Тисато Абэ

Да здравствует ворон!

弥栄の烏 八咫烏シリーズ

IYASAKA NO KARASU

Chisato Abe

Russian translation Copyright is arranged with Bungeishunju Ltd., Tokyo and Tuttle-Mori Agency, Inc., Tokyo

Copyright © ABE Chisato 2017.

All rights reserved.

Originally published by Bungeishunju Ltd., 2017

Cover illustration by NATSUKI

© Румак Н.Г., перевод на русский язык, 2023

© ООО «Издательство АСТ»,

ООО «Реанимедиа ЛТД.», 2023

Словарь страны Ямаути

Ямаути

Мир, по преданию созданный горным божеством Ямагами-сама. Управляет этой страной род Сокэ, его старейшина зовется Золотым Вороном. А власть над землями в разных ее частях поделили между собой четыре аристократических семейства – Восточный, Западный, Южный и Северный дома.

Ятагарасу

Обитатели мира Ямаути. Вылупляются из яиц, могут обращаться в птиц, но обычно предпочитают человеческий облик. Аристократов, особенно тех, что живут в Тюо, называют «мия-карасу», что значит «благородный ворон», торговцев – «сато-карасу», то есть воронами-поселенцами, а простой народ из провинции, который работает в поле и занимается ремеслом, – «яма-карасу», горными воронами.

Запретные ворота Кин-мон

Ворота, которые ведут на священные земли, где обитает Ямагами. В зале у ворот стоят гробы всех прошлых Золотых Воронов.

Дворец Сёёгу

Ранее в нем жил молодой господин – сын правителя из дома Сокэ и наследник престола, который станет следующим Золотым Вороном. После переезда двора здесь разместили казармы.

Дворец Окагу

Подобно тому как в Токагу живут супруга и наложницы правителя, в Окагу поселяют претенденток на звание жены наследника – дочерей влиятельных аристократов, таким образом представив их ко двору. Обычно ту, на которую наследник обратит свой взор, выбирают ему в супруги. Получив титул госпожи Сакуры, она управляет дворцом.

Рёунгу, дворец Защиты от облаков

Когда-то в этом тихом месте стояло множество храмов и святилищ, куда перебирались принявшие постриг благородные вороны, однако после очередного вторжения обезьян сюда из Тюо перенесли двор и перевезли многих ятагарасу.

Таниай

Теневое сообщество, где разрешены веселые кварталы и игорные дома. Полностью самостоятельная организация, которая существует отдельно от легального мира, но при этом подчиняется установленным правилам.

Ямаути-сю

Личная гвардия дома Сокэ. Кандидаты в высшие военные чины проходят суровое обучение в академии Кэйсоин, и лишь те, кто продемонстрировал выдающиеся успехи, получают статус телохранителей.

Кэйсоин

Академия, где обучают Ямаути-сю. Юношей принимают сюда на воспитание, после чего они продвигаются в обучении, последовательно получая статусы «семечек», «побегов» и «стволов».

Уринтэн-гун

Войско под командованием главы Северного дома, созданное для защиты Тюо. Иногда его также называют «Ханэ-но-хаяси», Лесом крыльев.

Персонажи

Надзукихико – молодой господин, наследник престола. Рожден в доме Сокэ и правит племенем ятагарасу как Золотой Ворон.

Юкия – когда-то служил у молодого господина пажом, позже стал лучшим выпускником Кэйсоин и был принят в Ямаути-сю. Внук Гэнъи – главы Северного дома и командующего Уринтэн-гун.

Масухо-но-сусуки – дочь Западного дома, несравненная красавица. Прежде стремилась занять место официальной супруги молодого господина, но по собственной воле отказалась от мирской жизни и стала главной придворной дамой у Хамаю.

Хамаю – госпожа Сакура. Официальная супруга молодого господина. Дочь Южного дома, высокая, мужеподобная. В детстве одно время жила при храме как простолюдинка.

Нацука – единокровный старший брат молодого господина, настоятель монастыря Мэйкёин. Уступил статус наследника молодому господину, однако его мать, строившая интриги с целью вернуть престол сыну, и ее окружение когда-то пытались убить молодого господина.

Рокон – телохранитель Нацуки, священник в монастыре Мэйкёин.

Сумио – служит в Ямаути-сю, глава отряда телохранителей молодого господина. Простолюдин по происхождению, однако проявил выдающиеся способности к наукам и военному делу.

Сигэмару – служит в Ямаути-сю. Близкий друг Юкии со времен Кэйсоин. Крупный телом, однако добрый по характеру, пользуется всеобщей любовью.

Акэру – приближенный молодого господина. Младший брат Масухо-но-сусуки. До своего ухода из Кэйсоин учился вместе с Юкией и другими.

Тиха́я – служит в Ямаути-сю. Молчаливый и неприветливый. Во время учебы в Кэйсоин Акэру с друзьями спасли его вместе с младшей сестрой от серьезных неприятностей.

Итирю – служит в Ямаути-сю, сэмпай Юкии. Во время учебы в Кэйсоин жил в одной комнате с Юкией, Сигэмару и Тихаей.

Харума – служит в Ямаути-сю, кохай Юкии. Во время учебы в Кэйсоин был похищен обезьянами, но вскоре спасен.

В некое время

долго лили дожди, и все поля – рисовые и суходольные – оказались испорчены. Жители деревни не знали, как быть, и обсуждали, нельзя ли что-нибудь сделать, чтобы солнце снова вышло. В это время к ним обратился Ворон:

– Привет вам. Я вижу, дела ваши плохи. Если накормите меня, я попрошу Ямагами-сама и сделаю так, что небо прояснится.

Жители деревни были готовы ухватиться за любую возможность, поэтому поделились с Вороном своей едой, и случилось невероятное: темные тучи тотчас разошлись в стороны.

С тех пор, когда жителям деревни нужно было солнце, они всегда просили об этом Ворона. Со временем тот так растолстел, что как-то раз не удержался в воздухе и упал в озеро. Видевшая это Обезьяна захохотала:

– Ну-ка, ну-ка! Если будете кормить не Ворона, а меня, я попрошу Ямагами-сама и сделаю так, что небо прояснится.

Когда жители деревни

сделали так, как сказала Обезьяна, небо действительно прояснилось, поэтому теперь они стали обращаться к ней, но и Обезьяна вскоре растолстела и упала с дерева. Видевший это Ворон тоже посмеялся над ней.

Поняв, что жадничать плохо, Ворон и Обезьяна договорились делить между собой обязанности. Говорят, что с тех пор, когда жителям деревни нужно было обратиться к горному божеству, они подносили угощения Ворону и Обезьяне поровну.

Из «Легенд родной земли, услышанных и записанных», «Рассказ о Вороне и Обезьяне, прислужниках Ямагами-сама»

Глава первая. Открытие ворот

Неяркие весенние лучи бросали белый отблеск на раскрытый учебник, лежавший на письменном столе. Юкити поднял голову и со стоном потянулся. Ему долго пришлось разбирать мелкие буквы, поэтому глаза болели, словно в них насыпали песка. Он решительно встал, протянул руку и раздвинул дверь – прохладный ветерок ласково коснулся его щек.

На заднем дворе цвела сакура. Под солнечными лучами каждый тоненький нежно-розовый лепесток сверкал так, что глазам было больно.

На его родине горная сакура широко раскидывала ветви и цвела пышным цветом, привыкшая к свободе и раздолью. Здесь же ухоженные деревья смотрелись столь утонченно, что казалось, даже упавшие лепестки подлежали строгому учету. Вместе с тем еле уловимый аромат в прохладном воздухе рождал в памяти образы набеленных благородных дам при дворе: красивые и желанные, они, однако, смотрели надменно, и подойти к ним было не так-то легко.

Скоро уже начнется обучение в Кэйсоин, академии, где готовили Ямаути-сю – гвардию дома Сокэ. Ее успешно окончили дядя и старший брат Юкити. С тех пор как мальчик сдал вступительные испытания, он переехал в Тюо, где находился на попечении обитателей придворной усадьбы Северного дома. Вместе с воинами он тренировался, а когда противника не находилось, штудировал учебники, над которыми три года корпел брат.

Книги вовсе не выглядели потрепанными и ничем не уступали новым. Юкити вздохнул, вспомнив брата: отдавая их, тот как бы между делом сказал, что запоминал все после первого прочтения.

Вдруг снаружи раздался голос:

– Юкити! Иди-ка сюда!

Это был Киэй, который и пригласил мальчика остановиться в усадьбе. Юкити быстро выскочил на улицу: у главных ворот оживленно шумели. Рядом с Киэем он увидел того, кого только что вспоминал.

– Братец Юкия!

– Малыш Ти! Готов ехать? – с улыбкой спросил брат, который был старше Юкити на пять лет.

Когда-то Юкия производил впечатление кроткого и спокойного мальчика, потом вытянулся, подрос и стал приятным юношей. Густые черные волосы, собранные в узел, а на лаково-черном уэ выделяется алый шнур и отличный меч, украшенный золотом. Глядя на великолепную фигуру молодого человека, трудно было поверить, что это тот самый мальчишка из Тарухи.

– Привет! – Из-за спины Юкии приветливо выглянул друг брата, Сигэмару.

Этот казался огромным, как медведь, и несколько лет назад этих двоих можно было принять за отца и сына, настолько бросалась в глаза разница между ними. Однако теперь, когда Юкия вырос, они уже больше походили на друзей. Симпатичный нос картошкой, ласковые круглые черные глаза – Сигэмару с самой первой встречи понравился Юкити.

Великан гордо заявил:

– Наконец-то объявили результаты состязания Сёрэй[1]. Теперь твой брат официально станет тактиком Кэйсоин.

– Правда?!

В число знатоков воинского искусства входили тактики Ямаути-сю, офицеры Уринтэн-гун и отошедшие от дел специалисты по военному делу, которых приглашали на заседания штабов независимо от их происхождения и места службы. Выдающихся же мастеров тактики и стратегии назначали наставниками в Кэйсоин, чтобы обучать воспитанников.

В чрезвычайных ситуациях всех специалистов вызывали в главный штаб, где представители Ямаути-сю и Уринтэн-гун вместе управляли войсками. В прежние времена любые разногласия военачальников рушили систему, но сейчас высший пост Уринтэн-гун занимал князь Гэнъя, родной дед Юкии. Поэтому назначение Юкии в штаб снимало противоречия между двумя войсками и, похоже, было выгодно и тем и другим.

Киэй радостно заявил:

– Позволь еще раз поздравить тебя. Ведь в последнее время в штаб отправляли таких никчемных людей, что следовать их указаниям было пыткой. Я горжусь тем, что выбрали тебя.

– Благодарю. – Юкия с улыбкой ответил на слова Киэя без всякого зазнайства, и Юкити охватило какое-то странное чувство.

У них с братом были разные матери. Мать Юкии, которая умерла сразу после его рождения, принадлежала Северному дому, и ее сын приходился Киэю двоюродным братом, а мать Юкити когда-то ей прислуживала. Выросший в семье мачехи Юкия раньше терпеть не мог, когда говорили о его родстве с Северным домом, при этом на его лице даже появлялось отвращение, но с какого-то времени он перестал сопротивляться.

– В Кэйсоин будешь учиться у собственного брата, Юкити, – заявил Сигэмару.

Услышав это, задумавшийся было Юкити ахнул.

– Не хочешь быть его учеником? – заботливо спросил великан, и мальчик тут же замотал головой.

– Я всегда знал, что у брата выдающиеся способности.

Он был вовсе не против уроков от Юкии, да они и так наверняка частенько будут видеться в академии.

Когда ятагарасу осознали всю опасность обезьян-людоедов, которые научились проникать в эти земли через гору Тюо, Кэйсоин отдали в распоряжение Ямаути-сю. Двор и власть переместили из столицы в Рёунгу, а во дворце молодого господина и в Кэйсоин разместили военных. В Рёунгу всем заправлял истинный Золотой Ворон – молодой господин и наследник престола Надзукихико.

Золотым Вороном называют представителя дома Сокэ, которому подчиняются все ятагарасу в Ямаути. Однако истинный Золотой Ворон – создание особенное. Он обладает всем, что необходимо для правления страной, но рождается лишь раз в несколько поколений, и пока его нет, обязанности правителя выполняет его воплощение. В нынешнюю эпоху истинным Золотым Вороном считали Надзукихико, а воплощением – его отца.

Воспользовавшись суматохой после очередного вторжения обезьян, наследник взялся руководить переездом двора и, таким образом, сумел захватить реальную власть. И теперь, когда он открыл запретные ворота Кин-мон, а нынешний правитель ни в коей мере не стремился выйти на сцену и взять управление страной в свои руки, все чаще раздавались голоса за официальную передачу престола. Об этом заговорили даже священники. Притом правой рукой молодого правителя стал не кто иной, как старший брат Юкити – Юкия.

– Ты ведь сегодня не дежуришь, верно? Что будешь делать? Если не занят, можешь идти, – сказал Киэй, и Юкия поблагодарил его.

– Спасибо. Мне нужно здесь кое-что забрать. – И он поглядел на служанку с довольно большим свертком. – Мне привезли лечебную настойку из Тарухи. Говорят, она придает силу…

Киэй кивнул и осведомился:

– Для госпожи Сакуры?

– Да. Схожу навещу ее.

Супруга молодого господина, госпожа Сакура, вот уже десять дней как слегла. Первое время, услышав эту новость, все оживленно судачили: уж не понесла ли она? Но, судя по всему, причиной действительно было просто плохое самочувствие.

Одновременно с двором на соседнюю гору перевезли и весь дворец Окагу, которым заправляла госпожа Сакура. Поговаривали, что ей теперь приходится ютиться в храме, который намного меньше ее прежних покоев.

– Благородным дамам, наверное, тяжело приходится в горном жилище. Если мы можем что-то для нее сделать, не стесняйся, говори, – как-то задумчиво предложил Киэй, и Юкия серьезно кивнул.

– Думаю, госпожа Сакура будет очень рада. Что ж, позвольте откланяться.

– Передавай привет Его Высочеству. А банкет в честь твоего назначения мы еще устроим. Не подведи!

– Конечно! Ну, бывай, Юкити.

– Учись как следует! – приветливо помахал рукой Сигэмару, и они вдвоем с Юкией вышли за ворота.

Раньше никто и помыслить не мог, что брат будет общаться с высокородными господами, а теперь это стало для него обычным делом. Да и привычка домашних считать его бестолковым теперь казалась немыслимой. Юкити страшно радовался и гордился тем, что брат добился признания, но в то же время легкая грусть чуть тяготила его сердце.

* * *

Глядя на провожавшего их взглядом Юкити, Сигэмару серьезно пробормотал:

– Сразу видно – братья. Вы так похожи!

Юкия вздрогнул и взглянул в лицо друга:

– Что ты врешь, Сигэ! Никто, кроме тебя, такого не говорил!

Чертами лица Юкия резко отличался от своих двух братьев. Конечно, ничего удивительного в этом не было, ведь у них разные матери, и он часто слышал: «Да вы совсем непохожи». А вот обратного еще никто не говорил.

Сигэмару не понял, чем так рассердил Юкию.

– Знаешь, сначала я не заметил, но твой братишка сейчас совершенно такой же, как ты при нашей первой встрече.

– Правда, что ли?

– То ли голосом, то ли общим настроем… Думаю, он будет все больше и больше походить на тебя. А чего ты так взъелся?

Юкия пожевал губу. Вот поэтому-то ему и нравился Сигэмару, способный без всякой задней мысли высказать что-нибудь эдакое.

– Ладно, пойдем.

Он откашлялся, пытаясь отвлечь внимание друга, и с шорохом распустил поясной шнур. Повесив меч и ленту на шею, Юкия перекувыркнулся и обернулся птицей. Сверток он ухватил средней лапой, а двумя другими оттолкнулся от земли и взлетел. Сигэмару тоже оборотился, и они вдвоем полетели на запад, словно скользя вдоль крутого обрыва с его усадьбами на платформах.

Похоже, на самой вершине шел снег: сверху дул холодный ветер и вокруг заплясали редкие белые хлопья. Попавшийся навстречу дозорный, увидев мечи и ленты, отсалютовал с коня и улетел. Больше они никого не встретили, хотя еще совсем недавно здесь можно было увидеть местных жителей в ярких одеждах и купцов, доставляющих товар. Как все изменилось!

Под ними проплыли усадьбы аристократов и кварталы развлечений, а дальше начался девственный лес. Когда поредела и зелень, у самого пика горы Рёундзан, что возвышалась к северо-западу от Тюо, показались бесчисленные храмовые постройки – Рёунгу. Именно сюда перенесли двор сразу после того, как стало ясно, что обезьяны-людоеды пришли со священных земель близ вершины горы Тюо.

На горе с давних времен стоял монастырь Рёунъин: все воплощения Золотого Ворона удалялись туда после отречения. Рядом выстроили женский монастырь Сиунъин для знатных дам из семьи правителя, оставивших мирскую жизнь, и постепенно вокруг возникло множество храмов. В отличие от горы Тюо, которая была застроена усадьбами аристократов, эта гора считалась местом удалившейся от мира знати, и с какого-то момента Рёунъин и Сиунъин стали называть просто Рёунгу.

Еще год назад здесь царила тишина, а теперь множество лавок и шатров стояло по обе стороны аккуратных дорожек к храмам. Первое время многие аристократы, узнав об обезьянах, пытались укрыться в отдаленных районах страны. Однако, когда воплощение Золотого Ворона с супругой перебрались сюда, большинство последовало за ними и обосновалось в храмах Рёундзан благодаря протекции кого-нибудь из родственников. За ними стали собираться и те, кто почуял поживу, и теперь почти весь призамковый город Тюо тоже переехал сюда.

Когда впервые заговорили о переезде двора в это место, Юкия и другие сторонники молодого господина все как один выступили против: Рёунгу находился слишком близко к тому пути, которым приходили обезьяны. Если люди действительно хотели обезопасить себя, лучше было покинуть центр страны и искать убежища в провинции. Однако это заявление молодого господина и его гвардии не нашло отклика.

Землями в разных частях страны Ямаути управляли четыре дома: Восточный, Южный, Западный и Северный. Они вели свое происхождение от четырех детей первого Золотого Ворона. Чиновниками при дворе также служили, как правило, выходцы из тех же родов, и в каждом ведомстве заправляла та или иная клика. Для того чтобы правитель перебрался в провинцию, нужно было выбрать какой-то из четырех домов, но каждый настаивал, чтобы двор оказался именно на их земле и нигде больше.

Очевидно, благородные вороны и приверженцы наследника очень по-разному воспринимали наступивший кризис. Пять лет назад нападению обезьян подверглись окраины северных земель, причем самые отдаленные районы, пролегающие у края гор. Лишь немногим военным довелось почуять запах крови и содрогнуться от вида разбросанных по земле костей и засоленных тел соплеменников. Да и в прошлом году, когда обезьяны похитили воспитанника Кэйсоин, возвращать его отправился сам молодой господин с группой своих телохранителей. Разумеется, военные и сторонники наследника чувствовали, насколько опасны обезьяны, в то время как аристократы плохо осознавали нависшую над ними опасность и действовали на удивление вяло.

С особой неохотой предложение уехать в провинцию восприняла супруга правителя – Госпожа в Лиловом. Именно она сейчас больше всех сопротивлялась и не давала молодому господину ни капли власти. Она же в один голос с его противниками заявляла, что никогда не подчинится его указаниям, и настаивала, что правитель не должен покидать Тюо и что она останется там вместе с супругом. Поговаривали, будто она боялась, как бы молодой господин не прибрал двор к рукам в ее отсутствие.

Так, в раздумьях и сомнениях было принято половинчатое решение: для начала перебраться на соседнюю гору, во дворец Рёунгу. Юкия как кандидат на штабную должность с первого дня призывал благородных воронов к отъезду в провинцию. Когда его призывы ни к чему не привели, он, хоть и предвидел такой исход, не мог избавиться от сильнейшего разочарования. Впрочем, решение изменить нельзя. Теперь оставалось лишь делать все возможное, готовясь к худшему.

Военные сообщили, что на секретном совещании решено всю гору Рёундзан превратить в крепость. Нужно было привезти к храмам побольше оружия и припасов, собрать людей для охраны периметра. Тех, кто из-за отъезда двора понесет убытки, наймут вместо рабочей силы, мобилизуют и Уринтэн-гун, чтобы строить укрепления.

Вот что происходило на Рёундзан. Пока нельзя было сказать, к худу это или к добру. Юкия всем сердцем желал, чтобы тот момент, когда это станет известно, никогда не настал.

Всю местность вблизи вершины – территорию нового «дворца» – окружила огромная оштукатуренная стена. От главных ворот протянулась широкая дорога, а по обе стороны ее выстроились храмы – поменьше, чем сам Рёунъин. В конце дороги в самом разгаре постройка заслона от нападения обезьян.

Храм Сиондзи, заменивший теперь дворец Окагу, скрывался позади Рёунгу и довольно далеко от хорошей дороги. Его выстроила семья правителя несколько поколений назад, молясь о развитии лечебного дела в Ямаути. Здесь тоже стояло несколько святилищ, однако они представляли собой скромное зрелище по сравнению с Рёунъин и Сиунъин, полностью украшенными великолепной резьбой. На территории дворцов не было ограждений, вместо этого их окружали ухоженные участки с лечебными травами.

Заметив подлетавших Юкию и Сигэмару, охранник жестом пригласил их спуститься. Когда те приземлились во внутреннем дворе и обернулись людьми, их учтиво проводили в комнату, где они увидели хорошо знакомые лица.

– А вот и вы.

– Лечебное саке добыли?

Старший телохранитель Сумио приветствовал их взмахом руки, а Акэру, приближенный молодого господина, привстал, чтобы поздороваться.

Сумио смуглый, маленький и при первом взгляде производит впечатление проказливого мальчишки. На самом же деле эта внешность никак не соответствовала его сущности: этот спокойный по натуре юноша хоть и происходил из простонародья – горных воронов, как презрительно называли их благородные, – но обладал выдающимися способностями как в военном деле, так и в науках и окончил Кэйсоин лучше всех на своем курсе.

Акэру, наоборот, мог похвастаться самым что ни на есть благородным происхождением, будучи сыном не просто одного из четырех домов, но отпрыском главной ветви Западного дома. Большие глаза, маленький рот, необычного рыжеватого оттенка волосы – лицом он напоминал утонченную красавицу, однако тоже поступил в Кэйсоин в надежде стать Ямаути-сю. Правда, он не сумел окончить академию и служил приближенным Его Высочества. Несмотря на свое благородное происхождение, Акэру вовсе не презирал Сумио и, даже начав службу у молодого господина, наладил с телохранителем хорошие отношения.

Юкия надеялся прибыть сюда раньше, однако задержался дольше, чем предполагал. Он показал свой сверток.

– Саке при мне, как видите.

– Вы уже навестили госпожу Сакуру? Эх, я тоже хотел с ней встретиться, – с сожалением вымолвил Сигэмару, почесывая макушку. – Хоть бы через ширму пожелать ей выздоровления.

Супруга молодого господина всегда вела себя приветливо с людьми низкого происхождения, что нельзя было назвать обычным для высокородной девицы, и всячески заботилась о них.

– Нет, нас сестрица тоже не пропустила.

– Как так?! Неужели ей так плохо? – Юкия невольно перешел на шепот, но не успел Акэру ответить, как у двери возник чей-то силуэт.

– Не настолько, чтобы вы беспокоились.

Спадающие блестящими волнами красивые волосы рыжеватого оттенка не могли не вызывать восхищение. Перед ними стояла старшая сестра Акэру, главная придворная дама госпожи Сакуры – Масухо-но-сусуки.

Сейчас она носила не такие яркие одеяния, как раньше: видимо, выбирая более подобающие ее статусу, однако не менее утонченные. От внимательного взора не укрылись бы роскошные узоры коутики – белые на нежно-алом.

– Просто усталость накопилась. Вот мы и решили воспользоваться случаем и дать ей отдохнуть.

Когда красавица энергичным шагом вошла в комнату к посетителям, мужчины поспешно выправили осанку.

– Но почему…

– Что «почему»? – Масухо-но-сусуки пристально посмотрела на озадаченного Сигэмару. – Если госпожа Сакура ласкова с вами, не стоит воспринимать это как знак особого расположения. Вы ведь не думаете, что вас пустят в спальню к молодой даме, к тому же супруге вашего же хозяина?! Надо же, какие дерзкие мысли!

С этими словами она почему-то презрительно взглянула на Сумио. Тот под ее острым взором проблеял какие-то оправдания:

– Я ведь уже извинился за это. Просто госпожа Сакура говорила, что не нужно обращать внимание на сословные различия…

– При чем здесь какие-то сословия?! Речь о приличиях в отношениях между мужчинами и женщинами!

Глядя на кипящую Масухо-но-сусуки, Сумио совсем стушевался и умолк. Сигэмару, тоже напуганный, только и мог что повторять извинения. Да и Акэру, видимо уже получивший такой же выговор, сидел с кислым видом, будто набил рот солью.

Вздохнув про себя, Юкия посмотрел на растерявшихся приятелей и спокойно встал перед Масухо-но-сусуки.

– Госпожа, вы совершенно правы. Мы повели себя неподобающим образом.

Склонив перед дамой голову, он развязал сверток, который держал под мышкой.

– Однако мы тоже беспокоимся о госпоже Сакуре. Поймите нас правильно.

Улыбнувшись, он протянул Масухо-но-сусуки бутылку с настойкой и еще что-то завернутое в красную бумагу:

– Это питательная настойка из Тарухи. И вот еще.

В бумаге оказались сладости: сахарные конфетки в форме цветов сакуры и мелкие изящные карамельки.

– Что это?

– Мы, мужчины, многого не понимаем, и потому дамы сердятся на нас, но вы столько для нас сделали, и мы вам искренне благодарны.

Переводя взгляд с Юкии, который заливался соловьем, на конфеты, Масухо-но-сусуки явно не знала, как ответить.

– Спасибо вам большое, – продолжал тот. – Вам здесь наверняка приходится нелегко, но если что-то понадобится, то обязательно сообщите.

Нерешительно улыбаясь, Масухо-но-сусуки неопределенно качнула головой, не в силах скрыть замешательство:

– Благодарю.

– Бутылка тяжелая, позвольте донести до кладовой, – невозмутимо предложил Юкия, и дама кивнула.

– Будь любезен. А вы подождите здесь, пока не появится молодой господин.

Напоследок она бросила холодный взгляд на Сумио и повела Юкию за собой.

Когда их шаги затихли, Сумио устало вздохнул. Акэру не знал, куда деваться, ощущая напряжение между друзьями. Сигэмару же, наблюдавший за происходящим с недоуменным видом, наивно спросил:

– Господин Сумио! Что вы такого сделали госпоже Масухо-но-сусуки?

Сумио что-то прохрипел, но Акэру с криком «Болван!» треснул Сигэмару по плечу.

– А ну иди сюда. – И, схватив великана за рукав, вытащил его в коридор.

Отойдя достаточно далеко, чтобы их не услышали, Акэру глубоко вздохнул:

– Умоляю, не лезь в это. У меня сердце разрывается, когда поднимается эта тема.

– Извини. А что случилось-то?

Акэру, оглядев коридор, прошептал:

– Только это секрет. Понимаешь, сестрицу и Юкию пытались сосватать.

Сигэмару выпучил глаза.

– Чего?! Первый раз слышу. Неужели это правда?!

– Это хуже кошмарного сна, но да, это правда. Масухо-но-сусуки старше, но ненамного, и положением внук главы Северного дома и дочь Западного вполне равны. К тому же сватовство не состоялось, так что почти никто об этом не знает.

– Когда это случилось?

– Довольно давно. Я еще был в Кэйсоин.

– Я не знал. – Сигэмару помотал головой. – Но почему твоя сестра злится на Сумио?

– Потому что это он предложил Юкию ей в мужья.

Очень многие просили Масухо-но-сусуки – первую красавицу Ямаути – отказаться от пострига и вернуться в мир. Молодой господин и госпожа Сакура тоже желали ей счастья и, выслушав предложение Сумио, сочли его приемлемым.

Однако, когда об этом спросили саму даму, она отказалась, внезапно страшно разгневавшись: «И кто же придумал такую глупость?!» С тех пор Масухо-но-сусуки злилась на Сумио и питала к нему недоверие, а разговоры о сватовстве прекратились, так и не дойдя до «жениха».

Его Высочество с супругой высоко ценили Юкию, но Акэру в глубине души вздохнул с облегчением, узнав, что этот сухарь не станет ему братом. Он ни секунды не сомневался, что этот союз был бы проклят и никому не принес счастья. Однако Сигэмару никак не мог сообразить, в чем дело.

– Не понимаю, что у этих девиц в голове. Почему твоя сестра так рассердилась?

В ответ на такой простодушный вопрос Акэру скривился:

– Так ведь ей пытались предложить в мужья прекрасно всем известного Юкию, даже не спросив ее мнения! Разумеется, она разозлилась!

Сигэмару почесал голову.

– Но ведь он ей нравится.

– Да.

– Обычно люди радуются, когда им предлагают брак с любимым человеком.

– Чего?! – раздался изумленный вопль. – Что за ерунда?! Как тебе в голову могло прийти такое?!

– Так ведь и господин Сумио поэтому предложил Юкию, разве не так?

Потрясенный Акэру потерял дар речи.

* * *

– Так что там на самом деле?

От этого тихого голоса сердце Масухо-но-сусуки подпрыгнуло в груди. Она взглянула на шедшего рядом Юкию. Тот чуть улыбался, но при этом пристально наблюдал за лицом дамы.

– Что значит «на самом деле»?

– Как я понимаю, госпожа Сакура не просто приболела.

Сталь в его мягком голосе говорила о том, что обмануть себя он не позволит. Масухо-но-сусуки хотела отшутиться: мол, что ты такое говоришь, но растерялась и замолчала.

– Я не могу… У меня нет права говорить об этом.

– Ясно. Вот, значит, как…

Юкия не стал настаивать.

– Простите, что осмелился спросить. Хорошо бы госпожа Сакура скорее поправилась.

Металл исчез из его голоса.

Они добрались до кладовой и отдали смотрителю бутыль. Юкия собрался уже вернуться к остальным, но Масухо-но-сусуки остановила его.

– Подожди. Я тоже кое о чем хотела спросить.

– Конечно, если только я в состоянии буду ответить.

– Почему вы не боретесь с этой ложью?

– С какой ложью?

– С той, которая утверждает, будто проникновение обезьян через гору Тюо – возможно, неправда.

В последнее время среди благородных воронов распространялись очень убедительные слухи о том, что обезьяны на самом деле попали в Ямаути не через Тюо, а из провинции.

И действительно, пострадали именно поселения у края гор, а врагов за Кин-мон видел только молодой господин да его немногочисленные прислужники. Поговаривали, будто двор опасается объявлять, что обезьяны пришли от внешних границ, чтобы жители с окраин не сбежались в Тюо, поэтому чиновники нарочно вводят народ в заблуждение.

Но Юкия только усмехнулся:

– Какие глупости. Госпожа Масухо-но-сусуки прекрасно знает, что это неправда.

– Вот поэтому я и не могу понять, почему вы позволяете этой лжи распространяться! Ведь многие благородные вороны остались в столице, приняв ложь за правду!

Она сама, услышав о переезде в Рёунгу, недоумевала, почему выбрали место, столь близкое к Тюо. Мало того, когда воплощение Золотого Ворона и его супруга – те, кто больше всего нуждался в защите, – не уехали в провинцию, а остались во дворце, вся эта безответственная ложь только получила подтвержение.

– Выглядит так, будто правители обманывают народ ради собственной безопасности. Если Его Высочество не разоблачит эту ложь, его репутация будет ухудшаться. Мне кажется, нужно скорее переубедить всех.

Юкия чуть скривил губы.

– Вы совершенно правы и, как всегда, проницательны.

При этом голос его звучал сухо.

– Благодарю за предупреждение. Однако это предположение истинно, поэтому прошу вас действовать сообразно ему.

Масухо-но-сусуки не поверила своим ушам, но ответить не успела: поклонившись, Юкия отвернулся от нее и ушел.

* * *

– Что, опять Масухо-но-сусуки накричала на бедного Сумио? Я слышала. – Когда открылась дверь, госпожа Сакура улыбалась, не вставая с постели.

Надзукихико ожидал, что состояние супруги не настолько плохо, раз она пригласила мужа навестить ее, но все равно почувствовал облегчение, увидев, что она в силах смеяться.

В комнате Хамаю хоть шаром покати. Она никогда не имела много вещей, но эта комната выглядела слишком уж скромно для жилища супруги будущего правителя. Единственный предмет мебели – приподнятая на платформе постель с балдахином – придавал помещению несообразный вид.

– Акэру тоже досталось. Масухо-но-сусуки возмущалась, что они надеялись попасть в твою спальню, – мягко ответил молодой господин, и Хамаю, засмеявшись, привстала.

– Бедняги.

Надзукихико протянул руку, чтобы поддержать супругу, но она отказалась:

– Не надо.

Он сел у ее постели.

Хамаю выглядела лучше, чем он ожидал, но все же сильно похудела, да и цвет кожи говорил о нездоровье.

Резкие черты лица, высокий рост, почти как у молодого господина, и нарочито грубоватая речь – даже не скажешь, что благородная девица. Обычно это она подбадривала мужа, оттого сейчас ее уязвимый вид казался лишь трогательнее.

– Тебе можно вставать?

– Да. Извини, что вынудила прийти ко мне.

После ее переезда в Сиондзи они редко виделись, так как супруг был постоянно занят, поэтому последний раз беседовали вот так, с глазу на глаз, довольно давно.

– Не перенапрягайся. Мне бы не хотелось, чтобы тебе стало хуже.

Хамаю радостно улыбнулась, что бывало нечасто:

– Когда ты так говоришь, я понимаю, как мне повезло.

Вдруг улыбка исчезла с ее губ, и она серьезно взглянула на Надзукихико:

– Что при дворе?

– Все как обычно.

Это означало, что проблем, как всегда, множество, но ничего достойного упоминания не случилось. Хамаю поняла, что хотел сказать супруг, и кивнула.

– Кстати, Надзукихико. Когда ты собираешься взять себе наложницу?

Тот моргнул. Но девушка спокойно смотрела на него.

– Лучше бы после восшествия на престол.

– Будешь ждать, пока не покончишь с обезьянами? Но ведь неизвестно, когда это случится.

– Кажется, у штаба готов план. Если пойму, что дело затягивается, тогда еще раз подумаю об этом.

– Думай быстрее и пораньше сообщи мне, что решишь.

Ее настойчивость озадачила Надзукихико. Они уже не в первый раз обсуждали эту тему. Хамаю считала, что наложница нужна, Надзукихико отговаривался: мол, не сейчас – и часто они так и не приходили к единому мнению. Однако такой требовательности в голосе Хамаю он еще не замечал. Молодой господин почти бессознательно сжал руку супруги, пытаясь понять, о чем она думает.

Хамаю горько улыбнулась:

– Прости, Надзукихико. У меня не вышло.

Эти скупые слова объяснили ему, что причиной недомогания стал он сам.

– Был ребенок?

– Да.

Какая жестокая ирония: он узнал о том, что жена понесла, только после того, как она потеряла дитя.

Через некоторое время после зачатия в организме ятагарасу начинает формироваться скорлупа. Тогда тело, готовясь к кладке, естественным образом стремится вернуться в птичий облик, чем сигнализирует о хорошем развитии беременности. Однако в редких случаях скорлупа, которая должна была оберегать новую жизнь, так и не появлялась.

– Я удивлялась, почему ежемесячное недомогание проходит так тяжело, а это оказалось дитя, которое я не смогла выносить… – Хамаю вздохнула и потерла лоб.

Другую руку крепко сжимал Надзукихико.

– Сказался переезд из Окагу?

– Нет, к сожалению, врачи считают, что мой организм просто неспособен на это.

Масухо-но-сусуки волновалась больше своей госпожи, поэтому призвала не только придворного лекаря, но и знаменитую в Тюо повитуху, однако все дали один и тот же ответ: не помогут ни лекарства, ни иглы. Все в один голос утверждали, что в таких случаях в прошлом не было ни одного примера, чтобы женщина позже снесла здоровое яйцо.

Это не болезнь, не травма. Просто тело Хамаю с рождения не обладало способностью уберечь свое дитя.

– Я сама сейчас полностью здорова, разве что обескровлена. Но родить тебе ребенка я не могу. Ты должен взять наложницу.

Видя, как спокойно, без следа скорби рассуждает его супруга, Надзукихико проглотил готовые слететь с языка слова.

– Хорошо. Раз так, то серьезно подумаю над этим.

– Я буду довольна, если ты прислушаешься. Для того и звала тебя, чтобы самой сообщить эту новость, – сказала Хамаю. – А еще я просто рада тебя видеть.

И она искренне улыбнулась.

Они успели поболтать еще о всяких мелочах, пока не пришла Масухо-но-сусуки сообщить о том, что время визита истекло.

– Надзукихико, – позвала она его чуть ослабевшим голосом, когда он уже собрался уходить.

Он обернулся, и Хамаю тихо сказала:

– Прости.

Ее супруг резко покачал головой.

– Тебе совершенно не за что просить прощения. Это ты прости меня, что ничем не смог тебе помочь в такое трудное время. Поправляйся и ни о чем больше не думай.

Хамаю молча кивнула.

* * *

Тиха́я выглядел серьезно, но на самом деле всего лишь рассеянно разглядывал Кин-мон.

Когда-то помещение перед воротами производило величавое и торжественное впечатление. Здесь стояли гробы предыдущих Золотых Воронов, и по окаменевшему дереву струилась с тихим журчанием чистая вода.

Тихаю, который происходил из горных воронов и с детства привык к презрению благородных, ничуть не впечатляли пышные дворцовые постройки, однако здесь, перед Кин-мон, он ощущал что-то такое, что заставляло его с достоинством выпрямиться. Теперь же у ворот поднялась уродливая стена и даже появилась сторожевая башня, откуда нападающих можно было через бойницы осыпать стрелами.

Это место выглядело скорее напыщенно, чем умиротворяюще, да и торжественным его теперь не назовешь: слишком уж много вокруг суеты. Пока Тихая раздумывал над тем, как здесь все изменилось, у входа появилось знакомое лицо.

– Итирю из Ямаути-сю и старший жрец прибыли на замену! – отчетливо представился один из пришедших, и Тихая слегка кивнул ему в ответ.

– У нас все без изменений. Ничего не происходило.

Один из священников неподалеку подтвердил его слова и поменялся местами со старшим.

Поскольку верховный жрец Белый Ворон плохо себя чувствовал, обороной Кин-мон занялся старший жрец. Худощавый мужчина за сорок, лицо всегда сосредоточенное. Он с молодых лет стал священником и, поговаривали, так ревностно выполнял обязанности, что ему доверял сам Белый Ворон. Однако Тихае он казался выходцем из благородных, не встречавшим на своем пути сложностей, так что в трудную минуту на него нельзя было положиться.

О том, что за воротами Кин-мон обитают обезьяны, которые с удовольствием пожирают ятагарасу, стало известно ровно год назад. Считалось, что Золотой Ворон – старейшина ятагарасу – наследует память всех поколений своих предков. У молодого господина, нынешнего Золотого Ворона, с унаследованием памяти что-то пошло не так, и священники, которые придавали этому большое значение, противились его восшествию на престол. Однако после похищения воспитанника Кэйсоин, которое случилось год назад, наследник частично вспомнил, как погиб предыдущий истинный Золотой Ворон – Нарицухико, правивший сто лет назад. Оказалось, что он пожертвовал жизнью, чтобы запечатать Кин-мон.

Молодой господин догадывался, что Нарицухико страшно испугался чего-то по ту сторону ворот, на священной земле. Учитывая, что они сами увидели там год назад, это наверняка были обезьяны. И Тихая своими глазами убедился в том, насколько они опасны, тоже отправившись тогда за похищенным кохаем.

Обезьяна, которая украла мальчика, назвалась Кодзару – «обезьянка». Его целью было выманить молодого господина и заставить его отпереть Кин-мон. Отряд наследника попался на эту удочку и, хотя вернулся целым и невредимым, все-таки открыл запретные ворота между Ямаути и священными землями.

С тех пор у ворот поставили недремлющую стражу и подготовились дать отпор врагу, если он нарушит границу. Много лет ворота стерегли жрецы, теперь же к ним присоединились вооруженные Ямаути-сю. Ворота постоянно сторожили и те и другие: один – от духовенства, другой – доверенное лицо молодого господина.

Наконец-то Тихая сможет отдохнуть, впервые за семь дней. Юноша тихонько вздохнул, и проходящий мимо Итирю дружески хлопнул его по плечу:

– Спасибо за службу.

В Кэйсоин Итирю был на курс старше. Он оказался заботливым сэмпаем и способным воспитанником. Юкия, с которым они вместе росли, поддразнивал его, сравнивая лицо Итирю с только что выкопанной картошкой, но юноша разве что глядел свирепо, а лицо – самое обычное.

Правда, из-за любви к показухе вкус в одежде у него был ужасен. Мало того, родился он, видимо, под «звездой нерешительности»: в нужный момент никогда не мог принять четкого решения, и все кохаи единодушно отказывались искренне уважать такого сэмпая.

Тихая и сам не испытывал особенного уважения к Итирю, однако тот упрямо продолжал обращаться с ним как с младшим.

– Юкия и остальные отправились навестить госпожу Сакуру, а ты не пойдешь?

– Нет.

Вообще-то он договорился встретиться с сестренкой, которая жила в западных землях, но он вовсе не обязан это никому объяснять. Без лишних слов повернувшись спиной к Итирю, он уже собрался уходить, как вдруг раздался страшный грохот, словно обвалилось что-то очень тяжелое.

* * *

Надзукихико рассеянно оглядывал Ямаути из-за спины своего коня по дороге от Сиондзи к Сёёгу. Его сердце так и осталось в той комнате, где он беседовал с супругой.

С неба падали белые хлопья. Все казалось таким странным. Как старейшине ятагарасу, как истинному Золотому Ворону ему всегда было до боли грустно думать о том, как эфемерна жизнь племени, что находилось под его защитой. Но сейчас речь шла о жизни его первенца, которого он потерял, не успев порадоваться его появлению.

Смерть собственного ребенка он ощущал совершенно так же, как смерть любого другого ятагарасу, и это делало чувство безвкусным, как бумага. Он не мог даже понять, вызывало ли это у него досаду или раздражение. Надзукихико шептал себе, что для истинного Золотого Ворона нет другого пути, и все равно отчетливо осознавал, что испытывать такие чувства неправильно. Опечалилось бы дитя, узнав, каков его отец?

Пока он предавался бесполезным размышлениям, вдали вдруг послышался плач младенца. Сначала Надзукихико решил, что тоже услышал его в своих мыслях. Однако, когда поднял взгляд, все тело пронзило неприятное предчувствие, и он понял: это не что иное, как предчувствие истинного Золотого Ворона.

– Ваше Высочество? Что с вами? – с подозрением спросил летевший рядом Акэру.

Как только молодой господин повернулся к нему, всю страну охватил единый звук. Раздался шум, похожий на чей-то крик. Непонятно, чей это был голос, и неясно, откуда он доносился. Но пронизывающий все тело вопль агонии безжалостно прокатился в тот миг по небу и земле, по озерам и долинам, разразился в ушах каждого ворона. Кони, не выдержав его, перепугались, остановились, захлопали крыльями, а Акэру и Сумио зажали уши руками.

Пространство искривилось, и поднялся странный ветер, будто взбалтывая мутный воздух. И тут затряслась земля, словно отвечая на звук. Невнятный шум сменился гулом. Снизу вздымалась почва, будто под ней билось нечто огромное и гигантские невидимые руки разрывали ее, отчего повсюду побежали трещины. Из черных разломов поднимались клубы пыли, до всадников донеслась вонь горелой глины. Тряслись горы, обваливались скалы, здания рушились так легко, будто были сделаны из бумаги. Усадьбы аристократов на платформах и галереи между ними – все срывалось вниз, как детские игрушки. Вдали виднелись выбегавшие из домов люди в нарядных кимоно, они летели с обрывов, словно лепестки цветов, и пропасть жадно поглощала их одного за другим.

– Перестань! – закричал Надзукихико, сам не понимая кому.

И тут вдруг, словно услышав его, грохот прекратился. Наступила неестественная тишина. Еле-еле достигали их слуха вопли и крики людей, но громкие звуки пропали, и земля тоже больше не тряслась.

– Закончилось? – хрипло спросил Акэру.

В тот же миг Сумио завопил:

– Сверху!

Трещины прошли не только по земле, но и по небу. По пасмурному небу пробежали бесчисленные черные линии – иначе как трещинами их нельзя было назвать.

Да что же это?! Что происходит?! Надзукихико ничего не понимал, однако, ощутив знакомое сильнейшее чувство опьянения и известный ему запах внешнего мира, содрогнулся.

В барьере, защищавшем Ямаути, возникла прореха. Ее нельзя было сравнить с теми, что он наблюдал прежде. Если так пойдет дальше, разрушится вся Ямаути.

– Сумио! Лук! – крикнул Надзукихико. – Я попробую залатать прорехи. Пусть привезут стрелы и лук на замену. Вызывай Уринтэн-гун и спасай горожан. Акэру, лети к Ямаути-сю. Пусть помогут священники, перекройте подходы к трещинам. Не давайте людям к ним приближаться. Тот, кто попадет в прореху, больше не вернется. Скорее!

Сумио и Акэру без лишних споров развернули коней. Надзукихико начал натягивать лозу на переброшенный ему лук, а Юкия и Сигэмару в птичьем облике, ожидая приказаний, кружили рядом.

– За мной!

Надзукихико поправил колчан и изо всех сил пришпорил коня, направив его вверх. То место, где змеились трещины, было словно оплетено черной паутиной. Грозные тени продолжали пожирать мир вокруг.

Ему еще не приходилось латать прорехи в небесах, и все же… выбирать не приходилось! Словно молясь богу, он посмотрел над собой и пустил стрелу как можно дальше. Та мгновенно скрылась из глаз, но тут же раздался звенящий звук, словно наконечник ударил в хрусталь, и вдоль черной тени протянулся светло-лиловый луч.

Надзукихико почувствовал, как кровь стынет в жилах. В глазах на миг потемнело, и вдруг лиловый луч расширился, заполняя трещину, и черный след исчез.

Получилось! Не дожидаясь, пока пропадут все черные линии в небе, он направил коня вниз. Тут и там виднелись обвалы и оползни, и красноватые обрывы продолжали осыпаться. Однако его больше пугали бездонные черные пустоты в глубине трещин. С ними было что-то не так.

Он запустил стрелу в первую попавшуюся цель. Стрела воткнулась в центр тьмы, и из нее яростно полезли ярко-зеленые лозы. Свежие побеги покрыли трещину, словно раскинутый невод, а когда их движение прекратилось, в мгновение ока расцвели кисти глицинии. Надзукихико показалось, что запах внешнего мира сразу ослаб, однако с каждым распустившимся цветком он чувствовал, как холодеет тело.

Молодой господин обмотал вокруг себя вожжи, чтобы удержаться на коне, при этом его била крупная дрожь, и руки ослабли. Когда стрелы кончились, он увидел кровь на левой руке: видимо, оттого, что не надел защиту. Но дело еще не закончено. Кругом зияли прорехи.

– Ваше Высочество! – донесся голос издалека.

Он обернулся: к нему летели Ямаути-сю с колчанами.

– Каковы повреждения?

