Лори Холс Андерсон

Говори

SPEAK by Laurie Halse Anderson

Copyright © 1999 by Laurie Halse Anderson

Published by arrangement with Farrar Straus Giroux Books for Young Readers, an imprint of Macmillan Publishing Group, LLC. All rights reserved.

Cover illustration by Max Reed

© А. Глебовская, перевод на русский язык, 2022

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2023

Дорогие друзья!

Двенадцать лет? С публикации «Говори» прошло двенадцать лет?

Не может быть.

Да, я с тех пор вырастила четверых детей. Трижды переезжала. Написала шесть романов. На лице у меня стало больше морщин, на костях – мяса. Но двенадцать лет? Не верю.

А невозможным мне это кажется потому, что в глубине души я осталась четырнадцатилетней. Отчетливо помню, как испытывала все те же чувства, что и Мелинда, – и до сих пор удивляюсь, глядя на дату выдачи в своих водительских правах. Помню тревоги, волнение, смятение. Помню, каково это, когда тебе затыкают рот.

Как и многие из вас.

За прошедшие десять лет я выступила с рассказами о своей книге перед полумиллионом школьников, если не больше. Я сбилась со счета, сколько мне прислали живых и электронных писем, а уж слез, пролитых на моем плече читательницами, которым проблемы Мелинды особенно близки, мне и вовсе не сосчитать. Вам всем очень хочется говорить. Было бы еще рядом побольше взрослых, готовых слушать.

Хочется думать, что «Говори» хоть немного помогает вам обрести голос. Но эта книга – только инструмент. Настоящие герои – это те из вас, которые добрались до самых глубин, до давних страхов, позора, депрессии, гнева – и нашли в себе смелость об этом рассказать. Их я уважаю от всей души.

Майя Анджелу пишет в своей книге «Сердце женщины»: «Если повезет, одна-единственная фантазия способна в корне изменить миллион реальностей».

Мне не просто повезло. Эта книга помогла целому поколению читателей сделать несколько шагов по долгой дороге взросления. А вы, в свою очередь, помогли мне идти по моей дороге. Какое же это счастье.

Никогда не теряйте смелости. Говорите.

Лори

Слушай

Вы пишете нам

из Хьюстона, Бруклина, Райя в штате Нью-Йорк,

Лос-Анджелеса, из Вездеиповсюду в Штатах на электронную почту в My

Space Face

Book

шепчет живой журнал

сто тысяч нашептанных слов Мелинде и

мне.

Вы:

И меня изнасиловали

это было в седьмом классе

в десятом, летом после выпуска

на вечеринке.

мне было шестнадцать

мне было четырнадцать

мне было пять, продолжалось три года

я его любила

я его и не знаю.

Это брат лучшей подруги,

дедушка, папа, мамин бойфренд,

знакомый

родственник

тренер

в тот вечер с ним познакомились, и…

они вчетвером один за другим, и…

я парень, со мной тоже было, и …

…Я забеременела, от дочери отказалась………

с тобой это тоже было?

Тоже?

Вы:

меня не насиловали, но

отец пьет, но

не могу говорить, но

брата убили, но

я совсем одна, но

родители развелись, но

все вместе, я одна, но

нас выселили из дому, но

у меня есть тайны – скопились за семь лет

и я режу вены

друзья тоже режут

мы режем режем режем

чтобы вытекла боль

…пятилетнего двоюродного братишку изнасиловали – он слетел с катушек…

а вы думаете о самоубийстве?

хотите его убить?

Вы:

Мелинда как одна моя подруга

нет она скорее как

(я)

я МелиндаСара

я МелиндаРожелио я МелиндаМеган

МелиндаЭмберМелиндаСтивенТориФилиппНавдияТиараМатеоКристинаБет

все еще больно, но

но

но

но

книга проникла под кожу

все еще больно от боли, но

ваша книга проникла под кожу.

Вы:

Я читала и плакала.

Я читала и смеялась —

я дура?

Я села с этой девчонкой…

ну, с этой девчонкой…

села рядом с этой девчонкой, с ней никто не садится

а я чирлидерша, так что вот.

«говори» изменила мою жизнь

проникла под кожу

я стала думать

про вечеринки

у меня

крылья от этой книги

я открыла рот

шепотом, в голос

закатала рукава я

не могу говорить, но

я пытаюсь.

