мы прописываем всех. У вашего брата, как указано в заявлении, чистый паспорт, а с таким паспортом мы обязаны прописать человека. Обязаны, но мы этого не сделаем. Я, может, не имею права на это, но беру ответственность на себя. Передайте вашему брату, чтобы он немедля явился в милицию». Ох и трус же он, Алешка! Видно, все подлецы — трусы, жалкие трусы. Вы бы посмотрели на него, когда он вернулся из милиции. Совсем не тот Алешка. Там, надо думать, он не размахивал паспортом и не кричал: «Никто не может мне указывать, где селиться. Где захочу, там буду жить!» Начальник дал ему сроку сорок восемь часов. Послезавтра в это время его духу здесь не будет, и вы сможете спокойно справлять свадьбу.

Гилел поднялся:

— Свадьбы не будет, Наталия Петровна.

— Бог с вами, Гилярович! Вы верите тому, что этот выродок наплел на вашего свата? Он просто хотел омрачить праздник, вот и выдумал, будто ваш сват был начальником полиции в гетто, за что его после войны судили и он отбывал наказание там же, где Алешка. Нашли кому верить! Он все выдумал, чтобы отомстить за заявление. Он грозится и со мной рассчитаться. Нашли кому верить!

— А если это правда? А если все, что Алешка рассказал, правда? — Голос Гилела задрожал. — Тогда и смерти мало для него! Алешка рассказывает, что Матуш помогал немцам искать в гетто спрятанных детей.

— И вы верите? Разве такое возможно? Он ведь тоже еврей!

— Ну и что же, что он еврей? — вскричал Гилел. — Люди разные бывают, Наталия Петровна. Я тоже был в гетто и знаю, что такое юденрат, еврейская полиция, тем более начальник полиции. Знаю, вы мне скажете, что не все, мол, были одинаковы, находились среди них и порядочные люди. Да, верно, но ведь были и такие, что ничем не смогут искупить своих злодеяний, будь они прокляты во веки веков! Нет в мире достойной кары для них!

— Но я слыхала, что ваш сват был во время войны партизаном, а сидел за что-то другое.

— Нет, пока не узнаю правду, я с ним не породнюсь. Если то, что рассказывает ваш брат, правда, я сам напишу начальнику ленинградской милиции, чтобы он выгнал Матуша из города. Чем он, скажите, пожалуйста, лучше Алешки? Если хотите знать, он даже хуже его, да, хуже!

— Как вы, Гилярович, можете такое говорить? Пусть он даже служил в еврейской полиции. Может, у него другого выхода не было, может, немцы его принудили к этому?

— А почему гитлеровцы выбрали именно его, а не другого? Не беспокойтесь, они знали, кого назначить старостой, кого председателем юденрата, начальником полиции.

— А разве среди старост не было таких, которые ничего плохого не сделали, даже наоборот, помогали людям?

— Так, может, ради, скажем, нескольких порядочных старост следует простить Алешку? Или, может, ради семидесяти праведников, нескольких порядочных юденратлеров и полицаев, простить преступникам зло, причиненное ими своим братьям в гетто?

— Но ведь еврейских полицаев постигло то же, что и их братьев.

— Поэтому им надо простить зло, совершенное ими при жизни? — гневно спросил Гилел. — А если б Алешку приговорили к смерти, это искупило бы его вину? Никакая кара не смоет злодеяние таких, как Алешка и Матуш. Суд над ними никогда не кончится! Никогда!

— Разве можно равнять Матуша с Алешкой?

— Таких, как Матуш, сами евреи приговаривали к смерти и сами же приводили приговор в исполнение, вы знаете?

Наталия Петровна задумалась, потом не совсем уверенно сказала:

— Алешка все утро хотел идти к вам. Но я его не пустила.

— Может, он хочет, чтобы я снял с него проклятие… Постойте! — крикнул вдруг Гилел. — Сейчас должен подойти мой сват, так, может… — Он задумался на секунду и обратился к Наталии: — Скажите брату, чтобы он спрятался здесь где-нибудь под деревом и ждал, пока его не позовут.

— Сюда, Гилярович, он не придет.

— Если не придет, значит, все, что он рассказал, сплошная ложь. Так и скажите ему.

— Наверняка ложь, вот увидите.

После ухода Наталии Петровны Гилелу начало казаться, что он, поддавшись словам этой тихой, озабоченной женщины, хочет, как и она, смягчить вину человека, с которым он, Гилел, породнился бы, если б не Алешка. Нет, пока он не узнает правду, свадьбе не бывать. Он, Гилел, не допустит этого.

Увидев Йону с мешочком для талеса[17] под мышкой, Гилел поднялся и пошел ему навстречу.

— Вы все захватили с собой?

— Кажется, все, — ответил Йона, развязывая мешочек. — Сейчас все придут, и ваша Шифра тоже.

— Я же вас просил, чтобы это пока осталось в тайне.

— Помилуйте, реб Гилел, никому я не разболтал! Человека, побывавшего на войне, не нужно, кажется, учить хранить тайны.

— Откуда же узнала Шифра?

— Ничего она не узнала. Когда я зашел к вам и принялся укладывать в мешочек талес, подсвечник, свечи, мне же надо было сказать ей, куда я все это забираю.

— Придумали б что-нибудь.

— Ох, реб Гилел, чтоб вы были здоровы! Конечно, придумал. Я ей сказал то же, что и свату вашему, так, мол, и так: у нас в Меджибоже будто издавна повелось за два дня до свадьбы благословлять молодых у могилы Балшема. Тогда ваша Шифра говорит: «И я пойду! Что я, не мать своему Либерке?»

— Ну, так и быть. А он что сказал?

— Ваш сват? Он настоящий сухарь — ему все равно, благословлять или не благословлять. Одно только его удивляет, говорит он, зачем на кладбище, где лежат расстрелянные. Я ему ответил, что таково ваше желание и что старому человеку надо уступить. Вы же, говорю ему, раз уступили, приехали из Ленинграда сюда, чтобы справить свадьбу.

Гилел оглянулся и сказал Йоне:

— Тот тоже скоро здесь будет.

— Кто? — не понял Йона.

— Тот самый, будь проклято имя его!

— Алешка?

— Он здесь спрячется за деревом. Когда надо будет, мы его позовем.

— А вы уверены, что он придет?

Послышались приближающиеся голоса. Шифра первой подошла к памятнику, припала к нему и заголосила:

— Ой, папенька, маменька, родные мои… сестрички милые, дорогие…

Эстер положила у подножия памятника букет полевых цветов, обняла Шифру и, глотая слезы, принялась ее успокаивать:

— Не надо, мама, не надо!

— Дайте ей выплакаться, — обратился Гилел к Эстер. — У нее есть кого оплакивать…

Воздев руки, Шифра причитала:

— За что, отец небесный, за что?

— Его, сватья, спрашивать нечего, — Матуш поднял Шифру с земли. — Вы своим плачем их не воскресите, вы у него не единственная.

— Горе многих — половина утешения в собственной беде, хотите вы сказать? — Гилел приблизился к Матушу. — Нет, Матвей Арнольдович, нет. Оттого что в этой могиле лежит почти все местечко, а Шифра, как и я, осталась одна из всей семьи, ей… Нет, чужие страдания не облегчают душу.

— Я этого не сказал. Но что можно было сделать? Такова божья воля. Человек не властен над своей судьбой. Бог дал…

— Знаю, знаю, — перебил его Гилел. — Бог дал, бог взял. Он, значит, дает нам жизнь, он же ее и забирает. На него, значит, вы возлагаете всю вину? На него! Ну, а человек ни за что не отвечает? Он, созданный по образу божию, ни в чем не виноват? Праведник он? Человек только выполняет волю господню? Раз так, убивай, режь, насилуй, бросай живых детей в яму, не забывай только сказать при этом: бог дал, бог взял, — и утешать живых страданиями других.

— Что с вами сегодня, сват?

— Ничего. Реб Йона, дайте мне, пожалуйста, подсвечник со свечами.