– Упал мост у ворот Тюо-мон. Верхние усадьбы и призамковый город разрушены почти полностью.

– Уринтэн-гун выкапывают пострадавших из-под завалов, но из-за трещин к некоторым местам сложно подобраться.

Руки ничего не чувствовали, и все же он с силой натянул лук.

– Сначала летим к самым глубоким трещинам. Быстро, проводите меня.

– Есть!

– Первым делом к воротам.

Когда они поворачивали коней, раздалось громкое карканье. Со страшной скоростью от дворца к ним несся ворон. По его ленте они поняли, что это Ямаути-сю. Он обернулся человеком, ухватившись за спину, подставленную товарищем-птицей.

Принявший человеческий облик гвардеец с бледным лицом прокричал:

– Докладываю! Происшествие у запретных ворот!

* * *

У Кин-мон, словно отвечая на вопль, необычно сильно затрясся пол и обнаженная поверхность скалы. Заграждение начало разрушаться, упала и часть башни. Воины испуганно отскочили, закрывая головы, когда со стены с грохотом посыпались камни. После того как толчки прекратились и шум стих, все еще казалось, что земля продолжает качаться.

– Что это было? – растерянно пробормотал старший жрец, рухнувший на колени и побоявшийся подняться, но ни Тихая, ни Итирю не нашел времени ему ответить.

– Зови Его Высочество! Скажи, что у запретных ворот что-то произошло!

Один из новеньких Ямаути-сю бросился исполнять поручение.

– Раненые, отойдите. Те, кто не ранен, не выпускайте оружие из рук!

Сэмпай старался привести потрясенных воинов в чувство, а Тихая тем временем изучал повреждения в барьере.

– Итирю! Посмотри-ка! – показал он.

С обеих сторон у заграждения отвалилось по большому куску – там, где стена соприкасалась с гробами, из которых текла вода.

– Ну и дела. Это придется чинить.

Подскочивший Итирю указал подбородком на ворота:

– А еще священная земля…

К их ужасу, звук раздавался с той стороны Кин-мон.

– Что будем делать?

– Что делать… Ты меня спрашиваешь?! – растерялся Итирю и бросил взгляд на заслон. – Для ремонта нужны каменщики, а запереть ворота как-то должен Его Высочество…

Несмотря на потрясение, он говорил разумные вещи. Сейчас они могли сделать очень немногое: оттащить в сторону обломки и расчистить пол, чтобы не мешать воинам, да еще попробовать восстановить чуть не рухнувшую башню.

Кивнув друг другу, они стали давать указания воинам.

– Лучники, оружие не убирать, продолжать наблюдение. Все внимание на Кин-мон.

– Раненые, кто не может держать оружие, уходите. Легко раненные, проверьте, что происходит снаружи. Кто без луков, убирайте камни. Постарайтесь хотя бы освободить бойницы.

Пока они пытались починить бамбуковый каркас, вернулся Ямаути-сю, которого отправляли с докладом.

– Его Высочество молодой господин прибыл!

Не успели прозвучать эти слова, как в помещение быстро вошли сначала Юкия и Сигэмару, а за ними – молодой господин в сопровождении еще нескольких Ямаути-сю.

– Что с воротами?

– Во время землетрясения с той стороны раздавался ужасный шум. Но сейчас все стихло, ничего особенно не происходит, – начал было докладывать Итирю, как послышался лязг, будто ударили чем-то тяжелым и металлическим. Звук доносился из-за ворот.

Тихая тут же подскочил к разрушенному заграждению и увидел, как сами по себе, медленно, с глухим скрипом открываются створки. За ними находилась большая черная тень. Она стояла на двух ногах, но ее гигантский размер не позволял принять пришельца за человека. Все тело существа было покрыто шерстью, а на морщинистом лице ярко сверкали желтые глаза.

– Обезьяна! – При крике Тихаи все, кто находился перед воротами, застыли в напряжении.

– Лучники, арбалетчики, занять позиции, приготовиться! – скомандовал Юкия, и воины поспешили вернуться на свои места.

Не успели они встать на позиции, на верх разрушенного укрепления взбежал молодой господин и нацелил свой лук на обезьяну. Та тоже его заметила. До сих пор она равнодушно смотрела на открывшуюся дверь, однако теперь, переведя взгляд на наследника на вершине стены, чуть заметно прищурилась. На ее лице, кажется, появилась улыбка, но молодой господин без колебаний выпустил в нее стрелу.

Стрела полетела прямо… однако в зверя не попала, ударив словно бы в прозрачную стену и застыв в воздухе примерно за полкэн до обезьяны. Мало того, она тут же вспыхнула огнем.

– Ваше Высочество! Командуйте! – закричал подскочивший к хозяину Юкия. Тот же замер, даже не опустив рук, и уставился на обезьяну.

Тихая удивился: это было совсем не похоже на молодого господина. И все-таки раздумывать совсем нет времени.

На полу валялось пять арбалетов. Уцелевших лучников – двадцать с небольшим. По счастью, арбалеты оказались не повреждены и бамбуковые упоры для ног тоже остались почти целы. Выжившие воины ждали на позициях.

Юкия с Тихаей переглянулись. На принятие решения ушло одно мгновение.

– Пли! – крикнул Юкия вместо молодого господина.

В тот же миг градом посыпались, полетели в обезьяну с огромной скоростью тонкие стрелы из луков и толстые – из арбалетов. Однако и эти несколько десятков выпущенных одновременно стрел не долетели до цели. Лучники изумленно вскрикнули, глядя на пылающие в воздухе древки, а Юкия снова приказал:

– Не отступать! На позиции!

Не успел он крикнуть, как стрелки с воплями побросали свое оружие: оно тоже вспыхнуло, и пламя лизало тетиву.

Юкия прищелкнул языком, вынул меч и спрыгнул со стены. За ним последовал Тихая. В спину им кричал что-то Итирю, пытаясь остановить, но они не обернулись.

Юкия рванулся вперед, выставив меч, рядом с ним пытался с размаху ударить по обезьяне Тихая, однако у обоих лезвия с лязгом наткнулись на что-то, так и не коснувшись тела врага. Тихая почувствовал удар о что-то твердое, не пускавшее его дальше.

– Ну и ну, вот так приветствие… – Обезьяна свободно заговорила на языке воронов Ямаути.

Раздосадованный Тихая вдруг почувствовал острую боль и невольно выронил меч. Следом оружие бросил и Юкия, отпрыгнув подальше от врага. Тихая изумленно глядел на меч, который он только что сжимал в руках. Тщательно ухоженное, блестевшее серебром лезвие теперь казалось хрупкой льдинкой в огне. Оно действительно таяло.

Он заметил, что подбежавшие на подмогу воины тоже побросали оружие. Упавшие на пол мечи растворялись, испуская дымок, и оставались гореть только ножны и шнуры. Видимо обжегшись, некоторые воины стояли с недоуменными лицами, засунув руки под мышки.

Обезьяна презрительно заявила:

– Болваны. Я действую по приказу Ямагами-сама. Скалиться на меня – все равно что скалиться на вашего драгоценного хозяина. Вам не удастся меня ранить.

Она говорила издевательски, смотря куда-то за спины застывших воинов. В бледном лице молодого господина, которого закрыли собой Сигэмару и Итирю, не было ни кровинки.

Обезьяна прищурилась.

– Ну здравствуй, старейшина ятагарасу. Время пришло, и я вернулся за тобой.

Она скривила губы будто в улыбке, обнажив желтоватые клыки.

– Вернулся?

– Именно. Тебя зовет Ямагами-сама. Прекрати бессмысленно сопротивляться и следуй за мной.

Молодой господин молчал, и обезьяна недовольно скривилась.

– Не волнуйся, мы тоже ничего не сможем тебе сделать. Впрочем, если не хочешь подчиняться, мне все равно. – Теперь она действительно весело ухмыльнулась. – Только вот не знаю, что тогда с вами произойдет.

Чудовище умолкло и в ожидании скрестило руки на груди, словно показывая, что больше не собирается ничего говорить. Воцарилось напряженное молчание.

Сигэмару, не отрывая взгляда от врага, спросил:

– Ваше Высочество?

Молодой господин медленно оглядел присутствующих. Он постоял, плотно сжав губы, и его лицо покрылось каплями пота.

– Хорошо. Мы пойдем за тобой.

Пройдя через ворота, Надзукихико отчетливо почувствовал, как изменился воздух. На миг он ощутил давление на уши, точно погрузился в воду, а когда это впечатление прошло, воздух стал мутным и как будто липким – одновременно прохладным и тепловатым.

Помещение по ту сторону ворот опутывала высохшая лоза. Далее тянулся проход, свободно вмещавший гигантскую обезьяну. Тоннель явно не возник естественным путем, его вырубили в скале. В нем было темно и влажно, во мраке нет-нет да и сверкнут желтым обезьяньи глаза. Как и сказало чудовище, все они только смотрели на пришельцев, не пытаясь ничего сделать.

За молодым господином шагали Юкия и Тихая. Больше никому пойти не позволили. Итирю и Сигэмару попытались настоять, но обезьяна была непреклонна, да и сам Надзукихико запретил им приближаться.

С того самого момента, как он выпустил во врага стрелу, что-то пошло не так. Он чувствовал себя гораздо более истощенным, чем когда латал прорехи. Это походило на малокровие, только ощущение, что из него высосали все жизненные силы, было гораздо интенсивнее, его тело словно перестало ему принадлежать. Но больше всего ужасало чувство, что в тот миг, когда стрела вылетела из его рук, на него кто-то с укором посмотрел.

«Зря я это», – промелькнуло у него в голове.

Все инстинкты Золотого Ворона беспрестанно били в набат. Он сделал что-то недозволенное перед лицом того, кто был гораздо больше и страшнее его самого.

Дело не в том, что его стрела не достигла обезьяны, а оружие его подчиненных растаяло. Напрасно он своими действиями показал готовность напасть, сопротивляться.

«Так нас всех убьют. Надо как-то объясниться».

Надзукихико, все так же ничего не понимая, ощутил страх, которого не испытывал никогда в жизни. Пока обезьяна вела их куда-то, он беспрестанно дрожал, словно напуганный маленький мальчик.

Неожиданно холод, который он почувствовал сначала, исчез, воздух стал отчетливо гуще и теплее. Тепло было каким-то неприятным и пахло кровью. И этот запах, от которого к горлу подступала тошнота, становился все сильнее. По мере того как они приближались к источнику запаха, оттуда послышался какой-то чавкающий звук.

В глубине пещеры, в раскрывшей перед ними свою черную пасть тьме находилось оно.

Несмотря на отсутствие света, картина постепенно выступала из мрака, будто окружение светилось само.

Сначала в глаза бросилась какая-то темная жидкость, растекшаяся по голому камню. Он понял, что это кровь, не по цвету, а по запаху. В центре пятна виднелось что-то белое – руки и ноги лежащей женщины.

На него смотрело искаженное ужасом лицо мертвой девушки. Раскиданные в беспорядке длинные волосы, разорванное кимоно, разбросанные рядом внутренности. Тело, еще недавно принадлежавшее человеку, теперь, когда его покинула душа, притворялось неодушевленным предметом.

На теле что-то копошилось. Ему показалось, будто это обезьяна. Маленькая обезьянка. Или чудовище, похожее на нее. Тоненькие, словно веточки, ручки, огромный, торчащий вперед живот. На сгорбленной спине прямой линией выдавались позвонки – так, что их, казалось, можно ухватить пальцами. Обезьяньей шерсти не было, но и человеком это не назовешь – слишком уж по-звериному двигалась фигурка.

С хлюпаньем и присвистом оно вгрызалось клыками в белую женскую кожу, чавкая внутренностями, от которых поднимался пар.

– О драгоценный наш хозяин, наш Ямагами-сама! Я привел ворона.

При звуках голоса обезьяны существо подняло лицо – все в морщинах. Изо рта спускалась на подбородок липкая струйка густой крови. Из-под растрепанных, сальных, заляпанных грязью белых волос посмотрели абсолютно круглые глаза. Выпученные глазные яблоки, чуть не вылезающие из впавших глазниц, пристально уставились на Надзукихико.

И это… это чудовище – Ямагами?! Надзукихико не знал, что и думать. В глазах чудовища царила одна чернота, в них не было ни проблеска света.

– Ворон… Это ворон?

После раздражающего молчания прозвучал наконец голос, по-стариковски хриплый и дребезжащий, словно гремучая змея предупреждала об опасности.

– Давненько же тебя не было видно!

Голос звучал устало и равнодушно, но в нем явственно слышался гнев.

– Пожалуй, уже лет сто. С тех самых пор, как они закрыли ворота! – спокойно поддакнула обезьяна.

– Точно, точно, – закивало чудовище. – И ты смеешь с наглым видом показываться мне на глаза!

Его злоба, похоже, все нарастала. И, словно отвечая на его гнев, воздух начал насыщаться электричеством. На кончиках волос Надзукихико затрещали искры, и он услышал, как ахнули соратники позади.

Это место явно подвластно чудовищу. Его не одолеть. Впервые в жизни будущим правителем овладело ощущение полного поражения. И в тот же миг он осознал: сто лет назад истинный Золотой Ворон Нарицухико испугался не обезьян. Его напугало это.

Обезьяна же с явным удовольствием бросилась утешать чудовище так, будто молодого господина здесь нет:

– Ну, ну, не сердитесь так. Сложно ожидать, что он сумеет справиться с работой как следует, но все-таки он необходим.

Утихомирив чудовище, она посмотрела на Надзукихико.

– В последнее время мое племя не справляется с уходом за нашим драгоценным хозяином. Сложно простить твой отказ от своей миссии и побег, но, пользуясь случаем, Ямагами-сама решил позволить тебе вернуться на священные земли.

– Что?

– Ты будешь ухаживать за хозяином.

Надзукихико лишился дара речи, а обезьяна ухмылялась:

– Ты должен быть благодарен мне: это я предложил!

Глаза молодого господина встретились с глазами чудовища, которое все это время исподлобья наблюдало за ним.

– Что решил?

Надзукихико ничего не мог сказать. Юкия прошептал:

– Ваше Высочество, только не спешите.

– Если не хочешь, так и скажи. Мне все равно. Однако…

Чудовище не договорило, но Надзукихико показалось, что перед глазами с треском разлетелись искры.

– Бесполезные слуги мне не нужны.

И в следующий миг все побелело и тело пронзила острая боль, будто в мозг кто-то запустил отточенные когти. Хотя он больше испугался не за себя: сзади кто-то закричал гораздо громче, чем он сам. Молодой господин обернулся и увидел своих подчиненных, которые, обхватив головы руками, с воплями катались по земле.

– Юкия! Тихая!

Он подскочил к юношам и коснулся их голов, направив свои силы – так же, как при латании прорех, но ничего не изменилось, напротив, их крики стали только громче. Сколько он ни старался, ничего не происходило. Надзукихико был потрясен.

– Ну, что будешь делать, ворон? – спросила обезьяна, пугая его еще больше.

Чудовище же, не моргая, смотрело на него широко вытаращенными глазами.

– Могу прямо сейчас уничтожить все ваше гнездо целиком. Мне это под силу! – Оно словно дразнило молодого господина.

И тут же, будто в ответ на его слова, раздался подземный гул, и земля закачалась. В едва соображавшей голове промелькнула мысль: «Значит, землетрясение в Ямаути – это его рук дело!»

Лоб Надзукихико покрылся холодным потом. Что они замышляют? Что будет, если он пообещает прислуживать божеству? Что случится с Ямаути, с ятагарасу?

– Не смейте! – видимо заметив колебания хозяина, выдавил из себя Юкия.

Из его носа текла ярко-красная струйка крови. Когда Надзукихико увидел это, в нем словно сломалось что-то важное. Он рухнул на колени и повернулся к чудовищу.

– Я обещаю тебе служить!

– Ух ты!

Боль исчезла.

– Не смейте! – слабым голосом повторил Юкия, уже понимая, что возражать бесполезно.

Надзукихико глубоко вздохнул. В глубине горы, где пахло кровью, старейшина ятагарасу взглянул на чудовище, назвавшее себя богом, и низко поклонился.

– Мы, ятагарасу, будем служить тебе, Ямагами-сама.

Глава вторая. Обвинение

Мир был окутан золотым светом. Маленький братишка громко хохотал. Он неуверенно стоял на новеньких татами, ухватившись за чьи-то ноги.

– Смотри, Адзуса! Малыш Ти встал на ножки!

Тогда он понял, что находится в одной из комнат усадьбы наместника, а мужчина, подхвативший Юкити на руки, – его отец.

– Какой ты умничка, малыш Ти!

– Молодец! – радостно хвалит малыша мать, а рядом подпрыгивает старший брат.

Отец, пристально глядя на третьего сына у себя на руках, говорит:

– А ведь Ти очень похож на Юкиму. Будет такой же молодец, как и он!

– А мне кажется, он гораздо упрямее Юкимы. И намного больше похож на тебя, чем на меня, – улыбнулась мать.

– Думаешь? – Отец тоже расплылся в улыбке.

– А я, а я? – К ним подбежал Юкия и ухватил отца за штанину хакама.

Улыбка мгновенно исчезла с лица мужчины.

– А ты ни на кого не похож.

– Что?! – поник мальчик.

Пространство, залитое ярким светом, вдруг померкло. Стало холодно. Подул стылый зимний ветер. Мать и братья исчезли.

– Батюшка…

Но тот все с тем же каменным лицом оторвал от себя руки испуганного Юкии и ткнул пальцем куда-то ему за спину:

– Ты должен идти туда.

Мальчик почувствовал, что сзади кто-то стоит. Зашлепали по воде ноги. Страшно. Оборачиваться не хочется.

Семья покинула его за какой-то краткий миг. Где-то далеко-далеко – очень далеко от него разливалось яркое сияние, и там смеялась мать, Юкима и Юкити, а к ним шагал отец.

– Подождите, батюшка! Не оставляйте меня! – в слезах завопил Юкия, охваченный ужасом.

Отец не оборачивался, да и мать смотрела с улыбкой лишь на Юкиму с Юкити, не замечая, что Юкия совсем один.

– Подождите, подождите! Матушка, матушка-а-а, посмотрите на меня!

В этот миг из-за спины протянулась холодная рука и обхватила Юкию за лицо. Его обдало зловонным дыханием, и совсем рядом с ним проскрежетал чей-то голос:

– Твоя матушка здесь.

* * *

– Господин Юкия?

Он резко открыл глаза и увидел озабоченное лицо склонившегося над ним кохая.

– Это ты, Харума?

– Я. С вами все в порядке? Вы стонали…

– Нет-нет, все хорошо.

Юноша потер лицо и сел. Харума тут же протянул ему бамбуковую флягу с водой. Юкия прополоскал горло и выпил воды. В голове чуть прояснилось.

Они находились в комнате отдыха в Сёёгу. После открытия ворот Кин-мон прошло уже почти три месяца. С того дня небо над Ямаути затянули тучи, и солнце ни разу не выглядывало и не посылало свои лучи на землю. Сильных землетрясений больше не случалось, но растения на полях в провинциях начали загнивать.

Везде – и в центре, и в отдаленных районах – появлялись прорехи. Все чаще сообщали об огнях сирануи у края гор, народ охватило ощущение, что границы Ямаути рушатся и страна будет уничтожена.

Обитатели Тюо, которым некуда было бежать и негде укрыться, продолжали возводить крепости и перебирались в сравнительно мало пострадавший от стихийного бедствия Рёунгу.

Наследник – единственный, кто умел латать прорехи пространства – не успевал объезжать все места, где требовалась его помощь, а все из-за того, что чудовище, назвавшее себя Ямагами, и днем и ночью беспрестанно посылало за ним.

Изначально речь шла об уходе за хозяином, однако чудовище требовало от молодого господина очень немногого. Оно просто призывало к себе слугу по любому капризу и поливало его бранью. При этом стоило тому чуть опоздать, настроение у чудовища ужасно портилось и Ямаути снова сотрясали небольшие толчки.

Огромная обезьяна, что прислуживала чудовищу, всегда ухмылялась при виде молодого господина. Самому Юкии больше не доводилось ее видеть, но, слушая рассказы хозяина, он никак не мог понять, что обезьяны замышляют.

Территория за воротами называлась священной, и молодой господин лично запретил Юкии сопровождать его туда: говорил, что, если с ним самим что-нибудь случится, тому придется взять на себя командование.

Обычно штабные проводили весь день в выделенной комнате в Кэйсоин. Но Юкия служил также и в Ямаути-сю. Разумеется, когда молодой господин возвращался в Ямаути, ему требовалась охрана, поэтому в перерывах между занятиями по тактике Юкия заглядывал в комнату отдыха в Сёёгу.

Сейчас молодой господин опять составлял компанию чудовищу на священной земле. Юкия хотел поспать до его возвращения, однако сон оказался не из приятных.

Харума – его кохай по Кэйсоин и одновременно преданный подчиненный – покаянно склонил голову, извиняясь за то, что разбудил.

– Что-то случилось?

– Прибыл гонец из Мэйкёин. У них есть сообщение для Его Высочества, и вас тоже просят явиться вместе с ним.

– А Его Высочество?

– Еще не вернулся. Господин Сигэмару сказал, что сопроводит его, и предложил вам пока лететь в Мэйкёин. А там вы его смените.

– Ясно. Тогда отправляюсь. Подготовь коня.

– Слушаюсь!

Юкия быстро собрался и вылетел из Сёёгу. Харума проводил его.

Вечер еще не наступил, но небо было темным, а ветер пах сумерками. Внизу он видел еще не восстановленную часть города. Пейзаж выглядел совсем иначе, чем когда он впервые прибыл сюда вместе с отцом. Юкии ужасно надоела навевающая мрачные мысли картина, поэтому он пришпорил коня.

Он любил семью и родные места. Войдя в этот мир двадцать лет назад как второй сын наместника Тарухи, что в северных землях, с тех пор он ни разу не усомнился в своем чувстве.

К тому времени, как мальчик осознал себя, он уже понимал, что из трех братьев только у него другая мать: в усадьбе наместника не было недостатка в родичах, которые талдычили, что его нужно отдать в приемную семью, либо судачили о его покойной родительнице.

К счастью, у Юкии была и другая мать, которая воспитала его: Адзуса. Она любила мальчика, ничем не выделяя его среди собственных сыновей, да и ее родные дети – старший и младший братья Юкии – тоже никогда не обращали на это внимания.

Родная мать мальчика, несмотря на слабое здоровье, слыла женщиной резкой и безжалостной. Отец полюбил Адзусу еще до того, как ему просватали другую. И все же та, взывая к чести семьи, настойчиво хотела родить ребенка. Так она и умерла, не успев даже обнять свое дитя.

Юкия никогда не спрашивал отца напрямую, однако не сомневался, что тот испытывал к его матери сложные чувства. Во сне отец был жесток к сыну, хотя на самом деле почти никогда не показывал, что по-разному относился к своим троим детям.

На его лице читалась любовь, подчиненная долгу, но не искренние чувства. Имей Юкия жалость к себе, вел бы себя иначе, заметив, как смотрит на него отец. Вместо этого он, будто речь шла не о нем, а о ком-то другом, просто рассудил, что это вполне естественно. Мальчик ведь и сам толком не понимал, чего хотела его мать. Не мог решить, то ли он был насмешкой умной женщины, то ли капризом дуры. Одно он знал точно: добродетельной женой его мать не назовешь.

Ему ни разу не доводилось слышать о ней ничего хорошего – ни от служанок, которых она мучила, ни от ее мужа, с которым она прижила дитя. И лишь Адзуса, которой пришлось хуже всех, как ни странно, пыталась ее защищать.

– Я уверена, что твоя матушка больше всех на свете любила тебя. Вот почему ты вырос таким здоровеньким: ведь ты получил двойную порцию любви от двух матерей, от нее и от меня. Правда? – без всякого притворства говорила с улыбкой Адзуса, и Юкия уважал ее больше, чем кого-либо еще.

Она была мудрой женщиной, и ее мудрость проявлялась вовсе не в расчетливости. Здорово, что все ее прекрасные качества унаследовали оба ее сына. Только ему этих качеств не досталось. Это его расстраивало. Но именно поэтому он любил Адзусу и своих двух братьев, как никто их не любил.

С другой стороны, его отец, которым родная мать Юкии вертела как ей угодно, был совершенно заурядным человеком. Наместнику нельзя быть просто добряком. Наоборот, нужна политическая ловкость, которой отцу Юкии недоставало.

В Тарухи он еще мог послужить прекрасным военачальником, но и тут ему не хватало ни твердости характера, чтобы противостоять давлению сверху, ни хитрости, чтобы с ним справиться. Северный дом не всегда бывал дружелюбен с Тарухи, и все же наместник – то ли из-за своей кротости, то ли из-за простоты – не желал обострять ситуацию. Когда Юкия подрос, он просто диву давался: и как отцу удается выполнять свои обязанности?

Впрочем, в каком-то смысле из всей семьи он лучше всего понимал именно своего отца. Они оба испытывали сложные чувства к дочери Северного дома, настоявшей на своем желании родить Юкию, и оба они искренне любили Адзусу и ее детей. Они ценнее всего на свете, и их нужно защищать. Отец на это не способен, а вот сам Юкия был уверен, что справится.

Он должен вместо отца оберегать любимую семью и свою родину. Ради этого он готов отказаться от чего угодно.

* * *

Юкия летел над скучной, тусклой зеленью, когда впереди показался огромный храм с выложенной белой галькой площадкой – Мэйкёин, монастырь Светлого Зерцала, где служил настоятелем старший брат молодого господина Нацука.

Мэйкёин находился не на Рёундзан, а на горе Тюо: на ее западной стороне, ровно под воздушным путем от Оо-мон к Рёундзан. Священники должны были присматривать за воротами Кин-мон, поэтому эту задачу от Рёунгу передали Мэйкёину.

Юкия опустился на платформу и оглянулся, выискивая взглядом, кому доверить коня. Вдруг он заметил фигуры всадников, приближавшихся со стороны Тюо. В них юноша узнал молодого господина и Сигэмару. Юкия спешился, передал коня подошедшему слуге и остался подождать хозяина и друга.

– Давно стоишь тут? – приземлившись, спросил молодой господин, и Юкия успокаивающе покачал головой.

– Что вы! Я сам как раз только что прибыл.

Он взял за повод коня хозяина и, бросив взгляд на всадника, чуть скривился. Черные волосы, обычно собранные в крепкий пучок на затылке, теперь падали на лицо и шею. Кожа молодого господина всегда отличалась белизной, но сейчас, даже если учесть плохую погоду, это лицо казалось чересчур бледным.

Вдобавок к высокому росту его отличала тонкая кость, вряд ли можно сказать, что он пышет здоровьем. Со своими длинными ресницами, изящным носом и подбородком, наследник был красив какой-то бесполой красотой. Обычно он держал себя и смотрел на людей так, что это впечатление мгновенно пропадало, а тут при виде бессильно притихшего хозяина Юкия заволновался.

– Если собираетесь упасть в обморок, сначала слезьте с коня.

– Да, действительно, надо поаккуратнее. – Тот шуткой отмел беспокойство слуги и ловко спешился.

Юкия был готов подать ему руку, но с хозяином, казалось, все было в порядке, так что он глазами подал наблюдавшему за ними Сигэмару знак держаться поодаль. Молодой господин тоже отдал коня слуге, и священник проводил их в библиотеку, где уже горел свет.

Книгохранилище в Мэйкёине стояло на каменном подиуме, чтобы воздух не застаивался, а полки висели чуть выше от пола. В отделе для чтения стоял невиданный в Ямаути письменный стол на высоких ножках и стулья – явно из внешнего мира. Там устроились люди, которые вызвали к себе молодого господина.

– Простите, я задержался.

Три человека подняли головы: Нацука, который всех созвал, его телохранитель Рокон и старший жрец.

Нацука, в отличие от изящного младшего брата, имел плотное телосложение. Резкие черты лица были по-мужски красивы, и в последнее время с этого лица не сходила серьезность. Подрезанные прямо длинные волосы спускались на накидку золотого цвета. Нацука выделялся среди ятагарасу своим высоким ростом и мужественным видом, но Рокон был еще крупнее.

Он также происходил из благородного семейства, хотя создавалось впечатление, будто родился не в том месте. Великолепный орлиный нос, острые клыки, яростно сверкающие глаза хищной птицы, выдающаяся мускулатура, какую нечасто увидишь даже у военных Северного дома, кимоно с гербом в виде золотого круга на красном фоне – вид, совсем неподобающий телохранителю из монастыря Мэйкёин.

Характер у него был под стать внешности: наглый, заносчивый – и это еще мягко сказано. Вот и сейчас он бросил лишь взгляд на прибывших и снова задремал, прислонившись к стене.

Однако Нацука и заместитель министра подскочили подскочили со стульев, как на пружинах, лишь завидев выражение лица молодого господина.

– Ваше Высочество! Вы плохо выглядите!

– Как ты? Надо было предупредить, я бы сам к тебе приехал!

Наскоро произнеся положенные слова приветствия, Нацука быстро подошел к брату.

– Не будем терять времени. Неизвестно, когда меня опять вызовет к себе чудовище, – устало произнес молодой господин.

Юкия прикусил губу. По приказу хозяина Ямаути-сю, сопровождавшие его на священных землях, отдыхали посменно, но сам молодой господин такой возможности не имел. Вернувшись в Ямаути, он в любую свободную минуту спешил латать прорехи. Юкии оставалось только бессильно смотреть, как его хозяин тает день ото дня у него на глазах.

– Садись сюда. – Нацука уступил брату стул, проявляя заботу, которую не оказывал никому другому. Затем, рассмотрев при свете лицо молодого господина, он скривился. – Ты так долго не протянешь. Нет ли способа не ходить на священные земли?

Надзукихико медленно покачал головой:

– Кто знает, что случится, если его рассердить?

Сигэмару, переведя взгляд с одного брата на другого, попытался разрядить тяжелую атмосферу:

– Вы о чем хотели поговорить? Времени нет, давайте быстренько разберемся с делами и отправим Его Высочество отдыхать.

Сидевший рядом с Нацукой старший жрец захлопал глазами и кивнул:

– Да-да, конечно.

Затем он взял со стола какие-то скрепленные вместе листы бумаги и протянул их молодому господину.

– Мы обнаружили дневник священника, написанный сто лет назад.

В прошлом году Кодзару, требовавший от молодого господина открыть Кин-мон, сказал, что когда-то ятагарасу и обезьяны вместе прислуживали Ямагами. С того времени вороны изо всех сил старались выяснить, что же произошло в то время на священной земле.

Нацука и его приближенные узнали, что записей о прошлом осталось на удивление мало. Возникали подозрения: не замешан ли в этом Кагэки – телохранитель, который сто лет назад оставил своего хозяина и один вернулся в Ямаути. Тот самый, что впоследствии стал советником Эйдзю – Желтым Вороном и главой над сотней чиновников. Он создал огромное собрание книг и документов, но многие полагали, что хитрец просто нашел способ подправить имевшиеся тогда материалы, чтобы скрыть собственную ошибку, ведь он не сумел защитить своего господина.

При переезде двора в Рёунгу перевезли и важные документы. В процессе пересматривали многие исторические записи, но заслуживающих внимание находок не сделали.

– Откуда взялся дневник? – спросил Юкия.

Жрец бережно перелистал страницы.

– Он был написан на обратной стороне сшитых в книгу листов, а нашли его, когда реставрировали старые тома. Открыли один – а листы испещрены мелкими, словно рисинки, знаками.

Сто лет назад бумага в Ямаути считалась большой ценностью. Чтобы сэкономить, священники писали на обратной стороне использованных листов и заново собирали их в книги, таким образом используя их повторно.

Нацука скривился:

– Я тоже прочитал – жуткая вещь. Зато теперь мы знаем, почему так мало сохранилось исторических хроник.

– Что ты имеешь в виду? – спросил молодой господин, и Нацука бросил взгляд на дневник.

– Его светлость советник Эйдзю занимался не исправлением старых записей. Он их сжигал.

В то время Эйдзю имел полную власть над двором. Почти все исторические записи, хранившиеся в четырех домах, были доставлены во дворец, чтобы объединить их вместе. Однако «Анналы спокойной горы», ставшие результатом этого объединения, оказались ужасно упрощенными хрониками. Из них совершенно невозможно было узнать, что на самом деле происходило в стране в стародавние времена.

Мало того, четыре тома, доставленные во дворец, так и не вернули обратно. А древние летописи, которые, по записям домов, должны были храниться при дворе, не обнаружили. Теперь стало ясно, что множество книг оказались утеряны.

– Мы ломали головы, куда исчезли ценнейшие древние манускрипты, но… взгляни на это.

Нацука раскрыл дневник в нужном месте.

– Эйдзю с помощью жрецов тайно сжигал книги. Об этом и писал священник, открыто жалуясь на действия его светлости. Тот присутствовал при уничтожении всех книг. Кто пытался украдкой удрать с бумагами, того наказывали на месте, а тех, кто решился протестовать, не в силах наблюдать за такой жестокостью, казнили в назидание другим. Кроме того, Белый ворон – глава священников – тоже не делал попыток остановить его светлость. Если кто-то спрашивал, зачем уничтожать книги, ему отвечали, что для потомков. В конце написано: «Это странно. Наш старший сошел с ума». Возможно, существовали и другие подобные записи, но его светлость проверял все бумаги и уничтожал найденное. Нам повезло, что эти бумаги остались.

Сигэмару, слушая Нацуку, только глазами хлопал.

– Но почему его светлость хотел уничтожить исторические книги?

– Если бы мы только знали, – раздраженно покачал головой старший жрец.

– А вы попробуйте предположить. Что приходит в голову? – спросил молодой господин, оглядывая присутствующих.

Юкия задумчиво почесал подбородок:

– Может, там было что-то невыгодное для него, что он не хотел оставлять. Эйдзю вернулся домой, бросив Золотого Ворона на священной земле. А судя по этому дневнику, в сожжении книг принимал участие и Белый Ворон. Ясно, что на священной земле произошло что-то такое, о чем никто не должен был знать. Если вспомнить доступные для всех записи, видно, что меньше всего там сказано как раз о том, что случилось сто лет назад, и о Ямагами.

Вдобавок ворота Кин-мон и служба на священной земле стали таинством, и о них знают с тех пор лишь немногие посвященные, близкие к Золотому и Белому Воронам. А раз это знание уничтожили по приказу приближенного Золотого Ворона и Белого Ворона, сделать уже ничего нельзя.

Молодой господин медленно проговорил:

– Нарицухико боялся того чудища, что живет на священной земле. Поэтому он и запечатал ворота, чтобы защитить племя ятагарасу. Но Эйдзю, которого он отправил домой, в Ямаути, скрыл то, что произошло там. Да еще и собрал все материалы и сжег старые исторические книги…

– Видимо, это происшествие, старые документы и вообще все, что касалось священной земли, – то есть записи о Ямагами – стали для него проблемой, – сделал вывод старший жрец.

Юкия задумался. Ямагами был для воронов исключительно объектом веры, ведь считалось, что Золотой Ворон создал Ямаути по его приказу. От имени всех ятагарасу их правитель должен поклоняться Ямагами и защищать Ямаути, а когда его нет, эту роль выполняют воплощение Золотого Ворона и Белый Ворон.

Сейчас из записей, посвященных Ямагами – то есть тех, что рассказывают о временах создания Ямаути, – остались только «Уложения великой горы» и «Собрание трелей горной страны Ямаути».

Считалось, что «Уложения великой горы» – это разъяснения первого Золотого Ворона о том, какой должна быть страна Ямаути, и записал их служивший ему тогда Белый Ворон. Однако эти записи собрали воедино гораздо позже, и сейчас велись споры о том, можно ли их считать историческими хрониками.

«Собрание трелей горной страны Ямаути» тоже не относили к официальным историческим документам. Его создали примерно в то же время, когда соединили в одну книгу «Уложения». Это сделали вороны, объезжавшие провинции и записавшие местные предания. Они повествуют, что Золотой Ворон вместе с Ямагами привел на эти земли своих четырех детей: старший сын получил наделы на востоке, второй сын – на юге, третий – на западе, а четвертый – на севере, что и стало основой четырех домов, однако создание дома Сокэ записи не упоминали. В преданиях четырех домов утверждалось, что предком дома Сокэ также стал один из детей Золотого Ворона, но нигде не указывалось, каким по старшинству ребенком он был.

Во всех книгах обнаруживались незначительные расхождения, но считалось установленным, что у первого Золотого Ворона было пятеро детей. Даже в «Анналах спокойной горы», которые следовали «Уложениям», официальной летописи двора, говорилось о том, что старший ребенок унаследовал главный дом Сокэ, а остальные, начиная со второго сына, основали другие четыре дома.

Так или иначе, официальная история Ямаути утверждала, что Золотой Ворон прибыл на эту землю вместе с Ямагами. Однако нынешний правитель воспринимал божество горы как легенду. В рамках верований ему делали подношения – но и только. Никто не думал, что божество имеет какое-то воплощение. Предполагая, что где-то между внешним миром и Ямаути есть дорога в священные земли, доказывать это не считали нужным, поскольку хватало и связей с тэнгу через ворота Судзаку-мон. Таким образом, Ямагами оставался абсолютно неясной сущностью.

– То есть существование Ямагами было неудобно его светлости? – спросил Сигэмару.

Юкия не мог пропустить эти слова мимо ушей и поднял голову:

– Понимаешь, Сигэ, это не Ямагами, это чудовище, которое так себя называет.

Слишком уж его внешний вид отличался от облика почитаемого божества из устных преданий родной страны. Юкия прекрасно помнил, как чудовище пыталось выжечь ему мозги, ту таинственную силу, что мучила его и Тихаю болью. Невыносимо уродливое создание, обладающее огромным могуществом, которое заставляло людей повиноваться и направляло Ямаути к погибели.

До глубины души Юкию потрясли его черные глаза, не видевшие в них живых созданий. Именно эти глаза доказывали всю чудовищность той сущности. Никаких сомнений не осталось: обезьяны – враги ятагарасу, а чудовище, именующее себя Ямагами, – предводитель этих убийц.

Юкия с уверенностью посмотрел на молодого господина.

– Я считаю, наш уважаемый предок никак не мог по доброй воле подчиниться этому чудовищу.

– Что ты хочешь сказать?

– Может быть, Ямагами и это чудовище – не одно и то же?

Сигэмару и старший жрец удивленно поджали губы. Нацука, все такой же хмурый, перевел взгляд на брата, который молча слушал Юкию:

– Надзукихико, ты тоже так считаешь?

Тот, все это время рассматривавший свои руки, осторожно заговорил:

– Я, честно говоря, не знаю, тот ли это Ямагами, за которым последовал наш предок, или совершенно иное существо. Но когда я предстал перед ним, сущность Золотого Ворона внутри меня поняла, что сопротивляться ему невозможно. Кроме того, все мы видели, что по одному его капризу в Ямаути случилось землетрясение и многие наши товарищи погибли. По его же воле оружие ятагарасу становится абсолютно непригодным.

Лишь молодому господину удалось пронести на священную землю оружие, в то время как мечи его гвардейцев таяли, словно лед, стоило только вынуть их из ножен.

– Так что чудовище совершенно точно обладает похожей силой. Видимо, можно сказать, что это сила Ямагами.

Воцарилось молчание.

Юкия решился высказать вслух то, о чем уже давно думал:

– А его не могли убить?

Все посмотрели на юношу.

– Кого «его»?

– Того, кого ятагарасу считали горным божеством?

Сигэмару явно не понимал, что друг имеет в виду, но Юкия взглядом остановил его.

– В истории ятагарасу никаких обезьян нет. В реальности же они устроили свое логово на священной земле, и чудовище, которое называют Ямагами, с ними не разлей вода. Кроме того, это страшилище обладает силой Ямагами. Для обезьян он – то самое божество. И отсюда следует только одно: похоже, на гору, где жил Ямагами и ятагарасу, однажды пришли гигантские обезьяны и чудовище.

Жрец вытаращил глаза:

– Ты хочешь сказать, что когда-то существовал бог, которому мы поклонялись, но его место заняли?!

– Да, тогда все сходится. Истинный Золотой Ворон прислуживал Ямагами, вместе с которым прибыл на эту землю, однако сто лет назад сюда вторглись обезьяны под предводительством чудовища и убили нашего бога. А Золотой Ворон пытался уберечь от обезьян хотя бы Ямаути – пусть и ценой собственной жизни. Эйдзю же, стыдясь того, что они не смогли защитить божество, решил удалить все записи об этом. Конечно, я могу только предполагать.

– Но это и самое логичное объяснение, которое у нас сейчас есть. Тогда для обезьян, которые требуют прислуживать Ямагами, никакого противоречия нет.

Жрец, будто успокоившись, закивал, Сигэмару же с сомнением помотал головой:

– Так ведь его светлость когда-то был военным! Разве мог он держать в секрете то, что совсем рядом находится враг?

Нацука согласился с Сигэмару:

– Если существует опасность нападения извне, необходимо быть начеку.

– Возможно, ему и в голову не приходило, что ворота, запечатанные его хозяином ценой собственной жизни, можно открыть? – спросил жрец, глядя на молодого господина.

Воздух буквально зазвенел от напряжения. Действительно, ни обезьяны, ни чудовище не могли сами открыть запечатанные ворота Кин-мон. Вполне вероятно, что Эйдзю, бывший приближенным Нарицухико сто лет назад, знал об этом.

Печать на воротах была прочной. Скорее всего, снять ее разрешалось только по приказу Золотого Ворона. И принял решение об открытии Кин-мон, попавшись на уловку Кодзару, сам молодой господин.

Среди воцарившегося молчания наследник закрыл глаза, словно от нестерпимой боли. Теперь он сильно раскаивался в том, что без нужды открыл запретные ворота. Однако, если все эти предположения были верны, оставалась и надежда.

– Если тот, кто уничтожит Ямагами, становится следующим Ямагами, нужно только убить чудовище, и все разрешится. Ваше Высочество! – воззвал к хозяину Юкия с совершенно очевидным намерением. – Если вы хотите защитить Ямаути, остается лишь одно.

Молодой господин хмыкнул с улыбкой.

– И ты хочешь сказать, что это под силу только мне, верно?

– Да. Вам нужно убить его и стать новым божеством, – мгновенно откликнулся Юкия, готовый следовать за хозяином даже в подземное царство.

Мечи Ямаути-сю тают. Немногие могут пронести оружие на священную землю. Из всех ятагарасу только истинный Золотой Ворон способен стать Ямагами. А когда чудовище падет и некому будет воспользоваться этой ужасной силой, останется лишь схватиться с обезьянами. В этом случае шанс на победу есть.

Надзукихико, глядя Юкии в глаза, чуть заметно вздохнул:

– Мы еще многого не знаем о связи между священными землями, Ямагами и Ямаути. Не стоит бросаться на единственный путь, нужно аккуратно разведать, нет ли других возможностей.

– Пожалуй. Лучше не спешить. – Нацука, который наблюдал за диалогом затаив дыхание, явно расслабился.

– И все же… – продолжил молодой господин с печальной улыбкой, – если другого пути не останется, тогда пройдем его до конца.

– Благодарю. А мы защитим вас.

– Это слишком опасно! – Нацука вдруг обвел комнату растерянным взглядом, словно прося о помощи.

Жрец явно заколебался, зато Сигэмару смотрел уверенно. Он когда-то решил стать Ямаути-сю по той же причине, что и Юкия: чтобы защищать свою страну. Разумеется, он был готов к тому, что такое время придет.

Нацука, взглянув на Юкию и Сигэмару, которые больше не сказали ни слова, видимо, тоже что-то почувствовал.

– Там, где я буду бессилен, вам придется защитить Его Величество… – запнулся он и исправился: – Защитить моего младшего брата.

Юкия кивнул:

– Разумеется.

В это мгновение неожиданно послышался раскат грома. За окном, у вершины горы Тюо, заклубились грозовые облака.

Сигэмару устало простонал:

– О-о-о, опять Ямагами-сама вызывает.

* * *

– Почему так долго? Чем ты занимался? – кричало чудовище на прибывшего Надзукихико.

– Прошу прощения.

– Не желаю слушать твои отговорки, ты, гнусный предатель!

В ответ на низкое ворчание большая обезьяна приблизила губы к уху чудовища.

– А ведь вовсе не чувствует себя виноватым! Наверняка забыл, что Ямагами-сама оказал ему великую милость, простив его. Фу, ничтожное, презренное существо!

Обезьяна с усмешкой посмотрела на Надзукихико.

– Какой ужас! Может, стоит разом уничтожить всех этих воронов – пожирателей падали? – завопило чудовище скрипучим голосом, который раздражал уши, словно царапанье ногтем по металлу.

Оправдываться уже не было никакого смысла. Они лишь бранили и унижали Надзукихико.

Чудовище зарылось самую в глубину каменного помещения, где с потолка свисали какие-то грязные тряпки. Когда он призывал к себе Надзукихико, рядом обычно присутствовала большая обезьяна Оодзару, которая беспрестанно клеветала на ятагарасу, пытаясь побольнее оскорбить. Надзукихико оставалось лишь кланяться под потоками откровенно необоснованной брани. Вот и сейчас он привычно молчал, ожидая ругани, но сегодня, кажется, что-то изменилось.

– Разве можно доверить такому жалкому созданию заботу о посвященной? – разочарованно бормотал Оодзару, и Надзукихико поднял взгляд.

– Заботу о посвященной?

– Вот именно. В этом году ее не успели подготовить, но в следующем она появится. А вы будете за ней присматривать! – радостно заявила обезьяна.

– А кто такая посвященная?

– Ты и это забыл?! Ну что с тобой поделать! – Обезьяна театральным жестом развела руками. – Посвященная – это жертва, буквально человеческая девочка, которую посвящают нашему драгоценному повелителю.

Обезьяна погладила по голове хмурое чудище.

– Душа нашего повелителя продолжает свое существование, переселяясь из одного тела в другое. Но для того, чтобы родить это тело и вырастить его, нужна человеческая женщина.

– Что?! – Молодой господин ахнул.

Он был уверен, что чудовище, называющее себя Ямагами, принадлежит к племени обезьян. Но если они говорят правду, получается, что тело бога рождено человеком.

Оодзару продолжил, не обращая никакого внимания на озадаченного Надзукихико.

– Вырастить его должна была та, что родила, но эта женщина, представь себе, испугалась собственного ребенка и с воплем сбежала. Так что ничего не поделаешь… – На лице его возникла жестокая ухмылка. – Она послужила Ямагами-сама хотя бы кормом.

В мозгу Надзукихико вспыхнула картина, которую он увидел, когда впервые прибыл на священную землю. Брошенное на землю тело. Пахнущие кровью внутренности. Искаженное страданием застывшее лицо женщины. Ее глаза походили на мутные стекла.

Осознав, что произошло, он вздрогнул от ужаса. Так, значит, в тот момент чудовище пожирало тело собственной матери?!

Оодзару хмыкнул, глядя на трепещущего Надзукихико:

– Следующую женщину охранять будешь ты. Тебе стоит как следует подготовиться.

Получив приказ удалиться, Надзукихико покинул Ямагами. К нему подскочили ожидавшие снаружи Итирю и Тихая.

– Все в порядке?

– В целом…

Другие ятагарасу, кроме молодого господина, тоже могли входить на священную территорию, но Ямагами был недоволен, когда видел их, поэтому они всеми силами старались не показываться ему на глаза.

Ямаути-сю ломали голову, как им быть, ведь при необходимости они не могли вовремя помочь. С другой стороны, в их присутствии все равно не было смысла, так как воспользоваться мечами здесь им бы не удалось.