Вы мне напомнили, кто я есть.

Спасибо.

P. S. Мы в классе будем это анализировать до смерти.

Я:

Я:

Я: в слезы.

Стихотворение, за вычетом первой и последней строфы, составлено из строк и слов, взятых из тысяч электронных и обычных писем, которые Лори получила за последние двенадцать лет.

Хочу от души поблагодарить тех, кто прочитал черновые варианты романа и помог мне продолжить работу:

Союз детских писателей округа Бакс, Марни Брукс, Хиллари Хомзи, Джоанн Пулья, Стефани Андерсон, Мередита Андерсона и Элизабет Майксел, талантливого и чуткого редактора.

Спасибо, спасибо.

Посвящается Сэнди Бернстайн – она помогла мне обрести голос и моему мужу Грегу – он слушает

Первая четверть

Добро пожаловать, старшеклассники

Первое утро в старшей школе. Что это значит? Семь новых тетрадок, идиотская юбка и резь в желудке.[1]

Школьный автобус подкатывает к моему углу. Дверь открывается, я захожу. Внутри пока пусто. Водитель трогается, а я еще стою в проходе. Куда сесть? На заднем ряду я не привыкла. Пойду в середину – может подсесть кто-то незнакомый. Сяду впереди – решат, что я маленькая, но, с другой стороны, так я хоть встречусь взглядом с кем-то из друзей, если они вдруг надумают со мной поговорить.

Ученики заходят по четыре-пять человек. Двигаются по проходу, и те, с кем мы в средней школе делали лабораторные или ходили в спортзал, бросают на меня злые взгляды. Я закрываю глаза. Этого и боялась. Вот последняя остановка, и только я осталась без соседа.

На подъемах водитель переключает передачу. Двигатель лязгает, в ответ парни на заднем ряду матерятся. Кто-то переборщил с одеколоном. Я пробую открыть окно, но задвижку заело. Парень, сидящий сзади, разворачивает завтрак, швыряет обертку мне в затылок. Обертка падает мне на колени – типа смешно.

Рабочие закрашивают вывеску перед школой. До кого-то из школьного совета доперло, что «Троянцы» – название презервативов, и наше самоназвание решили поменять на «Синих дьяволов». Тоже не ах, но хотя бы понятно, о чем речь. Цвета нашей школы останутся прежними – серый и красный. И совету не придется раскошеливаться на новую форму.[2]

Ученикам постарше разрешают валандаться где хочешь до самого звонка, а девятиклассников сгоняют в актовый зал. Мы тут же разбиваемся на кланы: «Качки», «Выпендрежники», «Ботаники», «Чирлидерши», «Человеческие отбросы», «Понаехали тут», «Будущие фашисты Америки», «Блондинки», «Вашим и нашим», «Страдающие художники», «Трагики», «Готы», «Громилы». Я без клана. Последние недели августа я убила на то, что смотрела дурацкие мультики. Не появлялась в супермаркете, на озере, в бассейне, не отвечала на звонки. В старшую школу я явилась не с той прической, не в той одежде, не с теми мыслями. Подсесть мне не к кому.

Я – Сама по Себе.

Искать бывших друзей бессмысленно. Наш клан, «Простушки», распался, обломки втягиваются во фракции-конкуренты. Николь прибилась к «Качкам», они сравнивают травмы от летних соревнований. Айви челночит между «Страдающими художниками» с одной стороны прохода и «Трагиками» – с другой. С нее станется пристать к обоим. Джессика переехала в Неваду. Невелика потеря. Она в основном только с Айви и дружила.

За спиной у меня ржут так громко, что я понимаю: ржут надо мной. Не удержаться. Поворачиваюсь. Это Рейчел, а вокруг нее девчонки, которые покупали одежду явно не в нашем задрипанном супермаркете. Рейчел Брюйн, моя бывшая лучшая подруга. Смотрит куда-то мне за левое ухо. К горлу подползают слова. Мы с ней вместе страдали в скаутских лагерях, она научила меня плавать, все понимала про моих родителей, не смеялась над моей комнатой. Если есть в этой галактике человек, которому мне до боли хочется все рассказать, то это Рейчел. В горле жжет.