— Папа, зачем зажигают свечи? — спросила Эстер, видя, как Гилел ставит у памятника подсвечник с зажженными свечами.

— Наверно, обычай такой у них.

Гилел подозвал сына и подал ему ермолку:

— На, дитя мое, накрой голову и читай заупокойную молитву. У тебя, слава богу, есть по ком читать заупокойную молитву.

— Папа, я же не знаю, — растерялся Либер.

— Говори за мной! — И Йона начал речитативом: — «Исгадал вэискадаш шмей рабо…»

— Постойте, реб Йона, — остановил его Гилел и обратился к сыну: — Знаю, сын мой, что ты не знаешь молитвы. К тому же ты далек от всего этого…

— Папа!..

Но Гилела трудно было теперь остановить.

— Наш блаженной памяти Балшемтов говорил, что, если молитва не идет из глубины души, она застревает в середине пути, как глас вопиющего в пустыне. Какой смысл в молитве, если ее не понимают да к тому же не верят в нее? Так прочитай, сын мой, свою собственную молитву, которую не придется разъяснять тебе, заупокойную молитву по твоим расстрелянным братьям и сестрам, по нашему замученному местечку, по всем истерзанным городам и местечкам, где хозяйничали злодеи.

— Вот тут, сын мой, была яма, — опять разразилась плачем Шифра. — Тут мы все стояли… Вопли, стенания, плач детей… Как не ослепло солнце, взирая на все это, как не разверзлись небеса, как не рухнул весь мир…

— Нашли время для заупокойных молитв, — заворчал Матуш. — У нас сегодня, кажется, свадьба, а не, упаси боже, похороны.

Всегда тихий, спокойный Йона не выдержал, его голос задрожал:

— Как вы можете говорить такое? Разве у вас в Ленинграде на торжествах и праздниках не вспоминают погибших в годы войны? В Ленинграде ведь нет ни одной семьи, не потерявшей кого-нибудь из близких.

— Реб Йона, — попросил Гилел, — будьте добры, дайте мне талес. К моей свадьбе тесть, мир праху его, заказал писцу тору[18] и передал ее в молельню. Теперь на каждого прихожанина приходится, наверно, по нескольку свитков.

— Время теперь другое, реб Гилел.

— В мое время молельня Балшема была святая святых, а ныне святая святых — этот памятник.

Гилел накинул на себя талес, простер руки к огороженному холму и молитвенно произнес:

— Святые души замученных в яме, я, Гилел, сын Ошера, призываю вас в свидетели, что я ничем не прегрешил против вас, ни в чем не виноват перед вами, что руки мои чисты и не осквернены ни разбоем, ни насилием, не запятнаны кровью ближнего. Чистые, святые души, я, Гилел, сын Ошера, и моя жена Шифра, дочь Хайкл, приглашаем вас на свадьбу нашего единственного сына Либера. Подойди, сын мой, склони голову и прими мое благословение. Благословляю тебя, сын мой, и да сопутствует тебе на всех твоих стезях и во всех твоих деяниях удача и мое благословение. Чтобы ни ты, ни дети твои, ни дети детей твоих не знали больше никаких войн, никаких гитлеров, будь проклята их память, никаких гетто, никаких убийств! Да будет мир на земле, аминь!

— Мама, что такое аминь? — спросила Эстер Шифру.

— Аминь, дочка, означает, чтобы все добрые пожелания исполнились.

Гилел снял с себя талес и подал его Матушу, мигнув при этом Йоне, чтобы тот позвал сюда Алексея.

Накинув на себя талес, Матуш стал против памятника на место Гилела и спросил:

— Реб Гилел, что я должен сказать?

— Вы же слышали?

— Да, слышал, но все же подсказывайте мне.

— Начните с того, с чего я начал, с клятвы.

Матуш, высунув голову из-под талеса, начал повторять вслед за Гилелем:

— Я, Матуш, сын Арона, призываю вас, святые души, в свидетели, что я ничем не прегрешил против вас, ни в чем перед вами не виноват…

— Что руки мои чисты и не осквернены…

— Что руки мои чисты и не осквернены…

— Ни разбоем… — подсказал ему вернувшийся Йона.

И Матуш за ним повторил:

— Ни разбоем…

— Ни насилием…

— Ни насилием…

— Не запятнаны кровью ближнего…

Между деревьями показался Алексей и остановился перед Матушем. Увидев его, Матуш съежился и спрятал голову под талес.

— Мои руки не запятнаны кровью ближнего… — громко повторил Йона.

Матуш молчал.

— Ой, злодей здесь! — вскрикнула Шифра. — Гилел, смотри, злодей здесь!

— Вижу, Шифра, вижу. — И Гилел, не двигаясь с места, словно врос в землю, сказал замолчавшему Матушу: — Вы же просили, чтобы вам подсказывали, так повторяйте: «Мои руки не запятнаны кровью ближнего…»

Но Матуш стоял, низко опустив голову, и по-прежнему молчал.

— Мама, это тот полицай, что гнался за тобой? — спросил Либер и бросился было к Алексею.

Но Гилел загородил сыну дорогу:

— Стой, сын мой! К нему нельзя приближаться — он отверженный.

— Так пусть немедленно уберется отсюда! — крикнула Шифра.

— Шифра, я сам за ним послал. — Йона указал на Гилела.

— Да, это я его позвал. — И, как судья, дающий последнее слово подсудимому, Гилел обратился к Матушу: — Вы молчите?! Значит, это правда? Я вас спрашиваю: это правда?

— Что правда? — Эстер испуганно посмотрела на Гилела.

— Его спроси, отца своего!

— Папа!

— Я не виновен, дочка, — пробормотал Матуш.

— Бедняга, возвели напраслину на человека…

— Кого это вы, реб Йона, называете человеком? — Гилел в гневе прищурил глаза. — Кого назвали вы человеком?

Тем временем Матуш пришел в себя и накинулся на Гилела и на Йону:

— А вы на моем месте? Что сделали бы вы на моем месте? Теперь все стали судьями. Умирать никому не хочется, а надо мной уже занесли топор: или — или…

— Хотите сказать, что вас принудили? — перебил его Йона.

— А что же, по-вашему, я пошел по своей доброй воле?

— А разве не было таких, что шли на это по доброй воле? — продолжал Гилел, как судья, которому еще хорошо надо подумать, прежде чем вынести приговор. — Почему фашисты пристали именно к вам, а не к другому?

Но Матуш не считал себя обвиняемым, обязанным все выслушивать и отвечать на все вопросы.

— Что вы спрашиваете меня? Немцы отчитывались передо мной, что ли? Приказали, и все! — Встретившись взглядом с Алексеем, Матуш, как бы желая вызвать к себе сочувствие, добавил упавшим голосом: — Что мне оставалось делать? Другого выхода не было…

— Кроме злодейства? — вскричал Гилел.

— Ложь, клевета! Еврейская полиция не злодействовала и никого не…

— Истые праведники, — вставил свое слово Йона.

— Праведники не праведники, но наши руки не запятнаны кровью.

— Как вы сказали — не запятнаны кровью? — прогремел голос Гилела на весь лес. — Ну да, вы только вязали свои жертвы, а убивали их другие. Вы только помогали загонять жертвы в вагоны, а душили и сжигали другие. Вы только помогали отнимать у матерей малюток, а разбивали им головки другие. Вы только…

— Мы не знали, куда их высылают…

Алексей, молча стоявший меж деревьев, приблизился к Матушу:

— Ты не знал? А кто помогал нам искать в гетто спрятанных детей? Ты и твои полицаи!

— Боже мой, я этого не выдержу! Вы были полицаем?!

— Он был начальником полиции, Шифра.

— Папа, ты?! Ты был начальником полиции?!

— Не будь полиция в гетто еврейскою, евреям было бы лучше? В тысячу раз хуже! Да, я был в гетто начальником полиции, но еврейской полиции, и гитлеровцы обошлись с ней, как со всеми евреями. Я случайно остался жив. Мне чудом удалось бежать.

— Ну и что? Может, в награду за это простить вам ваши злодеяния?!