Пройдя через Кин-мон и вернувшись в Ямаути, Надзукихико задумался о «посвященной», о которой шла речь. До сих пор он никогда об этом не слышал. Слишком много обнаружилось того, чего он не знал о чудовище, о прошлом, о священной земле.

После появления дневника стали спешно проверять все оборотные стороны документов, но пока о новых открытиях не сообщали. Кажется, записи Ямаути были уже исследованы полностью. У себя ятагарасу ничего не нашли. Стало быть, придется искать помощи во внешнем мире.

Надзукихико оглянулся и крикнул, призывая гонца:

– Сообщи карасу-тэнгу: мне надо поговорить с Большим тэнгу.

* * *

На южной стороне горы Тюо в одну линию выстроились трое ворот. Под горой, зажатые в ущелье – Тюо-мон: они устроились на мосту, который от призамкового города поднимается по горе. На самом верху – Оо-мон, которыми, как парадным входом, пользуются аристократы, прислуживающие при дворе. А между Тюо-мон и Оо-мон, ровно посередине прямой линии, соединяющей все трое ворот, располагаются Судзаку-мон.

Если проехать через Тюо-мон, двигаясь по проспекту призамкового города, дорога разветвляется на две. Правая начинает плавно подниматься вверх, обвивая гору, и по обе ее стороны стоят лавки для аристократов и усадьбы знати. А слева дорога ведет зигзагами, но, несмотря на свои изгибы, поднимается почти прямо над Тюо-мон. В конце этого пути и стоят Судзаку-мон – единственное в Ямаути место, где ятагарасу торгуют с внешним миром. Следит за воротами ведомство этикета, и через них проходят торговые связи с тэнгу.

Надзукихико тоже отправлялся на учебу во внешний мир через Судзаку-мон, но обычно ятагарасу за ворота не выходят. Сейчас молодой господин, пользуясь случаем, взял с собой Юкию, и тот, не теряя бдительности, с интересом оглядывался вокруг.

Судзаку-мон во многом походили на Оо-мон, но атмосфера вокруг них разительно отличалась. И там и там обустроили по большой площадке для колесниц и коней, и в небо поднимались большие красные конструкции. Однако здесь над площадкой натянули навес, под которым выгружали большие ящики и активно велись переговоры между чиновниками и воронами-поселенцами – судя по всему, торговцами.

Там, где разговор заканчивался, товар переносили на телеги или вручали посыльным свертки. Постоянно прибывали и улетали кони и повозки, а вокруг этого места беспрестанно кружили вооруженные воины, так что выглядело оно гораздо оживленнее, чем Оо-мон.

Судзаку-мон состояли из двух частей, поэтому широкую платформу с двух сторон окружали одинаковые двери: одни на внешней стороне площадки, а другие – на внутренней, которая вела вглубь горы, в пещеры. Сейчас и те и другие были открыты.

В помещении по полу протянулись металлические полосы, по которым грузы перемещали снаружи внутрь на прочных повозках, говоря на языке внешнего мира – вагонетках. Здесь разгружали товар и проводили досмотр, тут же договаривались о цене.

Уголок, где обычно велись переговоры, был оформлен в стиле внешнего мира: там стояли столы и стулья, украшенные резьбой в виде растительного орнамента. За таким столом прибывших уже ждал приметный мужчина.

Помимо красной маски с длинным носом, одежда на нем была самая обычная для мира людей. Мужчина в блестящих кожаных сапогах сидел, небрежно закинув ногу на ногу.

– Прости, что заставили ждать.

– Да уж. А ведь это ты меня вызвал, я и примчался в спешке!

Впрочем, несмотря на упрек, голос его звучал спокойно, беззлобно.

Юкия озадаченно смотрел на них, пока они обменивались приветствиями на незнакомом ему языке.

– Ваше Высочество?

Тот мгновенно переключился на родную речь:

– Знакомься, Дзюнтэн. Это Юкия.

– Ну здравствуй. Я о тебе наслышан.

Из-под маски тоже послышалась свободная речь народа Ямаути.

– Большая честь с вами познакомиться, – ответил Юкия.

Но тэнгу замахал рукой: мол, давай без церемоний.

– Как-то неловко, что ты пришел именно сюда. Но здесь мне нельзя снимать маску, а в ней ужасно душно. Никто вроде не против, когда я забираю с собой одного Надзукихико, поэтому я надеюсь, ты позволишь пригласить твоего хозяина ко мне домой? Разумеется, его безопасность я гарантирую, – повысив голос, чтобы услышали стоящие вокруг воины, сказал тэнгу.

Юкия тоже понимающе кивнул.

– Как пожелаете.

– Значит, решено. А ты жди здесь.

Он не спеша поднялся и двинулся к вагонеткам. Там стоял карасу-тэнгу – невысокий мужчина в плотно сидящей одежде ямабуси[2] и в черной маске с клювом. Усадив тэнгу и Надзукихико в вагонетку, он взялся за ручное управление. Повозка тронулась со стуком и лязганьем, но очень быстро она набрала скорость и пропала в темном проходе.

Молодой господин сразу потерял из вида фигуру Юкии, который провожал его взглядом, стоя у ворот. Рельсы повернули, свет за спиной исчез, и Надзукихико почувствовал, как воздух сменился воздухом верхнего мира.

Некоторое время они молча ехали в вагонетке, покачиваясь на ходу. В конце не столь длинного пути возникла стена. Могло показаться, что это тупик, однако тэнгу, выбравшись из вагонетки, толкнул стену, и та поднялась вверх, открывая вход. За дверью, которая приводилась в движение электричеством, находился огромный склад.

– Здесь уже и электроприборы можно спокойно использовать. Вот бы их ввезти в Ямаути… – пробормотал тэнгу.

Ятагарасу за рулем вагонетки со вздохом ответил:

– Вы уже это говорили. И испортили тогда мобильный телефон.

– Да, в нем все схемы проржавели.

– А дорогущий был… – сердито ответил карасу-тэнгу и снял маску с черным клювом. – Твой предшественник ведь уже подтвердил, что в Ямаути все приборы портятся. Надо уметь учиться на ошибках!

Лицо под маской оказалось совершенно обычным и принадлежало мужчине средних лет.

– Ладно, я буду в сарае. Надзуки, как надумаешь возвращаться, позови.

– Спасибо, господин Хара!

– Не за что, – приветливо улыбнулся мужчина и вышел со склада.

– Ишь! И не скажешь, кто из нас начальник! – проворчал тэнгу и тоже снял маску.

Надзукихико давно его не видел, но по виду партнера, как обычно, невозможно было определить его возраст. На приятном, по-детски улыбчивом лице, усыпанном веснушками, сидели изящные очки в круглой оправе. На улицах города его могли бы принять и за студента.

Надзукихико выглянул наружу – глаза ослепило солнце, которого давно уже не было видно в Ямаути. Заметив вдруг рыжеватые волосы собеседника, он невольно вскрикнул:

– Ты что, закрасил седину?

– Ты что себе позволяешь? Только попробуй, скажи еще раз такое – вылью тебе отбеливатель на голову! – понизил голос тэнгу.

Именно он во многом помог Надзукихико, когда тот учился во внешнем мире. Вообще-то тэнгу был уже в таком возрасте, когда закрашивать седину – обычное дело, но вел он себя так, как будто оставался молодым. Тэнгу встречаются самые разные, и Надзукихико знал, что этот, несмотря на свою внешность, занимает довольно высокий пост, хотя в его мальчишеском поведении ничего не менялось.

Стоял солнечный летний день – совсем не такой, как в Ямаути. Перед складом, замаскированным в этом мире под гараж, расстилалось озеро. Поверхность Рюганумы ярко блестела.

Там, куда тянулись рельсы вагонетки и где находилась Ямаути, возвышалась над озером красивая гора в форме перевернутой пиалы. Видимо, именно она заключала в себе Ямаути. Называлась гора Арэяма и по меркам внешнего мира считалась очень маленькой. Похоже, людям запрещалось забираться на нее, но даже отсюда можно было увидеть лестницу к вершине и священные ворота тории.

Во время учебы во внешнем мире Надзукихико как-то тайком поднялся наверх и увидел за воротами наполовину сгнившие святилища и ведущую вглубь горы пещеру. Наверное, через нее можно было добраться до священной земли, где жили чудовища, но он не стал пробовать.

У озера расположилось человеческое поселение – деревня Сандай, а через озеро от нее – отдельный домик, где и происходила торговля между ятагарасу и тэнгу.

Гараж стоял у подножия, задней стенкой к горе. На первый взгляд он выглядел как обычный сарай, но, когда внутрь заезжал грузовик с товаром, вещи перегружались на вагонетку, которая дальше довозила их прямо до Судзаку-мон.

В Ямаути ворота строго охранялись, со стороны внешнего мира в домике при гараже тоже постоянно дежурили стражи, не спуская глаз с Судзаку-мон. Под видом обычных невысоких людей карасу-тэнгу неусыпно стерегли путь в другую реальность. И Хара, один из здешних служащих, связывал Надзукихико с Дзюнтэном, который имел привычку путешествовать по всей стране.

Войдя в дом, тэнгу сразу направился в кухню. Обставлена хижина была со вкусом – видимо, в соответствии с пожеланиями хозяина: в кухне стоял новый телевизор, так, чтобы видеть его от раковины. В гостиной находился аквариум – наверное, за ним присматривал Хара, – в котором резвились яркие тропические рыбки.

Тэнгу поставил чайник на огонь и оперся на раковину:

– Ну так что? Что у вас стряслось?

Надзукихико, не зная, когда его снова призовут к Ямагами, тоже не собирался терять время на праздную болтовню. Пока тэнгу заваривал чай и накрывал стол, Надзукихико коротко пересказал ему события последних месяцев. Хозяин дома, усевшись и пригубив чай, задумался.

– Стало быть, они регулярно поставляют божеству девушек из мира людей, называя их посвященными?

– Как я понял, это чудовище время от времени меняет тела. И вроде бы нужна человеческая женщина, чтобы родить это тело и воспитать божество.

– А если она ему больше не нужна, он ее убивает… Вот ведь придумал! – бросил тэнгу, скривив злобную гримасу. – Посвященная – это просто человеческая жертва. Да уж, перепутали они эпохи, нечего сказать.

– Не знаешь, что в прошлом случилось на священной земле?

Тэнгу поднял одну бровь.

– Я поищу записи. Но до тебя ятагарасу совершенно не делились с нами своими внутренними делами. Я смогу просмотреть только материалы о сделках, и больше, скорее всего, мы ничего не выясним. – И он пожал плечами. – Прости, что не вышло помочь.

– Ничего. – Скрывая разочарование, Надзукихико покачал головой.

– Впрочем, я могу кое-что раскопать – именно потому, что нахожусь снаружи. – Тэнгу вдруг заговорил другим тоном.

Молодой господин поднял голову. Его собеседник поставил чашку на стол и серьезно взглянул на юношу.

– Будь готов, Надзукихико! Этот их порядок на священной земле долго не продержится. Довольно скоро он так или иначе падет.

Надзукихико внимательно посмотрел на тэнгу, из голоса которого почти исчезла обычная скука.

– Почему ты так думаешь?

– Этот самопровозглашенный Ямагами ест людей, верно? Это значит, что он стал настоящим чудовищем. А любое чудовище ждет одна судьба – пасть от чьей-то руки.

Надзукихико явно не сразу понял, что тэнгу имеет в виду, и тот иронично улыбнулся:

– Ты думаешь только о Ямаути, и тебе этого не понять, но мы, нелюди, не можем существовать без людей.

Тэнгу заговорил о том, что за последнее время его и ему подобных довольно сильно препарировали и глубоко анализировали, но вообще-то иные миры и иные формы существуют лишь благодаря человеческому сознанию – принятию тех, кого называют «обычные люди».

– Когда уже при тебе я узнал о том, что происходит в Ямаути, то удивился. Больше нет таких мест, где бы сейчас сохранялся иной мир. Но вместе с тем мне это показалось странным: слишком уж хорошо для нашего времени. Я уверен, что все лишь благодаря закрытию вашей страны сто лет назад. Вы забыли о существовании людей и других рас, привели мир к завершению практически своими собственными силами. Благодаря этому Ямаути не пришла в упадок и сохранилась.

Во время своего рассказа тэнгу постукивал ногтем по опустевшей чашке, и та в ответ позвякивала.

– Но даже если вы сами этого не помните, своим происхождением ятагарасу и Ямаути обязаны людям. А иначе вы никогда бы не смогли принимать человеческий облик и оставались бы птицами. Вам нужно обдумать новые условия существования – способы общения с людьми, – серьезно говорил тэнгу. – Как существуем мы.

Он посмотрел в окно. Там, за занавесками, сверкало озеро.

– Это чудовище в каком-то смысле очень мудро поступило. Вселяя ужас в людей, оно вернуло себе утерянный авторитет божества. Вот только ему нельзя было на них нападать, поскольку его авторитет зависит от их существования. Понимаешь, можно сказать, что люди – это деревья, а нелюди – мыши, которые поедают плоды этих деревьев. Надо было удовлетвориться плодами, но они начали пожирать мягкую часть корней. На какое-то время их это насытило, но дерево засохнет и не даст новых плодов, а без них мыши умрут от голода.

Надзукихико вдруг вспомнил о «Черепке отшельника». Человеческие кости, которые благодаря обезьянам попали в Ямаути, оказались для ятагарасу ядовитым волшебным снадобьем. Тем, кто его пробовал, казалось, что они стали сильными и обрели всемогущество, поэтому они не могли избавиться от зависимости. Однако в конце концов несчастные теряли способность принимать человеческий облик и погибали. Если выразиться словами тэнгу, они сгрызали основу своего существования и уже не могли существовать в привычном виде.

Хотя за окном светило солнце, тэнгу заговорил очень тихо:

– Поедая людей, нелюди на миг получают силу благодаря страху, но этим же и обеспечивают свое уничтожение. В тот момент, когда чудовище обрело мощь, оно определило и свою погибель.

Надзукихико почудилось, будто его спины коснулась чья-то холодная рука.

– А в каком виде придет эта погибель?

– Этого не узнаешь, пока она не придет.

Тэнгу вдруг поник и небрежно бросил:

– В общем, я что хочу сказать: последнее, что нас поддерживает, – это осознание самих себя.

Он встал и коснулся аквариума с тропическими рыбками.

– Вы сейчас как эти рыбки. Внутри аквариума они красивы и сильны, но если я захочу с ними что-то сделать, то мне даже не нужно к ним прикасаться. Достаточно перестать их кормить или пролить воду, наклонив аквариум, – вот им и конец.

Он пристально посмотрел на Надзукихико:

– Сколько бы ятагарасу ни вооружались, сколько бы ни готовились, если все будет идти как идет, они лишатся сил и будут поглощены миром людей.

Надзукихико ничего не мог ответить. Стоявший перед ним чай, к которому он так и не прикоснулся, незаметно остыл.

– Слушай, Надзукихико. Я думаю, что Ямаути началась с людей. Твоя страна составлена из элементов, которые нам, нелюдям, неподвластны, и эти же элементы разложат ее на части.

Тэнгу вздохнул.

– Пока вы не потеряли самих себя, вам нужно придумать иную форму существования ятагарасу, не такую, как у обезьян. Любой, у кого есть сила, необъяснимая с помощью науки, потеряет ее, как только забудет свое имя и свой облик. Самое страшное – не видимое насилие, а забвение, в котором даже не замечают угрозы. Забыть легко, а вот вернуть утраченную память ужасно сложно. Нас делают самими собой не поразительные способности, а всего лишь самосознание. Я думаю, скоро священные земли начнут разрушаться. И никому не известно, что станет с Ямаути и ятагарасу. Последний наш оплот – самосознание. Не забывай, кто ты такой.

Надзукихико сидел понурясь и крепко сжимал в руках чашку.

– Кто же такое забудет? Да я и не хочу забывать.

Что случилось сто лет назад? Какая связь между ним, Ямагами и обезьянами? Кто он такой?

– Проблема в той памяти, которая уже утеряна.

* * *

– Сигэмару, пора!

Тихий шепот пробудил Сигэмару. Начало смеркаться. На него смотрел Акэру.

– Привет!

– Привет.

Казалось, только что они с Сумио вернулись в Сёёгу и легли отдохнуть, как уже пришло время сменить товарищей. Сигэмару потянулся и вскочил. Рядом собирался на дежурство Сумио. С другой стороны спал Тихая, который успел смениться со своего поста у Кин-мон. Молодого господина, как обычно, призвали на священную землю, с ним должен был уйти Итирю.

Минуло уже полгода с того момента, как наследнику поручили присматривать за будущей посвященной, но пока ее не было, и его отношения с чудовищем зашли в тупик. Всякий раз, когда оно раздражалось, в Ямаути, словно в ответ на его гнев, происходили землетрясения. Жители страны дрожали от страха. В Тюо после каждого толчка открывались все новые прорехи и все чаще приходили сообщения о появлении огней сирануи у края гор.

Само существование Ямаути оказалось под угрозой. Противостоять обезьянам еще можно. Но с чудовищем ничего не сделаешь. Ятагарасу изнемогали от ежедневных землетрясений, безопасных мест не было нигде.

Вдалеке загремел гром, и Сигэмару посмотрел в окно на грозовые тучи:

– А нельзя ли еще раз запечатать Кин-мон?

Сумио, заново собиравший волосы в узел, покачал головой:

– Его Высочество пробовал, но не вышло.

Ворота, которые по приказу чудовища открыли обезьяны, сделаны из дерева. Но внезапно дерево превратилось в камень – как будто в скале вырезали украшение в виде дверей, и они перестали двигаться. Ятагарасу, который первым это заметил, ужасно удивился и попробовал закрыть створки, но, сколько ни дергал, сколько ни давил на них, они не поддавались. Позже решили, что это чудовище так постаралось, чтобы вороны больше не покинули его.

На священной земле готовились к приему человеческой женщины, которая должна была когда-нибудь появиться. Обезьяны убрали останки из комнаты той, что дала жизнь нынешнему чудовищу: видимо, помещение послужило и родильным домом. Однако вычистить почерневшую липкую кровь оказалось невозможно, так что жить здесь было нельзя.

Пока молодой господин находился у чудовища, Ямаути-сю понемногу разведывали священные земли и нашли подходящее местечко недалеко от ворот. Они навели там порядок и постарались устроить все так, чтобы женщина всегда оставалась на виду.

Большая часть этих земель представляла собой сложную систему пещер. Там и обитало чудовище с Оодзару и подчиненными ему обезьянами. Юкия приказал составить карту – в том числе и для того, чтобы выяснить, как далеко пещеры тянутся и сколько там обезьян-прислужников.

Плохо ли, хорошо ли, но одной силой своего желания Ямагами запретил любые стычки на священной земле. Исследуя территории, Ямаути-сю нередко встречались с обезьянами, и те только злобно сверкали глазами. Впрочем, и сами гвардейцы не испытывали к ним добрых чувств, однако нападать не пытались.

В конце концов ятагарасу неплохо изучили священные земли. Если пройти пещеры насквозь, у вершины горы открывался вид на небольшую равнину. Там бьет окруженный деревьями источник, образовавший озерцо с гигантским валуном посередине.

Кругом этого места возвышаются скалы с пещерами внутри, где засело чудовище со своими приспешниками. Кое-где попадались некие подобия комнат: в некоторых спало чудовище, в других жили обезьяны.

Молодой господин рассказывал, что из внешнего мира видно вход, который ведет на священную землю, но они пока не разузнали, каким путем можно выйти наружу. Составляемая втайне от обезьяньих глаз карта понемногу обретала подробности. Однако они так и не нашли решения проблемы.

– Интересно, что за божество был тот Ямагами, который жил здесь до чудища, – задумчиво пробормотал Сигэмару, валяясь на кровати.

Он уже подготовился выйти, оставалось только дождаться возвращения молодого господина и сменить его телохранителей.

– Что это ты вдруг? – удивленно поднял брови Акэру, в свою очередь раскладывая футон, чтобы подремать.

– Да так. Говорят, что нет записей, но нас ведь в Кэйсоин заставляли заучивать исторические хроники, помнишь? Я тогда обратил внимание на одну вещь…

– На какую же? – вопросительно посмотрел на него Акэру.

– В «Уложениях великой горы» сказано, что Ямагами-сама пришел сюда вслед за ятагарасу.

– Ну да.

– Вот, а в «Собраниях трелей» говорится так:

Когда явился горный бог Ямагами-сама, с горных пиков хлынула вода, деревья покрылись цветами, рис склонил отяжелевшие колосья.

Говорят, что, узрев богатство земель Ямаути, Ямагами-сама велел Золотому Ворону обустраивать этот край.

Золотой Ворон разделил землю на четыре части и дал по одной каждому из своих детей.

Первому ребенку – восточные земли, где распускаются цветы.

Второму ребенку – южные земли, где зреют плоды.

Третьему ребенку – западные земли, где клонятся к земле рисовые колосья.

Четвертому ребенку – северные земли, где бьет из-под земли вода.

И пообещали все четверо Золотому Ворону, что и они, и дети их, и внуки будут беречь подаренные им земли.

Так началась история четырех домов и четырех земель, история дома Сокэ, ставшего пристанищем Золотого Ворона.

– Если сказано «когда явился на эти земли», значит, он сюда прибыл. Это говорит тот, кто видел, как Ямагами-сама спустился сюда.

– Ну да.

– Да, но в «Уложениях великой горы» говорится, что ятагарасу появился здесь, ведя бога за собой.

– Что ты хочешь сказать? – Акэру поскреб голову.

– Выглядит так, будто это событие описывают с разных сторон.

– С разных сторон?

– У меня на родине поют одну песню, там понятнее. Вот, слушай.

Сигэмару откашлялся.

Давным-давно в этих местах земля была скудная, из еды попадались лишь сухие ягоды и черви. Но тут пожаловал Ямагами-сама, и – ну-ка, ну-ка! – под тяжестью плодов пригнулись к земле ветки, забила из земли вода. На почве, где родились одни только сорняки, вдруг созрел рис, золотой-золотой, вот радость-то!

Акэру вытаращил глаза от изумления.

– Первый раз слышу.

Но Сумио кивнул:

– У нас тоже что-то такое пели.

– Эй, Тихая, ты ведь не спишь? А у вас как? Юй же часто поет, верно? – пихнул друга Сигэмару, и тот что-то промычал.

Юй, сестра Тихаи, декламировала стихи нараспев. Она родилась в южных землях и всегда любила петь. Тихая, лежа к друзьям спиной и молча слушая разговор, бросил, будто предупреждая, чтобы больше не лезли:

– Примерно так же.

– Я так и думал, – кивнул Сигэмару. – Выходит, что прибыли в Ямаути вместе с Ямагами-сама одни люди, а мучились на скудных землях до прихода божества совсем другие!

– Какой ты наблюдательный, Сигэмару! – восхищенно воскликнул Сумио.

– Кстати, тогда получается, что и семьи наместников тоже возникли таким образом. Четыре дома – это потомки тех, кто прибыл с Ямагами-сама, но семьи наместников – это потомки обитавших здесь раньше зажиточных семей. Четыре дома не справлялись сами, поэтому и передали им права управлять этими землями. Ведь так? – Сигэмару вернулся к прежней теме. – Но вот я никогда не слышал ни в провинциях, ни в Тюо, чтобы про Ямагами-сама говорили что-то плохое. Так что я думаю, это было хорошее божество. Почему же теперь он стал таким?

Воцарилось молчание. Если они правы, сто лет назад Ямагами сменило это чудовище. А значит, ятагарасу теперь прислуживают врагу своего божества.

– Так или иначе, чудище надо убить, – коротко заявил Сумио.

– А это изменит что-нибудь? – неуверенно спросил Акэру.

Сумио ответил, будто убеждая самого себя:

– Если Юкия угадал, тогда Надзукихико станет следующим Ямагами-сама.

– А обезьяны? Они не будут молча стоять и смотреть.

– Тогда нам придется биться с ними со всеми, – отрезал Сумио.

Кто-то ахнул. Сумио обернулся: у двери стояла Масухо-но-сусуки.

– Я знаю, что Его Высочество должен вот-вот вернуться, поэтому принесла это…

Она прижимала к груди сверток – видимо, со сменной одеждой. Акэру поспешно подбежал к потрясенной сестре.

– Сестрица, почему ты сама пожаловала?

Та странно посмотрела на него, прикусив губу.

– Я сейчас ничем больше не могу быть полезна в Сиондзи.

– Что ты имеешь в виду?

Акэру изменился в лице, но Масухо-но-сусуки больше ничего не сказала. Посмотрев на остальных, она извинилась:

– Простите, я случайно подслушала. И все-таки, неужели никак нельзя избежать битвы?

– Сестрица…

– Мне кажется, прежде чем начать войну, нужно попытаться не допустить сражения, разве не так?

Все неловко затихли. Акэру не знал, что сказать, Сигэмару тоже смущенно скреб макушку. Пока они думали, как лучше ответить, внезапно заговорил Тихая, до сих пор безразличный ко всему вокруг:

– Если обезьяны нападут на нас, мы будем вынуждены дать отпор.

– Мне кажется, надо действовать в другом порядке.

– Устроить с ними переговоры?

– А ты хочешь принести еще больше жертв своей ненависти за прошлые обиды? Я этого не понимаю, не желаю, чтобы кто-то из наших людей снова пострадал. Неужели я не права?

Тихая со скучающим видом замолчал. Все больше раздражаясь, Масухо-но-сусуки обвела мужчин взглядом.

– Неужели нельзя как-то договориться?

Логика утонченной девицы, которую растили бережно и нежно. Конечно, она права. Но здесь ее мнение неуместно.

Акэру попытался успокоить девушку:

– Сестрица, говорить об этом могут только те, кто готов выйти на бой. Ни я, ни ты не воины. Они защищают нас, и любые наши доводы для них звучат нелепо.

Масухо-но-сусуки явно обиделась.

– Так позвольте мне туда сходить.

– Сестрица!

– Конечно, на поле боя я буду бесполезна. Поэтому вдруг смогу сделать что-то до того, как он начнется? Вдруг смогу победить в том сражении, которое ведется, чтобы избежать войны?

Она все больше распалялась. А ведь даже не знает, почему они заговорили о сражении с обезьянами. Просто высказывает свое нежелание доводить дело до драки, никого не слушая. Никто не знал, что сказать.

– Перестань, Масухо!

– Ваше Высочество!

За спиной девушки появился молодой господин. Видимо, он старался двигаться тише, чтобы не разбудить тех, кто спит. Неизвестно, с какого момента он слушает, однако и он, и Итирю, и остальные пришедшие с ним Ямаути-сю смотрели на Масухо-но-сусуки с досадой, как на помеху.

– Ты погибнешь на священной земле. Если ты действительно считаешь, что справишься с этим, значит, я тебя переоценивал и мне нужно пересмотреть свое мнение. И все-таки отправить тебя на верную и к тому же ненужную смерть я не могу. Остынь.

Однако дама упорствовала.

– Я и правда разгорячилась. Но я действительно готова рискнуть жизнью и сделаю все, чтобы избежать сражения. Можно помочь вам?

«Ох, как нехорошо-то», – подумал Сигэмару.

И тут Сумио выразительно вздохнул:

– Девица, подождите.

В ответ на неслыханное прежде обращение «девица», которым Сумио словно подтрунивал над ее происхождением, девушка только вытаращила глаза.

– Я не буду терпеть придирки тех, кто сам сидит в безопасности, пока мы делаем дело. Прежде чем совершать такие глупости, поблагодарите сначала тех, кто бьется за вас, не жалея жизни.

Масухо-но-сусуки покраснела.

– Какие еще придирки? Я вовсе не… – забормотала она, но Сумио продолжал грозно наступать:

– Хватит! Скажу прямо: уходи отсюда, женщина!

Получив такой отпор, Масухо-но-сусуки залилась краской. Она открывала и закрывала рот, но с ее губ не срывалось ни звука. Так ничего и не сказав, она вымученно поклонилась и быстро ушла. Никто ее не остановил.

– Прости, – кратко произнес молодой господин. Сумио лишь отмахнулся.

Акэру посмотрел на него с мукой на лице:

– Извини, что тебе пришлось взять на себя эту неприятную роль. Это я должен был ей высказать.

– Не обращай внимания. Займемся сменой караула. – И Сумио энергично встал.

Тихая не спускал с него глаз.

– Разве с ней можно так? – спросил он, когда Сумио подошел к нему взять меч.

Тот криво улыбнулся:

– Если бы я не обошелся с ней так, мы бы не смогли ее остановить. А она все равно меня никогда не любила. Что уж теперь… И вообще, важнее было прогнать ее отсюда.

– Да, но… – начал было Тихая, но, глянув в лицо друга, прикусил язык.

* * *

Ночной ветер принес капли дождя. Зимнего дождя.

Масухо-но-сусуки, съежившись на спине у коня, возвращалась в Сиондзи. Дорогой она облетела гору Тюо по широкой дуге, поэтому успела промерзнуть до костей.

– Что с вами?! – удивленно воскликнула Кикуно, которая когда-то занималась воспитанием девушки, а сейчас взяла в свои руки управление Окагу.

С тех пор как произошло землетрясение, в Сиондзи устроили лечебницу, и все дамы помогали лекарям. Но Масухо-но-сусуки чувствовала себя беспомощной, глядя на тяжелораненых.

Когда все было в порядке, она командовала придворными дамами: отдавала приказы приготовить одежду, помогала Хамаю на церемониях, раздавала указания. Однако в кризисный момент она осознала, что все это были иллюзии.

Хамаю оставалась невозмутима. Это она велела открыть Сиондзи, а всеми делами распоряжалась Кикуно. Только теперь Масухо-но-сусуки заметила, что окружающие ждали от нее указаний, просто чтобы позволить ей сохранить лицо. «У нас есть кимоно вот такого и такого цвета, как вы полагаете, какое лучше?» – «Пожалуй, лучше это». Ткнуть пальцем в ответ на такой вопрос могла бы любая. Ведь это не она на самом деле приказала принести ткань и готовила варианты на выбор. Даже эти мелочи решал кто угодно, кроме нее. А вот когда потребовалось быстро давать указания, оказалось, что от нее нет толка. Как только она пыталась что-то сделать, Кикуно менялась в лице и говорила: «А вы побудьте с госпожой Сакурой».

Внутри копились досада и раздражение. Вот почему девушка наговорила лишнего Ямаути-сю. Ей хотелось плакать от злости на себя саму, но в то же время она думала, что Сумио позволил себе слишком много.

– Госпожа Масухо-но-сусуки… Барышня?!

Кикуно, помогавшая ей переодеться, выслушав ее, улыбнулась так ласково, что в груди стало больно.

– Мы можем только довериться мужчинам. Что бы вы ни сказали, вы станете им помехой.

– Я и сама это понимаю. Наговорила глупостей. Но я не могла промолчать…

Она не хотела сражений. Не хотела, чтобы хоть кого-нибудь ранили, поэтому и думала, что сумеет ради этого сделать все что угодно. Оказалось, ей это не по силам.

Масухо-но-сусуки считала, что ушла из дома и самостоятельно встала на ноги. А на самом деле оставалась все той же надменной, не знающей жизни девицей из аристократической семьи.

Когда она все это высказала Кикуно, та, немного помолчав, мягко упрекнула хозяйку:

– А что плохого в том, что вас берегли как любимую дочь? Все остальное – просто капризы.

Масухо-но-сусуки шмыгнула и сердито посмотрела на Кикуно:

– Хочешь сказать, что до сих пор даже мои капризы были по их плану?

– Именно так. И в чем-то вы все-таки добились своего.

– Что ты имеешь в виду?

– Вернулась госпожа Сакура. Хочет поговорить с вами.

Ее отвели в личные покои Хамаю в глубине основного здания Сиондзи. Там действительно было пустовато – просто диву даешься.

Раньше Хамаю жила в покоях побольше, но уступила их тем, кто нуждался в лечении, а сама устроилась в маленькой комнатке, застланной татами. Разумеется, постель с балдахином там поставить было негде, поэтому она каждый день вынимала на ночь и убирала утром футон, как простолюдинка. Кое-кто не вынес такой жизни и уехал домой, но Масухо-но-сусуки упрямо оставалась при своей госпоже.

– Это ты? – спросила Хамаю. Она сидела у маленького письменного столика, одну ногу согнув в колене и поставив на пол.

Ради экономии супруга наследника зажгла маленький светильник вместо яркого, с блуждающим огоньком. Комната тонула в голубоватом мраке, среди которого резко выделялась хозяйка в оранжевом свете, будто кукла или какое-то создание не от мира сего.

Она протянула Масухо-но-сусуки плетенку для сидения, и та устроилась рядом. Кикуно села чуть позади и левее от своей хозяйки.

Хамаю иногда выбиралась из своей комнатушки, чтобы проверить ближайшие пункты, где помогали пострадавшим, и все же в основном сидела затворницей в Сиондзи. Масухо-но-сусуки знала, что сегодня госпожа куда-то уходила по делам, но куда – не ведала. Когда она спросила Хамаю, та слегка кивнула:

– Да, слетала тут в Западный дом.

Узнав, что госпожа виделась с министром запада, Масухо-но-сусуки растерялась:

– К моему отцу?

– Угу. Родители тебя любят. – Хамаю чуть улыбнулась. – Они сказали, раз неизвестно, что дальше станется с Тюо, их не волнует служение правителю и позиция дома – лишь бы дочь вернулась в западные земли.

И правда, отец уже несколько раз просил ее приехать домой. Это она сама упрямилась и делала вид, что не слышит его. Неужели теперь ее увезут насильно?

Масухо-но-сусуки напряглась, Хамаю же, будто и не замечая ее состояния, небрежно бросила:

– Конечно, положение сложное. Мне не сразу удалось их убедить. Но сегодня я наконец получила согласие. Поэтому слушай.

Она вдруг заговорила торжественно:

– Это приказ, Масухо-но-сусуки. Ты должна вернуться в мир и стать наложницей Его Высочества.

За окном сверкнуло, и комната на миг озарилась светом. Тут же с вершины горы донесся раскат грома.

Масухо-но-сусуки не сразу поняла, что приказала ей Хамаю.

– Что ты говоришь?! – с трудом выдавила она хриплым голосом.

Хамаю невесело улыбнулась:

– Ты ведь уже поняла. Я не могу выносить дитя, поэтому ему нужна наложница.

Она понимала, что для государства рождение наследника – самый важный вопрос. Однако шоком для нее стало не это.

Молодой господин и Хамаю были друг для друга дурной компанией – друзьями по детским шалостям, но вместе с тем она видела и как они иногда пересмеивались, забавляясь, словно щенята.

Она со страхом и нетерпением ждала, какой же ребенок родится у этой пары, так мало похожей на союз супругов. Поскольку ей самой грозила та же участь – остаться бездетной, она прекрасно понимала чувства Хамаю, когда та узнала, что ей не выносить дитя. Поэтому ее пугало, что госпожа совершенно не выказывала печали по этому поводу.

– Ты поняла меня, Масухо-но-сусуки? Ты родишь дитя для Надзукихико вместо меня, – сказала супруга наследника с беззаботной улыбкой, а ее придворная дама лишь в изумлении смотрела на свою хозяйку.

* * *

Пришло лето, настал назначенный день. Обезьяны принесли в паланкине девочку из деревни под горой. Подчинившись обезьянам, она очистилась в источнике, и ее приволокли к чудовищу.

Перепуганная посвященная действительно оказалась просто человеческой самочкой. Впервые увидевший настоящего человека Акэру был разочарован: она выглядела совершенно так же, как ятагарасу, не отличалась выразительной внешностью и не производила впечатления сильной духом. Самая обыкновенная маленькая девочка с несчастным, заплаканным лицом.

Пленница говорила на человеческом языке, поэтому Акэру не знал, что она сказала. Однако, судя по грустному взгляду, она страдала из-за своей печальной участи, так что он догадался, что девочка просит молодого господина вернуть ее обратно.

Обезьяны утверждали, будто посвященных им поставляют люди по договору, но что-то непохоже, чтобы эта давала свое согласие. Глядя на нее, несложно было догадаться, какой конец ее ждет в скором будущем. И все-таки нельзя, чтобы она сбежала или наложила на себя руки. Молодой господин приказал неотрывно следить за посвященной. Перед темницей с самыми простыми удобствами поставили часового, наказав ему ни в коем случае не сводить глаз с пленницы.

– Оказывается, люди выглядят так же, как ятагарасу в своем благородном облике, – озадаченно заявил Сигэмару, вернувшись после первого дежурства.

Вид непрерывно плачущей девочки обеспокоил его и, как ни странно, Тихаю. На следующий день после ее появления Акэру, обнаружив посреди ночи в амбаре что-то готовящего Тихаю, присвистнул от удивления:

– Что ты здесь делаешь в такое время?

Тихая, похоже, еще раньше заметил Акэру, поэтому даже не поднял на него глаз. Тот подошел ближе и взглянул на друга: перед ним лежали онигири с начинкой из кислых слив умэбоси.

Посвященной уже приносили кое-какую еду, ведь никто не хотел, чтобы она умерла, но пленница ни к чему не притронулась. Акэру понял, что в этот раз Тихая добавил в онигири сливы: вдруг пленнице просто не нравится пустой белый рис. Но его охватило странное чувство.

– Вряд ли она недовольна вкусом…

Он уточнял у молодого господина: во внешнем мире ели такие же онигири. Посвященная не притронулась к еде явно по другой причине.

– Наверное…

И все же Тихая не прекратил свое занятие. И у Сигэмару, и у Тихаи были младшие сестры. Вероятно, вид одинокой девочки что-то в них всколыхнул.

Акэру вздохнул:

– Не повезло бедняжке, конечно, но для нас важнее свой народ. Мы не можем упустить наш шанс. Так что не очень-то жалей посвященную.

Услышав слова Акэру, Тихая иронично усмехнулся, будто что-то понял.

– Это тебе Юкия сказал?

– Откуда ты знаешь? – Акэру не стал возражать.

У друзей – младшие сестры, а у него – старшая. У него, может, тоже захолонуло в груди при виде плачущей пленницы. Но когда он с унылым видом уходил со священной земли, Юкия предупредил: мол, только не позволь жалости лишить тебя возможности принимать хладнокровные решения.

– Так ведь он прав. Мы должны защищать не людей, а ятагарасу.

Тихая повернулся к Акэру и пристально посмотрел на него. Тот тоже взглянул в бесстрастное лицо товарища и вздохнул. Они знали друг друга уже давно. Малейшие изменения в насупленном лице говорили красноречивее всяких слов.

– Не смотри на меня так! Ясное дело, ты и сам это понимаешь.

– Юкия так сказал… – неожиданно начал Тихая, – потому что и сам ее жалеет, так что не ему учить меня.

И он хмыкнул. Однако Акэру это вовсе не убедило.

– Он ведь, наверное, боится, что наша слабость станет угрозой для Его Высочества.

– Что ж, и то и другое верно. Можно еще добавить, что он беспокоится и о вас. – С этими беззаботными словами в дверь заглянул Сигэмару. – Пора сменять караул!

Акэру и Тихая невольно переглянулись.

– Стой, стой. Он о нас беспокоится?

– Конечно! Он и мне то же самое сказал. Мы с ним поболтали как-то, – так же беспечно заявил Сигэмару.

Когда Сигэмару вернулся со священной земли, Юкия вызвал его на задний двор Сёёгу. Он отругал друга и велел ему «не очень-то жалеть эту». Сигэмару не удержался и тоже начал обвинять в ответ:

– Почему ты так холоден к девочке? Смотри, другие тебя не так поймут!

Юкия выглядел недовольным.

– Чего тут не так понимать? Мне все равно, что с ней станет.

– Ну, знаешь…

– Меня больше волнует, что из-за твоей жалости что-то может случиться с тобой самим, Сигэ. Я бы этого не хотел. И по сравнению с тобой на девчонку, которую я вижу впервые в жизни, мне наплевать.

Сигэмару расстроился: не то чтобы Юкия был совсем бесчувственным, но все же было в нем что-то такое… Впрочем, поскольку друг не собирался это признавать, Сигэ нарочито грубоватым жестом растрепал ему волосы. Тот с воплем отскочил:

– Эй, ты чего?! Мне еще занятие в Кэйсоин вести!

Растрепанный и ошеломленный Юкия напоминал самого себя при их первой встрече.

– Если не научишься вовремя закрывать рот, когда-нибудь останешься совсем без друзей!

– Стой! Сигэ, ты меня пугаешь! – Он скривился, но, увидев серьезное лицо Сигэмару, кажется, решил прислушаться к его словам. – Девочку, конечно, жалко. Но я не могу сравнивать посвященную и своих друзей. К ней у меня нет таких чувств, как к моим товарищам. А если эти чувства, эта жалость еще и может помешать моим суждениям, так тем более лучше пусть она сгинет. Даже со своей жалостью я не могу ей помочь. Дать корм бездомному псу, которого не собираешься взять себе, – значит просто лишиться из-за него запасов. Такая одноразовая жалость всего лишь тешит собственное самолюбие.

– Все с тобой понятно. Что ж, в этом есть своя логика. Но даже если забыть про посвященную, кому-то важно хотя бы сохранить лицо.

У Юкии на лице отразилось внезапное понимание.

– Ты думаешь, впечатление обо мне ухудшится?

– Я к тому, что твои хорошие качества будет сложнее разглядеть. Так что бросай притворяться хладнокровным. – И Сигэмару щелкнул Юкию по лбу.

Тот потер ушибленное место и чуть скривил губы:

– Ладно, раз ты так говоришь, придется быть аккуратнее.

– Вот примерно так. Он всегда обо всех беспокоится, так что примите это во внимание и отнеситесь к нему потеплее.

Тихая недоверчиво смотрел на Сигэмару:

– Ты что ему, мамаша?

– Друг! Так же, как и ты. – Чуть улыбнувшись, Сигэмару направился в комнату отдыха. – Ладно, я пойду. Надеюсь, она поест.

Однако посвященная не притронулась и к онигири от Тихаи. Никто и предположить не мог, что слабеющая девушка, которая крошки в рот не брала, собирается противостоять им.

Это случилось на одиннадцатый день после того, как ее привели на священные земли. В тот момент Акэру вместе с молодым господином занимался составлением карты этих мест.

– Ваше Высочество, беда!

Уже по виду подбежавшего Ямаути-сю, оставленного охранять пленницу, стало ясно, что случилось что-то нехорошее.

– Ее нет!

* * *

Юкия с Тихаей отдыхали в Сёёгу. Только они заснули, как их разбудил голос Акэру, который давно должен был уйти вместе с молодым господином в священные земли.

– Беда! Немедленно летите туда!

– Что случилось?

– Посвященная сбежала.

– Что?!

Подскочив на постели, Юкия с досадой прищелкнул языком: «Сторож-то куда смотрел?!»

– Я послал туда тех, кто охранял Кин-мон. Сейчас полечу в Кэйсоин, соберу подкрепление – всех, кого смогу.

– Хорошо. Мы отправимся в священные земли.

Бледный Акэру кивнул:

– Осторожнее там.

Юкия и Тихая, обернувшись птицами, полетели к запретным воротам. Кто сейчас охранял молодого господина? Посвященную сторожил один из кохаев, который только в этом году окончил академию. А у ворот стоял… Сердце гулко стукнуло. Сегодня ночью там был Сигэмару. Юкия похолодел от нехорошего предчувствия.

Перейдя мост от Сёёгу, они вошли в опустевший дворец, но по дороге к воротам перед глазами вдруг побелело. Юкия невольно вскрикнул, и тут же раздался гулкий удар грома. Они бежали по проходу, окруженному каменными стенами. Внезапно вокруг стало светло как днем, а уши заполнил грохот, от которого закололо в груди. Перед глазами будто сверкнула молния, а под ногами все зашаталось, как от удара. Они рухнули на колени, лишь через несколько мгновений зрение начало возвращаться. Это землетрясение было самым крупным после прошлогоднего. На священной земле что-то случилось.

Юкию будто подбросило пружиной, и он закричал Тихае:

– Скорее!

– Бежим!

Когда они достигли укрепления, там метались оставленные для охраны воины и священники.

– Что случилось? Где Его Высочество?

– Не знаем! Его Высочество пока еще… – начал один из воинов, но тут, взглянув через бойницу на Кин-мон, его прервал один из жрецов:

– Вернулся!

– Ваше Высочество! – выбежал из укрытия Юкия, однако, увидев молодого господина, ахнул.

Тот, пошатываясь, тащил кого-то на себе. Тело на его плечах дымилось, и, как только наследник шагнул из ворот в Ямаути, до собравшихся донеслась тошнотворная вонь. Юкия потерял дар речи при виде ужасного состояния раненого. Тот весь обгорел, на руках и ногах обнажилась красно-черная плоть. Если бы они не заметили, что пострадавший меньше других воинов, вряд ли узнали бы в нем Сумио.

Молодой господин передал раненого подскочившим прислужникам и медленно опустился на землю.

– Ваше Высочество!

– Я в порядке. Но там остались другие.

Юкия ахнул. На лице молодого господина выступил пот.

– Вперед! – рявкнул хозяин, и Юкия, словно его толкнули в спину, помчался в священные земли.

Там царил тот же отвратительный запах. Несмотря на то, что сам Юкия почти не заходил сюда, карта, составленная товарищами, полностью отпечаталась в его голове. Посвященную должны были держать неподалеку от Кин-мон.

– Если меня кто-то слышит, подайте голос! – закричал он. Ответа не было.

На бегу он зажег светильник, но дым все равно застил глаза. Юноша не знал, кто где, слышал лишь, как без конца звучит хохот Оодзару. На лбу выступил холодный пот. Что это за запах? Почему никто не отвечает?

– Сигэ, где ты? – кричал он на бегу, как вдруг упал, запнувшись.

Он обернулся: в глаза бросилось скрюченное обгоревшее тело.

– Нет…

Он опрометью бросился к останкам.

– Сигэ!

На поясе висело то, что осталось от расплавленного меча… Значит, это правда кто-то из Ямаути-сю. Вокруг в беспорядке раскатились камешки, что когда-то украшали меч: их заранее подбирали, чтобы изготовить оружие специально к вступлению выпускника в ряды гвардейцев. Одинаково украшенных мечей не существовало, и сейчас перед Юкией лежал тот, который он видел даже чаще, чем свой.

– Нет! Не-е-ет! Почему?! За что?!

Эта кучка углей совсем недавно была его лучшим другом. Юноша попытался коснуться прижатой к груди руки, но та рассыпалась. Окончательно растерявшись, Юкия закричал:

– Сигэмару! Это приказ! Дыши, болван! Проси о помощи! Скажи, что тебе больно!

Ответить было некому.

– Говори-и-и!!!

Горло чуть не рвалось от крика, но Сигэмару не оживал.

– Перестань, Юкия. Он мертв.

– Не верю! – Не помня себя, он сбросил чью-то руку, схватившую его за плечо. – Не верю-у-у!!!

* * *

Когда Тихая нагнал друга, тот почти потерял рассудок. Вокруг лежали дочерна обгоревшие тела ятагарасу, и Юкия приник к самому крупному из них. Глаза его беспорядочно блуждали. Что-то крича, он пытался обнять приятеля, однако при каждом его прикосновении тело рассыпалось, и дрожащие руки Юкии хватали лишь воздух.

Хохот обезьян постепенно удалялся, и все же стоило соблюдать осторожность. Надо уходить, но, сколько Тихая ни дергал Юкию за плечи, сколько ни звал его, тот, словно обезумев, продолжал выкрикивать имя Сигэмару.