Она на миг встречается со мной взглядом. «Ненавижу тебя», – произносит без звука. Поворачивается ко мне спиной, смеется с подругами. Я закусываю губу. Не буду про это думать. Мерзко, но все уже позади, и я не буду про это думать. На губе проступает кровь. Металлического вкуса. Нужно присесть.

Я стою в центральном проходе актового зала, раненая зебра из статьи в «Нэшенел джиографик», ищу кого-нибудь, хоть кого, с кем можно сесть рядом. Приближается хищник: короткая серая стрижка качка, на шее свисток, шея шире черепа. Может, учитель по обществознанию, которого наняли тренировать любителей кровавого спорта.

Мистер Череп:

– Садись.

Плюхаюсь куда попало. Еще одна раненая зебра поворачивается, улыбается мне. Во рту у нее ортодонты нашуровали тысяч на пять, зато туфли супер.

– Я Хезер, из Огайо, – говорит она. – Новенькая тут. А ты?

Ответить я не успеваю. Свет гаснет, начинается промывка мозгов.

ПЕРВЫЕ ДЕСЯТЬ ПУНКТОВ, ПО КОТОРЫМ ВАМ ВРУТ В СТАРШЕЙ ШКОЛЕ

1. Наше дело – вам помогать.

2. У вас всегда хватит времени попасть в класс до звонка.

3. За соблюдением дресс-кода будут строго следить.

4. Курение в школе запрещено.

5. Наша футбольная команда в этом году выиграет чемпионат.

6. Здесь от вас ждут большего.

7. Ваш тьютор всегда готов вас выслушать.

8. Расписание составляли ради вашего удобства.

9. Шифр от вашего шкафчика никто не знает.

10. Вы будете вспоминать эти годы с радостью.

Мой первый урок – биология. Класс я найти не могу и получаю первое замечание за то, что шатаюсь по коридору. 8:50 утра. До выпуска 699 дней и 7 уроков.

У нас лучшие учителя…

У учительницы английского нет лица. Нечесаные колючие патлы падают на плечи. От пробора до ушей они черные, дальше, до посеченных концов, неоново-оранжевые. Я не могу решить, то ли она довела свою парикмахершу, то ли постепенно превращается в махаона. Буду звать ее Волосатой.

Волосатая убивает двадцать минут на перекличку, потому что отказывается на нас смотреть. Сидит, нагнувшись над столом, так что лицо занавешивают патлы. Оставшуюся часть урока она пишет на доске и зачитывает в пустоту список обязательной литературы. Хочет, чтобы мы каждый день делали записи в дневниках, но обещает, что читать не будет. Я пишу про то, какая она неадекватка.

На обществоведении тоже нужно вести дневник. Видимо, им эти дневники продали с хорошей скидкой. В девятый раз за девять лет изучаем американскую историю. Будут проверять, как мы читаем карту, неделя на индейцев, Христофор Колумб ко Дню Колумба, переселенцы ко Дню благодарения. Каждый год говорят, что мы доберемся до современности, но мы всегда застреваем на Промышленной революции. В седьмом классе доплелись до Первой мировой войны – кто б мог подумать, что была война со всем миром? Нужно побольше каникул, чтобы учителя обществознания успевали следить за новостями.

У меня обществоведение ведет Мистер Череп, тот самый, который рявкнул, чтобы я села. Теперь он ко мне особенно ласков:

– Я тебя приметил. Сядь на первую парту.

И я рада вас видеть снова. Наверняка страдает от посттравматического расстройства. Вьетнам или Ирак – одна из этих войн в телевизоре.

У всех на виду

После обществоведения отыскиваю свой шкафчик. Замок не сразу, но открывается. Вливаюсь в поток, который направляется обедать, и плыву по коридору до самой столовой.

Знаю по опыту, что в первый день в старшей школе еду с собой лучше не приносить. Не знаешь же заранее, как тут принято. Бумажные пакеты – скромно, как положено на окраинах, – или суперские пластмассовые контейнеры? Термомешки – они что: хипстерская потуга спасти планету или признак мамаши-наседки? Остается одно – купить себе еды. Заодно успеваю осмотреть зал на предмет благожелательного лица или незаметного уголочка.