— Я все же хотел бы знать, — вмешался Йона, — почему изверги выбрали именно вас, а не другого? Ну, скажите, почему?

— Потому, что мой отец не был ни портным, ни веревочником. Вы удовлетворены?

— Что ваш отец не был ни портным, ни веревочником, можно себе вполне представить. Но кто вы были, — не унимался Йона, — что немец выбрал именно вас? Не из тех ли вы, что сами спешили выслужиться?

— Кто вы такой, что допрашиваете меня, словно следователь?

— Мы — судьи, — отозвался Гилел. — Мы — судьи над вами!

— Меня никто не может судить. Они гнали меня на смерть наравне со всеми.

— И поэтому вы лучше полицая Алешки? Вы хуже его! Да, хуже. — Гилел сорвал с Матуша талес и передал его Йоне. — Смотрите, Йона, не кладите его среди священных книг — талес этот осквернен. — Гилел обернулся к Матушу с поднятыми кулаками: — Прочь со святой земли! Будь проклят! Будь проклят, как Алешка! Чтоб ты не ночевал там, где дневал, и не дневал там, где ночевал! Чтоб ты вечно скитался, не находя пристанища! Чтоб ты, как собака, стоял под дверью и тщетно молил о куске хлеба! Как жаждущий в пустыне…

— Меджибожские дикари! Пойдем, дочка, отсюда!

— Прочь с глаз моих! Я тебе больше не дочь! Одно только скажи: мама знала?

— Мама ничего не знала и не знает. И хватит! Новые судьи нашлись. Идем, Эстерка!

— Не смей подходить ко мне!

— Не ближе чем на четыре шага, — напомнил ему Алексей. — Вот так-то, батя. Послушай друга, мы вместе с тобой служили у гитлеровцев, вместе отбывали срок, нас обоих предали проклятию, так давай и дальше держаться вместе. Помнишь молдаванина из нашей бригады? Око за око! Вот так-то оно, батя.

— Не слушай его, дочка. Я не служил немцам. Я был полицаем, но еврейским полицаем, еврейским… — И Матуш поплелся, не оглядываясь, заросшей тропинкой, в сторону, противоположную той, куда направился Алексей.

— Пошел, наверно, к могиле Балшема помолиться, — заметил Йона. — Пошел каяться.

— Зачем замаливать грехи, если можно и так искупить их, и не очень дорогой ценой. У людей мягкое сердце и короткая память. Ну, что скажешь теперь, Шифра? Можем себя поздравить? Веселую свадьбу справили, нечего сказать. Иди передай музыкантам, что они могут ехать домой.

Закрыв лицо руками, Эстер с плачем побежала к лесу. Либер кинулся за ней. При виде этого Йона не выдержал:

— Все верно, реб Гилел, но дети, дети ведь не виноваты.

— Ты же сам слышал, — поддержала Шифра Йону, — что этот выродок сказал. Даже сватья ничего не знала и не знает…

— Какая она тебе сватья? Иди рассчитайся с музыкантами, и пусть едут себе домой.

— Бог с тобой, Гилел!

— Хочешь, чтобы наш сын женился на дочери злодея, предателя?

— Все верно, реб Гилел, но чем дети виноваты? Вы хотите, чтобы дети страдали за грехи родителей? Но тогда мир изошел бы кровью. Слишком много берете на себя, реб Гилел, слишком много.

Из лесу выбежал Либер.

— Папа, — обратился он, запыхавшись, к отцу, — я пойду на почту, протелеграфирую Бэле Натановне, чтобы она вылетела сюда.

Гилел с недоумением глянул на сына:

— Какая Бэла Натановна?

— Мать Эстерки. Кто-то же из ее родных должен присутствовать на свадьбе.

— Какая Эстер, какая Бэла, какая свадьба? Тот, кто служил нашим смертельным врагам, не будет моим сватом, а его дочь моей невесткой, ее ребенок моим внуком.

— Папа, Эстер же не виновата в том, что ее отец был таким…

— То же самое и мы говорим ему.

— Папа, ведь мы с Эстер уже…

— Иди, Шифра, рассчитайся с музыкантами, говорят тебе!

— Реб Гилел, — сказал Йона, — расстроить свадьбу молодых — самый большой грех.

— Беру этот грех на себя.

6

За ненакрытыми столами, расставленными буквой «П», во дворе местечкового пищевого комбината сидят Кива, Шая, Борух и еще несколько человек, и каждый на свой манер напевает под музыку летичевской капеллы, укрывшейся от полуденного солнца в глубине двора под развесистым каштаном. Манус тоже там. Он успевает одновременно и дирижировать, и играть на одном из трех инструментов, свисающих у него с шеи на серебряных цепочках. Глядя на Мануса, музыканты играют с огоньком, точно на свадьбе.

Когда музыка затихла, Кива заметил:

— Нет, что ни говорите, но он знал толк в музыке. Ах, как он понимал…

— О ком это вы? — притворился Шая, будто не догадывается, о ком идет речь.

— Ну, он, конечно, Соломон Мудрый. Как там у него сказано, Борух?

— У царя Давида, хотели вы сказать, — поправил его Борух: — «Все мои кости поют во мне…»

— Вот-вот, это он сказал по поводу нас. Стоит меджибожцу услышать музыку, и он прибежит даже в полночь. Музыкой, Эммануил Данилович, вы можете добиться у меджибожца чего угодно.

— Что-то не видно, чтобы у него чего-то добились.

— У кого, у реб Гилела? — спросил Кива. — Это, по-видимому, оттого, что вы, товарищ Эммануил Данилович, разучили с летичевской капеллой не те мелодии.

— Надо было разучить песни Балшема, — заметил Борух и вдохновенно затянул: — Ай-бом-бом, ай-бом-бом, ай-бири-бири-бом…

— Хватит вам айкать и бомкать, — перебил Шая Боруха и обратился к Манусу: — Вы, я вижу, были военным человеком, так давайте, пожалуйста, военные песни, скажем, «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат».

Во двор шумно вбежала, как всегда, озабоченная, запыхавшаяся Йохевед:

— Господи, неужели я опоздала?

— А вы разве когда-нибудь опаздываете? — пожал Борух плечами.

— Нет, в самом деле. Слышу, музыка играет, вот я и прибежала. Вчера и позавчера, когда играла музыка, я знала, что капелла лишь готовится к свадьбе. Но почему вдруг сегодня музыка? Ведь жених с невестой еще вчера улетели.

— Мы справляем сегодня проводы, провожаем в Москву нашего дорогого гостя Эммануила Даниловича. Но ненадолго. Скоро мы его опять пригласим к нам. Не унывайте, Хевед, музыканты еще будут у нас играть не раз. Для меня это даже не «диалема», что у нас еще будут свадьбы, и много свадеб.

— Ты уверен?

— Да, Борух. Надо читать газеты. Скоро, ручаюсь вам, вы не найдете ни одного местечка, где не будет заводов и фабрик. А раз будут фабрики и заводы…

— «Жила на свете козочка…» — запел Кива. — Пророк реб Шая уже начал вещать.

В разгар спора о судьбе местечка явилась озабоченная Ципа.

— Тут нет моего Йоны? — спросила она. — Значит, у реб Гилела. Целый день он все толкует с ним, уговаривает его. В самом деле, чем виновата бедняжка Эстерка, что бог дал ей такого отца, будь он проклят вместе с Алешкой!

— А я, думаете, мало с ним говорил? Привел ему в качестве примера декабристов. Кто, скажем, были родители декабристов? Они ведь были…

— Опять взялся вещать, Шая? — остановил его Кива. — Думаешь, никто, кроме тебя, газет не читает? Ципа, вон ваш Йона.

— Ты идешь от него? — встретила Ципа мужа. — Ну что?

Йона махнул рукой:

— Он даже слушать не хочет. Мечет громы и молнии. Пусть так, уступил я ему, может, действительно надо сильнее разжечь в себе пламя ненависти. И что касается детей, я тоже уступил ему, — может, он прав, надо и в детях воспитать непримиримую ненависть ко всем, кто сотрудничал с фашистами. Но требовать, чтобы дети расплачивались за грехи родителей…

— Не верится даже, чтобы Гилел говорил такое, — отозвался Борух. — Но на эту свадьбу он, по-моему, не согласится.