Тихая и сам стоял, не зная, как быть. Тут сзади кто-то охнул:

– Что это с ним?..

Подбежавший Ямаути-сю решительно подошел к Юкии и влепил ему пощечину.

– Идиот! – заорал красный от злости Итирю. – Что ты тут сидишь? Ты наш командир! Быстро отдай приказ!

И он указал Юкии на почерневшие тела товарищей, но тот лишь растерянно сидел на земле.

– Ты собираешься оставить их здесь?

Схватив Юкию за шиворот, он заглянул тому в глаза:

– Приказывай!

Юкия был бледен, зубы его стучали, однако голос прозвучал неожиданно спокойно.

– Уходим вместе с пострадавшими. Закрыть ворота и заняться ранеными. До распоряжения Его Высочества никому сюда не заходить.

– Слушаюсь!

Итирю скомандовал подбежавшим кохаям, и жертв вынесли за ворота. Тело Сигэмару несли Тихая и Юкия. Перемещать крупного мертвеца оказалось невероятно сложно, куски обращенного в уголь трупа падали и оставались на дороге.

Пока они шли, лицо Юкии ничего не выражало, но он, не переставая, бормотал:

– Проклятье… проклятье… Им это с рук не сойдет.

* * *

Когда Акэру вернулся из Кэйсоин, он увидел белые полотнища, расстеленные в гостиной Сёёгу. Под тканью угадывались человеческие тела, и по тому, что они совсем не двигались, он догадался, что произошло худшее.

В панике он побежал искать кого-нибудь и услышал, как в отдельной комнате кричали друг на друга военные лекари. Они пользовали Сумио и молодого господина. Сумио ужасно обгорел, поэтому, оказав юноше первую помощь, его собирались перевезти на летающей колеснице в Сиондзи. Говорить мог только молодой господин, который и рассказал, что же произошло.

* * *

Узнав, что ятагарасу упустили посвященную, Ямагами разъярился. Его гнев, приняв форму молнии, пал на Ямаути-сю, и Сумио закрыл собой молодого господина.

– Обезьяны убедили чудище, что мы намеренно отпустили девчонку. А у нас даже не было времени оправдаться, – объяснил молодой господин.

На первый взгляд он не очень пострадал, но позже стало очевидно, что все не так просто. Правая рука и спина были обожжены так же, как тело Сумио. Сначала все полагали, что обойдется простым лечением, однако состояние ран все ухудшалось. Обожженная площадь продолжала расти, ожоги становились глубже. То же самое происходило с Сумио, и, сколько ни наносили лекарств, сколько ни поливали раны холодной водой, от них все так же шел пар.

– Что же это такое?!

– Это не простые ожоги.

Присутствующие недоумевали, ответ знал лишь молодой господин:

– Обычное лечение здесь не поможет. Это проклятие Ямагами.

Лекари потеряли дар речи. Справиться с проклятием им было не под силу. Если лечение не даст результата и ожоги будут распространяться дальше, тогда не только Сумио, но и молодой господин может погибнуть. Акэру охватила паника.

– Так что же делать, чтобы снять проклятие?

– Если б я знал… – проговорил молодой господин, глядя в землю.

Наверное, в тот момент все подумали об одном и том же: «А что, если уничтожить источник проклятия?..» То есть убить Ямагами.

Акэру громко сглотнул, и тут зашевелился Юкия, который до сих пор молча наблюдал, как лечат хозяина.

– Ваше Высочество. Вы можете держать меч?

Вопрос звучал неуместно, и один из лекарей нахмурился:

– Нашел о чем сейчас говорить.

– Именно об этом сейчас и надо говорить! – рявкнул Юкия, оглядывая присутствующих. – Если Его Высочества не станет, нам всем конец. Обнажить меч на священной земле может только он, а проклятие продолжает вгрызаться в его тело. Мы должны прикончить чудовище сейчас, пока господину не стало хуже и он не утратил способность владеть мечом.

Под яростным взглядом Юкии все замолчали.

Молодой господин шумно выдохнул:

– Если закрепить меч в руке, я справлюсь.

– Ваше Высочество… – вырвалось у Акэру, но понимал, что уже не остановит господина.

– Придется сделать это. Другого способа нет.

Все почувствовали, как сам воздух в помещении изменился, словно в ответ на решительные слова Юкии.

– Всем приготовиться.

Подождав, пока Ямаути-сю разбегутся выполнять приказ, Юкия преклонил колени перед молодым господином.

– Я буду вас сопровождать.

– Не дозволяю. Ты дождешься моего возвращения.

Юкия усмехнулся:

– Если у вас ничего не получится, Ямаути рано или поздно будет уничтожена. Тем более что мы потеряли шестерых Ямаути-сю. Я должен пойти с вами.

– Юкия!

– Я буду сопровождать вас даже в преисподнюю.

При этих словах его лицо исказилось. Юноша казался спокойным, и все-таки потеря друзей не могла не повлиять на него, и он чувствовал, как кровь приливает к голове.

Акэру тоже хотел остановить Юкию, но тут в комнату вбежал один из воинов Уринтэн-гун.

– Ваше Высочество! Стражи Судзаку-мон сообщают, что получили срочное известие от тэнгу.

Акэру скривился:

– Вот болван! Сейчас не время!

– Он передал: «Посвященная у меня».

Глава третья. Исцеление

Масухо-но-сусуки не узнала раненого, которого привезли в Сиондзи. Тело обгорело, кожа обуглилась и почернела. Черные волосы тоже почти полностью сгорели, черты лица невозможно различить.

После землетрясения и до сих пор Масухо-но-сусуки помогала пострадавшим. Она делала все что могла: сидела у постелей умирающих, которым уже нельзя помочь, хоронила бесчисленное множество погибших, от вида которых было не по себе.

Ей многое пришлось повидать. Один ятагарасу пытался оборотиться и убежать, но, не успев завершить превращение, упал и разбил голову. В другой раз привезли старика, который зачем-то тер живот, – как оказалось, пытаясь вправить вывороченные внутренности. Был мальчик, потерявший нижнюю половину тела: бедняжка все повторял, дрожа, что у него мерзнут ноги. В следующий раз она смотрела уже на их тела, оставленные измученными душами.

Однако ничего похожего на ожоги Сумио она не еще не видела. Время шло, а тело не переставало дымиться. Казалось, пожиравший его огонь все еще не потух, поэтому и снадобья никакие не действовали.

– Его Высочество утверждает, что это проклятие чудовища, которое называет себя Ямагами, – сказал один из лекарей, которого направили из Сёёгу.

Услышав это, местные лекари тоже растерялись.

– Какое еще проклятие?

– С этим нам не справиться.

Травмы молодого господина держали в секрете, однако, судя по всему, он получил такие же ожоги. Ямаути-сю, сопровождавший пострадавшего и лекаря в Сиондзи, не тратя времени на разговоры, сразу вернулся в Тюо. Никто не знал подробностей трагедии. Но громовые раскаты не прекращались, земля мелко дрожала. Весь народ ждал, что Ямаути вот-вот будет разрушена.

Наверное, Сумио бросился влево, чтобы закрыть молодого господина, потому что больше всего пострадала именно эта половина его тела. Масухо-но-сусуки было тяжело смотреть, как он лежит, не в силах даже стонать и дышать без деревянной трубочки во рту. И все же девушка ничем не могла помочь, кроме как подносить горячую воду и ткань для обработки ран.

– Левые конечности полностью отказали.

– Придется ампутировать.

Девушка ахнула, услышав разговор за дверью.

– Подождите! – бросилась она в комнату, но ее остановила Хамаю.

– Он ведь военный…

Сумио не мог похвастаться происхождением и достиг своего положения только благодаря собственным способностям.

– Неужели ничего нельзя сделать?

Масухо-но-сусуки била дрожь. Хамаю лишь тихо ответила:

– Ты не заметила? Его пальцы уже полностью обуглились. Неизвестно, остановится ли проклятие после ампутации, но если оставить все как есть, то его состояние будет только ухудшаться. Мы ничего не в силах сделать. Не будем мешать и доверимся лекарям.

Она обняла Масухо-но-сусуки за плечи и вывела ее из здания.

Из комнаты донесся жуткий, потусторонний вой. Он еще долго звучал в ушах девушки.

* * *

Нацука вместе с Акэру ждал молодого господина у ворот Оо-мон. Когда он, получив известие, прибыл в Сёёгу, младший брат уже покинул свой дворец.

Оказалось, что человеческая девочка, из-за которой начался весь сыр-бор, сбежала и очутилась в доме Дзюнтэна во внешнем мире. Нацука свирепел при мысли о том, что какая-то девчонка, которая погубила его соплеменников и подвергла жизнь его брата опасности, отправится домой как ни в чем не бывало, а молодой господин, познакомившись с ней, все-таки решил убить Ямагами.

В отличие от Нацуки, который родился обычным ятагарасу, его младший брат оказался истинным Золотым Вороном. Он довольно близок к божественному существу, поэтому, убив Ямагами, вполне возможно, займет его место. В таком случае все проблемы разрешатся. Вот только если план провалится, перед народом страны встанет риск полного уничтожения.

Силу ятагарасу дает солнце. Все рассчитав, они решили убить Ямагами на рассвете. Сначала Нацука собирался ждать брата перед воротами Кин-мон. Но поскольку нельзя было предсказать, как пойдут дела, он получил приказ оставаться там, откуда можно будет легко скрыться.

Ямаути-сю с нетерпением поглядывали на Оо-мон: ну, когда же, когда же?! А на посадочной площадке выстроились Рокон и подчиненные ему воины-монахи из Мэйкёина. Рядом с Нацукой, молитвенно сложив руки и глядя в небо, стоял Акэру, которому запретили следовать за молодым господином в священные земли.

И вот наконец, когда уже казалось, что ожидание длится вечность, занялся рассвет.

– Смотрите туда!

Нацука проследил, куда указывал один из Ямаути-сю, и ахнул. Тучи над горой исчезали, словно их кто-то стирал. С того самого дня, как случилось Великое землетрясение, они окутывали вершину, беспрестанно осыпая ее суровыми молниями. Но в эту секунду черные клубы, пронизанные бело-голубыми вспышками, разлетались в стороны, словно их рвал в клочья ребенок. Раскаты грома, ставшие уже такими привычными, тоже утихли. На некоторое время воцарилась необычная тишина.

Неизвестно, что там стряслось, однако пасмурное, почти черное после землетрясения небо постепенно приобретало спокойный серый цвет. Посветлело небо на востоке и начало проясняться. Очень быстро светло-голубой купол над головой окрасился неярким розовым светом.

Как же давно они не видели прозрачного неба? Ведь все это время оно было спрятано за тучами, неурожай случился ужасный, все высохло.

– Неужели им удалось? – прошептал Акэру, глядя в небо.

– Не знаю.

Понятно одно: что-то произошло. И видимо, что-то хорошее.

Вдруг где-то за воротами зашумели.

– Они вернулись!

Вся компания пронеслась между алыми колоннами и ворвалась на территорию дворца. С самого верха длинной лестницы от Оо-мон летел вниз ятагарасу в облике птицы. У земли он снова обернулся человеком и выпрямился перед Нацукой. Посыльным оказался Харума, один из Ямаути-сю.

– С Его Высочеством все в порядке! У остальных Ямаути-сю также нет ранений. Но покушение на Ямагами отменили.

– О чем ты говоришь?

Не успев даже вздохнуть с облегчением, все – Акэру, Нацука и остальные – снова напряглись и слушали Харуму, боясь пропустить хоть слово.

– Случилось непредвиденное. Посвященная вернулась.

– Что?!

– Сбежавшая девушка-посвященная сама вернулась на священную землю.

Никто из присутствующих не понял, что сказал Харума.

Нацука, чувствуя, как против его воли сдвигаются брови, простонал:

– Почему?..

– Я и сам не знаю. Но девушка по собственной воле ушла из дома тэнгу и вернулась – это совершенно точно.

Харума сам выглядел так, будто его околдовала лисица.

– Благодаря ей и гнев божества утих… Хотя не совсем, и все же пока обошлось без выволочки… В общем, похоже, что и чудище, и обезьяны недоумевают и не знают, как поступить. Поэтому молодой господин тоже колеблется и не решается действовать.

– Вот те раз! Бывают же на свете неожиданности! – из-за спины Нацуки удивленно высказался Рокон. – Но ведь если не поторопиться, мы лишимся сил Золотого Ворона, разве не так?

– Дело в том, что проклятие, наложенное на Его Высочество, перестало действовать, как только девушка вернулась. Поэтому молодой господин сказал, что ему нужно переговорить с посвященной, и остался там, а нам велел ждать.

Акэру и Нацука невольно переглянулись.

– Господин Нацука, что будем делать?

– А что нам остается? Если брат так решил, у нас нет другого выбора.

Нацука и молодой господин еще несколько раз обменялись посыльными, однако приказ ждать не изменился.

Наследник в сопровождении Юкии и других Ямаути-сю вернулся только после полудня. Его тут же с криками окружили гвардейцы.

– Надзукихико! Ты цел? – крикнул бежавший впереди всех Нацука, и лицо младшего брата чуть смягчилось.

– Прости, заставил тебя побеспокоиться.

– Как твоя рана?

– Пока не болит, – успокоил его молодой господин и обвел присутствующих взглядом. – Убийство Ямагами откладывается.

Его слова совершенно противоречили тому, что он сказал перед уходом. Ямаути-сю нетерпеливо зашумели.

– Но почему? Что там случилось? – Нацука, которому показалось, что он целую вечность ждал возвращения брата с его людьми, никак не мог поверить в такое внезапное изменение его намерений.

– Обстоятельства изменились. Эта девушка… – начал было наследник, потом запнулся и продолжил чуть по-другому: – Госпожа Сихо попросила меня.

– О чем попросила?!

– Попросила не убивать чудовище.

– Что за ерунда! – крикнул кто-то из Ямаути-сю. – Она ведь сама сбежала, так чего ж теперь болтает?!

– Ваше Высочество, вы что, согласились?!

– Зачем вы это сделали?! Если она пытается защитить чудище, так надо их вместе прикончить! – раздались гневные крики.

– Именно! Не стоит колебаться!

– Ваше Высочество, неужели вы испугались?!

Гвардейцы явно расслабились, но тут Юкия, до сих пор молчавший, схватил в руку меч, не вынимая его из ножен, и стукнул об пол наконечником. Ножны сухо звякнули, и этот звук заставил распалившихся Ямаути-сю прийти в себя.

– Его Высочество еще не закончил. Молча дослушайте до конца, – тихо произнес Юкия.

Его лицо выражало решимость. Ямаути-сю недовольно умолкли.

Молодой господин тихонько вздохнул и устало кивнул.

– Вы правы, она сбежала. Но… потом вернулась. И вот к чему это привело. – Он указал за ворота.

Нельзя сказать, что погода теперь прекрасная, но слой облаков стал тоньше, а иногда сквозь просветы даже проглядывало голубое небо и падали на землю солнечные лучи, которых ятагарасу лишились после землетрясения.

– С ее возвращением что-то изменилось. Моя рана не болит, на Ямаути светит солнце. Мы не можем не обращать внимания на это, – бесстрастно продолжал молодой господин. – Я не знаю, почему девушка защищает это чудовище. Однако нам неизвестно и что случилось в прошлом. Мы собирались уничтожить Ямагами и занять его место, так как считали, что предыдущего Ямагами сменило это существо. Но если мы не правы, все встает с ног на голову.

Разговор принимал угрожающий оборот, и Нацука заволновался:

– Надзукихико, что ты хочешь сказать?

– Что Ямагами, возможно, никто не сменял. Возможно, истинная форма этого чудовища и есть наш Ямагами-сама.

Тишина стояла такая, что ушам стало больно.

– Сто лет назад что-то произошло. И вполне вероятно, что тогда Ямагами и превратился в чудовище. Почему-то до сих пор мы совершенно не рассматривали этот вариант.

Нацука, который стоял с открытым ртом, захлопнул его с таким видом, будто ему наступили на больную мозоль. Надзукихико не придал этому значения и спокойно продолжил объяснять.

– Конечно, пока невозможно рассудить, что правда, а что нет. Сейчас я знаю только одно: пока я целый год находился рядом с чудовищем, наше положение лишь ухудшалось, однако возвращение девушки хоть немножко, но сдвинуло его в лучшую сторону. Поэтому я решил, что можно попробовать пока довериться ей, – торжественно закончил молодой господин.

– Так мы ведь не можем сейчас взять и отступить! – нетерпеливо завопил один из Ямаути-сю. – Ваше Высочество! Он убил наших товарищей! И Хироэ, и Короку…

– Прекрати, Тэцубэй! – резко осадил подчиненного Юкия, до сих пор молча слушавший хозяина. – Мы все одинаково страдаем, испытываем досаду и злость. И все же нельзя забывать о своей миссии из-за сиюминутных эмоций. Это решение, принятое истинным Золотым Вороном, который оценил все обстоятельства.

– Но ведь…

– Ты хочешь, поддавшись гневу, отправиться вслед за товарищами?

Тэцубэй замолчал.

– Судьба жителей Ямаути зависит от нашего выбора. Мы должны рассмотреть все возможности и осторожно искать путь к выживанию – пока позволяет время. Или я не прав?

Молодой господин посмотрел на каждого из тех, кто только что кричал. Воцарилось тяжелое молчание.

– Скажу честно: я тоже не могу простить это существо. И точно так же хочу убить его, как и вы. Но еще я должен избежать непоправимой ошибки, которую могу совершить, действуя в гневе.

И он потупился.

– Постарайтесь меня понять.

Никто не смог возразить на эту проникновенную просьбу. Даже Нацука не нашелся что сказать. Молодой господин, видимо решив, что больше говорить не о чем, взглянул на молча стоявшего рядом Акэру.

– Как там Сумио?

– Он в Сиондзи.

* * *

Ухаживать за Сумио лекарям помогала Масухо-но-сусуки. Когда к ней прибежала в слезах служанка, жалуясь, что не может обработать раны больного, придворная дама разозлилась.

– Фу, какая ты слабая! Я сама все сделаю!

В возбуждении она направилась к раненому, пока женщина сзади, плача, пыталась возразить:

– Это не так!

Не слушая ее, Масухо-но-сусуки пошла к Сумио и только тут поняла, почему плакала служанка. В ранах уже завелись черви. А на месте отрезанных конечностей пробегали крохотные разряды.

– Что это?! – вскрикнула она.

Лекари наперебой начали оправдываться:

– В обычных ожогах черви так быстро не заводятся.

– Раны действительно странные.

– Мы не знаем, что делать.

Она слышала об ужасном состоянии больного, но то, что увидела, превосходило все ее ожидания.

– И пинцета нет.

– Он расплавился, – прошептала прибежавшая следом за ней служанка.

Женщина не смогла обработать раны вовсе не потому, что ей было противно, и не из страха причинить страдания несчастному. Причина оказалась сложнее.

Масухо-но-сусуки пристально посмотрела на бесполезные инструменты.

– Извини, что накричала. Можешь идти.

Она подвернула рукава и повязала голову платком, чтобы не падали волосы.

– Госпожа Масухо-но-сусуки? Что вы собираетесь делать?!

Служанка вытаращила глаза, но госпожа без колебаний повернулась к лекарю и поклонилась.

– Готова выполнить любые ваши указания. Это все, что мне по силам. Если я могу чем-то помочь, прошу вас, говорите.

Увидев, что она не отступит, лекарь не стал спорить.

– Тогда принесите, пожалуйста, бамбуковые палочки для еды.

И она, подчиняясь указаниям лекаря, начала по одному удалять из раны червей. Белых личинок было так много, что лекарь один не справлялся. Тем не менее, сколько их ни вытаскивали, те словно лезли из глубины раны. Казалось, они сожрут тело Сумио, если их не убрать.

Те, которых не удавалось подцепить палочкой, она брала пальцами или, ополоснув рот лекарственным раствором, всасывала ртом. Каждый раз, когда девушка дотрагивалась до кожи Сумио, ее с треском бил разряд, однако она старалась терпеть боль. Когда Кикуно узнала, чем занята хозяйка, она с воплями прибежала к Хамаю, та же утихомирила даму.

Пока Масухо-но-сусуки занималась червями, освободившиеся лекари готовили снадобье. Они пропитывали настоем ткани и вкладывали больному в рот, но Сумио лишь стонал, находясь то ли в сознании, то ли в полузабытьи. Масухо-но-сусуки спросила, нет ли способа облегчить его страдания, однако ей лишь сказали, что если дать юноше карон, то он может больше не проснуться.

«Он так мучится! На поле боя он больше никому не нужен, не милосерднее было бы дать ему умереть?..» – такие мысли тоже посещали ее.

И все же он жил. Пусть даже это просто очередной каприз, нежелание терять друга, но девушка отказывалась опускать руки.

Она не знала, слышит ли он ее, однако продолжала шептать ему на ухо:

– Не бойся, Сумио. Мы с тобой. И ты тоже не сдавайся.

Из трубочки лишь вырывалось хриплое клокочущее дыхание.

Только с рассветом ему стало легче. Разряды пропали, черви больше не появлялись. Девушка с облегчением вздохнула и вдруг заметила, что снаружи поднялся какой-то шум. Кажется, что-то случилось на священной земле.

Когда миновал полдень, сам молодой господин пришел навестить своего телохранителя. Он присел у изголовья Сумио и заговорил, разглядывая лицо больного:

– Ты молодец! Благодаря тебе я цел. Ты выполнил свой долг перед всеми ятагарасу и передо мной.

Сумио закашлялся. Показалось даже, его затрудненное дыхание смешалось со смехом.

– Спасибо тебе. Отдыхай.

Понимая, что телохранитель его не видит, Надзукихико тем не менее склонился перед ним в глубоком поклоне и вышел.

Конечно, он ведь так занят. Масухо-но-сусуки, не в силах вымолвить ни слова, следила за этим кратким визитом. Но на сердце у нее было неспокойно. «Спасибо…» Спасибо?! Просто «спасибо» – и это все?! Не то чтобы она ждала от молодого господина извинений перед Сумио. Тот посвятил свою жизнь службе телохранителя, как и остальные пострадавшие Ямаути-сю. Она понимала, что не имеет здесь права голоса, и все же никак не могла смириться.

В первый день больному стало немного лучше, однако выздоровление так и не наступило. Червей появлялось меньше, разряды исчезли, спал жар, уменьшился отек в горле, а вот ожоги все не заживали.

Когда Хамаю пришла проведать Сумио, Масухо-но-сусуки спросила ее:

– Неужели больше ничего нельзя сделать? Лекарь говорит, что состояние ожогов не улучшается, а даже наоборот, и теперь ухудшаться им уже некуда.

Пламя, сжиравшее тело, потухло: гореть больше было нечему. У раненого даже не оставалось сил стонать, он просто медленно приближался к смерти.

– Мы должны быть готовы к худшему. Его семья еще не приехала? – спросила Хамаю.

Кикуно покачала головой:

– У него никого нет. Он рос без отца, а мать, как я слышала, скончалась от недуга еще до его поступления в Кэйсоин. При поступлении, кажется, его опекуном стал наместник земли Ариакэ.

– Вот оно как… – прошептала Масухо-но-сусуки.

Ясно, почему Сумио без отдыха охранял молодого господина. Даже когда его отпускали, он говорил, что ему нечем заняться, а отказавшись от собственного дома, юноша занял комнату в Сёёгу.

Интересно, какой была его мать. Хотя знай она, что произошло с сыном, должно быть, с ума бы сходила от беспокойства.

Масухо-но-сусуки и сама ничего не знала о Сумио.

– А как рука молодого господина?

– Постепенно все лучше и лучше. Угрозы жизни нет, как я слышала.

Масухо-но-сусуки нахмурилась. Сумио и Его Высочество явно выздоравливали по-разному.

– Может быть, это оттого, что он истинный Золотой Ворон?

– На обоих проклятие отразилось одинаково. Значит, может быть другая причина. Спросим у Надзукихико: вдруг ему что-то приходило в голову.

С тех пор как посвященная вернулась, молодой господин почти все время проводил на священной земле либо ожидал в Сёёгу, когда его призовут. Важные дела разделили между собой Нацука и Хамаю, а в сложных случаях отправляли посланника к наследнику, чтобы узнать его мнение. Этот вопрос Хамаю тоже решила задать ему.

Иногда Сумио навещали Ямаути-сю, которым он когда-то помог. Видимо, его любили и сослуживцы, и младшие товарищи. Гора нетронутых подарков от гостей росла день ото дня. Конечно, увидеться и пообщаться с ним они не могли, но все в один голос твердили, как хотят, чтобы Сумио хотя бы выжил.

Тела погибших Ямаути-сю уже отправили семьям. За это взялись Акэру и Юкия. Когда брат приходил вместе с молодым господином, Масухо-но-сусуки видела его измученное, осунувшееся лицо. Юкия тоже, насколько она знала, был особо близок с Сигэмару. Выдержат ли они это испытание?

* * *

Тихаю назначили перенести останки Сигэмару и других товарищей в Кэйсоин. После этого он начал отправлять тела семьям, но некоторые, узнав о происшедшем, прибыли сами. Если молодой господин находился в священных землях, с семьями общались Акэру и Юкия. Они же рассказали о том, что произошло, отцу и братьям Сигэмару.

Тихае как-то довелось пожить в доме Сигэмару во время каникул. Когда родня друга прибыла в Кэйсоин, он тоже отправился в академию, но заговорить не осмелился. О том, как встретил свой смертный час сын и брат, семье рассказали Юкия и Акэру.

Отец Сигэмару был крупным приветливым мужчиной. Когда Тихая приезжал к ним в гости, он встречал друзей сына с улыбкой во весь рот, а сейчас резко постарел и даже как-то уменьшился. Его старались поддерживать младшие братья Сигэмару, однако и в их лицах читалась неготовность смириться с реальностью.

Дойдя на неверных ногах до большого зала и увидев тело сына и брата, родственники зарыдали в голос. Акэру быстро вышел.

– Акэру! – бросился за ним Тихая, но тот уже выбежал из зала и сел у стены, обхватив голову руками. – Что с тобой?

Встав перед другом, Тихая терпеливо ждал ответа. Наконец Акэру пробормотал, дрожа:

– Это я отправил их туда. Они умерли, потому что подчинились моему приказу. Это я виноват.

Тихая задумался.

– Но тогда получается, что виноват молодой господин, который велел позвать подмогу.

– Я знаю. Дело же не в этом.

Акэру поднял голову. Губы его тряслись, лицо скривилось от горя.

И для каждого Ямаути-сю, и для Акэру – пажа молодого господина – всегда был риск погибнуть. В этом никто не виноват, Акэру это понимал.

– Знаю, что дело не в этом, но все равно не могу перестать думать, что лучше бы погиб сам. Они мертвы, а я жив – значит, я виноват.

– Акэру…

– Почему не я умер?! – Он со стоном снова уткнулся лицом в колени.

Тихая знал, что неправильно винить себя, но понятия не имел, как объяснить это другу. Он и сам прекрасно понимал чувства товарища. Вот был бы тут Сигэмару – он бы наверняка нашел правильные слова и смог заставить Акэру снова смотреть вперед.

Их друг был правильным, мудрым человеком, и все его любили. По оценкам в академии Тихая и Юкия обогнали его, однако получить при рождении такую щедрую душу гораздо сложнее, чем развить физические возможности или выдающийся ум.

Сигэмару не должен был умирать. И не только он – никто из Ямаути-сю не должен был погибнуть.

Внезапно сзади раздался голос:

– Неприятно видеть, как люди бросают свои обязанности на полпути.

– Юкия! А где отец и братья Сигэмару?

– Меня попросили дать семье попрощаться наедине, – равнодушно ответил тот. – Что за жалкая картина! И это взрослый человек, паж Его Высочества! А если бы меня здесь не было?

Акэру слабым голосом пробормотал:

– Прости. Я не мог смотреть в глаза его отцу и братьям…

– А что тебя беспокоит? Мы ни в чем не виноваты.

Юкия говорил холодно. Он вел себя как ни в чем не бывало и смотрел на Акэру, уперев руки в боки.

– Виноват Ямагами, испепеливший наших друзей, и Оодзару, который его подстрекал. Или я не прав?

– Прав, конечно…

– Значит, хватит мучиться бесполезными сожалениями. Все меняется на глазах. Те, кто находится рядом с молодым господином, не имеют права позволить прошлому затуманить их головы и повлиять на решения.

Юкия был спокоен, и его смятение в день гибели товарищей уже казалось невероятным.

– Ловко ты все разложил.

Акэру совсем пал духом, но Юкия фыркнул:

– А как по-другому? Сколько ни рыдай, мертвых не вернешь.

Его слова звучали совершенно бесчувственно и даже жестоко, а в лице не было видно ни малейшего колебания. И все же Тихая почувствовал что-то странное.

Юкия и Сигэмару и правда были лучшими друзьями. С самого момента поступления в Кэйсоин они стали по-настоящему близки – как говорится, не разлей вода. Для Юкии с его странноватым характером Сигэмару стал тем самым приятелем, с которым можно полностью расслабиться. Создавалось впечатление, что рядом с добродушным великаном змея превращалась в милого щенка.

И вдруг такое. Даже Итирю, который сохранил самообладание в трагическую минуту, не смог сдержать скупых мужских слез, доставляя тела в Ямаути. Юкия же легко потерял контроль над собой, узнав о гибели Сигэмару и остальных. Тех, кто видел его исступленное горе в первую минуту, пугало его нынешнее состояние.

Не обращая внимания на подозрительные взгляды Тихаи, Юкия беззаботно махнул рукой, обращаясь к Акэру:

– И вообще, скоро пора сменяться. Если больше нет сил, можешь идти.

– А ты?

– У меня еще уйма дел. Некогда отдыхать.

Улыбнувшись, Юкия повернулся к ним спиной. Казалось, ему жалко тратить время на оплакивание Сигэмару.

* * *

Масухо-но-сусуки дремала у изголовья Сумио, опершись на стену. Они со служанкой, которая помогала ей ухаживать за больным, по очереди пообедали, и теперь, после еды, на девушку навалился сон.

Вдруг услышав раненого, она подскочила.

– Сумио? – позвала она и увидела под бинтами открытые глаза.

Раздвижные двери сёдзи еще не открывали, и комната была погружена в синеватые сумерки. В неярком утреннем свете, что едва пробивался сквозь тонкую бумагу, девушка заметила влажный блеск. Он очнулся! В первый раз после того, как его привезли в Сиондзи.

– Сумио! Сумио! Это я, Масухо-но-сусуки! Чего тебе хочется? Говори, я все сделаю, – заторопилась она, и чуть приоткрытые глаза рассеянно посмотрели на нее.

– Руку…

– Что?

– Дай руку.

Ужасно хриплый голос звучал так слабо, что почти не отличался от вздоха, но она точно расслышала его слова. Желание было неожиданным, хотя, с другой стороны, ничего удивительного, что в таком состоянии больному хотелось человеческого тепла.

– Конечно! – Она не задумываясь протянула руку, и вдруг их взгляды встретились.

Он моргнул своими обгоревшими веками без ресниц. Ей показалось, что черные зрачки, которые виднелись между бинтами, на миг отразили растерянную улыбку.

Со своими ожогами он выглядел совсем по-другому. Даже выражение лица невозможно было понять. И все же в этот момент она увидела хорошо знакомого ей Сумио.

Внезапно она заметила, как он смотрит на нее, и, потрясенная, ответила таким же серьезным взглядом.

– Ты…

Но он закрыл глаза, будто не мог больше терпеть. Наверное, устал. Поэтому тут же заснул.

Масухо-но-сусуки так и не смогла не то что взять его за руку – дотронуться до него хоть пальцем. До сих пор, пока лечила раненого, она постоянно касалась его тела, но это совсем другое. Девушка вышла из комнаты, словно пытаясь убежать.

Она не замечала раньше и все-таки заметила сейчас. Но почему?.. Как давно?.. Теперь, когда она поняла, все стало ощущаться по-другому. Ну что за дурачина! И сама она, которая ничего не подозревала, еще бо`льшая дура, чем он. Бестолковая девица!

Пусть бы ей показалось, пусть бы она просто выдавала желаемое за действительное, но, возможно, она права. Возможно, Сумио, жертвуя собой, пытался защитить не только молодого господина.

– Что с тобой, Масухо-но-сусуки?

Незаметно для себя она добралась от домика на отшибе, где лежал Сумио, до основного здания. Заметила ли Хамаю ее странную походку, выглянув в коридор?

– Хамаю, это же ничего… Сумио… он же…

Больше она ничего не смогла сказать, но госпожа, похоже, поняла, что с ней происходит. Она поманила свою придворную даму в комнату и тихонько вздохнула.

– Ну что, заметила наконец?

– А ты знала?!

– Еще бы… Я в зеркале каждый день вижу лицо безнадежно влюбленного человека.

Она словно насмехалась над собой.

Масухо-но-сусуки потупилась.

– Ну что я за человек такой?! Заметила, только когда с ним случилась трагедия.

– Он выполнил свой долг. Его надо похвалить.

Хамаю сказала то же самое, что и молодой господин, но Масухо-но-сусуки резко подняла голову.

– Сказать спасибо за то, что он умирает за меня и Его Высочество? Может, ты и благодарна ему за это, но я – нет.

Хамаю вдруг посмотрела на нее своими глазами навыкате и сказала:

– Нет, ты тоже должна быть благодарна ему. Как супруга истинного Золотого Ворона.

От неожиданности Масухо-но-сусуки не нашлась что сказать. Она растерялась, потому что Хамаю вдруг снова подняла тему, которой с того самого разговора не касалась.

– Почему ты сейчас это говоришь?

– Потому что решила, что именно сейчас должна это сказать. Потому что мне пришло это в голову из-за недавних событий, – прошептала Хамаю. – Времени нет. Ему повезло, в этот раз он спасся, но мы не знаем, когда возникнет следующая опасность. И никто не знает, останется ли он в живых снова. Если я не могу выносить дитя Надзукихико, кто-то другой должен это сделать. А кроме меня, на это способна только ты.

– Вовсе я не способна!

– Почему? Из-за Сумио?

Хамаю красива, но, в отличие от мягкого очарования Масухо-но-сусуки, у нее жесткие, мужественные черты лица. Обычно госпожа Сакура привлекательна, когда улыбается, сейчас же своим грозным видом пугала свою придворную даму.

– Нет-нет! Да что с тобой? Почему ты вдруг так заторопилась?

– Конечно, заторопилась. Он ведь может умереть, так и не оставив наследника!

Масухо-но-сусуки давно не слышала, чтобы Хамаю повышала голос.

– Если бы женился не на мне, у него уже наверняка был бы ребенок! Это все из-за меня! – В ее голосе звучало неприкрытое разочарование.

– Хамаю!

– Прошу тебя, Масухо-но-сусуки! Роди ему дитя!

Она обеими руками сжала руку девушки. Обе с отчаянием смотрели друг на друга.

В голове Масухо-но-сусуки вдруг пронеслись образы отца, братьев, Сумио, молодого господина и даже почему-то Юкии. С тех самых пор, когда Хамаю заговорила о наложнице для наследника, она была согласна, что это необходимо.

Вот только пойти на такое не могла. Ей казалось, что она потеряет саму себя, если согласится. Пусть на нее смотрят сверху вниз, пусть презирают, но та часть, которая делала ее самой собой – Масухо-но-сусуки, – не позволяла ей кивнуть.

– Прости, – сдавленно прошептала она. – Я не могу. Я не смогу родить ему дитя.

Лицо Хамаю исказилось – то ли от гнева, то ли от горя.

– Я, кажется, сказала, что это приказ! – Ее крик будто ударил девушку.

Еще никогда Масухо-но-сусуки не слышала от нее такого. Но отступить не была готова.

– Я служу тебе, потому что сама так захотела. Я не собираюсь подчиняться твоим приказам, забыв о собственных чувствах! – выкрикнула она.

Хамаю сделала оскорбленное лицо.

– Уходи.

– Хамаю…

– Я сказала: уходи!

Потекли слезы – она сама не понимала почему.

– Подожди, прошу!

– Ты меня разочаровала. Не думала, что Масухо-но-сусуки такая эгоистка. Ты больше не служишь мне! И чтоб отныне я тебя не видела! – крикнула она скорее жалобно, чем злобно.

* * *

После обеда пожаловал молодой господин, и его встретила одна Масухо-но-сусуки.

– А где госпожа Сакура?

– Отдыхает.

– Плохо себя чувствует?

– Нет, просто вечером поздно легла, так что вам не стоит беспокоиться.

Услышав это, молодой господин, видимо, решил сначала навестить другого человека.

– Тогда пойду к Сумио.

– Хорошо. – И она пошла вперед, указывая дорогу к домику, где находился Сумио.

– Как он?

– На рассвете один раз очнулся.

– Что-то сказал?

Чуть поколебавшись, она ответила:

– Нет.

И отвернулась: никак не могла рассказать о том, что случилось на самом деле.

Молодой господин проверил состояние Сумио и, словно сам чувствовал его боль, с искаженным лицом пробормотал: «Ужасно». Его беспокоило, что ожоги не проходят.

– Я слышала, что ваши раны стали лучше.

– Да. Вот. – И он уверенно задрал рукав уэ на правом плече, показывая след от ожога.

Темно-розовая плоть опухла, но рана подсохла и явно затягивалась. Ее состояние сильно отличалось от все еще гноящихся ран Сумио.

– Почему же они так по-разному себя ведут? Не оттого ли это, что Ваше Высочество – истинный Золотой Ворон? – пробормотала Масухо-но-сусуки.

Молодой господин задумчиво ответил:

– Возможно. Но мне кажется, я просто подолгу нахожусь на священной земле. Когда я там, боль странным образом утихает. Раны нанес нам Ямагами, и, вероятно, излечить их может только он.

– Значит, если перенести Сумио на священную землю…

– Нет, в его состоянии этого может быть недостаточно, – проговорил молодой господин. – Вообще-то я уже попросил госпожу Сихо помочь. Завтра мы отнесем туда Сумио, и Ямагами попытается исцелить его.

– Правда?! Я удивлена. Ведь совсем недавно вы хотели уничтожить друг друга.

Наследник задумчиво посмотрел на нее.

– Я его не простил. Буду честен: я ненавижу Ямагами настолько, что готов его убить.

Масухо-но-сусуки изумленно уставилась на молодого господина, услышав столь нехарактерные для него слова. Она знала, на какие подлости он способен, чтобы спровоцировать кого-то, но настолько человеческие мучения она наблюдала у него впервые. Возможно, так чувствуют себя все ятагарасу, чьих родных или друзей жестоко убили.

– Я больше не хочу никого терять, поддавшись гневу. Я готов умолять даже врага, если он пообещает спасти Сумио.

Слушая тихие слова молодого господина, Масухо-но-сусуки посочувствовала ему. Как и она, он тоже любил своих друзей, однако здравый смысл требовал посылать их в опасные места, чтобы они защищали его.

– Я не виноват. Но погибли они из-за меня, – проронил он, словно читая ее мысли. – Сумио мы спасем. Я не позволю твоим усилиям пропасть зря.

Масухо-но-сусуки кивнула.

– Очень вас прошу.

– Я уже позвал Ямаути-сю. Сегодня мы перенесем его в Сёёгу.

– Я тоже поеду с вами.

– Это будет большим подспорьем.

С помощью Ямаути-сю и местных слуг Сумио вместе с татами погрузили в летающую колесницу. Масухо-но-сусуки наскоро собралась и устроилась рядом с ним. Ей вслед обеспокоенно смотрели Кикуно и другие провожавшие служанки.

А дверь комнаты Хамаю так и не открылась.

После прибытия в Сёёгу Масухо-но-сусуки привычно продолжала ухаживать за Сумио. Она снимала пропитанные потом и кровью бинты, наносила на раны снадобья, накладывала новые повязки. Когда она вышла из комнаты, чтобы поменять воду, ее окликнул молодой господин.

– У тебя так ловко получается!

– Да, за этот год я поухаживала за многими больными.

Ей не пришлось больше ничего говорить: кажется, он и так все понял.

На девушке было простое черное уэ с засученными рукавами. А ведь в тот день, когда Масухо-но-сусуки впервые прибыла во дворец, ей и в страшном сне не могло присниться, что когда-нибудь она будет носить такую одежду. Ее пальцы, когда-то гладкие и мягкие, теперь огрубели и потрескались. Она знала, что каждый раз при взгляде на ее руки Кикуно кривится от боли, хоть ничего и не говорит.

Отец, неоднократно приезжавший в Сиондзи, чтобы заставить дочь вернуться домой, при виде ее чуть не падал в обморок. Однако она сама предпочитала себе, ухоженной с ног до головы красавице, себя растрепанную, с огрубевшими руками, без всяких украшений.

Девушка понимала, что никто от нее этого не требовал. Она не оправдала желания и надежды многих людей, доставила им неприятности, разочаровала их – вот она теперь какая. Но она не могла по-другому. Можно сказать, что единственным достижением нынешней Масухо-но-сусуки было жить, не предавая собственную гордость.

Наблюдая за ее работой, молодой господин о чем-то размышлял.

– Ты как-то сказала, что сделаешь все что сможешь, – внезапно обратился он к даме.

Она удивленно посмотрела на него.

– Ты все еще уверена в этом?

Девушка кивнула, недоумевая, почему он так серьезен.

– Да, разумеется.

– Тогда отправишься завтра вместе с ним на священную землю?

Масухо-но-сусуки растерялась.

– А я смогу чем-то помочь?

– Да. Нужно настроить Ямагами на правильный лад, чтобы он захотел вылечить Сумио.

Молодой господин через посвященную передал Ямагами просьбу исцелить слугу, однако тот согласился неохотно.

– Но это нам не поможет. Нужна сила не чудовища, но божества Ямагами.

– А какие отношения у посвященной с Ямагами?

– Я сам толком не понимаю.

Молодой господин озадаченно посмотрел на вершину горы.

– После возвращения она ведет себя с ним как мать с сыном. И что самое странное, Ямагами, с которым она обращается как с ребенком, действительно словно превратился в малое дитя.

Надзукихико говорил будто сам с собой.

– Когда я увидел его впервые, он был похож на обезьянку-оборотня. Я как-то слышал, что нечеловеческими сущностями нас делают не наши способности, а наше осознание себя таковыми.

– Что?!

Масухо-но-сусуки не понимала, о чем говорит ее господин, но уловила, что сущность того пугающего чудовища проявляется по-разному.

– Выходит, самое главное – воля Ямагами. Поэтому мы должны так попросить его, чтобы он поверил, что нужен нам. Искренне, от всей души. Думаю, ты лучше меня подходишь для этого. Пойдешь с нами?

Она кивнула, еще не успев дослушать.

– Пойду.

– Судя по его поведению, сейчас тебе не грозит никакая опасность.

– Не стоит меня недооценивать. Я все равно пойду, даже если это будет опасно.

Молодой господин хотел было что-то сказать, но Масухо-но-сусуки продолжила:

– Даже если со мной что-то случится, я сама приняла это решение. Как и Сумио, как другие Ямаути-сю, как и вы, я иду туда, полностью осознавая все возможные последствия.

Молодой господин удивленно взглянул на нее, но потом широко улыбнулся – она давно не видела его таким довольным.

– Как можно недооценивать тебя? Что ж, рассчитываю на твою помощь.

– Надеюсь быть полезной.

И пусть это было не ко времени, они улыбнулись друг другу.

У нее вдруг мелькнула мысль: а ведь они могли бы стать хорошими супругами. Когда-то она всем сердцем стремилась занять место жены наследника и не сомневалась, что все так и случится, но именно теперь ей показалось, что у них все сложилось бы. Какая ирония.

И все же… нет, ничего не будет. Молодой господин не предложил ей стать его наложницей, и она сама тоже об этом не заговаривала. Она не знала, что думает Надзукихико, однако ей казалось, что он придерживается того же мнения.

Возможно, наследник и не осознавал этого, а все-таки он любил Хамаю всем сердцем, и Масухо-но-сусуки испытывала к ней те же чувства. Поэтому ей было ужасно грустно вспоминать так и не открывшуюся дверь.

На следующий день Масухо-но-сусуки направилась к Кин-мон, сопровождая Сумио, которого несли на татами. Их провожал Акэру. Он хотел пойти вместе с ними, но получил приказ оставаться в Ямаути.

– Сестрица, прошу вас, умоляю, будьте осторожны.

– Конечно. Я все понимаю.

Акэру выглядел так, будто вот-вот упадет в обморок. Он взглянул на Тихаю, который собирался идти вместе с Масухо-но-сусуки на священную землю.

– Тихая, ты ведь тоже понимаешь.

Тот молча поднял в ответ руку.

– Идемте, – приказал молодой господин, и Ямаути-сю подхватили татами.

Масухо-но-сусуки прошла вместе со всеми мимо обломков заграждения, которое так и не починили, и впервые шагнула за окаменевшие ворота Кин-мон. В ту же секунду девушка почувствовала, как изменился воздух. Стало прохладно, однако вместе с тем дышать было трудно и казалось, будто воздух здесь плотнее, чем в Ямаути.

В полукруглом помещении, похожем на огромный зал, их ждала девочка. На вид ей было лет пятнадцать, не больше, а за ее спиной, словно пытаясь спрятаться, стоял ребенок. Тут Масухо-но-сусуки поняла, зачем Надзукихико решил привести ее сюда.

Если она не ошиблась, то ударил молнией по гвардейцам и наложил проклятие этот самый малыш. Она слышала, что Ямагами – морщинистое чудовище, похожее на обезьяну, но, к ее удивлению, он оказался обычным мальчиком, которому нет еще и десяти лет.

Глаза темные, и все же он необычно красив. Пухлые щечки нежно-розового цвета сакуры, шейка тоненькая, хрупкая, еще совсем не мужская. Однако черты лица хоть и казались детскими, но не выглядели женственно. Брови и глаза говорили о силе характера, по плечам рассыпались серебристые волосы, словно сотканные из лунного света.

Было очевидно, что он со страхом смотрел на Сумио, которого сам же чуть не убил. Съежившись, он цеплялся за посвященную. Та, напротив, не обращала на это внимания и выглядела совершенно спокойно. Не особо красивая, но и не уродина. Наверняка улыбка сделала бы ее личико милым, и все равно это была самая обыкновенная девочка, каких встретишь где угодно.

В то же время ее окутывала совсем не обычная атмосфера. Раздумывая над тем, что не так, Масухо-но-сусуки поняла: у посвященной особенный взгляд. Увидев Сумио, она не рассердилась, а, кажется, чуть не плакала – и плакала не так, словно смущалась при виде тяжелораненого, а как мать смотрит на то, что натворил ее ребенок, и винит себя, бледнея перед масштабом проступка. Она очень молода, а глаза у нее не девочки, но матери.

Догадавшись, что та собирается извиниться, Масухо-но-сусуки тут же остановила ее. Она знала, что трагедия произошла из-за побега посвященной, и все равно не могла винить ее. Наоборот, девушка испытывала огромную благодарность за попытку исцелить Сумио и незаметно для себя согнулась в поклоне.

– Покорно обращаюсь к вам с просьбой. Пожалуйста, спасите Сумио. Если вы сохраните ему жизнь, я сделаю все что угодно.

Поначалу девочка будто растерялась, но, когда молодой господин объяснил на ее языке, что хотела сказать Масухо-но-сусуки, серьезно обратилась к Ямагами. Тот послушно вышел вперед, посмотрел в глаза гостьи и слегка поклонился. И этот крошка уничтожил стольких ятагарасу?