Полный обед – индейка с порошковым пюре и соусом, квелый зеленый салат и печенье. Как попросить что-то другое, я не знаю, так что просто пододвигаю поднос и жду, когда его загрузят. Двухметровый старшеклассник передо мной как-то умудряется раздобыть три чизбургера, чипсы и два шоколадных рулета, причем без единого слова. Видимо, морзянка с помощью глаз. Нужно разобраться. Иду за Баскетболиной в зал.

Вижу кое-кого из друзей – раньше их считала друзьями, – но они все отворачиваются. Думай, думай быстрее. Вон эта новенькая, Хезер, читает у окна. Можно сесть напротив. Или забиться за мусорный бак. Или сразу выбросить в него свой обед и прямиком к двери.

Баскетболина кивает друзьям – они заняли целый стол. Понятное дело. Баскетбольная команда. Они приветственно матерятся – странный способ поздороваться, принятый у прыщавых парней-спортсменов. Он улыбается, кидает им рулет. Я пытаюсь проскользнуть мимо.

Шмяк! Шматок пюре с соусом шлепается мне прямо на середину груди. Все разговоры умолкают, вся столовая фыркает, лицо мое выжигается у них на сетчатке. Теперь быть мне навеки «этой, которую в первый день пюре заляпали». Баскетболина извиняется и говорит что-то еще, но четыреста человек начинают ржать одновременно, а читать по губам я не умею. Бросаю поднос и рывком к двери.

Из столовки выскакиваю на такой скорости, что тренер по легкой атлетике сразу застолбил бы меня в университет. Не свезло – дежурный по столовой нынче Мистер Череп. А Мистеру Черепу до лампочки девицы, способные пробежать стометровку меньше чем за десять секунд, если только при этом в ногах у них нет футбольного мяча.

Мистер Череп:

– Вот и встретились снова.

Я:

А станет он слушать, если сказать: «Мне нужно пойти домой переодеться» или «Вы видели, что натворил этот козел»? Разбежалась. Я молчу.

Мистер Череп:

– И куда это ты собралась?

Я:

Проще без ответа. Закрыть варежку, молчать в тряпочку, заткнуться. Вся эта хрень по телевизору – про нужно разговаривать и выражать свои чувства – вранье. Никто на самом деле не хочет слушать, что ты там имеешь сказать.

Мистер Череп делает пометку в блокноте.

– Я тебя увидел и сразу понял: беда. Я тут двадцать четыре года работаю, в глаза посмотрел – и сразу понял, что у учащегося в голове. Больше предупреждать не буду. Пишу тебе замечание за то, что шляешься по коридору без разрешения.

Убежище

Обед сменяется уроком рисования, как кошмар тихим сном. Класс в дальнем конце здания, там высокие окна, выходящие на юг. Солнце в Сиракузах большая редкость, поэтому класс построили так, чтобы света туда попадало побольше. Здесь пыльно, но каким-то опрятным образом. На полу присохшая краска во много слоев, на стенах наброски: психованные подростки и толстые щенки, на полках тонны глиняных горшков. По радио – моя любимая станция.

Мистер Фримен настоящий урод. Здоровенное тело престарелого кузнечика, прямо такой цирковой ходок на ходулях. Нос – кредитка, засунутая между глаз. Но когда мы заходим, он нам улыбается.

Сам он скрючился над гончарным кругом, руки в красной глине.

– Добро пожаловать на единственный предмет, который учит выживанию, – говорит он. – Добро пожаловать в мир Искусства.

Я сажусь за парту поближе к его столу. На этом уроке мы вместе с Айви. Она сидит у двери. Я не свожу с нее глаз, пытаюсь заставить ее взглянуть на меня. Такое показывают в кино – человек чувствует, когда на него смотрят, помимо воли оборачивается и что-то говорит. Но либо вокруг Айви силовое поле, либо лазер моего взгляда слабоват. Она не оглядывается. Вот бы сесть с ней рядом. Она разбирается в искусстве.

Мистер Фримен останавливает круг и, не вымыв рук, берет кусок мела. «ДУША» – пишет он на доске. С надписи сухой кровью стекает глина.

– Именно здесь вы сможете, если дерзнете, отыскать свою душу. Сможете прикоснуться к той части себя, на которую никогда не дерзали взглянуть. Не надо меня просить показать вам, как рисуют лицо. Просите помочь вам поймать нужный ветер.