— Какое значение имеет, согласится он или не согласится? Скоро уже две недели, как свадьба состоялась. Тут, собственно, должна была состояться дубль-свадьба, — заметил Манус.

— Может, вы будете так добры и все же откроете нам секрет, что такое дубль-свадьба? — спросила Йохевед.

Так как Манус не ответил, Борух взялся разъяснить ей:

— Дубль-свадьба — это, как я догадываюсь, то же, что шушн-пурим, то есть день, следующий за праздником пурим и считающийся как бы повторением этого праздника. Либер все же удивляет меня — как он мог жениться без согласия и благословения родителей…

— А что тут такого? В былые времена тоже случалось…

— Да, верно, — согласился Йона. — Но тут речь идет, дорогой Эммануил Данилович, не о приданом и не о знатности. Речь идет совсем о другом — о человеке и звере в образе человека. Если б не Алешка — Гилел сидел бы сейчас за одним столом с Матушем.

— Представляю, что будет твориться в Ленинграде, когда там узнают.

— Кто узнает? — спросил Кива Боруха.

— А я вам не рассказывал? Реб Гилел еще на рассвете прибежал ко мне, чтобы я отдал ему все фотографии, которые Матуш заказал мне и не успел забрать. Гилел хочет отправить эти фотографии в милицию. Звери, говорит Гилел, не должны жить среди людей, их надо держать подальше от людей.

— Теперь я уже не жалею, что съездил в Меджибож, — сказал как бы про себя Манус. — Буду знать, что представляет собой меджибожец. — Посмотрев на часы, он взял кларнет. — Время не ждет, скоро надо собираться в путь.

— Сегодня, значит, уезжаете? — спросил Йона.

— Послушайте, — обратилась Ципа к Манусу, — может, все же останетесь у нас?

— А что ему тут делать: латать брюки или взбираться на пожарную лестницу «алхимика» Кивы?

— Не унывайте, Хевед! — выпрямился Йона. — Музыканты у нас не будут сидеть без дела, как говорит наш пророк Шая.

Шая немедленно отозвался:

— Придет время, и местечко станет городом, и у нас будут свадьбы, много свадеб…

— Аминь! — улыбнулся Кива.

— Можете смеяться, Кива, сколько угодно, но я уверен, что в скором времени в местечке вырастут фабрики и заводы. Вот увидите. Для меня это больше не «диалема».

При этих словах Шаи Манус вынул из бумажника какую-то бумажку и подал Шае.

— Что это? — удивленно спросил тот, разглядывая плотную, глянцевитую бумажку.

— Моя визитная карточка. Раз, по вашим словам, у вас тут посыплются свадьбы, то я оставляю вам свои координаты — адрес и телефон. Если надумаете связаться со мной по телефону, звоните, пожалуйста, после десяти утра, так как с восьми до десяти я в бассейне. Купаюсь даже в сильнейшие морозы.

— Вы идете, видно, туда, чтобы совершить омовение перед занятиями музыкой, подобно писцу, совершающему омовение перед тем, как приступить к писанию торы.

— Играть на свадьбе после того, что мы перенесли, реб Борух, святое дело, — сказал Манус. — Давидка, запомнил мелодию?

— Да, дядя Манус.

— А ты знаешь, сколько лет этой мелодии? Нет? Я тоже не знаю. Наверно, много, очень много лет. Может, ее пел мой дедушка, мой прадедушка, мой прапрадедушка. Поколение уходит, поколение приходит, а путь мелодии подобен роднику, который то исчезает, то вдруг возникает там, где его и не ожидали. Так сыграй же мне, Давидка, на прощание мелодию, которую пела моя замученная мать. На всех свадьбах и торжествах играй ее!

Манус уступил Давидке место, и Давидка заиграл в сопровождении капеллы «фрейлехс моей матери».

В это время незаметно появился во дворе Гилел.

— Еще раз, Давидка! — скомандовал Манус.

И Давидка снова заиграл, но уже иначе, чем играл эту мелодию Манус. Печаль в «фрейлехс моей матери» была иная, и радость была иная.

1972

РАССКАЗЫ

ДОМОЙ

Стоя в дверях захолустного вокзальчика, я вдруг услышал вдали голос:

— Гей, цоб-цобе! А ну, Фиалка, не балуй! Мать и так за тебя отдувается, а ты еще тут свои штучки выкидываешь. Цо-бе!

В той стороне, где раздавался голос, ничего нельзя было разглядеть. Мешал дождь. Было только слышно, как шлепают по грязи несколько пар ног. Прошло добрых десять минут, прежде чем я увидел двух коров, тащивших крытую брезентом повозку. Сбоку шагал человек в очках — он-то и вразумлял несчастных животных, которые явно выбивались из сил. За ним плелись двое детей: мальчик лет четырнадцати-пятнадцати и девочка лет десяти. Когда подвода приблизилась, я разглядел еще одного ребенка, совсем маленького, лет четырех, который, ухватившись ручонками за край повозки, семенил сзади. Под брезентовым навесом полулежала немолодая женщина.

— Майка! Перестань вертеть задом! Цо-бе! Ведь мы уже считай что дома, в своей степи. Еще каких-нибудь сорок верст, и все. Будешь теперь пастись на лугу, как до войны, — и кнут погонщика свистнул в воздухе.

Я нагнал подводу.

— Откуда и куда?

Погонщик поглядел на меня сквозь запотевшие стекла и, словно удочку, закинул кнут за спину.

— Откуда, спрашиваете? А откуда теперь возвращается народ? Из эвакуации. А куда? Домой. Реэвакуация. Эй-эй, Фиалка, ты опять за свое! Дом почуяла, так уже и ярмо тащить неохота.

— Шимен! Шимен! — послышался из-за навеса слабый голос женщины. — Останови подводу. Я немного пройдусь, а вместо меня пусть сядет Мойшеле.

— Я, мама, не устал, — сказал малыш и, как бы в подтверждение своих слов, тут же отпустил край повозки.

— Шимен!

— Лежи, лежи, не шевелись, тебе нельзя. Поди сюда, Мойшеле, — Шимен наклонился к малышу с темными задумчивыми глазами, с насквозь промокшими кудряшками и взял его на руки. — Он у меня как раз с сорок первого… будь он проклят, этот Гитлер!

— Как это вы позволяете такому крошке идти пешком?

— Майка с Фиалкой не потянут, им тяжело, — ответил вместо отца мальчик.

— Почему вы не поехали поездом?

— Долго рассказывать…

Только теперь я заметил, что борода у Шимена совсем седая, без единого черного волоска. Заросшее лицо выглядело измученным, щеки запали, нос заострился, очки, казалось, лишь чудом держатся на нем. Но походка у Шимена была солдатская. Прямой, как натянутая струна, он шагал наперекор дождю и ветру.

— Почему же все-таки не поездом? — повторил я.

— Это целая история…

— И вот так, пешком, вы проделали всю дорогу?

— Да, вот так, помаленьку-полегоньку, отмахали пятьсот с лишним верст.

— Пятьсот?

— Шимен, с кем ты там разговариваешь? — снова раздался голос женщины.

— Да тут с одним человеком. — Обратившись ко мне, Шимен тихо сказал: — Больна она, страх как больна, не дай бог никому. Прежде, до войны то есть, — продолжал он обычным голосом, — она у меня была богатырша, другой такой не сыскать во всем нашем поселке. А вот после родов заболела. Роды у нее были — врагу не пожелаешь. Ну скажите сами — можно такую больную везти поездом? Разве в поезде ей обеспечишь такой уход, как здесь, на подводе?