Тихая и другие Ямаути-сю положили татами с Сумио в центр зала и тут же отошли назад, к молодому господину. Мимо них к раненому медленно подошел Ямагами. Масухо-но-сусуки чувствовала, как с каждым его шагом тяжелеет воздух.

Перед ним лежал без сил, судорожно дыша, юноша. Посмотрев на несчастного, Ямагами протянул к нему свою маленькую белую ручку – и вдруг с силой прижал ее к груди раненого.

Когда Ямагами заговорил, у Масухо-но-сусуки перед глазами вдруг все закружилось. Как будто сила божества наполняла все вокруг. Вокруг неестественно потемнело. Девушка невольно сжала руки в молитвенном жесте. Она просила только об исцелении. Никто, кроме Ямагами, не мог спасти его жизнь.

– Пожалуйста… Спасите Сумио… – прошептала она.

Не отрывая пристального взгляда от слуги и бога, молодой господин обнял ее за плечи. Дышать было трудно. Сердце колотилось как сумасшедшее. В ушах звенело, болела голова. Казалось, так прошла вечность. Вдруг она почувствовала, что воздух очистился. Девушка тряхнула затуманенной головой и посмотрела в центр комнаты.

Ямагами отошел от Сумио. Тогда она подбежала к раненому, в нетерпении сняла повязку – и, взглянув на ожоги, в ужасе застыла: никакого исцеления не произошло. В тот же миг она ощутила, как внутри нее сломался какой-то стержень, что поддерживал ее все это время. Ей хотелось верить, что все ее действия не будут напрасны, но теперь она остро почувствовала, насколько была заносчива.

Теперь этот бедный юноша непременно умрет. На пороге смерти он всего лишь попросил взять его за руку – и тут же почувствовал, что даже это было ошибкой. Он такой маленький, такой храбрый, такой несчастный…

Масухо-но-сусуки прижала к себе его оставшуюся руку, чего не сумела сделать раньше, и зарыдала. Она сама, если честно, не знала, что чувствует к этому юноше. Поэтому очень хотела побеседовать с ним – пусть лишь раз.

Неизвестно, сколько девушка так просидела.

– Госпожа Масухо!

Когда молодой господин окликнул ее и она подняла глаза, девочки и Ямагами уже не было.

– Ничего не вышло, да? – Голос звучал так жалко, что Масухо-но-сусуки не поверила, будто он принадлежит ей.

Молодой господин хотел что-то сказать, но вдруг поднял глаза. На его лице появилось непривычно жесткое выражение. Она прислушалась: откуда-то из глубины священных земель раздавались шаги.

– Ваше Высочество! – Рядом оказался Тихая.

И не только он. Ямаути-сю, которые до сих пор держались позади, заметно напряглись и окружили их, словно пытаясь защитить.

– Госпожа Масухо! Сюда!

Молодой господин встал перед ней, закрывая собой, и из-за двери, что вела вглубь священных земель, из-под высохших лоз глицинии вынырнула черная тень. Она была огромна и явно принадлежала большой обезьяне. Даже несмотря на то, что она согнулась в поклоне, смотреть на нее приходилось снизу вверх.

Жесткая на вид шерсть, морщинистое лицо, ярко-желтые зрачки. Глядя на девушку, обезьяна ухмыльнулась, и Масухо-но-сусуки передернуло. Она сразу поняла, что это он пожирал ятагарасу и подстрекал Ямагами.

– Все бесполезно. Бесполезно, бесполезно, – словно пропел он хриплым стариковским голосом, который неприятно царапал уши.

Молодой господин молча смотрел на обезьяну.

– Что за взгляд? Ты, кажется, готов сопротивляться? – обезьяна весело захихикала.

Ямагами, который погубил их друзей, оказался просто ребенком, но эта обезьяна выглядела как-то странно. Неестественно. Было в ней что-то жуткое, будто она с легкостью переступила ту черту, которую живым существам переступать нельзя.

– Теперь уже поздно, что бы вы ни делали. Ведь ваш драгоценный хозяин отведал человеческой плоти.

Обезьяна явно забавлялась, и молодой господин ответил сдавленным голосом:

– Если это все, что ты хочешь сказать, уходи. Сейчас все складывается иначе, чем в прошлый раз. У тебя не выйдет так легко настроить Ямагами против нас.

– А это мы еще посмотрим.

Обезьяна вдруг замолчала. К входу, где она стояла, подошла посвященная и Ямагами. У их ног крутился белый песик, которого Масухо-но-сусуки до сих пор не замечала.

Когда обезьяна увидела собачку, на ее виске дрогнула жилка. Она поприветствовала божество и быстро вышла, а девочка, наоборот, шагнула внутрь. Молодой господин обменялся с ней несколькими словами, и лицо его просветлело.

– Они говорят, что попробуют еще раз.

Судя по горькому опыту, рассчитывать было не на что, и все же само желание Ямагами исцелить больного вселяло слабую надежду.

Его Высочество вместе с телохранителями отошли к стене. Посвященная же осталась, стоя прямо за спиной божества. Ямагами засучил рукава и глубоко вздохнул. Потом он с еще более серьезным видом, чем раньше, протянул руки к Сумио. Когда мальчик начал молиться об исцелении ран, воздух снова сгустился.

Даже Масухо-но-сусуки ясно видела, что Ямагами искренне старается. На лбу у него выступил пот, вокруг пальцев затрещали бело-голубые искорки.

Однако раны Сумио ничуть не изменились. Девочка, словно пытаясь подбодрить Ямагами, подошла к нему, но тот уже чуть не плакал. Напряжение внезапно исчезло из воздуха. Божество опустило руки. Масухо-но-сусуки хотелось крикнуть ему: «Не сдавайся!» – но она и сама поняла, что ничего не выходит.

Видимо подумав о том же, посвященная преклонила колени, словно прося прощения, и тоже протянула руки к Сумио. И в этот миг все изменилось. Раздался грохот – будто в центре зала лопнул стеклянный шар, сдерживавший внутри ветер. Казалось, они попали в гигантский водоворот. Застоявшийся воздух разом очистился, точно их облили невидимым потоком воды.

На один миг сумрачная каменная пещера словно оказалась на дне озера, под слоем голубой воды. Откуда-то поднялись пузырьки, светясь белым, и устремились к центру зала, щекоча руки и ноги. Они двигались к Сумио.

Раненый изогнулся под давлением искрящейся пены. Масухо-но-сусуки затаила дыхание, испугавшись, что ему больно, но прекрасный сон тут же прервался. Она очнулась, а вокруг была все та же пещера. Однако дышать явно стало легче. Воздух полегчал. Вонь от ожогов, уже ставшая привычной, исчезла.

Поняв это, девушка бросилась вперед. Растолкав все еще застывших от изумления Ямаути-сю, она подскочила к Сумио, рядом с которым стояли Ямагами и та девочка. Дрожащей рукой Масухо-но-сусуки подняла повязки – под ними виднелась розовая кожа. Не сочилась из ран дурно пахнущая жидкость, дыхание больного успокоилось. Она сняла бинты с лица – шрамы остались, но боль уже не искажала его черты: это было лицо спокойно спящего юноши.

Теперь все будет в порядке. Он будет жить. Как только в ее голове мелькнула эта мысль, из глаз, не останавливаясь, полились слезы – но уже совершенно по другой причине, чем раньше.

Сумио исцелился не благодаря Ямагами, его вылечила простая человеческая девочка. Никто не мог в это поверить – ни молодой господин, ни она сама, но сомневаться не приходилось, ведь все видели, как она это сделала.

Осознавая, что посвященная ее не поймет, Масухо-но-сусуки тем не менее, как в бреду, до самого своего ухода повторяла: «Спасибо, спасибо!» Девочка терялась и смущалась, но больше всех радовался ее исцеляющим способностям Ямагами. Неотступно следуя за ней, он, словно маленький ребенок, весело подпрыгивал и резвился. Вдруг он окликнул уже собравшуюся уходить Масухо-но-сусуки:

– Ты ведь поблагодарила Сихо?

Девушка удивилась, услышав из уст божества родную речь.

– Я… Да, конечно.

– Ты собираешься отплатить ей за ее благодеяние?

Видимо, он считал словесную благодарность недостаточной. Молодой господин и Ямаути-сю заметно напряглись, но Масухо-но-сусуки, не колеблясь, кивнула. Она ведь сама сказала, что выполнит все, если только он спасет Сумио. К тому же девушка совершенно не боялась божества.

– Да, собираюсь, – ответила она.

Ужасно довольный Ямагами тут же приказал:

– Тогда с завтрашнего дня можешь приходить на священную землю. Будешь прислуживать Сихо!

* * *

– Нет! Я не могу позволить! – настойчиво повторял Акэру.

Они все вместе вернулись в Сиондзи. Сначала все обрадовались, увидев, насколько улучшилось состояние Сумио. Но когда Масухо-но-сусуки приготовилась в тот же день отправиться обратно, Акэру не поверил своим ушам.

Она уложила вещи и уже направлялась на посадочную платформу к коням, когда брат вышел во двор и попытался ее остановить.

– Я был против, даже когда ты пошла в первый раз. А теперь ты надумала там жить?! Да я ни жив ни мертв от страха! – причитал он. – Этот Ямагами еще совсем недавно был чудищем! Ты что, забыла, что это он убил тех Ямаути-сю, погубил Сигэмару?! Стоит тебе сделать неверный шаг – он убьет и тебя, сестрица!

– Пожалуйста, еще не поздно передумать! Если им нужна прислужница, я сама туда пойду! – вторила ему Кикуно, на которой тоже лица не было.

– Правильно! Сестрица, нет никакой необходимости тебе отправляться туда! Мы найдем сколько угодно женщин тебе на замену!

Масухо-но-сусуки нахмурилась.

– Это верно. Мне на замену найдется сколько угодно женщин.

– Так зачем же?!

– Но мне самой меня никто не заменит! Поздно отговаривать! Я очень долго думала. Думала столько, что устала – и пришла именно к такому решению! Вопрос не в том, что мне под силу сделать, а в том, что я сделаю.

Впрочем, Акэру и Кикуно явно не поняли, что она вкладывала в эти слова. Кикуно терпеливо сказала:

– Бросьте эти отговорки и подумайте еще раз, трезво. Это ведь касается вашей жизни, госпожа!

– Вот именно! Его Высочество, кажется, приказал тебе не лезть не в свое дело!

– Ваше Высочество, вы и сейчас так считаете?

Она устремила взгляд на молодого господина, но тот покачал головой:

– Нет. Обстоятельства изменились. Когда Масухо-но-сусуки безрассудно требовала взять ее с собой в священные земли, она была неправа. Но сейчас все по-другому. Сейчас важнее не свергнуть Ямагами, а сделать его нашим союзником, хоть немного укрепить наши отношения. И для этого госпожа Масухо-но-сусуки подходит гораздо лучше нас.

Акэру взглянул на него с разочарованием и обратился за помощью к Юкии, который лишь молча слушал:

– А ты что думаешь?

– Если так решил Золотой Ворон, я не могу возражать, – спокойно сказал тот, явно не собираясь поддерживать Акэру.

Тот попытался настоять на своем, но тут возле стоявшего на отшибе здания зашумели: оттуда, шатаясь и опираясь на служанку, выбрался – почти выполз Сумио.

Недоставало левой руки от локтя и левой ноги от колена – и все же он был жив и в полном сознании. Как же давно они не видели, чтобы он сам двигался! Масухо-но-сусуки теперь точно знала, что он в порядке, и почувствовала, как с души упал тяжелый груз.

– Сумио! Разве тебе можно вставать? – закричал молодой господин.

Тот не обратил на хозяина никакого внимания и обеспокоенно спросил:

– Кто отправляется на священную землю?

Голос его звучал хрипло, но твердо.

Масухо-но-сусуки поджала губы и решительно вышла вперед.

– Решено, что отправлюсь я.

– Ты?! Но почему? Это ведь совсем не обязательно! – ответил Сумио.

– Мне сказали, что там нужны женские руки. Не думаю, что будет мудро противоречить Ямагами.

– Но ведь ты даже не умеешь оборачиваться!

Сумио сделал такое лицо, будто настал конец света, а девушка лишь недовольно удивилась: тоже мне, вспомнил.

– С тех пор как я остригла волосы, я тренировалась оборачиваться и даже летать. Я вполне смогу убежать оттуда сама и уж как-нибудь найду, как передать сообщение.

– Но ведь…

– Я такая же, как ты: кто-то должен это сделать, поэтому я туда и отправляюсь.

– Ты можешь погибнуть!

– Знаю!

– Тогда чего стоят мои увечья?! – выкрикнул он, и Акэру сделал удивленное лицо.

Слова Сумио подтвердили подозрения Масухо-но-сусуки насчет его чувств. Это обрадовало девушку и в то же время разозлило. Конечно, она надеялась еще раз спокойно поговорить с ним, но как все-таки легко он умеет вывести ее из себя! И Масухо-но-сусуки заявила:

– Как вы пытались защитить нас, так и мы хотим защитить вас. Что в этом плохого?

Она посмотрела Сумио прямо в глаза, и тот скривился.

– Ты хочешь, чтобы я поблагодарил тебя за то, что жертвуешь собой ради нас? Разве я могу это сделать?

– Как странно! Когда ты делал то же самое, ты считал, что это само собой разумеется, а когда я пытаюсь поступить так же, говоришь такие вещи!

Сумио осекся и проглотил уже явно заготовленные слова.

«Пожалуй, это даже мило, когда он не находит слов», – подумала она.

И тут…

– Ты всегда была упрямой. Что ж, придется тебя отпустить, – послышался спокойный ответ.

Ее сердце дрогнуло. Прошло совсем немного времени с тех пор, как она слышала этот голос, но ей показалось, что это было давным-давно. Из коридора не спеша вышла Хамаю – интересно, сколько времени она там простояла?

Ее черные волосы, обычно забранные в узел, теперь спадали на плечи, будто она только что встала с кровати. На плечах – любимая накидка лазурного цвета, под ней – спальное кимоно. Масухо-но-сусуки показалось, что глаза госпожи чуть красные, но Кикуно этого, кажется, не заметила и бросилась к Хамаю с воплем:

– Госпожа Сакура! Что вы такое изволите молвить?!

– Эта дама мне больше не служит. Мне все равно, умрет она или нет, – отрезала та.

Масухо-но-сусуки закусила губу. Она и правда сама испортила отношения с хозяйкой, но оказалось очень больно слышать такие откровенные слова.

Вдруг Хамаю тихонько добавила:

– Поэтому я говорю не как госпожа, а как подруга…

Масухо-но-сусуки резко взглянула на нее. Та тоже смотрела прямо ей в лицо.

– …Иди, Масухо-но-сусуки. Своими руками завоюй свою судьбу, я иного от тебя и не ждала. Только обязательно возвращайся целой и невредимой.

– Хамаю… – не выдержала девушка и бросилась подруге на шею.

Та крепко обняла ее в ответ.

– Спасибо, Хамаю. Прости, что я заставляла тебя выслушивать мои капризы.

– Это ты прости меня, упрямую. Но я больше всего на свете желаю тебе счастья.

Вытирая слезы, Масухо-но-сусуки улыбнулась:

– Будь ты мужчиной, я бы непременно захотела тебя в мужья.

– Это честь для меня, – широко ухмыльнулась подруга.

Масухо-но-сусуки заговорила серьезно:

– И даже если бы я была мужчиной, я бы желала иметь такую спутницу жизни, как ты.

Теперь Хамаю выглядела потрясенной:

– Ну, знаешь…

Пожалуй, истинное значение этих слов, кроме нее, поняли только Кикуно и молодой господин. Напоследок Масухо-но-сусуки прошептала Хамаю на ухо:

– Знаешь, Хамаю, смысл нашего существования не только в том, чтобы рожать детей.

Поняв, что самое важное для нее – сохранить себя, она осознала, что любит подругу за то же стремление. Масухо-но-сусуки очень хотела сказать это госпоже, перед тем как уйти. И тогда та вдруг улыбнулась невиданной прежде, ласковой улыбкой:

– Спасибо.

Эта женственная улыбка была краше всего на свете.

Разорвав объятия, Масухо-но-сусуки кивнула и отвернулась. Кикуно, увидев, что намерение хозяйки не изменится, взвыла и закрыла лицо руками. Акэру и Сумио, о которых все забыли, только растерянно смотрели, как девушка, обменявшись взглядами с молодым господином, направляется к коню.

– Сестрица! Умоляю, не ходи туда! – закричал он.

А за ним взмолился и Сумио:

– Пожалуйста, девица, прошу!

– Отойди в сторонку, мужчина. Это тебе за твою выходку! – игриво заявила Масухо-но-сусуки и больше не оборачивалась. – Я еще вернусь!

Золотой Ворон – отец всех ятагарасу и мать им.

Во все времена должен он с любовью в сердце встать во главе своих детей – своего народа.

Какие бы невзгоды ни ждали впереди, должен он защищать свой народ, направлять и вести его.

Золотой Ворон – предводитель всех ятагарасу.

Из «Уложений великой горы», глава вторая, «Золотой Ворон»

Глава четвертая. Заблуждение

Нынешней ночью взошла особенно большая луна. Нацука сидел, скрестив ноги, и самозабвенно любовался белым лунным светом, проникавшим в комнату через маленькое окошко. Конечно, это и раньше можно было делать почти каждую ночь, однако после Великого землетрясения такая возможность стала для него чем-то крайне ценным. Сегодня он прибыл к Большому водопаду для очищения как настоятель монастыря Мэйкёин.

В последнее время климат налаживался, хотя из-за долгой нехватки солнечного света летом случился страшный неурожай.

В противовес Рёунгу, Мэйкёин располагался на горе Тюо. Из поколения в поколение настоятелями храма служили, удалившись от мира, представители дома Сокэ. Охраняли их строго, однако же посещать храм мог любой, независимо от происхождения. Очень часто те, кому не хватало поддержки, и жители провинций отправлялись сюда, чтобы обратиться к вышестоящим и с помощью настоятеля составить жалобу.

Поскольку во время землетрясения главное здание устояло, сразу после бедствия здесь принимали и кормили пострадавших. Большинство из них потом перебрались в Рёунгу, однако теперь сюда тянулся нескончаемый поток измученных неурожаем просителей из провинции с ходатайствами о справедливости.

Чтобы успокоить страждущих, приходилось не только передавать прошения во дворец, но и молиться, дабы изгнать зло, вызвавшее неурожай, и попросить Ямагами даровать землям плодородие. Обычно Нацука склонялся перед алтарем Мэйкёина вместе с другими жрецами, а перед масштабными церемониями отправлялся для очищения к водопаду.

Согласно названию, это был самый большой водопад в Ямаути, вода из него впадала в реку Танигава, которая дальше текла по ущелью, разделяя гору и призамковый город, и бежала под мостом у ворот Тюо-мон. Здесь Нацука, совершив омовение, в одиночестве должен был провести целый день в хижине перед водопадом, очищая тело.

Однако, честно говоря, в его душе не осталось ни крупицы веры в Ямагами. Он знал, что именно это божество покалечило его брата и вызвало кризис в стране, поэтому искренне верить в него казалось глупым.

Ему положено омыть тело в углублении, куда отвели воду из водопада, а потом всю ночь читать молитвы. Но, кроме охраны вдалеке, некому удостовериться, что он добросовестно исполнил весь обряд.

Мужчина как раз подумывал, не стоит ли плюнуть на все и выспаться, и тут в дверь хижины, куда никто не должен был заходить до самого рассвета, вдруг постучали. Он решил, что пришел Рокон и жрецы, однако для Рокона стук звучал слишком тихо, а для жрецов – слишком бесцеремонно.

– Кто там?

– Братец, это я.

– Надзукихико?

Удивившись, он открыл дверь. Там стоял его младший брат.

– Что случилось?

– Хотел поговорить с тобой наедине. Подумал, что ты все равно вряд ли читаешь молитвы. – И он бросил взгляд на нетронутые церемониальные одежды. – Ты не против?

И молодой господин достал бутыль с саке.

Над водопадом плыла полная луна – густого желтого цвета, словно расплавленное золото. Ее лучи, точно легкая газовая накидка, окутывали брызги воды, и в синей тьме возникла белая радуга.

– Красивая луна.

– Верно. Я тоже об этом думал, – ответил Нацука, наполняя чарку брата.

Тот тоже налил брату саке, усевшись на помост для церемонии.

Прямо перед ними грохотал водопад, отдаваясь во всем теле. Слушать низкий рокот падающей воды было приятно, до лица долетали холодные брызги. Время текло не спеша. Лишь Рокон стоял на виду, но явно не собирался вмешиваться, так что они действительно оказались наедине. Давненько им не доводилось вот так пообщаться друг с другом.

– Что там на священной земле?

– Госпожа Масухо сама управляется. Меня почти не вызывают.

Масухо-но-сусуки перебралась туда уже довольно давно, и после исцеления Сумио отношения между богом и ятагарасу явно изменились. Когда от замысла уничтожить Ямагами резко отказались, Нацука сначала сомневался в благоразумии брата, но вскоре в Ямаути и правда вернулись солнечные дни, прорехи не росли и известия об огнях сирануи тоже разом прекратились.

Если Надзукихико не ошибся и это происходило потому, что Ямагами, чуть не ставший чудовищем, постепенно возвращался в свою изначальную форму, можно было только радоваться. Появилась надежда обойтись без ненужных сражений.

– Ты молодец! Все-таки Золотой Ворон не ошибается! Хорошо, что мы доверились тебе, – заявил Нацука, и Надзукихико вдруг нахмурился.

– Не знаю, так ли это.

– Что?!

– В последнее время я все сильнее сомневаюсь в себе.

Нацука посмотрел на брата. Он-то думал, что тот сбросил с плеч часть своей ноши, однако лицо Надзукихико не покидала задумчивость.

– Раньше я просто жил своей жизнью и знал, что мне делать: налаживать деятельность двора, латать прорехи – достаточно было следовать своему разумению, и это всегда шло на пользу стране. Зато, как только я покинул ее пределы, все стало непонятным. Во время отъезда на учебу я этого не замечал. Конечно, какие-то вещи давались мне хуже, чем в Ямаути, но мои неудачи вредили только мне самому. Однако с тех пор, как открылись ворота Кин-мон, все изменилось. Во мне нет памяти предыдущих правителей. Я несовершенный Золотой Ворон… – прошептал он, и голос его слился с шумом водопада.

Надзукихико должен был родиться не только со способностями, нужными для управления страной, но и с памятью всех поколений Золотых Воронов, начиная с самого первого. Однако этих воспоминаний он у себя не находил. Именно поэтому жрецы усомнились, был ли он истинным Золотым Вороном, и противились его восхождению на престол.

Как ни печально, проблема с памятью явно мучила наследника и с точки зрения его положения, и с точки зрения его душевного состояния.

– Если я ошибусь, ятагарасу погибнут. Но у меня нет памяти предыдущих поколений, чтобы все верно оценить, и теперь я сомневаюсь в собственных суждениях, – тихо сказал он. – Мне страшно.

Глядя на младшего брата, Нацука вдруг вспомнил, каким слабеньким тот был в детстве, когда болел.

– Ну и что, что твоя память неполна? Ты ведь до сих пор выбирал правильный путь лучше прочих ятагарасу! – серьезно возразил Нацука. – Ты вовсе не бессилен. Поверь в себя!

Но угрюмое выражение лица Надзукихико никуда не делось.

– Братец, как ты думаешь, что такое истинный Золотой Ворон?

От неожиданности возглас одобрения, который готовил Нацука, растворился в воздухе, не успев сорваться с губ.

– Что это ты вдруг?

– А вдруг я – то есть истинный Золотой Ворон – такое же существо, что и Ямагами? Вдруг Ворон перерождается, наследуя особые способности и память?

Как и Надзукихико, потерявший память предков, Ямагами начал забывать, что он горное божество. Оставшись без памяти о прошлом, перестав понимать, кто он такой, почитаемый бог превратился в чудовище-людоеда.

– Ямагами забыл себя и изменился. А вдруг и со мной когда-нибудь случится то же самое? А может, я уже не такой? И я даже не могу этого осознать.

Нацука не знал, как утешить брата. Да и что мог сказать он, рожденный обычным вороном-ятагарасу?

– Я слышал, что вернуть память поможет имя.

– Имя?

– Да. И мне, и Ямагами.

И тот и другой существуют, переселяясь из тела в тело и наследуя память. При этом единственное, что указывает на нужное вместилище и не дает забыть самое себя, – это имя. И тот и другой забыли, как их звали прежде, поэтому потеряли и воспоминания. Но если им удастся вернуть свои изначальные имена, должна вернуться и память, которой они лишились.

– Я думаю, что до того, как я остался без воспоминаний, меня называли по-другому. Надо найти как.

– Возможно ли это?

– Я уже ищу, с помощью тэнгу. Но никто не знает, что из этого выйдет.

Надзукихико посмотрел на брата:

– Однако времени нет, надо спешить. Во внешнем мире появился герой.

– Какой еще герой?

– Героическое божество, которое уничтожает чудовищ. У него нет своего имени, тем не менее он явно имеет божественное происхождение. Сейчас он прибыл на гору, чтобы свергнуть Ямагами, который превратился в чудовище. Тэнгу говорит, что таково его предназначение: если появляется зло, рождается новый бог, роль которого – победить врага. Учуяв изменения, происходящие с Ямагами, он появился на этой горе ниоткуда. Это он сказал, что для возвращения памяти нужно имя. Но пока Ямагами не превратился в чудовище окончательно, герой ничего не может сделать. А если тот совершит хоть один неверный шаг, даже без нашего вмешательства герой повергнет зло. Однако он вовсе не обязательно помогает ятагарасу. К тому же до сих пор на вершине этой горы царствовал именно Ямагами, пусть даже озверелый. Если его заменит новое божество и священная земля будет уничтожена, никто не знает, как это повлияет на Ямаути. Поэтому мы должны вернуть нашего Ямагами как можно быстрее.

Нацука внимательно посмотрел на брата. Видно, что тот принял нелегкое решение, но Нацука не знал, что ему сказать. Он скривился и глубоко вздохнул:

– Умоляю, хватит болтать непонятный вздор. Когда на тебя внезапно такое вываливают, не поспеваешь уразуметь.

Надзукихико печально улыбнулся.

– Полагаю, да. Извини. Я просто хотел, чтобы ты выслушал меня, братец, даже если не все поймешь. Если в Ямаути что-то случится в мое отсутствие, имей в виду, что в этот момент кое-что могло произойти на священной земле.

Нацука заволновался: брат говорил так, будто собирался уйти и не вернуться.

– А зачем ты мне это говоришь? Если что-то случится, известно, что я могу сделать.

– Прости, что озадачил тебя этим. Но я ведь не могу обнажить свою слабость перед подчиненными.

– Что ж, пожалуй…

Когда дело касается божеств, Юкия и остальные Ямаути-сю столь же бессильны, как и Нацука. Конечно, Юкия мгновенно реагирует на прямую угрозу, и все-таки вряд ли его интересует утраченная память господина о прошлом или жизнь богов. Обычно он вел себя отстраненно и, покажи Надзукихико свою нерешительность, наверняка сказал бы что-то вроде: «Тогда постарайтесь что-нибудь придумать, Ваше Высочество».

«В таком случае, если брату легче после разговора со мной, пусть болтает глупости», – решил Нацука.

Разговор прервался, и братья пригубили напиток.

– Братец, а кем ты хотел стать в детстве?

Вопрос прозвучал неожиданно. Нацука опешил.

– Да что с тобой такое?

– Ты не задумывайся так серьезно. Я ведь просто так спрашиваю. Расскажи.

– А что тут рассказывать… Человеку, который родился в доме Сокэ, и думать не приходится, кем он хочет стать. Родился бы в Тюо – наверное, занимался бы торговлей; родился бы в провинции – пахал бы землю.

– И что, своих желаний у тебя не было?

– Не было. Меня вполне устраивает, кто я.

– Ясно, – кивнул Надзукихико.

Нацука почувствовал себя неуютно.

– Почему ты вдруг спросил? – растерянно пробормотал он, и младший брат вдруг громко рассмеялся.

– Прости, прости. Это привычка Хамаю: иногда вдруг начинает задавать такие вопросы.

– Госпожа Сакура?

Оказалось, что супруга брата в свободное время любила спрашивать всякую ерунду вроде того, какие блюда он любил, что его в детстве радовало…

– Сначала я тоже отвечал, как ты, братец. Я не понимал, зачем она хочет это знать, и не чувствовал необходимости размышлять над ее вопросами. Но потом, когда мы обсуждали эти вещи, я стал задумываться.

Нацука удивился, услышав, чем занимается наследник престола и его супруга, и решил выслушать брата.

– Ну и что же ты надумал?

Тот захлопал глазами.

– Когда я как следует поломал голову, то вспомнил, что, кажется, хотел стать кашеваром.

Надзукихико говорил так серьезно, что Нацука не сразу понял его.

– Кашеваром… Ты хотел готовить еду?

Старший брат разинул рот от удивления.

– Ты же… Ты же старейшина дома Сокэ!

– Да, но, когда учился во внешнем мире, я сам готовил себе. Просто раньше тебе не говорил.

У Нацуки разболелась голова. Да что этот тэнгу себе позволял?!

– Но почему именно кашеваром?!

Есть много других, более любопытных занятий, даже не для истинного Золотого Ворона. Нацука не мог уяснить, что привлекало его в черной работе.

Но Надзукихико оставался серьезен.

– Это прекрасное дело!

– Что в нем прекрасного?!

– Да разве есть люди, которые чувствовали бы себя плохо, поев вкусной еды? Очень почетный труд!

Нацука ничего не понимал. Братья замолчали. Слышен был только грохот водопада. Тихая ночь.

Наконец старший брат понял, что хотел сказать младший, и почувствовал, как по спине побежал холодок.

– Неужели тебе тяжело быть истинным Золотым Вороном? – осторожно спросил он.

Надзукихико легко ответил:

– Я никогда не считал, что мне тяжело. Но больно видеть, что из-за меня умирают и калечатся другие ятагарасу.

– Но ведь это…

– В целом быть правителем – значит решать, как убивать свой народ. Я просто не могу сделать этого сам, а так ничем не отличаюсь от других. И должен сильнее других оплакивать тех, кого погубил. Вот так все устроено, – безучастно проговорил Надзукихико. – Впрочем, иногда это противоречие мучает меня, и я начинаю думать, что все бессмысленно.

Он замолчал, а Нацука, потрясенно смотрел на брата, словно тот ударил его по голове.

– Так вот кто для тебя истинный Золотой Ворон? Не знал…

– А я и не говорил, – спокойно ответил тот.

Нацука понимал, что брат гораздо добрее и утонченнее его самого. Нет смысла думать о том, чего быть не может. И все же он не мог избавиться от мысли, что у Надзукихико, возможно, самый неподходящий для правителя характер.

– Не ты, а я должен был родиться истинным Золотым Вороном.

Не сдержался. Ему это говорили постоянно – и в открытую, и за спиной. Болваны при дворе, не понимая сущности Золотого Ворона, презрительно называли младшего брата пустоголовым и шептались, мол, лучше бы во главе стоял Нацука. В свою очередь, старший брат, которого еще дед наставлял не тратить время на подобные глупые рассуждения, никого не слушал и сам никогда не только не думал, но и не собирался думать об этом.

Сейчас, когда он поведал эту мысль брату, тот воспринял ее так, словно узнал ничего не значащие слухи.

– Может, и так. И все же истинным Золотым Вороном родился я.

Нацуке оставалось только кивнуть в ответ на эти слова.

– Странную я беседу завел. Но спасибо, что выслушал. Благодаря тебе мне стало легче.

Надзукихико встал. Порыв ветра от водопада взметнул его волосы, и они словно сверкнули золотом. Его бледная кожа казалась фарфоровой, улыбающиеся глаза отражали твердую волю и обреченность. Он показался Нацуке величественно красивым и бесконечно несчастным.

Нацука сам удивился своему состраданию к брату. Кажется, тот впервые обратился к нему за помощью. А его ответы не только не успокоили Надзукихико, но лишь загнали в угол. Чувствуя сильнейшее раскаяние, Нацука чуть не окликнул уходившего брата… и все равно так ничего и не сказал. Жаль, что он не мог предложить молодому господину бросить все, если ему этого хочется.

Выпрямившись, он провожал брата взглядом, когда к нему легким движением приблизился Рокон. Глядя на Надзукихико, который сел на коня и теперь удалялся в окружении Ямаути-сю, которые все это время прятались где-то поблизости, великан неожиданно проговорил:

– Удивил он меня. Я-то думал, что он глупый пустослов, а теперь заинтересовался.

– Нечего им интересоваться.

Сил спорить с Роконом не было, и все-таки Нацука разозлился.

– Почему это ты считал его пустословом?

– Потому что всегда легко было предугадать, какой выбор он сделает, будто это предопределено с самого начала. Он совершал правильные, но скучные ходы, и я видел его решения насквозь: знал, почему и как он поступит. Он вел себя как марионетка. Кому-то это, может, нравится, а мне не по вкусу.

Рокон никогда не выражал почтения даже по отношению к Нацуке, не говоря уже о Надзукихико.

– А вот теперь стало любопытно: в нем вдруг начало просыпаться собственное «я». Пожалуй, я недооценил парня.

Рокон напоминал маленького ребенка, нашедшего новую игрушку.

– Постой. Но ведь это значит, что брат начал колебаться?

– Можно и так сказать. – Рокон посмотрел в озадаченное лицо Нацуки и ухмыльнулся. – Другой вопрос: насколько это порадует вас, господин Нацука, и Ямаути.

– При чем тут «порадует»?..

Разве можно так на это смотреть? Нацука замолчал, а Рокон, глядя на него, явно веселился.

– Вы на стороне истинного Золотого Ворона или вашего брата?

– Я…

Нацука не мог ответить. Он видел, с какой ухмылкой наблюдал за ним Рокон, и ему казалось глупым говорить об этом серьезно.

– Мой брат – Золотой Ворон. На этом все.

– И вам достаточно этого? Что ж, хорошо, если так будет всегда.

Его беззаботность раздражала. Неожиданно для себя Нацука упрямо ответил:

– А для того, чтобы так было всегда, и нужны мы. Золотой Ворон не до конца выполняет свою миссию. Значит, мы просто должны ему помочь.

Грязную работу за Надзукихико выполнял не один Нацука. Все приближенные брата, случись что, не стали бы колебаться ни мгновения. Тут Нацука заметил, что человек, который должен был возглавлять этих приближенных, в последнее время никаких заметных действий не предпринимал.

– А где Юкия?

Вероятно, юноша тяжело переживал потерю близкого товарища. Однако хотелось бы, чтобы он побыстрее пришел в себя и поддерживал своего господина.

Нацуке вход в главный штаб был запрещен. Тем не менее, даже когда когда истинный Золотой Ворон отправлялся на священную землю или во внешний мир, штаб должен был действовать. По чьему-то указанию все, что происходило на оперативных совещаниях, скрывалось.

Пока истинного Золотого Ворона нет при дворе, отдавать приказы мог только правитель – воплощение Золотого Ворона, но отец, как обычно, укрылся в покоях Рёунгу.

Сейчас в стране спокойно, однако после землетрясения от края гор постепенно приближались сирануи и в провинциях было небезопасно. Интересно, что об этом думают в штабе?

Рокон, видимо заметив колебания Нацуки, приложил руку к подбородку.

– Если вы не собираетесь совершать обряд очищения, может, желаете совершить небольшую вылазку?

– Вылазку?

– Честно говоря, я давно хотел представить вам кое-кого.

Когда после Великого землетрясения в штабе собрали совет, чтобы определить новую политику, туда пригласили всех известных военных, стратегов и тактиков. Среди них нашелся один человек, мнение которого совершенно не совпадало с мнением Юкии.

Он давно отошел от дел и уехал в провинцию, однако принял приглашение и явился на совет. А поскольку до самого конца он противостоял мнению штаба, его заключили под стражу, чтобы сохранить свои решения в тайне.

– Возможно, он расскажет вам, о чем думают в штабе.

– Стоит ли прибегать к такому средству, только чтобы узнать мнение военных? Я могу напрямую спросить у Надзукихико, – заявил Нацука.

Рокон удивленно поднял брови и многозначительно сказал:

– Это если Его Высочество в курсе всех замыслов.

– Ты хочешь сказать, что нечто происходит за спиной у молодого господина?

– Кто знает? Но вам же известно, что творится в Тюо… Можно и догадаться, что такого сказал этот человек, чтобы оказаться за решеткой.

Когда Нацука по совету Рокона явился своими глазами взглянуть, что происходит при дворе, страж не спешил провести их к пленнику.

Телохранитель рассмеялся:

– Вот и весь ваш авторитет.

– Так кто сидит за решеткой?

– Вы его знаете. Сейчас он, конечно, не заметен, но совсем недавно считался лучшим тактиком в Ямаути. Юкия, конечно, задал ему жару в Кэйсоин, пришлось бежать, как побитому псу. Это Суйкан.

Когда Рокон назвал имя, его лицо осветилось улыбкой.

– Ты зачем пожаловал, мерзавец? – раздался жуткий вопль, и из-за решетки в них полетела пиала.

Рокон взмахнул рукой, отбив летевший прямо ему в лицо снаряд. Упав на пол, пиала со звоном разбилась, а по глиняному полу растеклось темное пятно.

– Я рад, что ты полон сил. Хотя это и неважно, сейчас ты похож на бродячего пса, которого схватили за то, что шалил на рынке, – захохотал Рокон.

В ответ ему рявкнули:

– Пошел вон!

За решеткой стоял нервный мужчина с острым взглядом – Суйкан. Когда-то он служил в штабе и выполнял обязанности наставника в Кэйсоин.

Одет в уэ, лицо без кровинки, волосы растрепаны – но это явно не из-за плохого обхождения. Просто, увидев входящего Рокона, он в тот же миг вскочил из-за стола и швырнул в посетителя пиалу.

Комната действительно была тесновата, но для тюремной камеры очень аккуратная. Новенькую хижину построили прямо на территории Кэйсоин. На полу лежали татами, у окна стоял письменный стол, пол чисто выметен, только окно выглядело слишком маленьким, а дверь была забрана металлической решеткой, чтобы обитатель не мог выбраться по своей воле. Кажется, с ним обращались как с благородным, но опасным преступником.

– Ну, ну, успокойся. Сегодня я пришел не один, у тебя важный гость.

– Что?! – рявкнул Суйкан, однако, увидев за спиной Рокона озадаченного Нацуку, хмыкнул и с показной вежливостью спросил: – Ясно. Твой друг, Его Высочество старший сын правителя. И чем же я обязан вашему появлению?

Нацука не ожидал, что у того окажется настолько злобный нрав. Ему доводилось встречать Суйкана в Кэйсоин. Тогда наставник произвел на него впечатление человека требовательного, без малейших изъянов. Неужели он так бушевал из-за своего проигрыша в игре с Юкией?

Услышав бормотание Нацуки, Рокон прыснул и весело заявил:

– Да он всегда был таким: и происхождение, и воспитание, и язык, и характер у него паршивые. Со мной он всегда так себя ведет.

Затем он подавил смех и, взглянув в полные ненависти глаза Суйкана, прищурился:

– Это про тебя. Ты так ничему и не научился: поссорился с Юкией, проиграл ему, верно? А ведь он внук нынешнего главнокомандующего и сам теперь служит в штабе. Конечно, тебе и без того было плохо, вот ты и не сдержался.

Он явно дразнил пленника.

– Какой же ты все-таки болван! Я все больше и больше восхищаюсь. Броситься прямо в атаку, порушить все, что таким трудом выстроено, – какой позор! Как же забавно за тобой наблюдать!

Как только Рокон это сказал, Суйкан вдруг растерял весь свой пыл.

– К сожалению, твоими стараниями я к позору привык. И кто-то же должен был ему возразить, – отрезал он.

– Так с чем связана размолвка в штабе? – спросил Нацука.

Суйкан со скукой в голосе ответил:

– Мы разошлись во мнениях по поводу обороны. Я настаивал, что не стоит обращать внимание на землетрясения, или что там устроил Ямагами, а надо оставить Тюо, на случай если нападут обезьяны. Однако большинство уже пришло к другому мнению.

Видимо, кто-то был с ним согласен, но не стал открыто противоречить командующему из Северного дома.

– Они заявили, что оставить Тюо невозможно. Мол, благородные вороны на это не пойдут.

Нацука изумился:

– Но ведь Тюо не так просто бросить. Мы только-только перебрались в Рёунгу, да и в провинции постоянно ширятся прорехи. Куда ни беги – везде одно и то же.

– Ерунда! – бросил Суйкан. – Думай, прежде чем болтать. Как же это – одно и то же?

Он ступил босыми ногами на земляной пол у порога, встав прямо перед Нацукой и глядя на него через решетку. Теперь Нацуке приходилось смотреть на пленника сверху вниз. Но тот высокомерно сложил руки на груди, будто совершенно не ощущал этой разницы в росте.

– Сам подумай: физические разрушения – это стихийные бедствия, и они наблюдаются по всей Ямаути, но нападения обезьян можно избежать, если действовать умело и быстро эвакуировать людей. Нужно уходить как можно дальше от очевидных опасностей, не скапливаться в одном месте, по возможности рассредоточивать людей. И если ты со своим сбродом не видишь разницы и хочешь поспорить, не уверен, что тебе можно доверить управление Мэйкёин. Учи теорию!

Суйкан говорил презрительно, словно отчитывал собственного ученика, и Нацука взорвался. Казалось, он впервые в жизни столкнулся с такой наглостью.

– Это понимают и Юкия, и главнокомандующий. Именно поэтому они построили в Рёунгу крепость и предпочли укрыть там женщин, детей и важных людей, – выпалил он.

– С моей точки зрения, это как раз самый скверный ход, хотя мальчишка считает его удачным, – отрезал Суйкан и презрительно посмотрел на Нацуку. – Впрочем, для тебя это тоже предпочтительный вариант.

Нацука не понял, что хотел сказать пленник, но Рокон кивнул:

– Конечно, я так и думал.

– И ты такой же.

Нацука было неприятно, что эти двое явно понимают друг друга с полуслова, хоть и обмениваются ругательствами.

– О чем вы? А ну, объяснитесь! – Он повысил голос.

– Этого не знает даже Его Высочество молодой господин, мы не можем так просто рассказать вам все, – прозвучал мягкий голос.

Нацука вздрогнул и обернулся. Сзади стояла черная тень молодого человека, освещенная со спины лунным светом.

– Так нельзя, господин Нацука. Не делайте этого больше. Мы ведь стараемся ради Ямаути.

Голос звучал все так же спокойно, хотя прищуренные глаза не улыбались. Юкия. Видимо, ему донес стражник.

– Что ты замышляешь? – Голос Нацуки дрогнул.

Юкия улыбнулся.

– Вот, значит, как вы обо мне думаете. Не знаю, что вам внушил этот наставник, но ничего, что вредило бы Ямаути, я делать не планирую.

– Подлец! – прошипел сзади Суйкан, юноша же пропустил его слова мимо ушей.

– Впрочем, вам, господин Нацука, я мог бы все рассказать. Я убежден, что вы мне поверите. Пожалуйте сюда. – И он поклонился, призывая Нацуку выйти наружу.

Снаружи, под предводительством Харумы, стояли наготове вооруженные подчиненные Юкии. Нацуку проводили в комнату, которую выделили молодому наставнику, и все ему рассказали, но он не сразу смог уложить в голове услышанное.

– А что сказал бы Надзукихико, если бы узнал об этом? Он бы этого не допустил!

Однако улыбка не исчезла с лица Юкии.

– Вы совершенно правы. Именно так инстинктивно сделал бы истинный Золотой Ворон. Но нам ведь нужно хладнокровное решение, верно?

Нацука проглотил заготовленные возражения. В словах Юкии был смысл. В голове Нацуки промелькнули воспоминания о муках Надзукихико, которые он только что наблюдал.

Золотой Ворон по своей сущности не может собственной рукой лишить ятагарасу жизни. И тогда он назначает вместо себя судью, который и вынесет страшный приговор преступнику за тяжкое злодеяние.

– Истинный Золотой Ворон уже доверил мне судить дела. – Юкия встал за спиной Нацуки и тихонько похлопал его по плечам. – Думаю, господин Нацука, вы очень хорошо понимаете, что это значит. Правда?

Юкия заглянул тому в лицо, и его глаза сузились до полукругов, похожих на кошачьи когти.

В самом существовании истинного Золотого Ворона кроется обман и противоречие. Именно поэтому решения в военных делах он передал тому, кому доверяет больше всего.

Нацука в свете фонаря уголком глаза следил за Юкией. Этот мальчик когда-то открыто заявлял, что не собирается прислуживать Надзукихико. Наполовину его уговорил на это сам Надзукихико, сделав своим подчиненным.

В то время связь Юкии с Северным домом казалась Нацуке важной. Но его брату – нет. Он оценил способности Юкии, увидел его веру и хотел, чтобы тот поддерживал его по собственной воле, – Надзукихико сам не раз упоминал об этом. Возможно, он уже тогда понимал, что Юкия нужен ему, чтобы восполнить то, чего не хватало ему самому.

– Я понимаю, что сохранить этот секрет тяжело, – нежно нашептывал Юкия. – Но ведь и для вас главное – защищать истинного Золотого Ворона, так ведь?

Он внимательно смотрел на Нацуку, уверенный, что тот со всем согласится.

«Значит, это он все задумал? Жаль, что все получилось, как он планировал, но его слова попали в самую точку».

Нацука застонал. Глядя на него, Юкия широко улыбнулся:

– Благодарю вас.

Он даже не дрогнул. Нацука, смирившись, зажмурился.

«Подлец, значит».

Слова, брошенные Суйканом, все еще звучали в ушах.

* * *

Жизнь Масухо-но-сусуки на священной земле протекала неожиданно спокойно. Сихо стала называть божество Цубаки – камелией. Посвященная принадлежала к людскому племени, но, оказавшись на священной земле, приобрела удивительные способности. Молодой господин считал, это оттого, что она осознала себя матерью горного божества.

Постоянно находясь рядом с ней, Масухо-но-сусуки понемногу овладевала речью внешнего мира, так что они могли общаться, делясь несложными мыслями. Постепенно девушка осознала, что Сихо никто не удерживает здесь и девочка искренне любит Цубаки.

Как-то раз совсем недалеко от священной земли появилась бабушка посвященной, которая осталась во внешнем мире, но добралась сюда, чтобы вернуть внучку домой. Масухо-но-сусуки испугалась, не бросит ли та Цубаки, чтобы уйти с родственницей, однако Сихо легко отказалась и снова вернулась к божеству.

Она спокойно готовила для Цубаки еду и даже заставляла его помогать. Работая рядом с ней на кухне или вместе занимаясь стиркой, Масухо-но-сусуки проникалась симпатией к девочке. Да и сам Цубаки был на удивление добр к Масухо-но-сусуки – хотя, конечно, не так, как к матери. Еще на священной земле жила собачка Момо, которую Сихо привела с собой из внешнего мира. Цубаки ее тоже полюбил.

Иногда Масухо-но-сусуки почти забывала о том, что этот красивый мальчик убил ятагарасу. Случалось, что он позволял себе присущую божеству капризность и свободу, однако все равно производил впечатление обычного ребенка.