Я украдкой оглядываюсь. Телеграф системы «брови» работает вовсю. Дядя больной на голову. Он наверняка видит, наверняка знает, что мы думаем. Но не умолкает. Говорит, что мы закончим школу, умея читать и писать, потому что потратили миллион часов на то, чтобы обучиться читать и писать. (Тут бы я с ним поспорила.)

Мистер Фримен:

– А не лучше ли было бы потратить это время на искусство: живопись, ваяние, графику, пастель, масло? Неужели слова и цифры важнее образов? Кто это сказал? Алгебра что, способна довести до слез? (Поднимаются руки – решили, что он ждет ответов.) Страдательный залог что, способен выразить сокровенные чувства? Если вы сейчас не приобщитесь к искусству, вы так и не научитесь дышать!

И дальше в том же духе. Если он не уверен в ценности слов, зачем столько их тратит? Я на некоторое время отключаюсь, всплываю вновь, когда он поднимает повыше огромный глобус, на котором не хватает половины северного полушария.

– Может мне кто сказать, что это такое?

– Глобус? – неуверенно раздается с задних рядов.

Мистер Фримен закатывает глаза.

– Дорогая скульптура, которую кто-то из учеников уронил, а потом платил из своих денег – иначе ему не выдали бы аттестат? – предполагает кто-то еще.

Мистер Фримен вздыхает.

– Никакого воображения. Вам сколько там, тринадцать лет? Четырнадцать? Вы уже позволили выбить из вас весь творческий потенциал! Это старый глобус, я давал его дочерям – попинать по мастерской, когда на улице было слишком мокро. И вот однажды Дженни стукнула ногой по Техасу, и все Соединенные Штаты рухнули в море. И вуаля – идея! Этот сломанный шарик воплощает в себе очень мощные символы – можно нарисовать, как люди убегают из этой дыры, а пес с мокрой пастью откусывает кусок Аляски – тут море возможностей. Ценнейшая вещь, но вы мне достаточно важны, чтобы с вами ею поделиться.

Чего?

– Каждый из вас достанет из глобуса по кусочку бумаги. – Он обходит класс, и мы все достаем из центра Земли по красному клочку. – На каждом кусочке написано слово, название предмета. Надеюсь, вам он понравится. До конца года вы будете превращать этот предмет в произведение искусства. В скульптуру. В набросок, папье-маше, резьбу по дереву. Если в этом году я все-таки помирюсь с учителем информатики, вы сможете заниматься дизайном в компьютерном классе. Но главное вот что: к концу года каждый должен сообразить, как заставить свой предмет разговаривать, выражать определенную эмоцию, говорить с каждым из тех, кто на него посмотрит.

Слышны стоны. А у меня екает сердце. Неужели правда? Очень уж здорово звучит. Он останавливается у моей парты. Я запускаю руку на самое дно глобуса, вытаскиваю бумажку. «Дерево». Дерево? Слишком просто. Рисовать дерево я научилась еще во втором классе. Лезу за другой. Мистер Фримен качает головой.

– Не-а, – говорит он. – Ты выбрала судьбу, поздно ее менять.

Вытаскивает из-под гончарного круга ведро с глиной и кусками величиной в кулак кидает ее каждому. Потом делает радио погромче и смеется:

– Вот путешествие и началось.

Español

Учительница испанского решила весь год вообще не разговаривать с нами по-английски. Это и смешно, и полезно – так проще ее игнорировать. Общается она выразительными жестами и мимикой. Не урок, сплошные шарады. Она произносит фразу по-испански, подносит ладонь ко лбу тыльной стороной.

– У вас температура! – орет кто-то с места.

Она качает головой, повторяет тот же жест.

– У вас голова кружится!

Нет. Она выходит в коридор, влетает в дверь – деловитая, рассеянная. Поворачивается к нам, будто бы удивляется, потом снова подносит ладонь ко лбу.

– Вы заблудились!

– Вы сердитесь!

– Вы пришли не в ту школу!

– Вы попали не в ту страну!

– Вы не на той планете!

Она пробует еще раз, так въезжает себе в лоб, что даже покачивается. Лоб уже по цвету как губная помада. Догадки продолжают поступать:

– Вы не можете поверить, что нас тут так много!

– Вы разучились говорить по-испански!

– У вас мигрень!

– У вас будет мигрень, если мы не догадаемся!