— Не слушайте его, — вмешалась женщина, высовывая голову из-под навеса. У нее были маленькие усталые глаза. — Вы не знаете, что это за упрямец. Сколько я его просила: Шимен, продай коров и повозку и давай поедем поездом. Нет и нет, уперся, и все. Раз я из поселка, говорит, эвакуировался со своей скотиной, стало быть, и реэвакуироваться должен, как положено порядочному хозяину. Ты, злодей, лучше бы на ребят поглядел да на самого себя. На кого ты похож! А ведь он у меня еще молодой, сорока не исполнилось.

Неожиданно коровы стали — и ни с места.

— Шимен, я слезу… Скотину тоже надо пожалеть.

— Сказано было, лежи!

Шимен поставил малыша на землю, подпер тяжелую подводу плечом и так гаркнул свое «цо-бе», словно погонял целое стадо.

Подвода тронулась.

Тем временем дождь перешел в настоящий ливень. Шимен остановил коров. Все семейство, кроме хозяина, залезло на подводу под брезент. Мы с Шименом укрылись под скирдой пшеницы. Стаскивая с ног грязные сапоги и перематывая портянки, он тяжело вздохнул, но тут же спохватился:

— Думаете, я устал? Нет, друг мой. Одно дело, когда уходишь из дома, и совсем другое, когда возвращаешься домой. Даже они, — он показал на коров, мокнущих под дождем, — даже они пошли резвей, чуть запахло степью.

По всему было видно, что сейчас он расположен поговорить, только не знает, как приступить к разговору, с чего начать.

— Да, — заметил я. — С больной женой, с маленькими детьми, и потащились в такую даль. Чего ради? Все едут поездом…

— А вот мне, мой друг, никак нельзя было, — ответил Шимен и, откинув голову, прислонился к скирде.

Несколько минут он сидел молча. Могло показаться, что он заснул. Дождь все усиливался. На лужах вздувались пузыри — верный признак, что зарядило надолго.

— Ай-яй-яй… и льет, и льет, а к чему он теперь, — проговорил Шимен, словно про себя.

— Да уж, поездка в такую погоду удовольствие небольшое.

Шимен как-то странно на меня покосился.

— Я, мой друг, не наемный возчик. Это возчик беспокоится о дороге, а крестьянина беспокоит посев. В такой дождь сеять нельзя.

Он повернулся лицом ко мне и вдруг без всяких вступлений начал рассказывать:

— Я, надо вам знать, потомственный крестьянин. Из старых херсонских колонистов. В Крым я приехал лет за пять до войны. Шурин мой меня туда вызвал. Написал, что живется ему — дай бог всякому. Правду шурин написал, и нам жилось там хорошо. Я приехал почти с пустыми руками, а за каких-нибудь два года стал, можно сказать, хозяином.

Когда началась война, — продолжал он, помолчав, — меня вызвал председатель и говорит: «Шимен, мы тебе поручаем скотину и лошадей, надо их переправить через пролив». Ладно. Скотина так скотина. Иаков, наш праотец, тоже был пастухом. Посадил я жену с детьми на воз, к возу привязал свою коровенку, и пустились мы в путь-дорогу. Из Керчи выбрались благополучно и остановились в кубанской станице Буховецк. Только принялись было за работу, как нас нагнала «добрая весть»: немец идет! Снова собрались, гоним стадо дальше. Тут, в дороге, оно и приключилось. Худо ей стало, моей благоверной. На девятом месяце была. Ох, друг мой, что вам сказать… Пришлось повернуть обратно. Еле-еле дотащились до Первомайска, от Буховецка верст восемнадцать будет, а на другой день моя Шейна родила. Честь имею поздравить с новорожденным сынком! Мальчонке и недели не исполнилось, а он уже узнал, что такое исход. Что делать, куда податься, немец-то уже в Буховецке!

«Семен, — говорят мне казаки, — оставайся-ка у нас в станице. Одну еврейскую семью мы уж как-нибудь спрячем». И я остался.

Шимен поежился, словно от холода, и со вздохом теснее прижался к скирде.

— Каждый день, чуть рассветет, мы с моим старшим уходили далеко-далеко в поле, пасли овец. Часто там и ночевать оставались. Жену с младшими детишками прятали в станице. Случалось, и неделя пройдет, а я не знаю, живы они, нет ли, они не знают, живы ли мы. Так вот и жили со дня на день. Вскоре мы услышали, что всех евреев расстреливают…

Сколько же это крымских евреев-земледельцев погубил Гитлер! Не успели убежать. Нас он тоже наверняка прикончил бы, не будешь же прятаться всю жизнь. Но нам повезло. Через два с лишним месяца Красная Армия снова заняла Кубань.

Шимен снял очки и вытер повлажневшие глаза.

— Поверите ли, когда наши пришли в станицу, не было солдата, чтобы увидел Мойшеле и не взял его на руки. Вы бы поглядели, как они его тискали, миловали-целовали и ревели над ним, точно это сын родной нашелся.

Словом, ожили мы. Казаки нам дали неплохую квартиру. Майка, моя крымчанка, в феврале благополучно принесла телочку — я назвал ее Фиалкой. Хлеба у нас было вдоволь, потому что я себя не жалел, работал не покладая рук. Но не думайте, что из-за одного заработка. Я перед нашей армией в неоплатном долгу.

Ну вот, а когда освободили Крым, жена мне и говорит: «Шимен, я хочу домой». — «Чудачка, — я ей говорю, — а чем тебе здесь плохо?» — «Пусть будет хуже, пусть кусок сухого хлеба раз в день, лишь бы дома».

Короче, она отправила письмо, и нам прислали вызов. Было это позапрошлой зимой. Но зимой ведь в дорогу не пустишься, верно? Я отложил на весну. А тут совхоз, где я работал, взял с меня слово, что я останусь до конца уборки. Вообще, надо вам сказать, нам, крымским евреям-земледельцам, не так просто было реэвакуироваться — какой колхоз или совхоз захочет отпустить хорошего хлебороба?

Тут Шимен встал и, несмотря на дождь, направился к подводе. Досказывал он уже на ходу:

— Стали собираться, а тут такая история. Шейна-то моя больна. Поездом ехать — не меньше трех пересадок. Легко это, а? Вот вам первое. Теперь другое: у меня осталась колхозная повозка, не бросать же ее. Ну и третье: свои две коровы — это что, пустяки? Да обе крымские, а теперь такие на вес золота. Гитлер-то кругом весь скот повырезал, стало быть, надо откуда-то привозить, а корова из другой местности, покуда еще она привыкнет к нашему климату, так что проку от нее мало. Словом, думал я, думал и решил: запрягу-ка я их обеих, мать и дочь, Майку с Фиалкой, в эту повозку, и дело с концом. Вот уже месяц, как мы в пути. Пятьсот верст прошагали. Еще день, много — два, и мы дома. Думаете, я не знаю, что меня там ждет? Одни голые стены. Но когда у тебя в хлеву стоит твоя собственная скотинка, значит, хватит и на одежонку, и на мебель, а понадобится соседу молока для детишек, тоже не откажем. Где бы мы ни проезжали, в любой деревне, в любом поселке, везде на меня показывали пальцем: «Вот это называется хозяин!» А теперь скажите сами — разве ради этого одного не стоило проделать такую дорогу?

* * *

Примерно недели через две мне пришлось побывать в одной из крымских деревень. Осень. Полуденный час. На солнце тепло, в тени прохладно. Шагая по длинной деревенской улице, я неожиданно встретил Шимена. Он тащил на спине мешок мякины. Увидев меня, он остановился. Сквозь очки мне улыбались черные веселые глаза.

— Ну, как дела?

— Идут дела, идут, — ответил Шимен. — Вон видите дом с зелеными ставнями? Знаете что? Подождите меня, я мигом, только мешок в конюшню занесу. Конюх я.

Через несколько минут Шимен ввел меня к себе во двор.

Посреди двора, под молодыми абрикосовыми деревцами, его жена, сидя на низкой скамеечке, доила Майку. Вторая корова, Фиалка, стояла задрав хвост, словно готовясь пуститься в пляс, и с довольным видом оглядывалась по сторонам.

— Ой, плохо бы нам пришлось, если б не его упрямство, — сказала мне женщина. — Сами понимаете, покупать молоко…

Мы вошли в дом. Голые стены, ни кровати, ни скамьи.