Нельзя сказать, что он был для нее непостижимым существом. А значит, существовала какая-то причина, почему он вдруг стал относиться к ятагарасу враждебно. Если Ямагами действительно тот бог, что прибыл на эту землю вместе с ятагарасу, и если он постоянно изменялся, то вернуть Цубаки его прежнюю форму, снова сделать его горным божеством, коим его когда-то считали вороны, представлялось вполне возможным. Впрочем, ей самой было доступно немногое. Она лишь понимала, что сейчас должна помогать в быту Сихо и в воспитании Ямагами.

По разным надобностям Масухо-но-сусуки стала выбираться из священных земель во внешний мир и кое-что узнала. Там и в Ямаути волшебство превращения ятагарасу работало совершенно по-разному. Ятагарасу могли принимать облик больших трехногих воронов и людей, но для превращения им нужно было много энергии. В Ямаути они получали силу только от солнца и потому могли оборачиваться только днем. Зато если выбраться во внешний мир через прорехи у края гор или у барьера, ятагарасу обязательно превращался в маленькую двуногую птичку, а если выходил наружу через ворота Судзаку-мон, то сохранял свой человеческий облик, но терял способность оборачиваться во внешнем мире.

Это условие сохранялось и в том случае, если ятагарасу выходил наружу через священную землю. Во внешнем мире он не мог оборачиваться. Попав туда в человеческом облике, ворон оставался в этом виде и не мог превращаться в птицу. И наоборот, выбравшись наружу в птичьем облике, он сохранял третью ногу, но уменьшался до размера обыкновенного ворона.

Масухо-но-сусуки заметила, что на священной земле она могла оборачиваться в любое время суток – хоть днем, хоть вечером – и к тому же не чувствовала усталости. Она не знала, что это означает, но, когда рассказала об этом молодому господину, он сильно удивился. Для истинного Золотого Ворона таких ограничений не существовало, он мог свободно оборачиваться и, кажется, вообще не помнил, что вне Ямаути превращение работает иначе.

В последнее время он вместе с тэнгу изо всех сил пытался найти прежнее имя божества.

– Где Ямагами-сама? – спросил он как-то раз, вернувшись из внешнего мира, когда Ямагами и Сихо уже улеглись.

Теперь по вечерам Масухо-но-сусуки докладывала Надзукихико о том, что произошло за день, а тот, в свою очередь, рассказывал ей, чего они с тэнгу добились в своих изысканиях.

– Он уже изволит отдыхать.

– Ясно.

Масухо-но-сусуки позвала приунывшего Надзукихико за собой и в пещерке, которую ей предоставили для жилья, налила ему горячей воды. Молодой господин в последнее время много трудился. Опираясь на легенду о том, что Ямагами и ятагарасу пришли в Ямаути из внешнего мира, он пытался выяснить, как это божество называли на его родине.

– Удалось что-то узнать?

– Госпожа Сихо сообщила мне, что, обретя силу матери Ямагами, она стала видеть странные сны. И в этих снах ее звали Тамаёри-химэ. Я рассказал об этом тэнгу, и мы кое-что поняли.

– А кто такая Тамаёри-химэ?

– Это имя божества. Вернее, его сути. Во внешнем мире говорят, что это обожествленные жрицы-мико. Чаще всего такая мико становится женой либо матерью бога, и поэтому люди почитают ее как божество, помогающее зачать дитя, легко родить и воспитать его.

– Ах…

Масухо-но-сусуки подумала, что для Сихо, которая воспитывала Цубаки, это очень подходящее имя.

– Но в некоторых случаях это становится собственным именем божества. Мы считаем, что Тамаёри-химэ из Камо и есть сущность Тамаёри-химэ этой горы.

И он рассказал легенду из внешнего мира об алой стреле. Тамаёри-химэ, резвясь в реке, подобрала стрелу красного цвета и после этого понесла дитя. Ребенок благополучно родился, а его дед как-то вручил ему саке и велел угостить своего отца, желая выяснить, чьего же ребенка выносила его дочь. Однако мальчик взлетел на небо, пробив крышу дома.

– Считается, что отец этой Тамаёри-химэ из Камо был воплощением ятагарасу. И по одной из версий, божеству, которое обратилось в алую стрелу, был посвящен храм Хиёси-тайся. В этом храме также поклонялись Тамаёри-химэ из Камо и ее отцу, чей настоящий облик – ятагарасу. А прислуживала там божественная обезьяна по имени Масару. Вот тэнгу и предположил, что на этой горе устроили святилище – ответвление храма Хиёси-тайся. Сто лет назад что-то случилось. Тогда Тамаёри-химэ превратилась в посвященную, Ямагами лишился имени и преобразился, Масару рассвирепел, а ятагарасу сбежали в Ямаути.

Масухо-но-сусуки покачала головой.

– То есть истинная сущность Цубаки-сама – тот божественный ребенок?

– Камовакэ Икадзути-но Ками, если верить тэнгу.

– А имя истинного Золотого Ворона – это имя отца Тамаёри-химэ? Камотакэ…

– Камотакэ Цуноми-но Ками. Но это тоже предположение тэнгу.

Голос молодого господина звучал все менее уверенно, и Масухо-но-сусуки нахмурилась.

– И что, когда Ваше Высочество назвали этим именем – Камотакэ-как-там-его, – к вам вернулась память?

Молодой господин не ответил. Глядя на него, девушка спросила еще подозрительнее:

– Это действительно так?

Похоже, тэнгу и молодой господин рассчитывали, вернув имя, вернуть и память истинного Золотого Ворона. Масухо-но-сусуки и раньше сомневалась, что божество и его имя связаны между собой именно таким образом, но теперь вообще перестала что-либо понимать. Молодой господин же выглядел так, будто она ударила его по больному месту.

– Честно говоря, я не знаю. Но ведь мы не можем медлить, – сказал он с несчастным видом. – Завтра я попробую назвать это имя Ямагами-сама и посмотрю, что случится.

– Что значит «не можем медлить»? Что-то случилось?

Молодой господин задумался, словно не знал, какую часть стоит ей рассказать.

– Теперь уже поздно скрывать ваши тайны. Если что-то должно произойти, мне ведь тоже надо подготовиться, – заявила Масухо-но-сусуки.

– И то верно, – кивнул он и оглянулся, проверяя, нет ли поблизости обезьян, а потом произнес приглушенным голосом: – На горе уже появился герой, истребитель чудовищ.

Девушка не сразу осознала смысл этих тихих слов.

– Герой? Истребитель чудовищ?

– На этой горе Ямагами и обезьяны пожирали людей. Вот и появился тот, кто уничтожит их. Поэтому я и спешу.

Он вздохнул. Если Ямагами не сможет полностью превратиться в божество, герой наверняка убьет Цубаки.

– Что это значит? – возмутилась Масухо-но-сусуки. – Цубаки-сама никакое не чудовище!

– Это верно, благодаря Сихо и тебе Цубаки постепенно снова становится Ямагами. Но ведь это превращение еще не завершено. Любая мелочь может снова превратить его в убийцу. А этого допустить нельзя. Поэтому мы и хотим, чтобы он скорее вернул себе божественное имя и завершил свое становление.

Больше молодой господин ничего не сказал, однако у Масухо-но-сусуки сложилось впечатление, что узнать имя божества будет недостаточно.

Она не ошиблась. Когда на следующее утро молодой господин поведал Цубаки его прежнее имя, божество восприняло его не слишком благоприятно. Более того, он выбранил молодого господина за глупости, и в конце концов тот, смущенный, ушел.

Масухо-но-сусуки считала, что стоило отказаться от этой мысли, однако ее тоже беспокоил этот «герой». У нее возникло неприятное предчувствие.

– Как-то это нехорошо.

Она готовила ужин, погрузившись в свои мысли. Услышав, что к ней внезапно обратилась Сихо на языке Ямаути, девушка вздрогнула.

– Госпожа Сихо! Так вы понимаете нашу речь? Когда вы успели научиться?

Сихо улыбнулась.

– Я очень хотела с тобой поговорить. Совсем чуть-чуть выучила. – И посвященная громко вздохнула. – Надзукихико неправ. Невозможно сразу вернуться к своей прежней сущности, лишь узнав имя.

– Я тоже так считаю.

Масухо-но-сусуки никак не могла убедить себя в том, что поиски имени, предпринятые тэнгу и молодым господином, все решат. Она сказала об этом Сихо, и та мило улыбнулась:

– Мы с тобой думаем одинаково. Конечно, имя – это и есть осознание. Последовательность из нескольких звуков придает осязаемость невидимой истории. И все равно одни звуки нам явно не помогут.

Сихо говорила, будто пела.

– Цубаки сам должен осознать, кто он такой. Жаль, что вороны и тэнгу этого не понимают.

– Простите… – Масухо-но-сусуки наконец заметила какую-то странность.

Девочка работала руками, не отрывая взгляда от разделочной доски, и внешне выглядела как прежняя Сихо. Но разве можно вести такой сложный разговор на чужом языке, если ты училась ему совсем чуть-чуть?

– Госпожа Сихо, а как у вас получается говорить на нашем языке?

Та, подняв взгляд от доски, непонимающе взглянула на Масухо-но-сусуки и удивленно покачала головой.

Очень скоро Масухо-но-сусуки убедилась, что ее плохое предчувствие не было плодом ее фантазии.

Цубаки с собакой резвились в воде. Однако известие, которое принес Оодзару, вмиг превратило спокойный день в ад. Она не поняла, что сказала обезьяна, потому что та говорила на языке внешнего мира. Однако Сихо, услышав его, побледнела и заспорила о чем-то с Цубаки.

Масухо-но-сусуки не знала, чем помочь, она просто наблюдала, как возбужденное лицо мальчика постепенно менялось. Его глаза теряли живость, а среди маленьких аккуратных зубок вдруг выросли отвратительные звериные клыки. Белое гладкое личико покрылось морщинами, точно у обезьяны или у старика. Гладкие блестящие серебристые волосы, по мере того как он сердился все больше и больше, потускнели, стали пепельно-серыми и плясали вокруг лица, будто каждый волос стал змеей. Он злобно смотрел на Сихо снизу вверх. Масухо-но-сусуки просто не узнавала Цубаки.

Вот оно, чудовище! Она невольно попятилась, обхватив себя руками.

Надзукихико попытался успокоить его, но гнев божества не затихал. В конце концов он отдал обезьяне какой-то приказ, и та увела Сихо. Момо побежала за ними, сам Ямагами тоже ушел, и у источника осталась лишь Масухо-но-сусуки и Надзукихико.

– Что делать?! Обезьяна убьет госпожу Сихо!

– Не паникуй. Он просто приказал запереть ее, а не убить, – с мрачным видом успокоил молодой господин придворную даму.

Всем было так весело – и вдруг все переменилось. Масухо-но-сусуки чуть не плакала.

– Что произошло?

– Бабушка госпожи Сихо при смерти.

Масухо-но-сусуки ахнула.

Пожилая женщина добралась сюда из мира людей, чтобы забрать внучку домой. Девочка холодно отказалась, но та, оказывается, не бросила свою затею и остановилась в доме тэнгу.

– Неизвестно, оправится ли она.

Узнав об этом, Сихо сказала Цубаки, что хочет пойти и навестить бабушку. Тот же, заподозрив, что девочка может не вернуться, отказал ей и жутко разозлился. Масухо-но-сусуки никак не могла понять его.

– Госпожа Сихо любит Ямагами-сама. Она бы наверняка вернулась.

– Я тоже так думаю. Но сейчас с ним нет смысла разговаривать.

Вспомнив, в какое чудовище превратился Цубаки, Масухо-но-сусуки содрогнулась.

– И что теперь будет?

– Не будем терять надежду. Я подожду немного и снова поговорю с ним. Все изменилось, – тихо ответил Надзукихико. – Мы теперь не боимся его, да и он, когда немного остынет, должен к нам прислушаться. Я надеюсь.

Он вдруг отвел глаза.

– Да, кажется, я ошибался.

Когда Надзукихико загорелся идеей найти имя бога, Сихо сказала ему, что бессмысленно просто искать прежнее имя и нужно обратиться к душе нынешнего Ямагами.

И правда, даже услышав нужное, как они думали, имя, Цубаки не изменился, а вот малейшее разногласие тут же разбудило в нем зверя. Вернуть ему прежний облик могло только доверие, которое уже возникло между ними, и это должен был понимать и Надзукихико.

Масухо-но-сусуки не стала его утешать. Некогда было тужить, их ждала уйма дел.

– Что ж, тогда вы, Ваше Высочество, займитесь Цубаки. А я схожу посмотрю, как там госпожа Сихо.

– Ты отправишься на территорию обезьян?

– Если ее заперли там, в глубине, она может простудиться. Нужно ее как-то согреть.

Надзукихико чуть заколебался, но неохотно кивнул.

– Сейчас здесь неспокойно, будь осторожна.

* * *

Масухо-но-сусуки собрала немного еды, верхнюю одежду, взяла одеяло, которое Надзукихико принес из внешнего мира, и отправилась к обезьянам.

Добраться до темницы, где держали Сихо, оказалось непросто. Стоило немного углубиться в тоннель, как ее остановили помощники Оодзару. Она пыталась узнать у них, где держат Сихо, но те лишь равнодушно смотрели на нее, так что она даже засомневалась, понимают ли они ее речь.

Масухо-но-сусуки не знала, что там, дальше. Вероятно, логово обезьян, но насколько большое и сколько там обезьян? Если Сихо увели туда, куда не могли пробраться даже Ямаути-сю и молодой господин, вряд ли она найдет ее своими силами. Она продвинулась еще вперед, повернула то в одну сторону, то в другую, уклоняясь от встречи с обезьянами, побродила вокруг – и вдруг услышала чей-то плач. Однако и тут сторож молча преградил ей путь.

Масухо-но-сусуки была в отчаянии.

– Я вовсе не собираюсь делать что-то плохое. Но в темнице холодно. Хотя бы передайте госпоже Сихо это. Пожалуйста!

Сколько она ни умоляла, обезьяна лишь злобно смотрела на нее и угрожающе рычала. Видя, что даже силой прорваться не выйдет, Масухо-но-сусуки совсем растерялась.

– Что тебе нужно?

Из-за спины сторожа выдвинулась огромная согбенная фигура Оодзару. Девушка удивилась, но ей не хотелось, чтобы обезьяна поняла, что ей страшно.

– Я принесла одежду для госпожи Сихо. Женщинам нельзя переохлаждаться! – отважно заявила она, однако Оодзару стоял неподвижно и лишь глядел на нее.

Где-то с громким звуком упала капля воды. В пещере царила тьма, которую чуть разгонял один маленький светильник в углублении на стене, однако безжизненное желтое свечение огромных круглых глаз Оодзару было прекрасно видно.

Масухо-но-сусуки ждала, что он прогонит ее, тот же, к ее удивлению, хмыкнул и посторонился.

– Хорошо. Можешь войти.

Неожиданно.

– Можно?

– Да, но только тебе, – равнодушно сказал он, и в его словах она не услышала никакого скрытого смысла.

Масухо-но-сусуки внимательно посмотрела на Оодзару. Они толком никогда не разговаривали, и при этом она не замечала, чтобы тот был как-то особо жесток с Сихо, – пусть не был и ласков. Даже пожив какое-то время на священной земле, девушка все еще видела в обезьянах чудовищ, но ей показалось, что в отсутствие Надзукихико с Оодзару можно договориться.

– Благодарю.

Великан молча пропустил ее мимо. Вход маленькой комнатки, где заперли Сихо, был забран решеткой. У ног посвященной сидела Момо, однако в темнице все равно было слишком холодно. Крохотная комната, пол и стены жесткие, долго здесь не протянуть.

Масухо-но-сусуки просунула руки между прутьями и накинула одеяло и куртку на плачущую Сихо, уткнувшую лицо в колени.

Подождав, пока девочка наплачется и уснет, Масухо-но-сусуки покинула обезьянью территорию. Дальше находилась спальня Цубаки. Как там дела? Удалось ли молодому господину переубедить его? Она беспокоилась, но хотя бы раскатов грома слышно не было.

Девушка осторожно заглянула внутрь и увидела там юношу с красивыми светлыми волосами, которые словно светились.

– Это ты, Масухо? Что ты хотела?

Лишь на миг она насторожилась, не понимая, кто это. Голос и внешность юноши совершенно изменились, тем не менее она почти сразу же узнала Цубаки и вежливо поклонилась.

– Госпожа Сихо заснула в темнице.

– Ясно… Значит, я должен пойти к ней, – пробормотал Ямагами и, протиснувшись мимо Масухо-но-сусуки, вышел из комнаты.

Девушка опять заглянула внутрь. Там сидел молодой господин, обхватив руками голову.

– Все в порядке? Что случилось? – испуганно подскочила она к нему.

Судя по виду Цубаки, она решила, что разговор закончился хорошо, но лицо молодого господина оставалось жестким.

– Я вспомнил, что случилось в прошлом. Вспомнил, почему мы стали жить в Ямаути.

Она не могла смотреть, как дрожат его ноги, поэтому подала руку и помогла ему встать.

– Ямаути создали как угодья для Ямагами-сама.

– Угодья?

– До того как прибыть сюда, Ямагами был великим божеством, которое имело свой огромный храм. Обычно ему преподносились богатые дары, и по всему внешнему миру он владел огромными храмовыми территориями, где готовились подношения. Однако по каким-то причинам этот бог почти в полном одиночестве вынужден был прийти сюда. Разумеется, при этом он перестал получать подарки. Чтобы восполнить их нехватку, он создал внутри горы иной мир, сделав его своими новыми угодьями. Это и была Ямаути. А затем ему понадобились прислужники, которые в этом новом мире возделывали бы землю, охотились бы, ткали. Вот почему мы, ятагарасу, прибыв на гору Тюо как прислужники Ямагами, получили от него человеческий облик. Мы должны были заменить ему жрецов и прислужников из внешнего мира.

Масухо-но-сусуки вспомнила известные всем в Ямаути строки. «Когда пожаловал бог гор Ямагами-сама на эти земли, хлынула с горных пиков вода, тут же покрылись цветами деревья и склонил рис свои отяжелевшие колосья…»

Сейчас лучшие изделия, которыми были знамениты земли Ямаути – восточные, западные, южные и северные – доставляли в Тюо. С тех пор как закрыли ворота Кин-мон, этими дарами пользовался старейшина ятагарасу и его приближенные, но когда-то все это предназначалось Ямагами.

Ямаути была создана как угодья Ямагами, а ятагарасу обрели человеческий облик для того, чтобы подносить своему божеству дары – пищу и священное вино, различные изделия – и исполнять ритуальные танцы кагура.

Значит, совершенно естественно, что если ятагарасу пытался сбежать с этой территории, то терял способность оборачиваться человеком. Покидая Ямаути другим путем, не через ворота, он тем самым отказывался от своей миссии прислужника божества, и бог навсегда отнимал у него подаренную силу.

– Сто лет назад я, пожалев свое племя, отказался от этой миссии и закрыл ворота, что связывали Ямаути со священной землей.

Надзукихико глубоко вздохнул и закрыл лицо руками. Он выглядел таким измученным, что Масухо-но-сусуки постаралась обратиться к нему как можно ласковее:

– Но зато к вам вернулась память, и это хорошо.

– Верно. Ведь я был жрецом, прислужником божества, – пробормотал молодой господин. – Я прибыл сюда с могущественным горным богом, но решил, что больше не выдержу. Поэтому и запер ворота. Я изо всех сил старался защитить ятагарасу – мой народ.

Он говорил и словно оправдывался, но вдруг поднял глаза.

– Нет, подожди!

И он медленно закрыл глаза.

– Так нельзя!

Он снова поднял голову и удивленно пролепетал:

– Память еще не полна. Я могу описать только то, что произошло потом, но не знаю, что было до того.

Масухо-но-сусуки не понимала, почему он так растерян.

– Так вы не все знаете? Про то время?

– Я смог вспомнить только тот миг, когда Нарицухико разочаровался в Ямагами.

К нему вернулась память Нарицукихико в тот момент, когда он сто лет назад принял решение запереть Кин-мон. Это была малая часть памяти – от мыслей «Так больше нельзя!» и до его смерти после решения закрыть ворота.

Молодой господин широко раскрыл глаза и, не мигая, быстро забормотал:

– В ту минуту Нарицухико знал, что когда-то Ямагами обладал огромной силой и племя ятагарасу пришло на эти земли вместе с ним. Он также понимал, что Ямаути существует для своего бога. Вот поэтому-то он и подумал, что так больше нельзя. Положив на чашу весов Ямагами и ятагарасу, я решил, что должен защитить свой род. Но при этом я не могу вспомнить самого главного: ни как мы появились на этой горе, ни как меня тогда звали.

Масухо-но-сусуки похолодела, глядя в пустые глаза молодого господина.

– Ваше Высочество, успокойтесь!

Но он, похоже, не слышал ее и продолжал нервными, не характерными для него движениями лохматить волосы.

– Почему? Отчего я, добравшись до этой точки, не могу вспомнить самое важное? Это еще не все. Кто я такой?!

Масухо-но-сусуки лишь молча смотрела на впавшего в отчаяние наследника.

Когда небо начало светлеть, Цубаки вернулся один, без Сихо. Молодой господин отправился в Ямаути, решив, что должен рассказать о своих воспоминаниях, и лишь Масухо-но-сусуки встретила божество.

– Прости, что заставил поволноваться. Теперь все в порядке.

Вчерашняя одержимость будто исчезла без следа, лицо внушало умиротворение: став юношей, он выглядел гораздо спокойнее, чем вчера, когда он был еще ребенком и его баловала Сихо.

Неизвестно, о чем они говорили, однако, похоже, им удалось помириться. Масухо-но-сусуки вздохнула с облегчением, но оно длилось недолго. Узнав, что Сихо одна отправилась во внешний мир, она жутко встревожилась.

Оказалось, что после разговора с матерью Цубаки позволил ей пойти в деревню попрощаться с бабушкой. Это, конечно, хорошо, только сопровождал девочку лишь щенок. Масухо-но-сусуки решила, что нельзя оставлять ее одну.

– Цубаки-сама. Могу ли я тоже пойти во внешний мир?

– Конечно.

Заручившись его согласием, она поспешно оборотилась на священной земле и вылетела наружу. Когда она пронеслась над тории, ее тело вдруг будто кто-то сжал, и она поняла, что уменьшилась.

Воздух внешнего мира ощущался тяжелее, обернуться человеком не получилось, и лететь оказалось очень тяжело. Однако нагнать Сихо, которая шла по земле, ей удалось сразу. Чтобы не потерять посвященную из виду, Масухо-но-сусуки медленно кружила над ее головой, пока та пробиралась по берегу озера. Затем, когда девочка вошла в лес, Масухо-но-сусуки, боясь потерять ее, спустилась пониже и уворачивалась между ветками, стараясь ни на что не наткнуться.

Она не привыкла к птичьему телу, поэтому двигалась очень осторожно, пытаясь не выпускать Сихо из виду. Всю дорогу щенок, крутившийся у посвященной под ногами, явно наслаждался прогулкой, но вдруг остановился и, подняв голову, посмотрел на кого-то.

Там стояла маленькая девочка лет семи в черной одежде. Волосы заплетены в две косички, а в руках – ярко-красные цветы ночной красавицы.

Масухо-но-сусуки впервые видела человека, если не считать Сихо. Решив, что это знакомая Сихо, она наблюдала за девочкой, спрятавшись в листве, но тут случилось невероятное. Девочка завизжала, а на ее крик прибежал мальчик и набросился на Сихо. Потрясенная Масухо-но-сусуки не могла издать ни звука, не понимая, почему он – человек – бьет такого же человека.

Девочка при этом продолжала пронзительно визжать, и вокруг стали собираться другие люди. Они явно удивились и, не обращая внимания на ее попытки что-то им сказать, толпой набросились на нее.

Дело плохо. Масухо-но-сусуки бросилась было вперед, но, увидев, как легко отшвырнули Момо, остановилась. Она ведь просто птица. Нужно лететь за помощью. Сорвавшись с верхушки дерева, она помчалась обратно на священную землю.

Как только Цубаки услышал слова Масухо-но-сусуки, на том месте, где он стоял, возник столб света. С оглушающим грохотом небо и землю соединил мощный бело-голубой луч. Девушка завопила и упала на землю, зажмурившись от боли в глазах и закрыв голову руками.

Когда к ней вернулось зрение, она увидела, что в небо стремительно взмывает огромный дракон, окруженный молниями.

– Ямагами-сама, так нельзя! – горестно завопил Надзукихико и, обернувшись большим вороном, полетел вслед.

Небо, приняв в себя гигантское змеиное тело, тут же заклубилось тучами. Солнечные лучи уже не достигали земли. В темноте лишь сверкала гроза, а в просветах между облаками мелькал живот беснующегося зверя.

С неба, словно светящийся дождь, полетели одна за другой молнии, уши разрывало от грохота. Масухо-но-сусуки в ужасе дрожала. Молодого господина нигде не было видно. Она, кажется, звала его, но из-за грохота не слышала даже собственного голоса. При этом, что было совершенно невероятно, она отчетливо услышала, как кто-то сказал:

– Что ж. Помеха устранена.

Слова прозвучали так ясно, что она обернулась. Там стоял Оодзару.

– Пожалуй, уже пора.

«Что он имеет в виду?» – подумала она и вздрогнула, потому что из-за спины Оодзару стали одна за другой выходить прятавшиеся где-то до сих пор обезьяны с горящими глазами. Из их ртов капала слюна. Все они смотрели на нее.

– А? – вырвалось у нее. – Что такое? Вы что?

Она попятилась, а Оодзару, глядя на нее, довольно прищурился.

– Взять!

Получив приказ, обезьяны встали на четвереньки и разом бросились на девушку. Барабанные перепонки пронзил их визг, который не могли заглушить даже раскаты грома. Масухо-но-сусуки тоже закричала и попыталась убежать, но звери были быстрее.

– Не смейте!

Девушка споткнулась и упала. Обернувшись, она увидела сверкающие желтые глаза.

«Ах, неужели я умру?!» Впервые в жизни ей пришла в голову эта мысль. Но в следующий миг между ней и обезьянами вклинилась черная тень. Юноша в уэ.

– Лети!

Это Тихая.

Одна обезьяна попятилась перед серебристым клинком, но на них бросилась другая, с дубиной. Тихая выбил дубину из лап зверя, подхватил ее и снова раздраженно крикнул:

– Улетай же!

Масухо-но-сусуки поспешно оборотилась. Взлетев в облике птицы, она обернулась и увидела, как Тихая запустил мечом в обезьян и, безоружный, последовал за ней.

Только теперь она заметила: меч не расплавился. Значит, запрет Ямагами на сражения в священных землях больше не действует.

Когда она оглянулась в последний раз, у тории, не выходя со священной земли, на нее с досадой смотрели несколько обезьян с капающей слюной.

Она всеми силами пыталась лететь быстрее, но вдруг поняла, что не может держаться в воздухе из-за сильного ветра и грозы. Видя, что обезьяны за ней не гонятся, она опустилась на берегу озера, как предложил Тихая.

В небе сверкало серебристое тело дракона. А молодого господина все еще не было видно.

«Там он сам справится!» – подал ей знак Тихая, и она кивнула.

Она не поняла, что случилось. Цубаки стал драконом, священные земли захватили обезьяны. Пока они там, вернуться в Ямаути через Кин-мон не получится. Значит, остаются только Судзаку-мон у дома тэнгу.

«Ты знаешь, где живет тэнгу»? – спросил Тихая, и Масухо-но-сусуки удивленно кивнула.

«А почему ты там оказался?»

Тихая каркнул, раскрыв черный клюв: «Неужели не понятно? Твой братец попросил охранять тебя! Да и молодой господин, и Сумио тоже. Летим к Судзаку-мон. Там должны быть карасу-тэнгу!»

И Масухо-но-сусуки полетела следом за Тихаей. Они двигались низко над озером. Когда они приземлились у здания, где должны были находиться ворота, вдруг прогремел страшный раскат, и все стихло.

«Смотри!» – окликнул ее Тихая, и они подлетели к окну ближайшего дома. Там стоял пожилой мужчина, растерянно наблюдая за тем, что происходило вокруг. Наверное, это и был тэнгу. Тихая яростно ударился в стекло, прямо напротив лица человека. Тот удивился и открыл окно, а поглядев на птиц, видимо, заметил три ноги.

– Вы друзья Надзукихико? – В его речи слышался акцент, но говорил он на языке Ямаути.

Масухо-но-сусуки утвердительно каркнула.

Между собой ятагарасу могли общаться, даже находясь в птичьем облике, но они не знали, насколько их понимает тэнгу. Впрочем, мужчина, похоже, сразу сообразил, что они хотят сказать.

– Вам нужно, чтобы я открыл Судзаку-мон, да? Сюда.

Он провел их в переднюю часть дома, что-то нажал, и стены сами по себе разъехались. Пока Масухо-но-сусуки удивлялась тому, что тэнгу тоже обладал волшебной силой, как и молодой господин, перед ними открылась пустота. Сначала там было темно, но вскоре зажегся свет.

Они увидели длинный проход со светильниками по обе стороны, где стоял какой-то механизм для перевозки грузов. Как только лампы загорелись, Тихая сразу полетел вперед. Он двигался очень стремительно и мигом умчался далеко вперед. Масухо-но-сусуки же впервые в жизни летала с такой скоростью. Раскрыв клюв, она тяжело дышала, но ее подхватил карасу-тэнгу.

– Поедем-ка вместе со мной, в вагонетке.

Благодарная за помощь, она уселась ему на плечо. Тэнгу каким-то образом управлял этой самой вагонеткой, и та очень быстро разогналась так, что ветер засвистел в ушах.

Довольно скоро они выехали на открытое место. Воздух изменился, телу стало легко. Масухо-но-сусуки поняла, что может принять человеческий вид. Спрыгнув с плеча тэнгу, она оборотилась. Над головой возвышались огромные – даже дух захватывало! – ворота Судзаку-мон.

Она снова в Ямаути. Однако времени передохнуть не было. Там уже все пришло в движение, подчиняясь приказам Тихаи, который прилетел раньше.

– На священной земле беда!

– Обезьяны зашевелились!

– Сообщите в штаб!

Звучали приказы, метались туда-сюда посыльные. Тихая уже пропал из виду, но к ним подскочили военные.

– Вы госпожа Масухо-но-сусуки? Где Его Высочество?

– Не знаю.

– Да как же это! – завопили вокруг.

Какой-то человек – наверное, чиновник из ведомства этикета – подошел и обратился к тэнгу:

– Что говорит Дзюнтэн?

– С тех пор как он спустился с горы, от него не было вестей. Я пробовал с ним связаться, но все наши приборы для удаленной связи перестали действовать. Наверное, придется подождать.

Тэнгу выглядел мрачно.

Кто-то из Ямаути-сю окликнул Масухо-но-сусуки:

– Вы лучше Тихаи знаете священную землю. Надо лететь в штаб. Прошу, вы должны лично рассказать им, что произошло.

Она послушно прошла через ворота на платформу, где для нее уже приготовили коня, и взлетела в сопровождении воинов.

Штаб, как ей было известно, располагался в Кэйсоин, но почему-то ее повезли в Мэйкёин. У платформы, куда они приземлились, раскинули шатер, перед ним, окружив Тихаю, беседовали Юкия, Акэру и Нацука. Увидев сестру, Акэру кинулся к ней.

– Сестрица! Ты цела?

– Со мной все хорошо.

Только теперь она дала волю чувствам и задрожала. Ее чуть не убили обезьяны. Как ужасно все обернулось! Видимо, обезьяны все это время поджидали, когда Ямагами покинет священную землю. Раз они были готовы убить ее, вероятно, нападут и на Ямаути.

– Нам сказали, что Его Высочество отправился во внешний мир.

– Он полетел вслед за Ямагами в эту дикую бурю. Впрочем, Ямагами не пытался ему навредить.

Услышав это, Акэру кивнул.

– Тогда порядок. Нам все равно ничего больше не остается, как доверить божество Его Высочеству. Во внешнем мире мы бессильны. А может, и лучше, что он пока там.

Услышав последние слова, которые пробормотал брат, Масухо-но-сусуки поняла, что происходит нечто странное. В отличие от суматохи у ворот Судзаку-мон, здесь было на удивление тихо. Осмотревшись, Масухо-но-сусуки заметила, что взволнована только она сама.

Воины у шатров громко переговаривались, но Ямаути-сю, окружившие Юкию, выглядели чересчур спокойно. Никто не суетился, все словно чего-то напряженно ждали. Никто, кроме Акэру, не обратил на нее внимания, и она почувствовала себя неловко.

– Я, пожалуй, вернусь в Сиондзи.

Ей велели рассказать, что произошло, но самое важное наверняка уже передал Тихая, а ей хотелось сообщить обо всем Хамаю. Девушка решила, что здесь она в любом случае ничем не может быть полезной, как вдруг Акэру, услышав ее слова, изменился в лице.

– Нет, сестрица! Нельзя!

Странно, что он так усердно пытается ее задержать.

Вдруг прозвучал громкий крик. Штабные тут же зашумели: «Вот оно!» Воин стал бить в барабан, стоявший у шатра. Гулкие удары распространились по всей округе. Вскоре с вершины горы со страшной скоростью ринулся вниз всадник.

Юкия, стоявший в центре группки военных, увидев коня, пробормотал:

– Что ж, начнем!

* * *

Зеленый свет аварийного выхода отражался от линолеума. Надзукихико рассеянно подумал, что это напоминает очищающий источник, в котором отражается лунный свет.

Он сидел в больнице во внешнем мире. Туда-сюда из комнаты, куда привезли Сихо, сновали врачи и медсестры. Он бесцельно торчал в коридоре, но тут послышались торопливые шаги.

– Как девочка? – По коридору, тяжело дыша, бежал тэнгу в траурной одежде.

Он появился в городе, чтобы помочь распорядиться похоронами бабушки Сихо. Надзукихико казалось, что известие о смерти этой женщины принесли давным-давно.

Жители деревни неправильно истолковали появление Сихо в деревне, решив, что она сбежала со священной земли. Боясь гнева божества, они решили вернуть ее дракону Ямагами, чтобы избежать грозящей им кары. Так девушка оказалась на дне озера, а Цубаки, узнав об этом, поразил деревню молниями. Но Сихо, пытаясь спасти дядю, сама попала под удар.

Надзукихико, обернувшись человеком, быстро доставил ее в больницу к людям, однако никто не знал, выживет ли она.

– Ее спасут?

– Неизвестно. У нее остановка дыхания из-за удара молнии в голову, шок от страшных ожогов. Говорят, что внутренние органы тоже повреждены.

А даже если хирурги-люди сделают все, что в их силах, и спасут ее, ожоги Сихо не простые.

– Молнии метал Ямагами, но у него нет исцеляющих сил. Эти ожоги могла лечить только сама госпожа Сихо…

А теперь она между жизнью и смертью от таких же ран.

– Так, значит… – Тэнгу оборвал фразу.

Ближе к ночи полил дождь. Обычно сильные вечерние ливни сразу заканчивались, но этот все усиливался и вовсе не думал прекращаться.

Закусив губу, Надзукихико наблюдал за каплями, бившими по стеклу. Что ему делать? Если бы вместе с посвященной в деревню пошел он сам, а не Масухо-но-сусуки, смог бы он предотвратить самое страшное? Конечно, нет смысла раздумывать над тем, чего не произошло, но его захватил водоворот горького раскаяния.

Тэнгу какое-то время помолчал и вдруг вновь заговорил, будто не утерпев:

– Возможно, сейчас не лучшее время… Но я хотел бы перед тобой извиниться.

Он провел рукой по мокрым волосам.

– О чем ты?

– Я об имени Ямагами. Возможно, я ошибался. Я все думал, почему к нему не вернулась память… Сейчас, конечно, уже поздно об этом говорить.

Немного поколебавшись, тэнгу начал рассказ.

– Мы исходили из того, что изначальный облик Ямагами принадлежал обычному богу, прислужниками которого были обезьяны и вороны. Мы опирались на легенду о Вороне и Обезьяне, которую разыскала бабушка Сихо, надеясь, что это поможет вернуть девочку домой.

Легенда гласила:

«Когда-то Ворон потребовал от деревенских жителей, изнывавших от долгих ливней, подношений и пообещал выпросить у горного божества Ямагами хорошую погоду. Прилетая за дарами снова и снова, Ворон со временем растолстел и упал в озеро. Обезьяна, увидев это, захохотала и предложила людям свои услуги, но и она однажды стала толстой и упала с дерева. После этого Ворон и Обезьяна поняли, что жадничать нехорошо, и с тех пор, когда деревенским жителям нужна была хорошая погода, они стали делить подношения поровну между собой».

Исходя из этого мифа, тэнгу решил, что истинная сущность Ямагами – божество, которого сопровождают Ворон и Обезьяна. Именно поэтому он и предположил, что прототипом святилища на этой горе был храм Хиёси-тайся, а истинной сущностью Ямагами – Камовакэ Икадзути-но Ками, отцом которого было божество храма Хиёси-тайся, а дедом – ятагарасу.

Но это оказалось ошибкой. На горе Арэяма деревенские девушки, которых приводили на священную землю, омываясь в источнике – то есть резвясь в воде, – зачинали и рождали не имеющего отца Ямагами, а потом воспитывали божество вместо матери.

Объектом веры здесь была божественная мать и ее божественный ребенок, а фигура отца опущена.

– Однако главное божество, которому поклоняются в Хиёси-тайся, – это отец Ямагами, Ооямакуи-но Ками, а вовсе не Камовакэ Икадзути-но Ками, которого я считал изначальным обликом Цубаки. Значит, не этот храм дал начало нашей горе.

Надзукихико чуть слышно вздохнул.

– Стало быть, имя с самого начала было неверным?

– А вот это сложный вопрос. – Тэнгу скорчил гримасу. – Если коротко, то имя, я думаю, верное. А вот с объектом поклонения, с которым я это имя связывал, я промахнулся. Это как пытаться вернуть себе память тезки-однофамильца – ясное дело, что Цубаки ничего не понял.

Он нетерпеливо вздохнул и взлохматил свою шевелюру.

– Есть один праздник, имеющий отношение к Тамаёри-химэ: там у божества тоже нет отца, а обряд очень похож на то, что происходит на этой горе.

– И что это за праздник?

– Аой-мацури, праздник мальв.

Он был настолько известен, что о нем слышал даже молодой господин, когда жил во внешнем мире. Праздник проходил в храме Камо-миоя-дзиндзя и посвящался богу-ворону и его дочери Тамаёри-химэ. А еще существовал храм Камовакэ Икадзути-дзиндзя в честь бога грома, который родился после того, как Тамаёри-химэ взяла в руки алую стрелу.

Это грандиозное торжество, которое устраивают в храме, известном под названием Симогамо-дзиндзя, или нижний храм Камо, и Камигамо-дзиндзя, то есть верхний храм Камо. В преддверии праздника на каждой горе встречают божество, отмечая его рождение – появление на свет, подношение даров, пробуждение, возникновение.

– Так рождается новое божество. Оно встречает буйного бога, и тогда возникает новый бог, полный юных сил. А еще в храме Камо, в отличие от Хиёси-тайся, не столь важен истинный облик бога – отца Камовакэ Икадзути-но Ками и мужа Тамаёри-химэ. Достаточно просто почитать его как уважаемое божество.

К тому же празднование Аой-мацури прервалось на несколько лет, когда столица была охвачена смутой годов Онин[3].

– Так вот тебе мое предположение: а что, если кто-то решил проводить церемонию в провинции, удаленной от мятежа в столице?

В этой местности задолго до годов Онин стояло отдельное святилище Камо. Те, кто был недоволен отменой любимой традиции, отыскали географически совпадающую точку в ближайших горах и создали копию праздника. Нужно было лишь воссоздать место древней церемонии – источник и валун на вершине горы.

Гора в форме перевернутой пиалы, очищающий источник, странный камень. С помощью местной девушки у этого камня встречали божество, возродив в своеобразном виде праздник рождения. И тогда на Арэяме миф возник заново. Мико стала Тамаёри-химэ, безымянный бог-дракон получил имя уважаемого бога грома.

– Я понимаю, что это звучит абсурдно, но зато все объясняет, – негромко продолжал тэнгу. – Празднество не проводили всего какие-то две сотни лет, да и вряд ли в столице совсем уж ничего не делали. Если оно возродилось в городе, тогда церемония Камо в отдаленном горном районе потеряла свою силу. К тому же здесь были и свои верования, и, когда они слились, вновь созданные мифы и боги постепенно отошли от своей изначальной формы. Тогда бог-дракон и бог грозы Ямагами потерял свой настоящий облик и превратился в чудовище.

– Подожди. – Надзукихико ахнул, обратив внимание на одну вещь. – Если ты прав, откуда же тогда пришли обезьяны?

– А вот это вопрос! – Тэнгу прищурился. – Я думаю, что «Сказка о Вороне и Обезьяне» родилась из переделанной древней истории.

Смысл легенд о древних богах часто сводится к простому «поклоняйтесь мне, иначе прокляну». Поэтому тэнгу ломал голову, не в силах уяснить смысл этой сказки, навязывающей явно современную систему ценностей – жадничать плохо.

Кроме того, обезьяны и вороны издревле обладали сущностью божеств, ведущих за собой солнце, то есть им не было никакой необходимости обращаться к горному божеству, прося о ясной погоде.

– Я думаю, что изначальная легенда крутилась вокруг Ворона и Обезьяны и никакого Ямагами, которого они просят разгнать тучи, просто не было.

Надзукихико застонал:

– То есть Ямагами появился в истории позже?

– Именно. А значит, на этой горе самое старое и самое важное верование зародилось вовсе не из истории о посвященной с озера Рюганума и не из легенды о безымянном божестве-драконе, которое перемещалось между горой и озером. Это было «Сказание о Вороне и Обезьяне». А дальше сам понимаешь, да? – пристально посмотрел тэнгу на Надзукихико.

У того дрогнули губы.

– Самыми древними хозяевами этой горы были вороны и… обезьяны?!

Но тогда… Если так…

– Кто же тогда сам Оодзару?

В этот момент, как будто кто-то специально рассчитал время, дверь в палату распахнулась и оттуда вышел врач. Он объявил, что состояние девочки стабилировалось.

Надзукихико чувствовал, что Ямагами сейчас на крыше здания, и пошел туда сообщить божеству, что Сихо стало лучше. Однако Ямагами находился там не один. Перед бессильно поникшим божеством стоял сереброволосый юноша – молодой, полный энергии, с пылающим в глубине глаз огнем. Он был одет в простые белые штаны и куртку, но на поясе висел великолепный меч. За его спиной сидел огромный охотничий пес.

Герой, уничтожающий чудовищ. Увидев его, Надзукихико тут же понял, что опоздал. Герой нашел свою жертву. Он пришел уничтожить людоеда Ямагами.

Последние минуты жизни Цубаки были великолепны. Когда-то действительно превратившийся в чудовище, сейчас он, без всякого сомнения, вернул себе облик повелителя, которого мог почитать Надзукихико. Однако даже при этом он не мог искупить совершенных ошибок.

В то мгновение, когда огромный пес вцепился ему в горло, Цубаки просто исчез. Он умер, словно призрак, не оставив после себя ни капли крови. Некоторое время они стояли, не в силах даже слова сказать. Крышу заливал дождь. В бетонных коробках, скрытых в серой пелене тумана и дождя, начали тут и там зажигаться огоньки. Вдали, скрытые облаками, погрузились в синеву горы.

Надзукихико считал, что для него важны лишь ятагарасу, он собирался даже убить Ямагами. Однако теперь гибель Цубаки ввергла его в глубокую печаль. Ведь перед самым своим концом тот попросил прощения. И поблагодарил за верную службу. Ужасно досадно, что ему пришлось так окончить жизнь.

Герой, глядя на застывшего на месте Надзукихико, чуть иронично улыбнулся.

– Год назад он попробовал на вкус плоть посвященной. Уже тогда стало ясно, чем все закончится.

Значит, когда Надзукихико встретился с Ямагами, то есть с Цубаки, все уже было предопределено.

– Ты все равно ничего не смог бы поделать, – холодно заявил юноша и спросил: – А как ты поступишь теперь?

– В каком смысле?

Вопрос прозвучал странно. Как будто у него был выбор. Если герой видел в нем пособника чудовища, Надзукихико придется разделить судьбу Цубаки.

– Мне кажется, ятагарасу удержались на самом краю. Вам повезло. – Герой склонил голову. – Дальше все зависит от тебя. Покончив с нечистью на этой горе, я стану новым Ямагами, а ты можешь принять власть нового божества или отвергнуть ее.

Теперь ятагарасу, потерявшие свою сущность и бога, которому поклонялись, стали для него просто странными существами. Если отвергнуть власть Ямагами, победить его возможности нет, а если даже вдруг ему это каким-то чудом удастся, сам он никогда не станет божеством.

Надзукихико вздохнул.

– Но если даже я поклянусь в верности тебе, что будет с Ямаути?

– Угодья мне больше не нужны. Вряд ли все останется по-прежнему. – И новый Ямагами пожал плечами совершенно так же, как делают во внешнем мире. – Ты ведь уже понял? Старые правила жизни на Арэяме полностью развалились. Ямаути была угодьями бога, которому необходима церемония возрождения. И поддерживала страну сила этого бога. Теперь же церемония исчезла, людей здешней деревни я спас, но сама деревня сгорела, а с ней и верования этой горы. Возможно, я буду богом всего в одном поколении. Даже если ты пойдешь за мной, вряд ли Ямаути продержится долго.

Речь его звучала сухо.

– Я понимаю: ты хотел лишь защитить свое место обитания, но, даже закрывшись от всех, вы рано или поздно погибнете. Смирись.

– Неужели нет иного способа? Неужели Ямаути правда исчезнет?

Но тогда и ятагарасу не выживут.

– Вот бы удалось вернуть мое прежнее имя – мою божественную сущность! – уныло пробормотал Надзукихико.

Однако герой оставался непреклонен.

– Бесполезно. Ты ведь один раз уже узнал свое имя. Если речь о ятагарасу, который вместе с дочерью и божественным внуком пришел сюда из столицы, его имя Камотакэ Цуноми-но Ками. Но раз ты ничего не вспомнил о прошлом, даже узнав это имя, значит, перед потерей памяти тебя в этих землях уже звали по-другому. А если ты забыл об этом, уже ничего не поделать.

Вслед за этими жестокими словами Надзукихико услышал шаги на лестнице: кто-то поднялся на крышу, дверь распахнулась.

– Кошмар! – крикнул тэнгу. – В Ямаути ворвались обезьяны. Идет бой.

Надзукихико ахнул.

– Давно?

– Все началось, как только Ямагами покинул гору.

– Это же было утром!

А сейчас небо уже темнело. Тэнгу виновато склонил голову.

– Прости. Известие от Судзаку-мон пришло еще утром, но мой сотовый и рация, похоже, в городе перестали работать, а сюда посыльный добирался долго.

Слушая побледневшего тэнгу, герой фыркнул:

– Вот поганцы! Показали все-таки свои истинные морды! Кажется, у меня еще остались дела.

Посерьезнев, он взглянул на Надзукихико.

– Слушай, ворон. Как я понимаю, ты собираешься служить мне.

Надзукихико на миг застыл, но тут же, повернувшись к божеству, кивнул.

– Верно.

– Тогда за мной.

И герой мгновенно вскочил на спину псу, словно оседлал коня, и похлопал его по затылку:

– Вперед!

Пес повернулся в сторону Арэямы, гавкнул и прыгнул. Легко перескочив через ограждение, он направился в небо, ступая по облакам и разбрызгивая капли дождя, – прямо к Арэяме.

– Надзукихико!