Она в отчаянии записывает на доске: «Me sorprende que estoy tan cansada hoy». Никто не знает, что это значит. Мы не понимаем по-испански – затем и пришли, чтобы научиться. Наконец какой-то умник достает испано-английский словарь. Остаток урока мы пытаемся перевести это предложение. К звонку получается вот что: «Устать день удивить».

Домашка

Первые две недели проходят без термоядерной катастрофы. Хезер из Огайо подсаживается ко мне за обедом, звонит, чтобы обсудить домашку по английскому. Говорить она может часами. Мне только и надо, что придерживать телефон возле уха и время от времени хмыкать, одновременно щелкая каналами в телевизоре. Рейчел, да и вообще все, кого я знаю уже девять лет, продолжают меня игнорировать. В коридорах меня часто толкают. Несколько раз внезапно вырывали из рук учебники и бросали на пол. Я стараюсь не зацикливаться. Рано или поздно прекратится.

В первое время мама довольно ловко готовила ужин с утра и ставила в холодильник, но я знала, что долго это не продлится. Дома меня ждет записка: «Пицца. 555–4892. Много чаевых не давай». К записке пришпилена двадцатка. У нас в семье отличная система. Мы общаемся с помощью записок на кухонном столе. Я пишу, когда мне нужна канцелярия или надо съездить в супермаркет. Они пишут, когда придут домой и что нужно достать из морозильника. А чего еще говорить-то?

У мамы опять проблемы с персоналом. Мама моя директор в «Эфферте», магазине одежды в центре. Начальник предложил ей филиал, который в супермаркете, но она отказалась. Видимо, ей нравится, как реагируют, когда она говорит, что работает в центре.

– А тебе не страшно? – спрашивают ее. – Я бы ни за что не согласилась.

Маме нравится делать то, от чего другим страшно. Из нее получилась бы отличная укротительница змей.

Но в магазин, расположенный в центре, трудно найти сотрудников. Опять что-то сперли, какой-то хрен написал на входной двери, случаются вооруженные ограбления – поди уговори на такую работу. Вот так-то. Вторая неделя сентября, а у мамы уже Рождество в мыслях. Только и думает, что про пластмассовые снежинки и Санта-Клаусов в красных бархатных костюмах. Если и в сентябре с сотрудниками труба, так что ж будет ближе к праздникам.

Обед я заказываю в 15:10, ем его на белом диване. Не знаю, кто из родителей двинулся кукухой, когда они покупали этот диван. Едят на нем так: поел – перевернул подушки грязной стороной вниз. У дивана два лица: «Мелинда лопает пеперони с грибами» и «В гостиной вообще никакой еды, ясно?». Я жую и смотрю телевизор, пока к дому не подкатывает папин джип. Плюх, плюх, плюх – подушки повернулись красивыми белыми сторонами, сама я бегом наверх. Папа только открыл дверь – а дом уже выглядит таким, каким он хочет его видеть, и меня в нем нет.

В комнате моей обитает инопланетянка. Выглядит она в точности так, как я в пятом классе. У меня, похоже, случилось помрачение мозгов, и я решила, что все должно быть в розочках и вообще розовый – отличный цвет. В этом виновата Рейчел. Она выпросила у мамы разрешение отремонтировать свою комнату, в результате мы обе все у себя поменяли. Николь отказалась напяливать на ночник дурацкую юбочку, а Айви, как всегда, не стала останавливаться на полдороге. Джессика выбрала стиль «чокнутый ковбой». Я застряла посередине, подтибрив у всех понемножку. Единственное, что тут чисто моего, – коллекция мягких игрушек-зайчиков, которую я собрала в детстве, и кровать под балдахином. Сколько Николь меня ни дразнила, балдахин я так и не сняла. Теперь я подумываю, не переклеить ли обои в розочках, но мама обязательно встрянет, папа полезет измерять стены, и они поругаются насчет цвета. Да и в любом случае я не знаю, чего хочу.

Какая там домашка. Кровать так и сигналит: вздремни. Ей не откажешь. Пухлые подушки и теплое одеяло сильнее меня. Ничего не остается, кроме как залечь на боковую.