— Присаживайтесь, товарищ, — кивнул мне Шимен на подоконник. Сам он примостился рядом на чурбаке. — Все это пустяки, мой друг, — сказал он бодро. — Дом родной, вот что главное для человека. Как там говорится в наших молитвах? «Ашрей йошвей вейсехо». — «Благо тому, у кого есть дом».

1944

САНИТАР

Тихо отворилась дверь, и узкая полоска света ночной лампы в коридоре забралась к Ирме на подушку. Немного спустя в палату въехала высокая коляска на мягких резиновых колесах.

За полтора месяца, что Ирма лежит в больнице, коляска не раз въезжала в палату поздно ночью. Однако не было заметно, что тот, кого сейчас привезли, доставлен из операционной. Ирма заключил это, видя, как помогали больному перебраться на койку.

Пожелав новенькому доброй ночи, санитары, вытолкнули коляску в коридор и тихо прикрыли за собой дверь.

В палате снова разлилась густая тьма, и только изредка сквозь спущенные тюлевые гардины в нее вторгались желтовато-синие блики качавшегося уличного фонаря.

Никто, кажется, кроме Ирмы, не проснулся, а если кто и проснулся, то ненадолго и тотчас снова погрузился в крепкий глубокий сон, каким спят люди, избавившиеся наконец от своих недомоганий. Но Ирму, оперированного месяц назад, боли отпускали только на короткое время, давали вздремнуть часа два-три в сутки. Ему скоро снова предстоит лечь на операционный стол — рентген обнаружил еще один осколок. Двадцать лет спокойно пролежал этот осколок в легком и на двадцать первом вдруг дал себя почувствовать, да так, что временами не вынести страшную боль.

Никто из врачей открыто не говорил, что ему предстоит новая операция. Но Ирма, почти половину войны проведший санитаром на передовых позициях, в полевых госпиталях, научился понимать безмолвное переглядывание врачей, их иносказательную речь.

Рассказывая больным в палате про осколок, обнаруженный у него в легком, Ирма старался выглядеть совершенно спокойным и этим доказать, что готов в любую минуту снова лечь на операционный стол. В действительности же он своим притворным спокойствием хотел приготовить больных к тому, что им предстоит, и прогнать страх перед коляской.

Чуть ли не каждого, кого привозили в палату, Ирма встречал одними и теми же словами:

— Знаете, что я за операцию перенес? А вскоре мне предстоит снова лечь на стол! Но я даже нисколечко не боюсь. И чего бояться, когда ничего не чувствуешь, ну так-таки ничего. Я немало хирургов перевидел и говорю вам — не так уж просто найти таких хирургов, как в нашей больнице. Честное слово, говорю вам.

В такие минуты Ирма напоминал отца, который, желая заставить заупрямившегося ребенка принять лекарство, принимает его сначала сам и, каким бы оно горьким ни оказалось, ничем перед ребенком того не выдает, а, наоборот, старательно улыбается.

Чаще всего вел Ирма подобные разговоры с юнцами. Врачи и медицинские сестры знали об этом и старались больных помоложе помещать в палату, где лежал Ирма.

После ухода санитаров Ирму потянуло взглянуть на новоприбывшего больного, и не потому, что он мог оказаться совсем не молодым — сколько раз привозили в палату людей гораздо старше его самого, пятидесятилетнего Ирмы Сандлера! Просто хотелось взглянуть — человека среди ночи доставили на коляске, и его совершенно не слышно, даже вздоха не издал.

Нащупав в темноте стоптанные полотняные шлепанцы, Ирма слез с койки и на цыпочках подошел к кровати у окна.

Желтоватое пятно от качавшегося за окном фонаря упало на кровать, и Сандлер увидел, что больной смотрит на него.

— Вы не спите?

Как ни слаб был голос больного, Ирма тотчас догадался, что новоприбывший действительно еще очень молод и к нему можно обращаться на «ты».

— Может, тебе что-нибудь нужно? Ты не стесняйся… Тут больница. В больнице не стесняются.

Присев на стоявший рядом стул и поправив на больном сползшее одеяло, Ирма спросил:

— Что у тебя болит?

Парень показал рукой на живот.

— Что ж, ясно, — аппендицит. Нет? Тогда что же? Тебе, видимо, трудно говорить. Ну, спи, — Ирма поднялся, — об операции не думай. Это не больно. Ну нисколько не больно. Меня вот в прошлом месяце оперировали, и на днях будут опять оперировать… Мне предстоит операция потяжелее, чем у тебя, и, видишь, я совершенно не боюсь, Тут такие доктора — одним словом, нечего пугаться. Ну, спи, доброй ночи.

В коридоре возле столика с тусклой под зеленым абажуром лампой дремала дежурная сестра.

— Что вы не спите? — спросила она Ирму, усевшегося рядом на диван.

— Кто этот новенький, которого к нам привезли?

— Очень тяжелый больной, — дежурная сестра, молодая девушка с влажными пухлыми губами и веснушками под сонными глазами, оглянулась, словно собиралась выдать тайну, — его привезли с работы и хотели сразу оперировать, но у него, выяснилось, очень слабое сердце.

— Он же такой молодой!

— Этот молодой перенес такое! — Сестра снова оглянулась, посмотрела на дверь палаты и точно от боли закрыла глаза. — Я слышала, как он рассказывал врачу… Немцы ночью подожгли их деревню. Из целой деревни спасся он один. Родители выбросили его, босого, полураздетого, в окно на мороз и велели бежать через лесок в соседний хутор. Шесть лет ему тогда было. Ничто в жизни, видимо, не проходит бесследно — со временем все отзывается…

— Видимо, так, — сказал Ирма, погладив свою светлую курчавую бородку. — И что же решили?

— Ждут профессора… Да он, кажется, прибыл. Идите скорее в палату.

…Сквозь узкое запыленное оконце клети Ирма неотрывно следит за двумя немецкими солдатами, выгнавшими на баштан женщин и детей деревни. Его Ита тоже стоит со всеми по колени в сверкающем снегу и кидает в высокую корзину желтые дыни. Их трехлетняя дочурка Миля протягивает ручонки к дыням. В это же мгновение раздается выстрел. Все бросаются бежать. Кто-то рвется в дверь клети. Ирма из последних сил упирается и держит дверь. Вдруг слышит он голос жены:

— Сюда! Сюда! Ирма, открой!

На пороге стоит его Ита, а с нею два немца.

— Ирма, — обращается она к нему, — отдай им золотые часики с браслетом, что ты подарил мне к свадьбе. Иди покажи им, где это лежит.

Он лезет на чердак. Немцы подгоняют его. Ита тоже подгоняет — кричит ему:

— Что ты так долго возишься?

На чердаке Ирма разбрасывает кучи наваленного хлама, вытаскивает из-под груды рваных шлей и хомутов бидон со свеженадоенным молоком — даже пена еще не осела. Ита зажигает спичку, бросает в бидон, и домишко наполняется дымом и пламенем.

— Где наша Милка? — кричит Ита.

— Тут она. У меня на руках.

Втроем, бегут они по заснеженной степи, а пламя бежит за ними — вот-вот догонит.

…Свет зажегшейся люстры резко ударил Ирме в лицо. Он еще крепче сомкнул веки, словно боясь, что действительно увидит перед собой пламя, несущееся за ним по белой заснеженной степи.

— На кого вы так кричали во сне?

Когда Ирма освободился наконец от сна, а глаза привыкли к струившемуся с потолка ровному свету, высокий врач, спросивший его, уже стоял возле койки нового больного.

— Я таки громко кричал со сна? — спросил Ирма, нагнувшись к соседу.

— Тише, профессор идет.

Профессор не производил впечатления человека, среди ночи поднятого с постели. Он вошел твердым, размеренным шагом, по которому легко было узнать военного человека. Однако Ирме показалось, что профессор далеко не так спокоен, как старается показать при больном. Он почувствовал это в повышенно высоком и бодром тоне, с каким профессор произнес:

— Чепуха!