– Присмотри за госпожой Сихо! – бросил молодой господин, обернулся птицей и помчался за героем.

В ушах засвистел ветер, по лицу лупили капли. Он поднимался в темно-пепельное небо, а под ногами разворачивался человеческий мир. Электрические огни и блеск неона освещали дождевые облака. Крылья намокли, но вода все еще отскакивала от них, и капли падали вниз, словно хрустальные шарики.

Темнеющее небо рассекали мощные фигуры светящейся белым собаки и героя – нового Ямагами. Взбивая крыльями тучи, он направлялся к погруженным в черные тени горам.

Когда Надзукихико поравнялся с ним, Ямагами, бросив взгляд на трехлапую птицу, чуть улыбнулся.

– Я собираюсь закончить свою работу и уничтожить последних чудовищ. Что ж, посмотрим, на что способны твои подданные.

Глава пятая. Успешное завершение

Когда пришло известие о том, что обезьяны зашевелились, ворота охранял Итирю.

– Занять позиции! Всем приготовиться к атаке! – закричал он, одновременно думая: «Вот оно!»

Скорее всего, обезьяны двинутся именно сюда. Отовсюду сбегаются воины, но он ожидал не больше тридцати человек. Помощи ждать неоткуда.

Все занимали места, как было запланировано, и готовились держать оборону. Стрелки взяли луки со стрелами на изготовку, люди с кувшинами выскочили за стену и разливали масло перед воротами.

Воины явно напряжены, но нерешительности ни в ком не видно. Впрочем, некоторые с беспокойством провожали взглядом уходящих священников, с которыми прежде несли караул. Что ж, их можно понять. Если честно, Итирю и сам не предполагал, что обезьяны нападут во время его дежурства. А ведь и Сигэмару погиб, неся службу у ворот Кин-мон.

– Да, это хорошая смерть… – пробормотал Итирю и, коротко выдохнув, собрал всю свою решимость.

Убедившись, что товарищи, опустошив кувшины, вернулись за заграждение, он встал наверху стены. Хотя светильников не хватало, благодаря свечению воды видно было довольно хорошо. Глядя на разверстые ворота, Итирю крикнул:

– Эй вы, радуйтесь! Мы везунчики!

Он почувствовал, что взгляды всех воинов обратились на него.

– В Ямаути много военных, но не всем выпадает случай отомстить за товарищей! Мы счастливчики и первыми отплатим за кровь наших друзей. Нами будет восхищаться вся Ямаути!

Он облизнул губы и утробно взревел:

– Будем же достойны!

Раздался ответный рев.

Из глубины коридора к священным землям, за открытыми и окаменевшими воротами послышался топот. А за ним – знакомый лязг от соприкосновения твердых предметов. Это гремело оружие.

– Стрелы зажечь! Приготовиться! Пли!

Пылающие стрелы ударили в разлитое по полу масло, и вокруг разом стало светло. Теперь они увидели: как и предполагалось, обезьяны за воротами были вооружены. Они приближались шеренгами, закрывшись щитами.

Наглые зверюги!

– Катапульты, луки, готовсь!

Катапульты нацелились на тоннель за воротами.

– Катапульты, пли!

Одновременно с приказом четыре снаряда ударили точно в щиты, пробив два из них. Раздались вопли. Не упустить бы.

– Лучники! Пли!

В пробитые в шеренге обезьян бреши мгновенно полетели стрелы. Часть из них попала в щиты над головами противников.

– Продолжать! Следите, чтобы стрелы не кончались. Не позволяйте им приближаться ни на шаг!

Даже если у обезьян тоже есть луки, здесь воины находились под защитой заграждения, и стрел у них заготовлено в достатке. Пока что враги все так же прятались за щитами, стараясь не выставлять ни рук, ни ног, а между ними и заграждением пылало пламя.

«Так мы продержимся», – подумал Итирю, но тут шеренга нарушилась. Одна из обезьян, съежившись, чтобы увернуться от стрел, бросила щит на пылающую землю. Не обращая внимания на стрелявших в нее лучников, она пробежала по щиту, держа в руках дубину и копье.

За ней бросилось еще полтора десятка. С оглушительным визгом они преодолели огненное озеро, выбежали из ворот и лавиной ринулись на защитников. Оборонительный бой сменился невероятным штурмом. Враг двигался быстро. Катапульты не успевали.

– Не отступать! Стреляйте! Стреляйте в них!

Стрелы вонзались в огромные тела, но, судя по всему, причиняли не больше вреда, чем зубочистки. Почти не замечая их, обезьяны подскочили к стене, где чудовищ ждал передовой отряд, вооруженный копьями со сверкающими каменными наконечниками.

Просвистев в воздухе, одно из копий попало в бойницу для катапульты и вонзилось в грудь воина, уже готового выстрелить. Увидев, как наконечник вышел у парня из спины, Итирю прищелкнул языком.

Завязалось сражение. Защитники заграждения с трудом сдерживали пытавшихся прорваться обезьян, повсюду звучала брань и крики.

– Проклятье, луки не помогают!

– Взять мечи!

– Они что, не чувствуют боли?

Обезьяны без остановки отбрасывали заостренные бамбуковые палки, торчавшие из нижней части стены, и, отталкиваясь от каменного фундамента, взбирались вверх. К Итирю приближалась одна из них – с легкостью, очень странной для ее гигантского тела.

– Ах ты!..

Он схватил заготовленное копье и попытался ткнуть обезьяну сверху. Однако та ловко увернулась и ухватилась за древко. Она подняла голову, и их глаза встретились. Тут же Итирю почувствовал, как оружие с невероятной силой выдирают у него из рук. Оно отлетело в сторону.

Не успел он удивиться, как обезьяна, не отводя от него взгляда, оттолкнулась от выступа в заграждении и подпрыгнула на высоту глаз Итирю. От изумления он вскрикнул и отступил, а она через секунду оказалась на его месте. Стена была неширокой, и ятагарасу с обезьяной оказались лицом к лицу.

– Проклятье! Сгинь, чудище!

Итирю мгновенно выхватил меч и ударил врага, но лезвие лишь скользнуло по толстой меховой шкуре и, кажется, отскочило – он не почувствовал, что оно вонзилось в плоть. Чтобы длиная ручища не ухватила его, Итирю мгновенно пригнулся. Над головой просвистел воздух – да эти существа сами себе оружие!

Отступив назад, Итирю спокойно окинул взглядом обезьяну. Крупная, ноги и руки длинные, мощные – враги явно превосходили воронов физической силой и мощью прыжков. Бороться один на один невыгодно. Но нельзя позволить им легко прорваться.

– Не отступать! Оборонять позиции!

Итирю перехватил меч и прыгнул на обезьяну.

* * *

– На ворота Кин-мон напали!

– Сзывают и воинов Рёунгу. Мы тоже должны идти на помощь.

Снаружи зашумели. Суйкан захлопнул книгу. «Неужели началось?» Он осторожно выглянул в окошко: страж покинул свой пост. Подождав, пока побольше воинов исчезнут, Суйкан позвонил в колокольчик.

– Звали? – К нему вошел человек.

Независимо от причины, по которой Суйкан оказался в заключении, охрана относилась к нему с уважением. Ему даже выдали колокольчик, чтобы он мог позвать их, если потребуется. Суйкан бесился, понимая, что это уважение обеспечивал ему приказ Юкии, но сейчас такой расклад был ему на руку.

– Что за шум? Что-то случилось?

Воин, похоже, не знал, что ответить.

– Ничего такого…

– Я слышал слово «Кин-мон». Неужели напали обезьяны? – участливо понизил он голос, и страж окончательно растерялся.

– Ну, это… я…

– Значит, напали? – преувеличенно громко крикнул Суйкан и закрыл лицо руками. – А ведь я предупреждал! Этого я и боялся! Ямаути конец!

Он застонал и схватился за грудь.

– Господин Суйкан?

Тот ничего не ответил и повалился на пол, держась за сердце. Воин перепугался.

– Господин Суйкан! Вы меня слышите? Господин Суйкан!

Мужчина не отзывался. Воин отпер решетку и подскочил к нему. Когда он приблизился, чтобы перевернуть бесчувственное тело, Суйкан резко поднял обе руки и схватил того за шиворот.

– А!..

Он сжал шею парня, и сознание покинуло беднягу в один миг.

– Будь бдителен, идиот! Что тебе говорили на службе? – бормотал Суйкан, снимая с него меч и ленту, означавшую принадлежность к Уринтэн-гун. Придав телу естественную позу, Суйкан вышел наружу.

– Успею ли…

* * *

На горе Рёундзан было тихо. У дороги всегда стояли лавки торговцев, и в это время вокруг частенько шумели покупатели, но сейчас, словно ощутив неспокойное движение в Рёунгу, людей оказалось меньше, чем обычно.

Тэруя затесался между редкими посетителями и осмотрелся. Он вдруг заметил свое отражение в кувшине с водой у дороги. Ему никак не удавалось привыкнуть к виду своей гладкой кожи без коричневого пушистого меха.

Перед приходом сюда он оделся в черное, чтобы было похоже на уэ, а растрепанные волосы более-менее пригладил, так что для любого выглядел как обычный ятагарасу в облике человека.

Его тщательно обучили вести себя естественно. Он сам удивлялся, как ему удалось слиться с людьми, набранными для постройки укреплений.

С беспечным видом он прогуливался вокруг внешней стены Рёунгу, и никто его ни в чем не заподозрил. И вообще, сейчас воронам в храме было не до него.

После того как с горы Тюо прибыл посыльный, охрана Рёунгу всполошилась. Наверное, сейчас его товарищи ведут бой у Кин-мон. Глупые вороны верят, что обезьяны нападут от запретных ворот.

«Мы долго ждали этого дня».

Тэруя сглотнул слюну и ощупал кинжал в рукаве. Как представитель гордого племени обезьян он сделает то, что должно.

– Для начала нужно отправить к воронам шпиона, – так сказал господин шесть лет назад, сразу после того, как обезьяны впервые потерпели поражение в охоте на воронов.

Проход в логово врага – Ямаути – копали уже давно, но только сейчас наконец забрезжила возможность им воспользоваться. Тэруя толком не понял, что и как, но господин сказал, что в барьере вокруг чужой страны возникла какая-то дыра. Юноша тогда ничего не знал об этом месте, к тому же из-за подступающей проблемы с нехваткой пищи не думал о нем серьезно.

Для охоты и разведки отправили отряд наблюдателей, и это принесло плоды. Однако внезапно случилось непредвиденное. Вороны вдруг проникли на территорию обезьян, и из-за них погибло драгоценное дитя. Тогда были убиты мужчины, посланные в Ямаути, и стало ясно, что вороны заметили появление противника на своей земле.

Успокоив нетерпеливых соплеменников, желавших немедленно отомстить за смерть товарищей, господин принял решение, и теперь в Ямаути отправили настоящих шпионов.

– Вороны по сути своей заносчивые существа. Они считают нас дикарями, неспособными к речи. Пора заставить их пожалеть о своей гордыне.

Обезьяны, собравшиеся у самого глубокого тоннеля, пребывали в радостном нетерпении: наконец-то!

– Господин! Я хочу стать шпионом! – Тэруя первым поднял руку.

Однако сразу же раздались и другие голоса: «И я, и я!» Всем хотелось отомстить за товарищей, и при этом все считали почетным войти в первый отряд.

Но господин медленно покачал головой.

– Первым шпионом пусть будет ребенок. Если малое дитя и не будет как следует говорить, это не возбудит подозрений. Коли найдется умненький малыш, который сам захочет пойти туда, я лично обучу его речи воронов.

– Я пойду! – вперед вышел Мадока.

Ему всего девять, но, зная его историю, никто не усомнился в его решимости. За ним выбрали еще нескольких сообразительных обезьянок. По мере того как они овладевали языком, их через подземный проход отправляли к воронам, чтобы они тщательно и не спеша изучили всю подноготную врага.

«Даже если случится непредвиденное, сражаться с воронами нельзя. Нельзя дать им понять, что ты обезьяна. Если тебя заподозрили, умри в человеческом облике. В этом случае, по крайней мере, не узнают, что ты не ворон».

Получив такое напутствие, дети отлично поработали. Благодаря им обезьяны изучили и рельф местности, и политическое устройство страны.

А вот вороны так ничего и не поняли. Что-то они вынюхивали на священной земле, но их сведения остались скудными. Они не узнали ни сколько проходов ведет к их стране, ни какими силами обладают обезьяны. Так что обезьяны только посмеялись, узнав, что враг силится построить заграждение перед самым большим проходом.

– В Рёунгу есть и еда, и оружие, – доложил Мадока.

Несмотря на свой малый возраст, он выглядел как бывалый солдат.

– Они считают, что мы придем через ворота Кин-мон, так что в этом дворце держат все запасы для войск. Но там до сих пор никакого заграждения толком не сделали – вот дураки! На строительство каждый день берут разных рабочих, поэтому никто не заметит, если появятся новые лица.

Только бы попасть внутрь!

Выслушав Мадоку, господин кивнул.

– Хорошо бы взять заложников. Если они строят вокруг крепостную стену, значит, внутри те, кого вороны собираются защищать?

– Именно так!

Мадока разузнал все как следует.

– Не только женщины-аристократки, но и воплощение Золотого Ворона и его супруга – все там!

– Это будет наша цель! – вырвалось у Тэруи.

Господин кивнул:

– Что ж, так и поступим.

Приказ был ясен. К этому дню на место чернорабочих начали отправлять понемногу тех, кто овладел речью воронов. Они одевались в черное, чтобы быть похожими на воронов, и день ото дня шпионов в Ямаути становилось все больше. Требовалось лишь получше скрывать, что они знают друг друга, а дети могли все с тем же наивным видом проникать дальше и дальше вглубь страны, вызнавая, где находятся запасы, а где можно захватить заложников.

– Когда придет время, нужно устроить заварушку у Кин-мон.

Вороны будут всеми силами стараться избежать прорыва у ворот и проникновения обезьян во дворец. Они хотят во что бы то ни стало отразить атаку у входа – у края озера.

– Там тесно, а значит, у нас будет преимущество, потому что мы сильнее. Охрану Рёунгу наверняка отправят на подмогу к Кин-мон. А как только все воины уйдут оттуда, дворец опустеет. Туда мы и ударим.

Между горой Тюо и горой Рёундзан растет девственный лес. Деревья помешают увидеть с неба то, что внизу, а для обезьян это самый удобный путь. И именно в этом лесу находится самый большой из бесчисленных проходов на земли воронов.

Господин внимательно следил за передвижениями наследника – истинного Золотого Ворона. Пока тот будет во внешнем мире, надо напасть на Рёунгу с его ослабленной охраной, захватить заложников и опустошить хранилища их запасов.

– И тогда они почти наверняка подчинятся нашим приказам, – заявил господин.

В награду за отличную шпионскую работу Мадоке от господина передали великолепный кинжал с красивым камнем – долго служивший ему талисман. Рукоять была плотно оплетена голубым шнуром, лезвие сверкало и даже, казалось, просвечивало, если поднести его к светильнику. Старинная семейная драгоценность.

Поскольку шпионам запретили нападать на воронов в Ямаути, этот кинжал стал первым оружием Мадоки. С алыми от волнения щеками он попытался сунуть подарок за пазуху, чтобы сберечь от чужих глаз, но это было слишком опасно, поэтому Тэруя помог малышу подвесить оружие на шею.

– Только обращайся с ним аккуратно!

Мадока должен был сам догадаться, зачем господин преподнес ему такой подарок.

– Знаю. Я ведь обязательно должен кое-что сделать. Я выживу и выполню задание.

* * *

Сейчас тот решительный Мадока, наверное, прячется где-то среди воронов.

В какой-то момент из Рёунгу, за которым внимательно наблюдал Тэруя, вылетели вороны. Видимо, их собирали на подмогу Кин-мон. Хлопая крыльями, черные птичьи силуэты, соблюдая строй, исчезали вдали. Судя по такой большой стае, в Рёунгу осталось не больше одной десятой охранников.

Сердце забилось. Забурлила кровь.

«Не паникуй, не паникуй», – словно заклятие, повторял он про себя, ожидая, когда все черные тени скроются из виду.

Все, исчезли. Пора! Он коротко свистнул, и тут же из укрытия выскочили товарищи. Он глазами подал знак и, опершись на их плечи, стал карабкаться вверх по стене, когда вдруг встретился взглядом с проходившим внизу воином.

– Эй! – растерянно крикнул тот.

Тэруя расхохотался ему в лицо и спрыгнул вниз.

– Ты чего это?.. – начал было воин, но обезьяна уже перерезала ему горло спрятанным в рукаве мечом. Брызнула кровь, солдат мешком осел на землю.

Тело небрежно оттащили под деревья и направились к главным воротам, выходившим на большую дорогу. По дороге они несколько раз столкнулись со стражами, однако тех было мало, и справиться с напуганными воинами оказалось проще простого.

Они без единого звука добрались до цели и тем же способом прикончили охрану у ворот. Открыв изнутри оставшиеся без присмотра створки, они распахнули их настежь. Вороны, гуляющие по проспекту, пока так и не поняли, что происходит. Смешавшись с ними, обезьяны изо всех сил бросились по дороге в другую сторону. Там, в конце дороги от Рёунгу, строилось заграждение. Просветы между крупными камнями засыпаны мелкими, но вал получался непрочный, да и вырос пока ненамного.

Очевидно, воинов, которые обычно следили за улицей, тоже отправили на подмогу, равно как и рабочих.

Взобравшись на недоделанную стену, одна из обезьян повернулась к лесу и замахала руками. Тут же сюда легко взлетели тени: по дороге ее беззвучно догнали товарищи в человеческом облике.

Вороны на проспекте поначалу разинув рот глазели на выбегающих из безлюдного леса «ятагарасу», однако наконец почуяли неладное. Кто-то нахмурился, кто-то испуганно удрал в храм – этих обезьяны спокойно отпустили. Но кое-кто покраснел от злости и рванул к захватчикам, недоумевая, откуда они взялись.

– Вы кто такие? А ну, стой! Не сметь сюда ходить! – Один из ятагарасу ухватил кого-то из обезьян за рукав, и тот бросил взгляд на Тэрую.

«Эх, ладно. Давай», – махнул он рукой, и товарищ, которого остановил ворон, пронзил тому грудь каменным лезвием.

На проспекте раздались вопли. Словно по сигналу, его товарищи, разрывая свои черные одежды, стали оборачиваться обезьянами. Маленькие слабые тела наливались мускулами и увеличивались до огромных размеров, черные одежды разлетались в клочья. На мерзкой голой коже с шорохом отрастала великолепная шерсть. Лица краснели, покрывались морщинами, во рту вырастали клыки, глаза засверкали желтым. Только сейчас застывшие было в изумлении вороны в страхе заметались. Повсюду послышались крики.

Безжалостно расшвыривая воронов на своем пути, нападающие прорывались к главным воротам. Заслышав шум, сбежались воины, но к этому времени обезьяны уже наступали на Рёунгу. Вернув себе истинный облик, чудовища – около пятидесяти мощных бойцов разного возраста и пола – ворвались во дворец. Даже самые слабые женщины и старики в рукопашном бою стоили нескольких воронов. Если до этого дойдет, им достаточно только ворваться в дома – и победа обеспечена.

Они двигались ровным потоком – словно вышедшая из берегов коричневая река. Одновременно с Тэруей выдвинулся отряд, который должен взять в плен воплощение Золотого Ворона. Тут же, согласно плану, внутрь проник третий отряд, вспомогательный.

Отовсюду доносились громкие вопли воронов. Пожалуй, теперь уже можно сказать, что самая главная работа – привлечь товарищей – закончена.

Заметив Тэрую, к нему подбежала группа, которая займется припасами. Нужно отвести их в кладовые. Только он развернулся, как раздался свист и щеку оцарапала стрела. Он поднял голову: оставшийся в живых ворон на сторожевой башне дрожащими руками направлял лук в его сторону. Вот болван! Бежал бы лучше!

Тэруя с легкостью увернулся от стрелы – со страху лучник даже прицелиться толком не смог – и взобрался на башню. Ворон в панике попытался обернуться и улететь, но обезьяна поймала его за лапу и, прыгнув вниз, ударила врага о землю.

Голова с забавным звуком раскололась от удара о камень, брызнула ярко-алая кровь. Ворон не успел обернуться полностью, поэтому клюв странно торчал в сторону, и тело выглядело смешно. Тэруя внезапно расхохотался – такой занятной показалась ему эта нелепая смерть. Так они легко возьмут все под контроль. Тэруя обменялся взглядом с товарищами.

Но тут раздался тяжелый, гулкий звук.

У хохотавшего рядом приятеля не оказалось головы. Что произошло?

Рядом тонко и протяжно зазвенело, и Тэруя поднял голову. С неба что-то падало. Камни. Сверху градом летели камни и стрелы.

– Тэруя! В дом! – Тому, кто окликнул его, в плечо вонзилась стрела, он застонал. А через секунду голову ему разбил еще один камень. Тэруя увидел, как от удара вылетели из орбит глаза.

Рядом, встав на четвереньки, пыталась убежать другая обезьяна, но прямое попадание камня переломило ей спину.

Раздумывать времени не было. Он влетел под сосны рядом и сквозь ветви растерянно посмотрел вверх. С неба, которое только что было закрыто лишь тучами, обрушивались ятагарасу в полном вооружении. Один отряд ровным строем молниеносно падал и бросал камни, другой сидел на спинах птиц и обстреливал обезьян.

Тэруя встретился взглядом с одним из них – и тут же в сосну совсем рядом с его лицом вонзилась стрела.

«Проклятье! Они ведь должны были улететь на подмогу к Кин-мон. Когда они успели вернуться?!»

Отовсюду раздавались крики. Правда, теперь вопили его товарищи.

– Вы что, не видите?!

Он вздрогнул от окрика и повернулся на голос: это вышел из храма один из захватчиков. Он тащил худого бледного мужчину – наверняка воплощение Золотого Ворона. Ну, раз удалось схватить заложника, бояться нечего.

Однако не успел Тэруя перевести дух, как раздалось неприятное жужжание.

– А-а-а!

Одна из стрел, прилетевших сверху, беспощадно вонзилась в плечо правителя.

– Больно! Больно! – рыдал он. Из раны потекла кровь.

Растерявшаяся обезьяна смотрела вверх. С неба с гудением полетели бесчисленные стрелы. Правитель с рыданиями умолял пощадить его, а вороны, похоже, в своем стремлении перебить обезьян, были готовы вместе с ними пристрелить и собственного старейшину.

– Да вы в своем уме? – орал Тэруя, но наверху его, конечно, услышать не могли.

Его товарищ, у которого в руках был воплощение Золотого Ворона, погиб, весь утыканный стрелами. Из тела правителя тоже торчало несколько древков, и он, съежившись, дрожал.

Одна обезьяна пыталась прикрыться убегавшим вороном, но ей в голову тоже попала стрела. Тех, кто бросился обратно, преследовали ятагарасу, швыряя в них камнями. Кто-то попытался отбиваться, кидая булыжники вверх, но его тут же засыпало стрелами и раздавило обломком скалы. Перед аккуратными садовыми посадками разбросало еще горячие, исходящие паром внутренности, а от бившейся в судорогах обезьяны шел неприятный запах крови и испражнений.

– Тэруя! Амбар! Там оружие! – раздался крик, и к нему подбежал один из соратников.

Точно! Оружие! Если засесть внутри, то они смогут… Тэруя побежал за товарищем, перекатываясь между деревьями, в сторону амбара, где хранились запасы. Он мчался, прячась под ветками, с трудом уворачиваясь от летевших с неба камней. К нему подтянулись уцелевшие соратники. Совместными силами они разбили двери и ворвались внутрь, потом уцепились за сложенные горой ящики, разбили крышки и… не поверили своим глазам.

– Что это?!

Им говорили, что здесь должны быть припасы и заготовленное оружие. Но ящики оказались пусты.

– А-а-а!!! – вопили они как сумасшедшие, разбивая дерево.

– Ничего нет! Нет!!!

– Что это значит, Тэруя?!

– Разве здесь не должно быть оружие?!

Должно быть. Именно Тэруя, вслед за детьми пробравшийся в Ямаути, нашел это место. Но перед ними беспорядочной грудой лежали пустые ящики, и здесь не оказалось ничего, что могло бы им помочь.

«Что это значит?! Проклятые вороны!» – как будто издалека доносились до Тэруи визги соратников. Только сейчас он понял, почему ятагарасу, которые должны были улететь к воротам Кин-мон, оказались у них над головами.

Вдруг сверху блеснул свет. Открылось небольшое окошко, и оттуда полетели бутылки. Они с грохотом раскатились по полу, разбрызгивая вокруг какую-то жидкость, похожую на масло.

– Ох, – в растерянности выдохнул Тэруя.

Из того же окошка внутрь скользнула пылающая стрела, и перед глазами полыхнуло.

* * *

Добравшись до Рёундзана, Суйкан увидел залитую кровью дорогу к храму. Обитатели горы, видимо, убежали, и на дороге остались лишь недвижные тела ятагарасу и обезьян. От дворца Рёунъин, где должен был находиться воплощение Золотого Ворона, поднимался черный дым, а в небе над ним собралась огромная стая всадников.

– Есть кто-нибудь?

Он бегал между застывшими жертвами, слушая доносившееся издалека карканье коней.

– Не подходи! – послышалось сбоку от дороги.

Увидев, кто кричит, он прищелкнул языком. Обезьяны добрались даже до Тэнрэйин – храма, где нашли приют девочки-сироты.

– Ах ты!.. – выругался он и бросился туда.

Неужели они отозвали воинов и оттуда? Совсем головы потеряли! Суйкан бежал на голос, вспоминая, за что его лишили свободы.

– Устроим западню в Рёунгу, – заявил Юкия на заседании штаба сразу после того, как официально стал его членом.

Чтобы подготовиться к прорыву защиты Кин-мон, в штаб созвали представителей от Кэйсоин и Уринтэн-гун и отставных военных. Разумеется, вытащили из провинции и Суйкана, который до недавнего времени был главным тактиком.

Заседание проходило в большом зале Кэйсоин, где всего несколько лет назад Суйкану пришлось потерпеть поражение от Юкии. Стояла ночь, и в зале развели огонь, который осветил лица собравшихся. Кроме знакомых, тут оказался и глава Северного дома – главнокомандующий, управляющий всеми войсками.

На доске для занятий по тактике раскрыли подробную карту Тюо и расставили фигуры воинов. Юкия, расположившись там, где во время уроков стоит наставник, медленно обвел взглядом лица присутствующих.

– Мы уберем охрану из Рёунгу и заманим туда обезьян – пусть думают, что воинов там нет, спровоцируем их на атаку. Другого выхода нет, – решительно заявил он.

– Ты хочешь сделать всех благородных воронов, включая правителя и его семью, приманкой? – заколебался главнокомандующий, но Юкия сохранял спокойствие.

– Я думаю, наши благородные сородичи поймут, что это необходимо для защиты Ямаути.

– Но ведь…

– Мы с самого начала говорили, что существует угроза нападения обезьян на Тюо. Это они нас не слушали. Думаю, эти люди осознают опасность. Я не сомневаюсь, что они будут рады, когда поймут, что их жертва принесла мир в страну, – улыбнулся Юкия.

Главнокомандующий замолчал. Именно ему, министру севера и капитану войск, предстояло сообщить дворцовому совету, чем закончится совещание в штабе. Здесь видели все слабые места Рёунгу и не советовали переносить туда двор. И ответственность за то, что это не удалось как следует донести до совета, не удалось убедить других министров, лежала и на нем тоже.

Глядя на деда, Юкия отрезал:

– В нынешнем положении нам остается только пользоваться тем, что имеем. Обезьяны не глупы. Они понимают нашу речь, они могут принимать человеческий облик. Мы должны исходить из того, что в Ямаути проникли их шпионы. Неизвестно, откуда они нападут. Двор, насколько сумел, изучил варианты, но и там возможны пробелы. Что ни делай, преимущество на стороне тех, кто начнет вторжение. Если они отравят, например, колодцы в городе, это приведет к ужасной трагедии.

На всякий случай у колодцев и амбаров с запасами для Рёунгу выставили охрану, но это имело смысл лишь в Тюо. Если обезьяны рассеются по провинциям и начнут травить воду там, воронам не справиться. Нужно либо, не затягивая, заставить обезьян сдаться, либо уничтожить, на чем настаивал Юкия.

Один из членов штаба сказал:

– Подожди. Мы ведь не знаем, откуда выдвинутся обезьяны. А вдруг у них есть еще один мир, такой же, как Ямаути? Ведь мы так и не отыскали, где их основные силы.

Остальные тоже зашумели, но Юкия не смутился.

– Разумеется, мы не можем исключать возможность, что у этих негодяев есть собственный мир. Если их силы превосходят наши числом, в лоб нам их не одолеть. Остается только готовиться и молиться, что их немного…

– Что ж… – заговорил один из членов штаба, но Юкия громко продолжил, перебив его.

– …Однако, если речь идет о состязании в военной силе, правильная стратегия даст нам шанс. Они были голодны. Поэтому и пожирали наших соплеменников. Возможно, им нечем питаться. Вряд ли враг готов к затяжной войне. Он тоже наверняка хочет побыстрее с нами расправиться. Ведь тогда он сможет требовать от нас пищу и человеческие жертвоприношения. А для этого эффективнее всего взять заложников из благородных воронов. Если потребовать дань, прикрываясь знатными господами, их женами и детьми, то местная аристократия вынуждена будет слушаться. Обезьяны и сами нервничают. Думаю, мы вполне сможем вытащить их из логова.

Юкия указал на развернутую карту.

– Подземный город сообщил нам, где может быть проход. Правда, за это пришлось заплатить.

Юкия объяснил, что подозрения вызывает девственный лес ровно посередине между Рёунгу и Тюо.

– Мы все равно не можем сразу создать крепость, которая устоит против нападения. Тогда нужно использовать эту слабость: дадим понять, что им достаточно захватить Рёунгу. Подыграем врагу. Я бы на месте обезьян устроил шум у Кин-мон и собрал силы на горе Тюо. А затем ударил бы туда, где ослабили оборону, и взял Рёунгу. Сейчас последовательные операции совершенно невыгодны. Раз условия поджимают, нужно любыми средствами заставить их сосредоточить силы здесь.

Юкия снова обвел взглядом присутствующих.

– И если нам удастся нанести тут ответный удар, победа наша.

Он предложил притвориться, что войско отправилось к Кин-мон, но самим затаиться поблизости. Как только обезьяны ринутся в Рёунгу, разом забросать их камнями и стрелами. Когда же враги, рискуя жизнью, доберутся до амбаров, то очень удивятся, поняв, что там пусто. А когда они поймут, что их заманили в ловушку, будет поздно.

– А дальше можем их просто сжечь, – тихо добавил Юкия.

Словно подавленные его энергией, окружающие молчали. Все делали вид, будто обдумывают его слова, но на самом деле явно ждали, что скажет верховный командующий.

– Я против. Это слишком опасно, – нарушил тишину Суйкан, который не мог поверить, что штабные молча выслушивают эту ерунду. – План, который ты предлагаешь, подвергает опасности всех гражданских в Рёунгу.

– Но с точки зрения всей Ямаути разве это не малая жертва?

– Что ты несешь?! – взорвался Суйкан, однако Юкия продолжал улыбаться одними губами.

– К тому же мы говорим о наихудшем варианте развития событий. Если обезьяны глупы и не смогут придумать такой план, значит, мы тревожимся напрасно. Это запасной вариант, просто на всякий случай.

– Вот я и твержу вам, насколько опасен этот «запасной вариант». Ты хочешь бросить на произвол судьбы и так ослабленный бедствиями народ? Мы должны дать людям возможность уйти из Тюо, безотносительно этого вашего переезда в Рёунгу.

– Но тогда не получится эффективно ответить на нападение.

– Зато так мы снизим ущерб.

– Тем, что оставим шпионов на свободе? Ваш план – нерешительная глупость.

– Я только говорю, что нужно рассчитывать на затяжную войну. И еще посмотреть, чей план глупее.

– Я хотел сказать то же самое. Я сразу предлагал оставить Тюо, но именно потому, что мой план не приняли, мы теперь обсуждаем, как выкручиваться дальше. Пожалуйста, предложите реальное решение, не забывая всех предпосылок.

– Я говорю, что реальное решение – оставить Тюо.

– Так заставьте аристократов уехать оттуда! Мы сейчас вынуждены обсуждать новый план именно потому, что это невозможно.

Ни один не уступал. Но конец перепалке положил министр севера.

– Я понимаю Суйкана. И тоже считаю, что лучше оставить Тюо. Однако… – Он вздохнул. – Однако это тщетные надежды, с учетом того, что двор не понимает реальной ситуации. Они так просто Тюо не покинут. Значит, нужно прислушаться к мнению Юкии.

Тут же отовсюду зазвучали голоса в поддержку: «Я согласен!», «И я!» Все осознали, что другого плана, кроме замысла Юкии, нет.

Юноша принял свою победу спокойно, ничуть не загордившись. Но Суйкан все никак не соглашался. Он понимал, что произойдет, если он признает поражение, и никак не хотел уступать.

– Вы просто хватаетесь за самый быстрый способ. Вы сами-то понимаете, что говорите?

– Но план Юкии разумен.

– Ты тоже в чем-то прав… но при таком раскладе его предложение – лучшее.

Под отчасти даже сочувственными взглядами Суйкан закусил губу. То, что предложил Юкия, действительно казалось верным выбором, хотя большинство присутствующих предпочли убедить себя, что до этого не дойдет. Среди всех, кто здесь собрался, правильно оценивали смысл этого предложения, пожалуй, только Суйкан и Юкия. Но парнишка, даже осознавая весь риск, все равно называл свой план самым подходящим.

– Да вы с ума сошли! Юкия! Ты должен передумать! – заорал Суйкан, наступая на молодого тактика.

Однако решение осталось прежним. Суйкан до самого конца упрямо возражал, но закончилось все тем, что его заключили под стражу, чтобы он ничего не разболтал. Ему приказали покинуть собрание, и два воина вытащили его за руки, а вслед ему доносился голос Юкии:

– Уже сейчас ходят слухи о появлении обезьян в провинциях. Воспользуемся этим и соберем аристократов в дальнем дворце. Кроме того, нужно создать впечатление, что мы переносим в Рёунгу много припасов и оружия. Понадобятся пустые ящики, тяжелые на вид.

– Юкия просто болван! – рычал Суйкан, влетая в храм.

Стены разрушены, сёдзи сломаны, а в коридоре обезьяна пытается поймать женщину. Суйкан мгновенно выхватил меч и бросился на врага. Он ударил, целясь в морду обернувшегося зверя, а когда тот отшатнулся, дернул жертву к себе, и она спряталась у него за спиной. Не отводя взгляда от обезьяны, он рявкнул на женщину:

– Чего стоишь? Беги наружу! Обернись птицей и улетай.

– Но ребенок… Я не могу лететь с ним на руках.

У нее на руках хлопал глазами младенец с личиком, искаженным ужасом. Суйкан прищелкнул языком.

– Я расправлюсь с этим и отвезу вас. Беги наружу.

Тут он услышал рев зверя за спиной: из глубины здания выбежала еще одна обезьяна.

– Беги!

Толкнув мать и ребенка в сторону двора, он обернулся к врагам.

– Не радуйтесь, чудища!

Пусть он и ушел со службы, но тренировками не пренебрегал. А обезьяны явно все еще надеялись заполучить заложника. Одна из них побежала в сад вслед за женщиной, и тут Суйкан слегка ткнул ее мечом и отпрыгнул. Та, раздраженная помехой, замахала лапами и, задев перегородки, обрушила их на себя.

Вдруг сзади на обезьян с криком набросился местный служитель – совсем молоденький, еще мальчик. Кажется, один раз ему удалось ткнуть зверя своим копьем, однако затем противник схватился за древко и выхватил оружие из рук мальчика.

– Нет, уходи!

Но предупреждение запоздало. Обезьяна махнула копьем, и юношу отбросило к стене. Зверь ринулся вперед, протягивая к нему лапы.

Не успеть. Суйкан похолодел, и тут перед священником кто-то встал. Мелькнула красная куртка, сверкнул золотой круг. Сердце обезьяны проткнул огромный меч, неподъемный для обычного человека, а обратным ударом лезвие перерезало горло второму зверю. Звери тяжело рухнули на землю, и Суйкан, увидев, кто стоял за ними, ахнул.

– Привет! Отлично выглядишь! – обратился к нему мужчина как ни в чем не бывало.

– Мититика…

«Откуда ты здесь?» – хотел спросить Суйкан, однако не спросил. Из-за спины гиганта подбегали жрецы, и он лишь прищелкнул языком:

– Как же он мне надоел!

* * *

Нацука, не имея чем заняться, внимательно выслушивал сообщения о ходе сражения.

На территории Мэйкёина раскинулся большой шатер, в нем собралось руководство штаба, включая главнокомандующего, князя Гэнъю. Храм выбрали опорным пунктом, потому что географически он был гораздо ближе к Рёунгу, чем Кэйсоин или Сёёгу. Возможно, Юкия заранее объяснил Нацуке свой план, чтобы в Мэйкёине без проблем приняли штаб.

И действительно, когда пришло известие о том, что обезьяны на священной земле зашевелились, без всяких возражений было решено собрать всех участников операции в Мэйкёине.

Нацука задумчиво наблюдал, как Юкия раздает указания в ответ на поступающие донесения.

– Среди нападающих замечены женщины и детеныши.

– Убить. Никого в живых не оставлять. Надо истребить всех, – отрезал Юкия. – Не найдется дураков, жалеющих личинки вредителей. Уничтожить!

Посыльный кивнул и бросился прочь. Глядя ему вслед, заговорила Масухо-но-сусуки:

– Подожди!

Юкия бросил на нее быстрый взгляд и даже не улыбнулся.

– В чем дело? Я сейчас занят, поэтому буду благодарен, если вы подождете, – с показной вежливостью ответил он, но та, видимо понимая, что происходит, не обратила внимания на эти слова.

– Ты что, хочешь сделать нас приманкой?

Ее голос дрожал.

– В Рёунгу находятся не только правитель и госпожа в Лиловом, там сейчас и Хамаю!

– Сиондзи далеко от Рёунгу, на него вряд ли нападут.

– Я не об этом! Что ты задумал? Негодяй!

Юкия вздохнул и повернулся к даме, глядя на нее как на докучливую кумушку.

– И что? – Его взгляд, устремленный на Масухо-но-сусуки, был абсолютно безучастен. – Пусть я негодяй. Будет гораздо глупее растянуть линию фронта и принести еще больше ненужных жертв. Ради того, чтобы не допустить этого, я согласен быть каким угодно чудищем.

Юкия говорил совершенно равнодушно.

– К счастью, господин Нацука изволил отправить своих священников-воинов. К вам идет помощь под предводительством господина Рокона, ничего плохого не случится.

Рокон, подчиненный Нацуки, служил священником в храме Мэйкёин, как и его подручные. Нацука никому не рассказал об операции, но взамен отправил своих воинов в одежде жрецов в Рёунгу. Видимо, он считал, что шпионы не распознают в них военных. Впрочем, очевидно, Юкия нарочно сообщил Нацуке подробности своей задумки, так как был уверен, что тот отдаст этот приказ.

Нацука осознавал, что его использовали, и все же, понимая ход мыслей Юкии, не мог высказать своего недовольства. Зато Масухо-но-сусуки вполне выразила свой гнев.

– То есть ты доверил людям Рокона место, где ущерб будет наибольшим!

Юкия и глазом не моргнул.

– Кто-то должен был туда отправиться.

– Какой же ты бесчувственный! – накинулась на него Масухо-но-сусуки.

Ее попытался остановить Акэру:

– Сестрица. Но это неизбежно.

– Что неизбежно?! Мы вам что, надоели?!

Юкия прищурился и мягко заговорил:

– Госпожа Масухо-но-сусуки, все должно идти своим чередом. Перед тем как начать сражение, нужно попытаться его не допустить. Это верно. Вы пытались, но вам не удалось. Значит, вы проиграли. Сейчас, когда боевые действия начались, у вас нет права голоса.

– Какое это имеет отношение…

– Это наше поле боя. Уйди, женщина!

Масухо-но-сусуки потеряла дар речи. Главнокомандующий сидел недалеко и все слышал, но отвел глаза. Остальные присутствующие тоже сделали вид, что заняты своими делами.

«Какое странное зрелище», – подумал Нацука. Однако и он ничего не мог поделать. Через миг, показавшийся всем вечностью, появился новый посыльный.

– Господин начальник штаба! Все готово!

Юкия обернулся и увидел воспитанников Кэйсоин, готовых отправиться на помощь в Рёунгу. Улыбнувшись, будто и не было разговора с Масухо-но-сусуки, он встал перед молодыми людьми.

– Спасибо, что пришли. У меня для вас лишь один приказ.

Он вдохнул и рявкнул:

– Убить всех! Не упустить ни единого щенка!

Воспитанники опешили от его грозного вида, а он продолжил:

– Самки рождают детенышей. Детеныши вырастают. Все они – наши враги. Если пожалеть одну личинку вредителя, она породит еще сто врагов. Поэтому просто убивайте всех подряд. Иначе погибнем мы. Они сожрут наших друзей, наших матерей и жен, наших детей. Для защиты тех, кого вы любите, для защиты своей родины, для защиты себя и своей чести от вас требуется только одно: убивать! Наше дело правое!

После этих слов страх на лицах юношей сменила суровость.

– Если же вы все еще считаете такую резню грехом, я беру его на себя.

Щеки воспитанников порозовели от возбуждения, губы сжались, доверчивые глаза не отрывались от молодого офицера штаба.

– Убейте их! – Юкия повысил голос. – Убивайте. Просто убивайте. Безжалостно. Считайте, что ваша правота возрастает с каждым убитым.

Затем он указал в сторону Рёунгу:

– Вперед!

В лицах уходивших юных воинов читалась решительность. Среди них были и совсем мальчики, включая младшего брата Юкии. А тот смотрел им вслед, больше ни капли не похожий на прежнего парнишку. Масухо-но-сусуки какое-то время пристально разглядывала его и вдруг, словно потеряв интерес, развернулась и пошла прочь. Она не сказала больше ни слова и не взглянула на Юкию.

Нацука, не выдержав, окликнул ее:

– Госпожа Масухо-но-сусуки! Куда вы?

– В Сиондзи. Вернусь к Хамаю, – спокойно ответила та. – Думаю, нам скоро начнут привозить раненых.

Сиондзи далеко от центра, и туда, скорее всего, не придут обезьяны. В случае победы там наверняка устроят пункт оказания помощи.

– Сестрица… – Акэру попытался было ухватить сестру за рукав, но его остановил жесткий взгляд.

– Не мешай мне.

Он опустил руку. Масухо-но-сусуки обернулась птицей и полетела на запад. Нацуке и Акэру оставалось только провожать ее взглядом.

* * *

Не прошло и двух коку с начала сражения, как все успокоилось. Воплощение Золотого Ворона получил тяжелые раны, но его жизни ничто не угрожало, да и ворота Кин-мон оказались не сильно повреждены во время ложной атаки обезьян. Узнав об этом, Юкия направился на залитую кровью гору Рёундзан.

Трупы обезьян оставили лежать на дороге как есть, а тела погибших священников-воинов и ятагарасу накрыли рогожей. Но Юкия даже в эту минуту не чувствовал раскаяния. Он сделал то, что должен был сделать. И дальше собирался поступать точно так же.

– Господин начальник штаба! Мы пошли по следам обезьян и выяснили, откуда они появились.

Услышав сообщение, Юкия кивнул.

– Спасибо за службу.

Как и сообщали из подземного города, между горами Тюо и Рёундзан действительно оказалась пещера – нечто вроде трещины в скале. Возможно, оттуда придет второй отряд. Юкия приказал оставить там засаду и вернулся в Мэйкёин, но, сколько ни ждали, от обезьян было ни слуху ни духу.

Через некоторое время воины заволновались. В Рёунгу заявилось гораздо меньше врагов, чем ожидалось. Никто не сомневался, что нападение повторится, тем не менее ничего не происходило. Предположили, что обезьяны отступили, чтобы подтянуть силы, и решили отправить лазутчиков, однако, сколько те ни продвигались вглубь, не обнаружили даже признаков живых существ.

Когда Юкии доложили об этом, сидевший рядом Харума проронил:

– Да не может быть! И это все?!

* * *

Когда Надзукихико вернулся на священную землю вместе с героем, его поразила тишина.

– Разве не идет бой с обезьянами? – удивился он.

Стоявший перед ним пес героя наморщил нос и низко зарычал.

– Пахнет кровью. Пойдем. Они в глубине. – Юноша поманил Надзукихико за собой.

По мере того как они продвигались вперед, запах становился сильнее. Когда они добрались до источника запаха, перед ними оказались ворота Кин-мон. Пахло не только кровью, но и гарью. Повсюду вокруг – от распахнутых ворот до заграждения на стороне Ямаути – валялись трупы обезьян. Их насчитывалось больше десятка.

Поверхность земли обгорела дочерна. Словно пытаясь перекрыть эту черноту, все заливала ярко-красная, еще не успевшая потемнеть кровь – точно алые цветы ликориса[4].

Там в одиночестве стоял Оодзару – посреди черно-красного помещения. Он не пытался помочь товарищам, не оплакивал их – просто стоял и пристально разглядывал тела.

– Ты… – вырвалось у Надзукихико, и Оодзару повернулся к нему.

– О, наконец-то вернулся! Я ждал тебя, – неожиданно улыбнулся он.

– Что это значит?!

– Не волнуйся. Победа за вами. Молодцы, молодцы. У меня больше нет ни одного воина! – Оодзару почему-то оживленно улыбался. – Теперь тебе осталось только убить меня.

Герой нахмурился.

– Я здесь нахожусь как герой – истребитель чудовищ. Разумеется, я уничтожу тебя, но… почему?!

– Почему ты это сделал? Ведь у тебя почти не осталось соплеменников! – изумлялся Надзукихико.

Никакого иного мира обезьян, которого так боялись ятагарасу, не было. Все сородичи Оодзару влачили скромное существование в этих пещерах, прислуживая Ямагами.

Герой тоже удивился:

– Вы же знали, какой военной силой владеют ятагарасу и что вас всех убьют.

Будучи героем – истребителем чудовищ, он вынужден отрубить голову обезьяне-людоеду. Но ведь существовали детеныши, которые пока не пробовали мяса.

– Я не собирался их убивать. У них оставался другой путь – жить как обычные обезьяны. Не было никакой необходимости устраивать эту атаку на ятагарасу, чтобы всем погибнуть.

Улыбка Оодзару чуть изменилась, и он добавил с грустью:

– К слову сказать, мы умерли очень давно, пятьсот лет назад. Что уж теперь говорить…

И он перевел взгляд на Надзукихико:

– А жили мы до сегодняшнего дня, словно духи смерти, ради этого момента – ради того, чтобы поговорить с тобой, старейшина ятагарасу.

– Со мной?

– Именно. Я знаю, почему к тебе не возвращается память.

Надзукихико ахнул, а Оодзару спокойно улыбнулся:

– Не возвращается, верно? Может быть, вернулась лишь часть воспоминаний о том, что произошло сто лет назад, и то не целиком. Все остальное скрыто от тебя, и ты не знаешь, кто ты такой на самом деле. Я расскажу тебе.

Оодзару перевел взгляд на героя и склонился перед ним:

– О новый Ямагами! Я не собираюсь убегать и прятаться, не подаришь ли ты мне толику времени?