Слышу: папа включил телевизор. Блям, блям, блям – бросает кубики льда в бокал с тяжелым дном, наливает спиртное. Открывает микроволновку – пицца, наверное, – захлопывает, пищит таймером. Я включаю свое радио – пусть знает, что я дома. Спать я не собираюсь. Есть у меня промежуточная остановка на полдороге ко сну, и там я могу зависать часами. Не нужно даже закрывать глаза, просто лежишь в безопасности под одеялом и дышишь.

Папа делает телевизор громче. Диктор из новостей орет:

– Пятеро погибли при пожаре в доме! Нападение на молодую девушку! В перестрелке на заправке подозревают подростков!

Я скусываю чешуйку кожи с нижней губы. Папа перескакивает с канала на канал, раз за разом смотрит одни и те же сюжеты.

Я вижу себя в зеркале на противоположной стене. Уф. Волосы полностью скрылись под одеялом. Ищу на лице какие-то образы. Может, вставить лицо в дерево, как дриаду из греческих мифов? Два глаза – мутные круги под черными росчерками бровей, ноздри как на поросячьем пятачке, рот – изжеванный ужас. Уж точно не дриада. Никак не могу перестать кусать губы. Мне кажется, что мой рот принадлежит другой девчонке и я ее даже не знаю.

Вылезаю из постели, снимаю зеркало. Убираю подальше в шкаф, лицом к стене.

Наш бесстрашный лидер

Прячусь в туалете, жду, когда минует опасность. Выглядываю в дверь. Директор Директор заметил в коридоре еще одного провинившегося ученика.

Директор Директор:

– А где справка об опоздании, мистер?

Провинившийся Ученик:

– Я за ней как раз иду.

ДД:

– Ходить по коридору без справки не разрешается.

ПУ:

– Знаю и очень волнуюсь. Поэтому и спешу, за справкой.

Директор Директор замирает, лицо у него как у Даффи Дака, которого в очередной раз обдурил Багз.

ДД:

– Ну давай тогда живо за справкой.

Провинившийся Ученик шпарит по коридору – улыбается, машет рукой. Директор Директор уходит в противоположную сторону, проигрывая в голове разговор, пытаясь сообразить, что пошло не так. Я слежу за ним и смеюсь.

Физра

Я бы физкультуру вообще запретила. За унизительность.

Мой шкафчик в раздевалке у самой двери, переодеваться приходится в кабинке в туалете. У Хезер из Огайо шкафчик рядом с моим. Она надевает форму заранее, под одежду. После урока снимает шорты, а футболку оставляет. Я даже переживаю за девчонок из Огайо. Их что, заставляют носить нижние футболки?

Из всех девчонок на этом уроке я знаю только Николь. В старом клане мы особенно не дружили. Когда начались занятия, она едва мне что-то не сказала, но вместо этого опустила глаза и стала завязывать шнурки на кроссовках. У Николь большой шкафчик в укромном, хорошо проветриваемом углу, потому что она в школьной футбольной команде. И переодеваться на людях ей пофиг. Она даже лифчик меняет: в одном, спортивном, ходит на все уроки, в другом – на физкультуру. Никогда не краснеет, не отворачивается, просто стоит и переодевается. Качки – они, видимо, все так. Если ты сильный, тебе плевать, что там говорят про твои титьки и задницу.

Конец сентября, мы начали играть в хоккей на траве. Хоккей на траве – штука грязная, в него играют в сырые пасмурные дни, когда того и гляди пойдет снег. И кто до этого додумался? Николь на поле просто зверь. Носится с такой скоростью, что за ней образуется стена вздыбленной грязи, которая окатывает всех, кто попадется на пути. Она как-то хитро дергает запястьем, и мяч летит в ворота. Николь улыбается и бежит обратно в центр поля.

Николь супер во всем, где есть мяч и свисток. В баскетболе, софтболе, лякроссе, футболе, волейболе, регби. Во всем. И на нее посмотреть – это совсем не сложно. Даже парни глядят на нее и учатся. Ну и еще она смазливая, это тоже полезно. Летом отломала себе кусок зуба в каком-то лагере для качков. Стала от этого еще смазливее.

Для учителей физкультуры Николь ну прямо свет очей. У нее есть Потенциал. Они смотрят на нее и видят будущие Чемпионаты Штата. Прибавки к зарплате. Однажды она забила нам тридцать пять раз, прежде чем моя команда пригрозила уйти с поля. Учитель поставил ее судить. Мы не только проиграли, но четыре девчонки пошли в медкабинет с травмами. Николь не любит церемониться. Ее спортивный девиз – «круши и мочи».