Сказанное профессором должно было означать то же самое, что Ирма несколько раньше сказал парню: «Сущие пустяки! Даже не чувствуешь».

Но его, Сандлера, профессор не введет в заблуждение своим бодрым «чепуха!». Новенькому, видимо, предстоит тяжелая и опасная операция.

При свете зажженной люстры больной у окна уже не казался Ирме таким молодым, может быть потому, что он знал — парень успел побыть в немецкой оккупации. Если бы сестра не рассказала Сандлеру об этом, он, возможно, сейчас так не приглядывался бы к больному, не заметил бы у него на лбу и в уголках рта морщин, придававших его продолговатому лицу выражение решимости. Следя за тем, как больной открывал и закрывал глаза, Ирма нашел в нем что-то сходное с собой. Когда его, Ирму, одолевают боли, он тоже не издает ни стона, а только закрывает глаза.

Никто в палате уже не спал, когда к постели нового больного подъехала коляска. В дверях, словно вверяя величайшую тайну, парень обратился к сестре:

— Ко мне должна прийти девушка, Кира… Впустите ее, пожалуйста.

— Хорошо, хорошо, — сестра улыбалась ему пухлыми губами, — мы всех к вам пустим. Все будет хорошо. Сам профессор будет вас оперировать!

Не узнать было Сандлера. Он шагал взад и вперед по длинному коридору. Когда кто-то из больных попытался заговорить с ним, он показал рукой на дверь операционной и шепотом произнес:

— С каких пор его там держат!

Не только продолжительность операции была причиной того, что Ирма расхаживал по коридору теми же тихими шагами, какими ходил, бывало, под окнами госпиталей, когда оперировали тяжелораненых, вынесенных им с поля боя. Ведь он, Ирма, был почти уверен, что молодые знают о войне лишь из рассказов родителей, из прочитанного в книгах, из виденного в кино, а через несколько лет, вероятно, будут смотреть на него, Ирму, как на человека, жившего в давние-давние времена, ну точно так же, как он смотрел бы теперь на солдата времен Александра Невского. И вдруг ему встретился юноша, который не понаслышке, а сам может рассказать, что такое война. Тем, что парень, отправляясь на операцию, назвал медицинской сестре имя своей девушки, напомнил он Ирме тяжело раненных солдат. Скольким девушкам мог бы он, санитар Сандлер, передать последний привет от их любимых…

Уже наступил день. Хождение взад и вперед по коридору, бессонная ночь, напряженное ожидание настолько утомили Ирму, что он вошел в палату и прилег на койку. Но не переставал прислушиваться к малейшему шороху за дверью. Каждого входившего спрашивал:

— Ну?

Больные смотрели на него с удивлением. У некоторых даже мелькнула мысль — не доводится ли новенький родичем Сандлеру?

Время шло, а койка возле окна все еще была пуста. В палате царила тяжелая, гнетущая тишина, и в тишине Ирма явственно услышал хриплый обессилевший голос: «Мы забыли прихватить вещи с собой…»

Но в то же мгновение он проснулся. Кажется, впервые в жизни случается ему видеть два раза подряд один и тот же сон. Это было вызвано, видимо, тем, что, расхаживая по коридору, Ирма раздумывал о своем ночном сне, словно желал из привидевшегося отобрать действительно происходившее. А происходившее в действительности, как ему потом рассказывали, выглядело так.

Из колхозного гаража вывели последнюю группу людей. Тех, что были заперты в хлеву, расстреляли днем раньше. В открытом поле, под огороженным холмиком, лежат они все. Там же его Ита с трехлетней дочуркой.

Среди выведенных из гаража пожилых людей были его тесть и теща. Оттого ли, что они не верили, будто их собираются переселить на новое место, или потому, что растерялись, но, уходя из дома, ничего с собой не взяли, чем выделялись среди остальных, стоявших с узелками и сундучками в руках.

Фашисты, может, не заметили бы этого, но теща вдруг обратилась к старшему:

— Горе мне, мы в спешке забыли прихватить наши вещи. — И, показывая на третью избу с края, сказала: — Через четверть часа вернемся.

Старший не боялся, что старик со старухой сбегут. Все же вынул револьвер и крикнул:

— Марш, да поскорее!

Теща схватила своего старика за руку, и оба пустились бежать.

Через четверть часа из трубы третьей избы с краю улицы повалил в синее солнечное небо густой черный дым.

Когда немцы взломали дверь, они в топившейся печи увидели догоравшие тулуп и валенки тестя, пальто тещи, одежду и белье. На полу валялись осколки вдребезги разбитой посуды. Из небольшого амбара, до самого потолка полного пшеницей, шел сильный запах керосина.

Тесть и теща как сквозь землю провалились.

Осмотрительно и опасливо старший с несколькими полицаями вошли в сарай и застыли: на чердаке, чуть отделив ноги от дощатого настила, стояла старая чета. Оба были в белом.

«Как сильна человеческая память, — думал Ирма, лежа с широко открытыми глазами, — ничего оттуда не исчезает. Если что-нибудь забываешь, приходит ночь и напоминает тяжелыми путаными снами. Человеческая память словно магнит. Она извлекает из самых сокровенных тайников такое, что часто кажется невероятным — могло ли подобное когда-либо случиться с человеком? И человек готов вступить в спор с собственной памятью.

Человеческую память, — продолжал размышлять Ирма, — можно сравнить с электрическим шнуром. Легкий поворот выключателя, и, как ни длинен шнур, сразу зажигаются все лампочки». Тем, что больной перед операцией назвал имя своей девушки, он прикоснулся к этому самому выключателю. Но не все лампочки зажглись. Ирма, как ни напрягался, все же не мог установить, кто виноват в том, что он, оставшийся в живых солдат Сандлер, до сих пор еще не выполнил последнего желания воинов, которых вынес из-под огня, — притупилась ли память, или, может, смертельно раненные ничего, кроме имен любимых девушек, не произносили?..

В палате и в коридоре стояла та же гнетущая тишина, что и прежде. Ирма прислушивался к ней и не заметил, как у него закрылись глаза. Он мгновенно погрузился в глубокий сон. Даже острая боль в легком, которую он ощутил во сне, не смогла пробудить его.

Когда Сандлер проснулся, оперированный уже лежал а своей койке у окна. Возле него сидела девушка со свежим детским лицом и с высоко взбитыми, словно прихваченными пламенем, отливающими медью волосами. Она, по-видимому, и есть Кира. Ирма представлял себе, что именно такой она и должна быть — стройная, молодая, с синими мечтательными глазами. У него тоже могла быть такая дочь, только постарше, в одних примерно годах с новеньким. Сандлер приглядывается к девушке — знает ли она, что парень, перед тем как лечь под нож, назвал ее имя? Надо сказать ей, непременно надо сказать. Знай Ирма, где живут те девушки, кому раненые передавали через него, оставшегося в живых санитара, последний привет, он пешком бы отправился к ним. Первое время после войны, когда Сандлер встречал, бывало, девушку с грустным лицом, ему хотелось подойти к ней и спросить — не служил ли ее любимый в той же гвардейской части, где служил он.

В течение дня возле койки больного перебывало столько юношей и девушек и они так заботливо убирали волосы с его лба, так нежно прикасались к его бледной руке на одеяле, что Ирма растерялся — какая из девушек Кира? Из разговоров посетителей возле койки он мог лишь догадываться, что все они работают на одном заводе, а больной — из их бригады.

Под вечер снова пришла та, со свежим детским лицом и синими мечтательными глазами. Возле его койки она застала смуглую девушку среднего роста с коротко подстриженными вьющимися волосами, чуть пухлые губы были у нее обиженно надуты. Но когда она смотрела на больного, ее лицо преображалось — темные глаза по-особому светились и обиженно надутые губы необыкновенно нежно улыбались. Видно было, что девушка сильно влюблена в этого парня, и остаться сидеть возле его койки, когда к нему пришла та, другая, кого все в палате между собой называли Кирой, было выше ее сил. Она уступила пришедшей стул и вышла из палаты. Больные сочувствовали ей.