Обезьяна заговорила неожиданно почтительно, и герой, взглянув на Надзукихико, молча отошел на шаг и оперся на своего пса, будто говоря: делай как знаешь. Оодзару снова поклонился и поблагодарил божество, а затем повернулся к Надзукихико.

– Что ж, расскажу тебе одну сказку. Это история о том, как давным-давно с небес спустился могущественный бог.

Когда-то на этой горе жило невероятно много богов. И в озере, и в полях у деревни, и в деревьях, и в животных, и в ветре, и в дожде, и в грозе – в различных предметах и явлениях обитали сонмы божеств. А правили ими хозяева горы – обезьяна и самка ворона. Оба они происходили из племени солнца.

Люди, чьи крохотные поля находились у озера, построили святилища и почитали там этих двух богов. Если подношения приносили только одному божеству, второе злилось и насылало на людей кару. Поэтому праздники им устраивали одинаковые – такое сложилось неписаное правило.

На одной горе два божества. Не сказать, что жили они дружно, а все-таки как-то мирились друг с другом, ведь им приходилось вместе править одной горой. Иногда они ссорились, но, поскольку оба оберегали эту гору с незапамятных времен, между ними установилась связь, которую другие не могли нарушить.

И вот однажды жизнь на горе изменилась. Вороньи сородичи привели туда божество грома, обладавшее огромной мощью. Они сказали, что пришли за поддержкой соплеменников.

На боге были невиданно роскошные одежды, он обладал иноземной мудростью и прибыл роскошной процессией на запряженной быками колеснице, пригнав с собой коней. И повелел он здешним хозяевам уступить ему гору и прислуживать ему.

Обезьяна изумилась. Это их гора. Разве можно просто так отдать ее кому-то? Однако его соправительница, вместе с которой они до сих пор оберегали эту гору, с готовностью приняла божество грома и своих сородичей.

– Представляете? Она была хозяйкой горы, но не могла понять, что плохого в том, что ей вдруг велят стать обычной прислужницей. Ее это не задевало. Она ведь в один миг влюбилась в ворона, который привел сюда бога грома.

Так великолепные боги из столицы нашли новое пристанище.

– Они пообещали в обмен на гору подарить воронам и обезьянам человеческий облик. Подарить речь, мудрость, цивилизацию. Надо же! – презрительно бросил Оодзару. – Наверное, считали нас глупыми, ничего не знающими, жалкими, презренными существами. Но у нас была собственная речь. Свой разум. Своя культура. Уверенность в себе соединялась с накопленным знанием древних местных божеств, живших здесь долгое время.

Разве мог это понять бог, разряженный в роскошные одежды и увешанный драгоценностями, сверкающими ярче утренней росы на паутине? Их грязную, вонючую, дикую, добрую жизнь. Возможно, пришельцы не видели в ней смысла, но смысл был. У обезьян своя гордость. Их жизнь имела свою ценность – возможно, не такую, какую оценил бы столичный житель.

– Вороны не могли этого не знать. Вполне естественно. Ведь они до того момента тоже несли в груди то же, что и мы. Но старейшина воронов легко отказалась от этого.

Тогда небольшой, красиво устроенный внутри горы мир Ямаути был распахнут диким столичным богом, там создали двор по образцу столичного, построили усадьбы для аристократов. Красивым обезьяньим самкам с пушистым, теплым мехом подарили гладкую бесцветную кожу и слабые кости. Обильные плодами деревья сожгли, вместо них насадили рис и велели его есть.

Но обезьянам не нужны были жесткие скучные усадьбы. Им хватало огромных ветвистых деревьев. Тела, которые не могли толком лазать по этим деревьям, их не привлекали. Им был вкуснее не белый, противно мягкий рис, а твердые питательные каштаны.

– Но ты сказал нам так: «Чем вы недовольны? Мы будем вместе служить Ямагами, мы будем вести гордую, тучную жизнь!» Это была удивительная чушь!

А вороны ожидали от обезьян признания. Их усилиями удалось пригласить из столицы замечательного бога. Они были уверены, что обезьяны будут благодарить их со слезами радости на глазах.

– Что ж, возможно, для вас это было хорошо. Пришли ваши родные. Вы не чувствовали себя униженными и сумели с гордостью принять пришельцев. Вы не заметили, что для вас и обезьян жизнь складывалась по-разному. Если вороны хотели стать прислужниками, они могли поступать как им нравится. Но мы совершенно не желали служить богу, который не имел к нам никакого отношения. И мы открыто об этом заявили: не хотим! И что в этом было плохого?

Тон Оодзару стал жестче.

– Мы хотели защитить то, что нам дорого. Поэтому, в отличие от вас, сопротивлялись. Но тогда ты, опираясь на власть столичных богов, силой попытался принудить нас к послушанию. «Я не хочу с тобой биться, но я обязан защитить товарищей. И если ты хочешь навредить нам, мы не можем выбирать средства», – говорил ты с печалью на лице, словно сам был пострадавшим. Ишь, что придумал! А ведь это вы начали первыми!

Оодзару искренне раздосадовался.

– Столичный бог грома силой занял место Ямагами, а вороны стали ему прислуживать. В наказание непослушным обезьянам мир внутри горы полностью отдали воронам. Четверо детей, которых столичный ворон привел с собой, получили наделы в этой стране и право их разрабатывать. У него и жившей на горе старейшины рода тоже родилось дитя. Оно и стало первым представителем дома Сокэ – основного дома, который вы так почитаете.

Она, уступив гору, легко встретила свои последние дни в роли простой прислужницы, столичный ворон тоже вернулся в лоно природы. А в доме Сокэ, приняв божественность обоих своих воронов-предков и их память, стали рождаться правители Ямаути – истинные Золотые Вороны.

Золотой Ворон – отец и мать всех ятагарасу.

Надзукихико тихонько ахнул. Так вот что это значило!

А обезьяна продолжала:

– Итак, моих соплеменников вынудили принять человеческий облик, чтобы заставить их выполнять грязную работу. Они получили одежду, выучили человеческий язык и научились писать. Но мы не желали такого процветания. Мы обезьяны. Что плохого в том, что нам хотелось жить по-обезьяньи? Вы попрали нашу гордость. Тогда мы и умерли – а потом возродились богатыми невольниками.

Оодзару злобно посмотрел на Надзукихико.

– Неужели ты действительно думал, что ваша мнимая любезность, которой вы так довольны, осчастливила нас и мы сломя голову бросимся благодарить вас за нее?

«Я не знаю. Я не помню».

Глядя на ошеломленного Надзукихико, обезьяна глумливо фыркнула:

– Вот именно. Ты все забыл. Но мы помним. Каждый миг.

Обезьяны все это время ждали удобного случая, чтобы отомстить. Долго, очень долго, склоняясь перед Ямагами, не имея возможности свести счеты, копили ненависть. Но через несколько сотен лет на горе тоже произошли изменения.

Жрицы мико, которых присылали люди, тщательно выполняли свои обязанности, становясь вместилищем для духа Тамаёри-химэ. Но пришел день, когда это прекратилось. Женщины, которых назначали жрицами, стали предпочитать бытию прислужницы бога свободную жизнь.

Люди перестали верить в богов, и наступила эпоха, когда те стали слабеть. И тогда обезьяны поняли, что столичные боги тоже начали терять свою сущность.

– Мы решили, что это наш шанс и упускать его нельзя.

Обезьяны придумали: надо превратить Ямагами из бога в чудовище, а затем уничтожить ятагарасу и всю их страну. Они не давали утихнуть раздорам между Ямагами и Тамаёри-химэ и прилагали все усилия, чтобы накормить бога человеческой плотью и превратить его в людоеда. Они также постепенно подрывали доверие божества к ятагарасу, которые больше не приходили к нему из Ямаути. Больше всего Оодзару ненавидел воронов.

– Я хотел жестоко уничтожить того, кто нас предал, хотел заставить его раскаяться. Я считал, что ради этого мы могли бы даже погибнуть.

– Но зачем надо было губить своих братьев?! – не выдержав, вскричал Надзукихико.

Оодзару саркастически рассмеялся.

– Я ведь говорил: мы уже единожды умерли. И важнее развития моих соплеменников, которых я любил как детей, важнее существования моих братьев, которых считал своей кровью и плотью, было для меня заставить вас заплатить. Этого желало и мое племя. Тебе нет смысла сейчас что-либо говорить.

– Я не понимаю. Ничего не понимаю.

Надзукихико стало страшно. Он не мог уразуметь, как можно так стремиться отомстить, пусть даже пожертвовав своими сородичами. Это непонимание пугало больше, чем само чудище-людоед.

Глядя на него, Оодзару расхохотался.

– Что, не вспоминается? Естественно. Ведь это та часть тебя, которую ты с радостью принял, а когда она стала ненужной, выбросил за ненадобностью. Но то, от чего ты отказался, больше не вернется. Сто лет назад ты, бросив Ямагами, отказался от своих обязанностей прислуживать ему. То есть по своей воле лишился той части, которая прибыла сюда вместе с Ямагами и которую отбросил Нарицухико в миг, когда запечатал Кин-мон, считая, что у него нет другого выбора. А эта часть – не только Ямагами, но и он сам, служивший богу. Он и есть горное божество Ямагами и старейшина ятагарасу, но, уступив это место богу грозы, он отказался от своего имени, а потом и от имени столичного бога, которое тоже стало его половиной. И тогда осталась та часть, которая не была ни хозяином горы, ни столичным богом, ни прислужником. Осталась лишь воля защищать свой народ – забывшая имя, потерявшая память. Остался калека, выбросивший одно за другим все, что его составляло, и теперь, когда Ямаути оказалась в опасности, он вдруг спохватился и помчался собирать остатки. Ты стал не пойми кем – лишь той частью, которая перед лицом кризиса Ямаути пытается защитить свой народ. Поэтому и родилось тело, не обладающее самосознанием и памятью бога, обладающее лишь силой управлять. Последняя капля силы, оставшаяся, когда ты достиг предела, – вот что ты такое. Я удивился, когда увидел тебя впервые.

Оодзару усмехнулся.

– Ты лишился своей сущности бога, потерял память о том, как вместе со мной правил этой землей, и о том, как пришел сюда с Ямагами. Ты стал жалким, убогим. Но я забавлялся, глядя, как ты мечешься, будто малое дитя. Ты теперь – лишь останки, что упорно цепляются за этот мир, пытаясь сохранить хотя бы своих близких. Ты всегда думал только о своем племени.

Оодзару вдруг перестал смеяться и заговорил холодно:

– Поэтому ты ничуть не колебался, когда ради этого нужно было бросить нас и нашего хозяина.

А значит…

– Не считаешь ли ты, что должен покорно принять отмщение от тех, кого предал?

Надзукихико задрожал. Он дрожал все это время – больше он был ни на что не способен.

– Ну что? Хорошо ты жил, забыв свою вину, забыв все то, что было тебе неприятно? Я уверен, что тебе далось это легко. А вот теперь пришло время ответить.

С этими словами Оодзару начал наступать на Надзукихико.

– Смешно. Все забыли, спрятались внутри горы, наслаждались мирной жизнью. Пф. – Он фыркнул. – Ты, правитель, верно, был всемогущ в своем мирке. И потерял всю свою силу, сделав всего шаг наружу. Но и этот выбор совершил ты сам.

Он медленно подходил все ближе и ближе.

– Пока вы, укрывшись в горе, вели невинную, добродетельную жизнь в кругу близких, мы служили Ямагами. Мы посеяли в нем зерна недоверия, заставили его и мико обозлиться друг на друга, питать отвращение к ятагарасу, тщательно взращивая в нем чудовище. Ненавидя вас, мы жили с желанием мести в груди. Мы боролись все это время. Это только вы все забыли.

Тут Оодзару рявкнул:

– Нарицухико скрыл истину в себе и умер, ничего не передав следующим поколениям. Из-за этого нынешние ятагарасу забыли даже нашу ненависть. Ловко проделано! Односторонняя злоба дает силу. Вы очень удобно для себя забыли то, что сделали, смотрели на нас как на чудовищ и гордо считали себя правыми. Но на тебе это закончится. Не стоит недооценивать нашу ненависть. Мы погибнем вместе, предатели!

С торжествующим видом Оодзару взглянул на Надзукихико сверху вниз. Тот глядел прямо ему в глаза и, несмотря на то что мозг почти парализовало, вдруг вспомнил «маленькую обезьянку» Кодзару, который, похитив воспитанника Кэйсоин, требовал, чтобы открыли Кин-мон. Кодзару наверняка понял, что задумал Оодзару, творивший из Ямагами чудовище ради долгожданной расплаты. Поэтому сделал что мог, чтобы этого избежать.

Только теперь Надзукихико наконец осознал, зачем Кодзару просил его вернуться тогда на священную землю. Тогда Ямагами еще не вкусил человеческой плоти. Если бы Золотой Ворон тогда вернулся прислуживать ему и удержал бы божество, тот, возможно, не стал бы чудовищем. Был шанс остановить его, хоть и на самом краю.

Но Надзукихико не понял этого. Он легкомысленно ушел в Ямаути, и Ямагами сожрал тело посвященной. То большое землетрясение и ознаменовало момент, когда Ямагами превратился в чудовище. Нарочно дождавшись этого, Оодзару позвал Надзукихико на священную землю. Он улучил момент, когда ятагарасу уже ничего не могли сделать, как ни старались.

Надзукихико бессильно повесил голову, но тут услышал шепот:

– А если бы тебе сказали, что еще есть выход… Что есть способ решить все, не уничтожая Ямаути, что бы ты тогда сделал?

Надзукихико поднял голову. Перед Кин-мон даже без светильников всегда было все видно. Оодзару, уверенно стоя на залитой свежей кровью земле, с искренним весельем смотрел на Надзукихико.

– Конечно, так, как было раньше, уже не будет. Но способ спасти ятагарасу есть. Ты уже понял?

Надзукихико с трудом сглотнул. В горле пересохло.

– Тебе достаточно вернуть себе свое изначальное имя – с той поры, когда ты был настоящим Ямагами, когда ты вместе с обезьянами правил этой горой, – соблазнительно улыбнулся Оодзару. – А в этом мире лишь одно существо помнит твое прошлое имя.

Он улыбался так, будто не было для него высшего счастья.

– Да. Это – я!

Надзукихико застыл, глядя на обезьяну.

– Хочешь, скажу? Назову твое настоящее имя, – пропел тот. – Ты уже осознал, кто ты такой. Я заставил тебя. Это хорошо. Возможно, теперь, услышав свое имя, ты сможешь вернуть себе память Ямагами. Ну как? Неужели не хочешь?

Надзукихико прошептал почти неслышно:

– Очень хочу.

– Тогда целуй землю. Искренне проси прощения! – внезапно холодно и жестко приказала обезьяна. – Это ты сделал нас чудовищами. И свой народ кормом для чудовищ сделал тоже ты. Раскаиваешься, а? Если хочешь попросить прощения – проси. Может быть, еще успеешь.

Не отрывая взгляда от Надзукихико, он безучастно наблюдал за вороном, сложив руки на груди и задрав подбородок.

Стало очень тихо. Абсолютная тишина. Только собственное дыхание шумело в ушах.

Ясно было, что ни малейшего колебания ему не простят. Дрожа, Надзукихико сделал шаг. Отойдя от нового Ямагами, он шаг за шагом приближался к Оодзару. Ему показалось, что на этот десяток шагов ушла целая вечность.

Холодное собственное дыхание. Гулкий звук шагов. После нескольких секунд пытки он наконец приблизился к Оодзару. Вокруг лежали тела обезьян, убитых его народом.

Он преклонил колени в луже крови и поднял голову – лицо Оодзару было бесстрастно.

– Прости. Ты прав.

С этими словами он коснулся лбом земли.

– Я поступил вероломно. Из-за меня вы стали чудовищами. Это я во всем виноват. Я признаю. Признаю все. И прошу, прости меня.

Он дрожал, съежившись и не зная, как смотрит на него обезьяна. Но через некоторое время до него долетел задумчивый шепот:

– Как же долго я ждал… Сколько же времени потребовалось на это…

Надзукихико взглянул на Оодзару. Тот смотрел вверх, и на глазах его блестели слезы. Что встало перед его взором? Возможно, воспоминания о том, как он правил горой вместе с вороном. А может, память о том, как после предательства ждал мести до сегодняшнего дня. Или же грезы о погибших товарищах…

Обезьяна медленно опустила голову и посмотрела на Надзукихико. Их глаза встретились. И тогда он улыбнулся чистой улыбкой:

– Прощения не жди.

Голос его звучал очень ласково.

– Не смеши меня, мерзкий узурпатор. Проклятый грабитель. Я поклялся, что не прощу вас. Сейчас я очень, очень доволен. Не нужны мне твои извинения. Я хочу, чтобы вы погибли – ненавидя нас, раскаиваясь, отчаявшись, сочувствуя себе, жалкие и несчастные.

Подобрав с пола меч одного из погибших сородичей, он энергично поднял его:

– Вот тебе!

Его не остановить.

– Нет!

Не слушая Надзукихико, Оодзару вонзил меч себе в грудь. Когда клинок вышел наружу, брызнула невероятно красивая кровь.

Надзукихико подскочил к нему и попытался закрыть рану, но обезьяна, смеясь, откинула его руки. А жизнь в это время утекала из его тела. Веселый хрипловатый смех становился тоньше, красивее.

И тут случилось нечто странное. По мере того как бежала красная кровь Оодзару, его тело на глазах менялось. Морщинистое лицо разгладилось, кожа порозовела, шерсть на голове превратилась в блестящие черные волосы. «Ха-ха-ха!» – веселый смех зазвучал изящнее. Это смеялась женщина.

Но ее фигура исчезла в мгновение ока. А на земле осталось лежать лишь высохшее тело обезьяны, похожее на маленькую мумию.

– Теперь этой горе конец, – заявил герой, наблюдая за происходящим и за присевшим перед останками Надзукихико. – Раз больше некому поклоняться божеству, Ямагами не может существовать в прежнем виде. А старое имя Ямагами только что исчезло навсегда. Так что Ямаути придется погибнуть. Не знаю, через десять лет или через сто, но ее уничтожение предрешено.

Прошлое «я» Надзукихико не могло этого понять. Пусть даже его забыли другие, но если бы он поддерживал свое самосознание, то не мог уйти в небытие. И все же он отказался от этого самосознания.

– Но почему я забыл?

– Вам совершенно незачем об этом волноваться.

Ахнув, он поднял голову: со стороны все так же распахнутых ворот из-за заграждения вышел человек. В отражении светящихся ручьев по обе стороны от ворот блеснула лента штабного офицера, вышитая золотом. Лаково-черное уэ человека развевалось в такт шагам, мягкие волосы колыхались на ветру – это приближался Юкия.

За ним шли Акэру, Нацука и бледный старший жрец.

– Юкия! Ты откуда? – удивленно обратился к нему Надзукихико.

Тот бросил равнодушный взгляд на тела вокруг.

– Это я уничтожил обезьян. Узнал от тэнгу, что вы возвращаетесь, а здесь оставался самый крупный из них, – вот я и прибыл для зачистки.

Юкия оставался спокоен.

– Думаю, я понимаю ваши мысли. Но это дела давно минувших дней. Никто теперь уже не знает, что там на самом деле произошло. Я знаю, что вы захвачены желанием искупить свою вину, и все же прошу вас, не надо возлагать тяжелый груз ответственности на весь народ, который вы должны оберегать.

– Юкия! – гневно воскликнул Надзукихико. – Неважно, что я не могу этого вспомнить. Это было. И гнев обезьяны тому доказательство.

Юкия презрительно посмотрел на иссохшие останки Оодзару.

– Если они хотели что-то вам рассказать, должны были и подтвердить это. Если нет никаких доказательств, никто не обязан им верить.

И он фыркнул.

– Если вы остатки мощи божества, так и обезьяна тоже истаскавшийся бог. И никто не знает, насколько правдиво то, что она говорит.

Он обратил уверенный взор к молодому господину:

– Кодзару действительно не испытывал к нам ненависти. Возможно даже, он был нам благодарен. А верить, что все твои сородичи чувствуют то же, что и ты, и заставлять их следовать за собой по меньшей мере неразумно.

– Но я не должен был забывать! – Голос Надзукихико выдавал его муки. – Я совершил ошибку. Совершил преступление. Я не знаю, как возместить это обезьянам…

Юкия вдруг совершенно бестактно прыснул.

– А кто сказал, что вы должны им что-то возмещать?

– Но как же… – попытался возразить Надзукихико, и тут Юкия вдруг заговорил другим тоном.

– Так, может, вы, Ваше Высочество, сейчас заявите, что и смерть Сигэмару была необходима ради искупления? – С искаженным лицом Юкия ткнул пальцем в тела обезьян и сорвался на крик. – Он убил моих друзей! Он пытался сожрать мою семью! Пусть даже он сделал это ради мести, я не могу его простить и не раскаиваюсь, что всех их убил. Не может быть и речи ни о каких просьбах о прощении.

От крика его лицо покраснело.

– Юкия…

– Они сами напросились! Мертвые уже ничего не скажут – это как раз про них.

В его глазах бушевало пламя, и Надзукихико увидел в них его душу. Он не может этого принять. И не хочет. Ему нельзя.

– Если они правда думали заставить нас раскаяться, не надо было прибегать к силе. Какое они имеют право обвинять нас, если сами сделали то же самое?

Юкия почти рычал, и его облик до странности походил на ненавистного обезьяньего бога, которого он сам сейчас проклинал. Все оправдания, все объяснения своих поступков высшим благом возникают потом. И никакой истины в них нет.

– Упиваясь прошлыми переживаниями, Оодзару уничтожил все свое племя – какой же болван!

– Юкия! Но я не хочу повторять ту же ошибку!

Юкия сухо рассмеялся.

– Не перед кем повторять ошибки. Ямаути будет уничтожена, этого не изменить. И поэтому на наших плечах сейчас лежит другой груз: сделать исчезновение нашей страны по возможности достойным.

Он заговорил серьезно.

– В общем, я прошу вас: скройте от народа Ямаути ваши отношения с обезьянами. Я сберегу вас вместе с вашей тайной. Только замкните свои уста навеки. Возможно, вы лишь остатки божества, однако вы все равно наш старейшина, – тихо провозгласил Юкия. – Пожалуйста, поймите это.

Он развернулся и двинулся прочь, но улыбнулся, бросив взгляд на тело Оодзару у себя под ногами.

– Тебе, наверное, жаль? Я не разочарован. И не раскаиваюсь. Кто будет оглядываться на прошлое?

Глядя на пугающую улыбку на лице Юкии, молодой господин наконец понял, что сделал советник Эйдзю. Юкия – вот ради кого он сжег все книги.

* * *

Светало. Заметив краем глаза, что небо на востоке начало розоветь, Юкити вытер пот со лба. Воспитанники Кэйсоин наводили после сражения порядок на Рёундзане. Раненых унесли к врачам, тела переместили куда им указали. Вокруг неубранных трупов обезьян собрались простолюдины, потерявшие семьи. Плача, они швыряли в мертвецов камни, били их ногами, и никто их не останавливал.

Солдаты не ослабляли бдительности и сторожили Рёунгу, в любой момент готовые взлететь. Старший брат Юкити отправился к Кин-мон еще вечером.

«Как он там?..» – Юкити глянул в сторону Тюо и заметил, как по безоблачному рассветному небу направляется сюда группа вооруженных всадников.

Вокруг сразу зашумели:

– Это из штаба!

– Господин Юкия вернулся!

Колокол не звонил, чтобы предупредить о чрезвычайном происшествии, и группа летела спокойно, сохраняя строй. Кажется, они собирались приземлиться на территории храма Рёунъин. В нетерпении Юкити вместе с другими юношами помчались туда. К ним присоединились и простые вороны.

Приземлившийся отряд действительно возглавлял брат. Его тут же забросали вопросами:

– Его Высочество вернулся?

– Сколько еще обезьян осталось?

Юкия рассеянно оглянулся вокруг, но через секунду лицо его озарила довольная улыбка.

– Его Высочество вернулся цел и невредим. Обезьян больше не осталось.

– Так, значит…

– Мы победили.

Раздался восторженный рев, загремели аплодисменты, подобные краткому мощному ливню, кто-то даже заплакал от облегчения. Юкити тоже завопил и радостно бросился обниматься с соседом. Теперь Ямаути в безопасности. Он ощущал гордость оттого, что им удалось защитить страну.

Товарищи вытолкали Юкию на верхнюю ступень лестницы. Он посмотрел на ликующих соплеменников и заговорил ясным голосом:

– Друзья! Сегодня мы вписали новые имена в историю Ямаути.

Тут блеснул первый луч солнца, осветив фигуру юноши. Шум мгновенно затих, и каждый слушал своего предводителя.

– Мы принесли в этой битве огромные жертвы. Наших дорогих товарищей жестоко убили мерзкие обезьяны. Эти раны навсегда останутся в наших сердцах незалеченными.

В толпе раздались рыдания, будто отвечая на эти слова и сдавленный тон говорящего.

– Но мы победили! – с нажимом заявил Юкия, словно отбрасывая растекшуюся в воздухе слезливую сентиментальность. – Справедливость набрала силу, стала нашей кровью и плотью, а зло изгнано навеки! Геройский дух наших друзей, отдавших свои жизни в этой борьбе, будет вечно жить в наших сердцах!

Юкия смотрел уверенно, без малейших колебаний.

– Ятагарасу – гордый народ. Ямаути – самая красивая страна на свете, наша родина. Никогда еще я не радовался так тому, что родился вороном и сумел защитить Ямаути. А без вас мне бы это не удалось. Если бы мы не охраняли нашу страну ценой собственной жизни, мерзкие обезьяны растоптали бы ее. Пока мы непрерывно прилагаем усилия, пока самоотверженно боремся, пока сильна наша чистая и искренняя любовь, Ямаути – наша прекрасная родина – будет существовать, как это было до сих пор, как это будет и впредь. Она никогда не исчезнет!

Он глубоко вдохнул, приложил руку к груди и отдал честь.

– Да здравствует Ямаути!

В ответ на возглас Юкии воины также отдали честь, и вокруг зазвучали воодушевленные крики: «Да здравствует, да здравствует, да здравствует!» В живописных лучах солнца звонкие голоса поднимались к голубому небу. Утро выдалось прекрасное.

Ятагарасу на проспекте тоже, поняв, что происходит, начинали улыбаться и вплетали свои голоса в жизнерадостный хор. Люди подходили и подходили, голоса становились все громче. Бежали слезы радости, и свет рассеивался вокруг.

Но тут Юкити заметил, что между простыми людьми к его брату пробирается какой-то человек. Черная одежда – кажется, уэ, только цвет какой-то странный. Фигура выглядела маленькой – Юкити присмотрелся и понял, что это мальчик примерно его возраста. Юкити не сразу понял, чем тот привлек его внимание: среди бурливших радостью и рыдавших людей лишь одно это лицо ничего не выражало.

Мальчик все ускорял шаг. В его руках что-то блеснуло, и Юкити ахнул.

– Братец Юкия! – завопил он.

Но его вопль заглушили счастливые возгласы, а Юкия уже двинулся прочь и не оглядывался.

Мальчик побежал. Он юрко пробирался сквозь толпу, оттолкнув кого-то, и приблизился к Юкии.

– Берегись!

Собственные движения казались Юкити ужасно медленными среди радостных голосов шумной толпы. Мальчик же с невероятной ловкостью уворачивался от заметивших его военных. Пока он бежал, лицо его покрылось морщинами, а на теле выросла коричневая шерсть. Это обезьяна!

Зверь бежал, отталкиваясь ногами и левой рукой. Он почти распластался по земле, уклоняясь от попыток его схватить. Подпрыгнув, он вскочил на лестницу и так же проворно бросился к Юкии, обеими руками сжимая сверкающий черный кинжал.

Нападающий уже выставил лезвие вперед. Окружающие закричали, но обезьянка не остановилась. Только теперь Юкия обернулся. Решив, что брату конец, Юкити вытаращил глаза, и вдруг обезьянка застыла на месте. Из ее спины торчало блестящее лезвие. Это произошло так быстро, что все вокруг на миг замерли.

Юкия, выхватив меч, совершенно спокойно вонзил его в грудь нападавшего. На лице его не дрогнул ни один мускул, он даже, кажется, не смотрел на своего противника. Великолепный, точно рассчитанный удар.

Обезьянка растерянно переводила взгляд с лезвия, торчавшего из груди, на Юкию. Изо рта вдруг вырвался пузырек воздуха, лопнул, и хлынула кровь. Морда обезьянки исказилась от боли и ненависти, и она протянула дрожащую лапу к Юкии. Тот не двинулся с места.

Заметив, что лапа и зажатое в ней оружие никак не дотянутся до цели, обезьянка разочарованно скривила морду. Ее губы задрожали, и она тихонько выдохнула:

– Ё… та…

И тут Юкия разом потерял свое напускное равнодушие. Обезьянка рухнула ему под ноги. Когда очнувшиеся воины оттащили зверя, тот уже не дышал.

Меч вынули из тела, с него на лестницу капала кровь. В лапах обезьяны был зажат кинжал с черным прозрачным камешком и рукоятью, обвитой голубым шнуром.

– Господин Юкия, вы целы? Не ранены?

Это подскочил взволнованный Харума. Но тот не отвечал, молча глядя на испустившего дух врага – наполовину человека, наполовину обезьяну.

На дрожащих ногах к брату подбежал Юкити.

– Братец, ты как? Что с тобой?

Юкия посмотрел на него. Брату показалось, что он на миг скользнул взглядом по обезьяне, будто сравнивая, но после лишь тяжело вздохнул:

– Ничего… Похоже, среди нас могут еще скрываться обезьяны в человеческом облике. Проверьте всех на умение превращаться.

Отвернувшись от тела врага и от брата, Юкия снова пошел вперед, раздавая указания воинам. На обезьянку он больше не смотрел.

Заключение. Случайный росток

Наступил сезон алых опадающих листьев, и в воздухе чувствовался сладковатый аромат. Надзукихико, сидя на веранде Сиондзи, рассеянно разглядывал садик, где росли лечебные травы.

Прохладный ветер срывал с ветвей покрасневшие кленовые листья. Они поблескивали, отражая лучи закатного солнца, а падая на мокрую от вчерашнего дождя черную землю, создавали узор из алых пятен.

Год назад пейзаж показался бы Надзукихико прекрасным. Вот только сейчас сочетание красного и черного воскрешало в памяти ту ночь у ворот Кин-мон. На обгоревшей черной земле – кровь, словно яркие цветы на дороге, ведущей в ад.

После нападения обезьян прошло всего три месяца, но благодаря тому, что землетрясения прекратились, восстановление призамкового города шло быстро, и люди постепенно стали возвращаться в Тюо. Двор тоже планировал переехать из Рёунгу назад, на гору Тюо.

План штаба – сделать дворец Рёунгу западней для обезьян – так и не стал известен широким массам. Распространили версию о том, что войско, направившись на подмогу к Кин-мон, заметило что-то странное во дворце и отразило атаку врага. Юкия, давший приказ вернуться, теперь знаменит как проницательный офицер.

Даже узнав о поступке Юкии, Надзукихико не мог его упрекать. Это было бы бессмысленно, к тому же он сам назначил юношу в штаб и вообще притащил сюда мальчика, который хотел спокойно жить в своей деревеньке. Ничего не получилось так, как было задумано.

Наконец-то приняли решение возвести молодого господина на престол. Поскольку воплощение Золотого Ворона – нынешний правитель – жив и здоров, это должны оформить как передачу власти.

На первый взгляд все шло мирно. Народ верил, что под властью нового Золотого Ворона, доказавшего свое право на титул, удастся вернуться к прежней жизни. Однако на самом деле их мир неуклонно шел к разрушению, а истинный Золотой Ворон по своей сути оказался недоделанным божеством.

Благодаря тому, что герой поделился с ним силой, прорехи, возникшие после Великого землетрясения, исчезли. Став новым Ямагами, герой вернул окаменевшим воротам Кин-мон прежний вид и снова их запер. Молодой господин мог их открыть, если бы ему захотелось, но бог явно собирался как можно сильнее сократить свое общение с ятагарасу. Он сам не вызывал воронов, а когда они приходили по собственной воле, показывался, только чтобы уладить дело.

Если он будет богом на одно поколение, сколько еще продержится Ямаути? А если и новый Ямагами исчезнет, что станет со страной? О чем бы ни думал молодой господин, все мысли сходились к одному.

– Ну и лицо у тебя!

Кто-то набросил ему на плечи накидку. Это тихонько подошла Хамаю. Она всегда носила одежду из тонкой ткани, а тут вдруг закуталась в плотную куртку, какую носят горожане. Она волновалась о молодом господине, но у самой вид был цветущий.

– Так о чем ты переживаешь?

Надзукихико поднял голову, чтобы посмотреть на супругу, но тут же, не вынеся ее взгляда, закрыл лицо руками.

– Какой же глупый этот обезьяний бог – истребил все племя ради мести. И какой же я трус и подлец, что все забыл! Как я могу править ятагарасу, стать над ними старейшиной? Это ужасный обман.

Сейчас он ненавидел то время, когда наивно не вдумывался в суть своей проблемы, ограничиваясь осознанием, что он истинный Золотой Ворон.

– Нашей стране конец.

– Перестань так говорить!

– Но я не должен был забывать! Не должен был убегать! Без памяти я не могу ни оправдаться, ни извиниться. Я забыл то, что не должен был забывать. Какой же я Золотой Ворон?

Хамаю села рядом с ним и устало скрестила на груди руки.

– Пусть Ямаути уже не сможет существовать как прежде. Возможно, мы не сохраним человеческий облик. Но ведь это не значит, что ятагарасу полностью вымрут. Я уверена, наш народ будет упрямо жить дальше, пусть и в новой форме. Не впадай в отчаяние, Надзукихико. Что изменится, если твой мир рухнет, а ты потеряешь надежду? Не переоценивай свое горе. Для других это мелочь.

И она беззаботно расхохоталась, пока Надзукихико задумчиво смотрел на нее.

– И почему ты такая сильная?

Даже узнав, зачем пришли обезьяны, Хамаю, и глазом не моргнув, лишь кивнула: «Ясно». Надзукихико искренне недоумевал, откуда берется ее сила, но его супруга только усмехнулась:

– Да просто я тоже делала дурацкие ошибки и училась на них. Посмотри на меня.

Она ласково прикоснулась к его подбородку.

– И ятагарасу, и Ямагами сходят с ума, потому что пытаются оставаться богами. А что плохого в желании быть простым вороном?

– Простым вороном? Мне?

– Конечно. У обычных ятагарасу нет сверхъестественных способностей, как у тебя. Они просто живут. И у них это получается, – настойчиво повторила она. – Если честно, мне совершенно все равно, кто ты – истинный Золотой Ворон или то, что осталось от божества. Для меня ты близкий друг и мой дорогой супруг. И мне этого вполне достаточно.

В ее словах не было притворства.

– И ятагарасу для тебя то же самое. Если они не смогут больше принимать человеческий облик, ты перестанешь их любить?

– Нет.

– Вот видишь. Так пусть все разрушается. Речь лишь о том, что все примет иную форму.

Надзукихико изумленно смотрел на Хамаю.

– Я никогда не думал об этом с такой точки зрения.

Она весело рассмеялась.

– Знаешь, в детстве, еще в Южном доме, у меня была необычная ипомея асагао. Среди торговцев и аристократов многие увлекались выращиванием цветов редких оттенков или формы. Мою ипомею подарил кто-то из горожан. Она была махровая, с узором на лепестках – будто тончайшая вышивка. Розовые пятнышки, как утренняя заря, смотрелись невыразимо мило. Но такие цветы обычно очень подвержены болезням. Я лишь чуть-чуть перелила воды, а у нее загнили и заплесневели корни, и корневище погибло. Я ужасно расстроилась.

Потом Хамаю выгнали из родного дома, и ей пришлось вести жизнь простолюдинки, так что стало не до ипомеи. Она и забыла об этом, а через несколько лет, вернувшись в разрушенную усадьбу, вдруг заметила в саду пышно цветущую, удивительно яркую голубую ипомею. Оказалось, что в прошлом ее необычный цветок уронил в землю семечко, которое проросло, вернувшись к своей дикой форме.

– Это растение вовсе не было каким-то особенно утонченным, как моя первая ипомея. Но она была сильная и красивая.

Хамаю не отрывала глаз от солнечных лучей на улице.

– Возможно, ты сам своей рукой погубил необычную ипомею. Но она успела уронить на землю семена. Рано расстраиваться. Изменения не обязательно должны быть плохими.

Она продолжала:

– До семи лет я была уверена, что не научусь оборачиваться птицей. К тому же мне объясняли, что это вульгарно. А на самом деле оказалось, что ничего ужасного в этом и нет. Я смогла вести обычную жизнь горных воронов, а летать оказалось приятно. Тогда-то я и узнала, что укрыться в усадьбе, будучи дочерью аристократа, все равно что запереть себя в тесной клетке. Да и мне гораздо больше нравилось кружить по небу на собственных крыльях. А еще, если быть внимательным и упорным, решение может прийти с совершенно неожиданной стороны.

Хамаю внезапно замолчала и почесала пальцем щеку. Ее взгляд вдруг потерял свою уверенность, и она выглядела смущенной и растерянной, хотя и старалась это смущение скрыть.

– Я не хотела говорить, потому что думала, что ничего не получится… Но кажется, все в порядке, так что скажу.

Надзукихико недоверчиво разглядывал непривычно оробевшую супругу.

– Что?

– Во сне ко мне приходила Тамаёри-химэ, и она велела тебе передать, что у нее для тебя есть маленький подарок в благодарность.

– Что?!

– Скоро я переберусь в родильный дом.

Глядя на оторопелого супруга, Хамаю улыбнулась, показав белые зубки, и ласково погладила свой живот.

* * *

Еще утро, а цикады уже трещат. Устало думая о том, что днем наверняка опять будет жарко, Акэру направлялся в одну из комнат Кэйсоин, торопясь успеть до начала занятий.

– Уж сегодня-то я заставлю тебя прийти, Юкия!

Но, глядя на мрачное лицо вставшего из-за стола Юкии, он тут же раскаялся. Друг выглядел так, будто ему ни разу в жизни не приходилось улыбаться. За его здоровьем следят, так что физически все в порядке. Он не похудел, на плохое самочувствие не жалуется. И при этом юноша поразительно изменился.

Молодой господин без помех взошел на престол и занял место Золотого Ворона. Юкия по-прежнему служил в общевойсковом штабе, преподавал в Кэйсоин и одновременно был правой рукой правителя. Однако из глаз его не уходило напряжение, а ближайший помощник Харума утверждал, что новые подчиненные даже стали пугаться своего командира. Акэру тоже замечал, что после гибели Сигэмару Юкия совершенно перестал улыбаться.

А самым странным было то, что он ни разу не явился поприветствовать юную дочь правителя, вылупившуюся в самом начале лета. Хамаю родила дочь, которую теперь переселили в Сиондзи. Супруга правителя осталась там, попросив Золотого Ворона сначала уделить все внимание восстановлению двора. Конечно, охрану усилили, однако жили они почти как простолюдины. А ребенка стали ласково называть Девицей из Сиондзи.

Хотя некоторые досадовали из-за рождения девочки вместо мальчика, больше всех обрадовался дочери Его Величество. Радовался так, что близкие ему люди удивлялись.

Ятагарасу праздновали три события, связанные с рождением ребенка: кладку – когда мать откладывала яйцо; вылупление – когда птенец выбирался из яйца спустя три месяца насиживания; и очеловечивание – когда он впервые принимал человеческий облик.

В день кладки радовались тому, что мать благополучно снесла яйцо, ее поддерживали, поскольку ей еще предстояло его насидеть. Но в посемейные книги в строку даты рождения заносился именно тот день, когда птенец выбирался из скорлупы, – его и праздновали наиболее пышно у всех сословий.

Младенцы ятагарасу чаще всего погибали именно при вылуплении. Нередко случалось так, что птенец, не сумев разбить скорлупу, остывал, так и не увидев солнечного света. Когда скорлупа только начинала трескаться, птенцу помогали мать или нянька-наседка, но даже если они слишком торопились, то птенец сразу слабел. Вот почему праздновали вылупление, когда младенец, преодолев все трудности, благополучно выбирался из яйца.

Однако для аристократов пребывание в птичьем облике считалось постыдным, и на этой стадии с ребенком не мог увидеться даже его отец. Обычно месяца через три малыш уже начинал принимать человеческий облик, поэтому пышнее всего праздновали очеловечивание, объявляя об этом во всеуслышание.

Наследница вылупилась чуть раньше, чем надо, и все волновались, вырастет ли она здоровой. К счастью, птенец развивался отлично и на днях наконец научился оборачиваться.

Нацука расстроился, узнав, что родилась девочка, однако после первой же встречи изменил свое отношение и стал часто навещать племянницу, осыпая ее подарками.

Обычно такое запрещалось, но и Итирю, и Тихая прибегали тайком взглянуть на малышку, и в конце концов даже покинувший гвардию Сумио пришел поприветствовать ее.

И только Юкия, хоть и присылал положенные подарки на все три церемонии, почему-то упрямо не желал приближаться к девице. Наконец за ним отправили Акэру с приказом непременно привести своего капитана во дворец.

– Его Величество сейчас у дочери. Он приказал, чтобы ты наконец пришел выразить свое почтение.

– Но я…

– Хватит уже. Иди скорее.

Похоже, Юкия все еще ходил в ту темную пещеру, пропитавшуюся запахом сгоревших тел его товарищей. Конечно, если бы кто-то заподозрил его в этом, он в ответ бы только рассмеялся. И все же Акэру был уверен, что, увидь Сигэмару нынешнего Юкию, очень бы опечалился и обеспокоился.

В Сиондзи, куда Юкию притащили почти силком, из комнаты доносился веселый смех. Услышав его, он застыл на месте. Лицо его оставалось строгим, в глазах читался страх.

– Нет, я все-таки лучше не пойду.

– Ты ведь уже здесь! – удержал его друг и громко объявил: – Прибыл Юкия!

Изнутри тотчас открыли. В дверях стояла старшая сестра Акэру, которая взяла на себя воспитание Девицы из Сиондзи.

– Очень вовремя! Молодая госпожа как раз изволила проснуться.

– Мы можем войти?

– Я больше не буду сердиться, – рассмеялась Масухо-но-сусуки, но, посмотрев на безмолвного Юкию, посерьезнела.

Тот слегка поклонился, однако глаза на даму не поднял.

– Прошу, входите. – Без лишних слов и в то же время мягко сестра пригласила Акэру и его друга внутрь.

В комнате светло. Дверь в сад была открыта, и задувал приятный ветерок. Под крышей, как это принято у простого народа, повесили стеклянный колокольчик фурин, и он легонько позвякивал на ветру, словно льдинка, создавая ощущение прохлады.

У сплетенной из бамбука колыбели стоял Золотой Ворон с супругой и развлекали младенца. Никто бы и не подумал, что это аристократической семейство – они выглядели просто как молодые супруги.

– Ну наконец-то, бессердечный ты тип! – шутливо сказала Хамаю, и Юкия тихо извинился.

В эту минуту Акэру подумал, что Надзукихико, словно в противоположность Юкии, с рождением дочери оживился и его мимика стала намного богаче. Теперь правитель был больше похож на обычного ятагарасу. Неизвестно, как это отразится на Ямаути и жителях страны, но сам Акэру очень радовался такому изменению.

– Как поживает молодая госпожа? – спросил он.

Золотой Ворон поднял брови:

– Не плачет и не доставляет особых хлопот, но при этом и не улыбается.

– Что ж, лицом она вся в отца, значит, это из-за тебя она такая неприветливая.

Юкия, однако, невесело смотрел на поддразнивавших друг друга супругов. Акэру сжал губы, ухватил друга за плечо и подтолкнул к колыбели.

– Ты что делаешь?! – Растерянный голос прозвучал слишком громко, и, видимо, поэтому юная госпожа пристально посмотрела на Юкию.

Акэру снова восхитился: сколько раз он ни смотрел на нее – какая же она миленькая! У нее такие щечки, словно только что изготовленные сладости дайфуку-моти!

Те младенцы, которых Акэру доводилось видеть после очеловечивания, все равно чем-то походили на птенцов, у многих из них волосики были еще редкие. Однако у юной госпожи волосы с самого начала росли красивые, черные, а уж личико – пусть он и смотрел на нее пристрастными глазами близкого родственника – выглядело чрезвычайно милым.

Но больше всего впечатляли восхитительно огромные глаза. У девочки уже отросли длинные ресницы, и когда она моргала, то казалось, вот-вот раздастся хлопанье.

Как и сказала Хамаю, лицом молодая госпожа пошла в отца, Золотого Ворона, и в то же время в блеске ее глазенок чувствовалась и кровь матери. Огромные зрачки были так черны, что иногда отливали синевой. Никакие драгоценные камни не давали такого блеска. И вот эти глазки внимательно уставились на Юкию.

Тот затаил дыхание. Его спина напряглась. И вдруг крошечная госпожа – та самая, на чьем личике еще почти никогда не появлялась улыбка, – вдруг счастливо рассмеялась.

Никем не виданная улыбка была подобна восходящему солнцу, в одно мгновение расцветшему бутону – она всех вокруг делала безусловно счастливыми.

– Малышка улыбнулась! – радостно воскликнул Золотой Ворон, а Хамаю дотронулась до щечки девочки пальцем.

– Это, конечно, моя собственная дочь, и все-таки она милее всех на свете!

– Согласен! – серьезно кивнул ее супруг, и Хамаю улыбнулась ему, как вдруг, взглянув на Юкию, застыла.

– Юкия! Что с тобой?

Услышав изумление в ее голосе, Акэру тоже посмотрел на Юкию и ахнул.

Тот плакал. Растерянно глядя на молодую госпожу, он плакал, и из глаз его текли одна за другой прозрачные слезы.

Он и сам не понимал, почему рыдал. Даже гибель Сигэмару он принял без слез, а при виде драгоценного улыбающегося личика, от несказанной красоты девочки слезы сами полились из глаз.

Вдруг он заметил в саду цветок. В траве цвел яркий, свежий цветок ипомеи насыщенного синего цвета, и на его лепестке сверкала, отражая солнечный луч, росинка.

Он ведь и раньше видел этот сад, но до сего момента не замечал ни распустившегося цветка, ни густого оттенка его лепестков. Словно за эти несколько мгновений весь мир окрасился в другие цвета.

Лето пришло. Только теперь Юкия заметил, что сезоны сменили друг друга и прошел целый год.

Примечания

1

Об этом рассказывается в четвертой книге цикла, «Ворон из пустого гроба».

2

Ямабуси – горные монахи-отшельники. Считалось, что их облик могут принимать тэнгу.

3

Смута годов Онин (1467–1477 гг.) – сражения за власть между различными кланами феодалов даймё, которые сопровождались также общественными бунтами.

4

Ликорис (яп. хиган-бана или мандзю-сягэ) – цветок из семейства амариллисовых. Цветет в дни осеннего равноденствия на кладбищах, когда поминают предков, поэтому в Японии считается, что этот цветок указывает мертвым дорогу домой, а потом обратно, в загробный мир.

Content

Тисато Абэ
Да здравствует ворон!

Словарь страны Ямаути

Персонажи

Глава первая. Открытие ворот

Глава вторая. Обвинение

Глава третья. Исцеление

Глава четвертая. Заблуждение

Глава пятая. Успешное завершение

Заключение. Случайный росток

Примечания