Всякий раз, просыпаясь ночью, Ирма видел, что кто-то сидит возле койки у окна. Свет уличного фонаря был слишком слаб, чтобы разглядеть, кто там сидит. Но Ирма уверен — сидит она, Кира, и старался ничем не выдавать, что не спит. Лежал с закрытыми глазами и прислушивался к их шепоту. Его не занимало, о чем они говорят, ему просто было любо их тихое перешептывание, как любо щебетание птиц в саду на рассвете, журчание ручья, легкий шелест созревших колосьев. Раненые, просившие передать привет их девушкам, тоже мечтали сидеть со своими любимыми и шептаться. Его Миля, которая лежит в открытой степи под огороженным холмиком… Задумываются ли обо всем этом юноши и девушки по вечерам в скверах, где они, обнявшись, сидят и шепчутся? Парню у окна не нужно о том напоминать, но девушке, сидящей теперь возле его койки… Нет, он, Ирма, скажет ей, еще сегодня откроет тайну, которую больной доверил медицинской сестре, и, чтобы девушка поняла, расскажет ей о смертельно раненных восемнадцатилетних, девятнадцатилетних солдатах, вынесенных им с поля боя, расскажет, о чем они шептали всю дорогу.

Ирма не был вполне уверен в том, что он спал, когда стул возле койки у окна опустел. Уже было видно белое цветение яблоневого сада напротив. Улица словно дожидалась первого звона трамвая, что возвестил бы о начале дня.

Так прошел час, а может, и два, но, как сильно Ирма ни смыкал глаза, ему уснуть уже не удалось. Тогда он вышел в коридор. Окна были распахнуты, и можно было следить, как у горизонта перекрашивается ночное небо…

За столиком с погасшей лампой дремала дежурная сестра. Возле нее на диване сидела смуглая девушка с коротко подстриженными вьющимися волосами и чуть обиженно надутыми губами. Так это она просидела всю ночь возле больного!

— Вы бы прилегли… Принести вам подушку? — спросил Ирма, внимательно в нее вглядываясь, словно готов был увидеть нечто такое, чего раньше не замечал.

— Спасибо! — застенчиво ответила девушка. — Скоро пора на работу.

— Как так — на работу? Вы же всю ночь не спали.

— Ну и что?

Она произнесла это так, точно хотела спросить: а вам никогда не приходилось просидеть на крылечке целую ночь и сразу оттуда пойти на работу?

— Где вы работаете, если не секрет?

— На часовом заводе.

— У нас на машиностроительном, тоже работают девушки… А в колхозе, где я жил до войны, были девушки трактористки и шоферы. Девушкам, разумеется, больше пристало иметь дело с часами, чем возиться с тракторами и бульдозерами. Как бы то ни было, но девушка — все же девушка. Еда, понимаете, мне кажется гораздо вкуснее, когда подает официантка, а не официант. А вот в гардеробе, видите ли, когда мне подает пальто женщина…

Девушка, кажется, не слушала его, хотя все время кивала головой. Она, вероятно, готовилась услышать от него нечто другое, но Ирма Сандлер не нашелся и снова начал с того же:

— Работаете вы, значит, на часовом заводе… Теперь, по крайней мере, буду знать, кого винить, когда мои часы начнут отставать… С часами такое бывает, еще как бывает!.. Ну, а он где работает? — точно пытаясь выведать тайну, спросил Ирма.

— Кто? Леня? Мы с ним в одной бригаде.

— Ах, так… Я, собственно, иначе и не думал. Ну, а кто… — Он тут же сам себя оборвал и вместо того, чтобы спросить о девушке с синими мечтательными глазами, спросил: — Как вас зовут, если, разумеется, не секрет?

— Кира.

— Кира?

По-видимому, это было и для сестры, дремавшей у столика, неожиданностью, потому что она, точно так же как и Ирма, с недоумением уставилась на девушку.

— Да, Кира, — повторила та уже несколько растерянно. — Что вас так удивило?

Ирма отвернул голову, зажал в руке свою курчавую бородку и, глядя куда-то вверх, стал рассказывать о раненых, о том, что до сих пор не передал их последние приветы.

Вдруг он поднялся, провел рукой по коротко подстриженной голове Киры и, заглянув в ее широко раскрытые глаза, сказал:

— Когда Леню везли на операцию, он назвал ваше имя. Никогда не забывайте этого. — И, как человек, освободившийся наконец от тяжкого груза, Ирма усталой походкой отправился в палату. Рука его была влажна, и он не знал — оттого ли, что перед уходом прикоснулся ею к лицу Киры, или то были собственные слезы, которые старался скрыть от двух девушек, оставшихся сидеть в коридоре.

…Больше месяца пролежал Леня в больнице, и почти не проходило дня, чтобы Кира его не навещала. Она приходила обыкновенно вечером, после работы, просиживала два-три часа и уходила.

Но в тот день, когда вторично оперировали Ирму, Кира из больницы не ушла. Всю ночь не отходила она от его койки.

С тех пор, приходя в больницу, Кира больше времени проводила у кровати Ирмы, чем возле Лени, и, хотя знала, что врачи запретили Ирме говорить, не останавливала его, когда он принимался рассказывать о том, что было ей известно лишь из книг и кино. У Ирмы было что порассказать, а когда она, Кира, рассказала о себе, ее рассказ длился не больше пяти минут. За пять минут Кира выложила все — кто ее родители, где училась, как училась и сколько теперь зарабатывает.

Почему она, рассказывая о себе, умолчала, что Леня просто их мастер и что влюблена в него лишь как ученица в своего учителя, — Кира, собственно, и сама не знала. Быть может, потому, что Ирма не поверил бы ей. А может, потому она промолчала, что теперь и сама уже в это не верила.

1965

СОДЕРЖАНИЕ

Б. Миллер. По страницам прозы Самуила Гордона

ПОВЕСТИ

У виноградника. Перевод И. Гуревича

Цалел Шлифер. Перевод А. Фраймана

Единственная. Перевод автора

Переулок Балшема. Перевод М. Дубинского

РАССКАЗЫ

Домой. Перевод Т. Лурье

Санитар. Перевод И. Гуревича

Примечания

1

Шолом-алейхем — мир вам (приветствие).

2

Хомец — квашеный хлеб, запрещенный иудейской религией к употреблению в дни пасхи.

3

Бедарка — двухколесная повозка.

4

Шер — еврейский свадебный танец.

5

«Грозные дни» — еврейские религиозные праздники: Новый год и Судный день.

6

«Кол-нидрей» — молитва, читаемая в начале вечерней литургии кануна Судного дня.

7

«Миньен» — десять лиц мужского пола не моложе тридцатилетнего возраста. Это минимальное количество людей, необходимое по канонам еврейской религии для совершения публичного богослужения.

8

Строки из поэмы еврейского поэта Л. Квитко «Красная буря».

9

Идемте (англ.).

10

Я люблю вас (англ.).

11

Вы мне нравитесь (англ.).

12

Песенка из оперетты «Суламифь».

13

Гармата — пушка (укр.).

14

Херем — проклятие, изгнание из общества, анафема.

15

Элул — последний месяц года по еврейскому календарю, время осенних праздников.

16

«Либер» означает по-еврейски «любимый». Поэтому «любимый Либер» — произносится по-еврейски: «либер Либер».

17

Талес — покрывало, надеваемое во время молитвы.

18

Тора — пергаментный свиток с текстом Пятикнижия, выполненным от руки специальными писцами.

Content

Самуил ГОРДОН
ПОВЕСТИ, РАССКАЗЫ
Перевод с еврейского

ПО СТРАНИЦАМ ПРОЗЫ САМУИЛА ГОРДОНА

ПОВЕСТИ

У ВИНОГРАДНИКА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ЦАЛЕЛ ШЛИФЕР

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

ЕДИНСТВЕННАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

ПЕРЕУЛОК БАЛШЕМА

1

2

3

4

5

6

РАССКАЗЫ

ДОМОЙ

САНИТАР

СОДЕРЖАНИЕ

Примечания