Если б она вела себя по-другому, было бы легче. Паршивый шкафчик, Хезер, которая вьется вокруг, как моль, холодное утро, когда сидишь в грязи и слушаешь, как тренеры расхваливают Николь, Принцессу-Воительницу, – это я готова вытерпеть и забыть. Но Николь ну прямо такая дружелюбная. Даже разговаривает с Хезер из Огайо. Сказала Хезер, где купить загубник, чтобы, если мяч прилетит в физиономию, не разрезать брекетами губу. Хезер теперь собирается завести себе спортивный лифчик. Николь ни разу не сволочь. Жаль, было бы гораздо легче ее ненавидеть.

Друзья

Рейчел со мной в туалете. Нет, поправка. Рашель со мной в туалете. Она поменяла имя. Рашель возвращается к европейским корням – тусуется с ребятами, приехавшими по иностранному обмену. Месяц и неделя в школе – а она уже научилась ругаться по-французски. У нее черные колготки со стрелками, подмышки она не бреет. Машет в воздухе рукой – и ты невольно начинаешь думать про молодых шимпанзе.

Поверить не могу, что мы были лучшими подругами.

Я пришла в туалет попытаться вставить на место правую линзу. Рашель размазывает тушь под глазами, чтобы выглядеть измученной и изможденной. Я думаю, не выскочить ли наружу, чтобы она снова на меня не зыркала, но в коридоре дежурит Волосатая, учительница английского, а я забыла пойти к ней на урок.

Я:

– Привет.

Рашель:

– М‐м-м.

И что дальше? Сохранять полное, незыблемое спокойствие, будто все в норме. Думать про лед. Про снег.

Я:

– Ну как жизнь? – Пытаюсь вставить линзу, попадаю себе пальцем в глаз. Все в норме, ага.

Рашель:

– Х‐гм. – Попадает кисточкой в глаз, трет его, размазывает тушь по лицу.

Не хочу я быть в норме. Хочу схватить ее за горло, потрясти и заорать, чтобы она перестала смешивать меня с дерьмом. Она даже не потрудилась узнать правду – и это называется подруга? Линза под веком складывается пополам. Правый глаз заливают слезы.

Я:

– Ай.

Рашель:

(Фыркает. Отходит от зеркала, поворачивает голову вправо и влево, восхищаясь черной мазней на скулах, которая напоминает гусиный помет.)

– Pas mal.[3]

Вставляет в рот карамельную сигарету. Рашель страшно хочется закурить, но у нее астма. Вот и придумала Новшество, какого в девятом классе еще не слыхивали. Карамельные сигареты. Ученикам по обмену страшно понравилось. Еще немного – начнет пить черный кофе и читать книги без картинок.

Девчонка, которая по обмену, спускает воду и выходит из кабинки. Прямо супермодель, а звать типа Грета или Ингрид. Америка – единственная страна, где все подростки жирные? Произносит что-то иностранное, Рашель смеется. Ага, так она и поняла.

Я:

Рашель выдувает колечко дыма из карамельной сигареты прямо мне в лицо. Сдувает меня. Меня будто бросили как горячий блин на холодный кухонный пол. Рашель и Грета-Ингрид выплывают из сортира. Ни у одной к каблукам не прилипла туалетная бумага. Где справедливость?

Мне нужна новая подруга. Нужна подруга – и точка. Не настоящая, не близкая, чтобы меняться одеждой, ночевать друг у друга, хи-хи-хи, фу-фу-фу. Просто псевдоподруга, подруга на время. Подруга как аксессуар. Чтобы не выглядеть полной дурой.

Запись в дневнике за этот день: «Иностранный обмен ведет нашу страну к гибели».

Мне хезерно

Мы едем домой на автобусе, Хезер пытается силком затолкать меня в какой-то клуб. У нее появился План. Она хочет, чтобы мы вступили в пять клубов, по одному на каждый день недели. Главная проблема – найти клубы, где Подходящая Публика. Латинский клуб не подходит, Боулинг тоже. Хезер вообще-то любит боулинг – у нее в старой школе все играли, – но она посмотрела на наши дорожки и поняла, что Подходящая Публика туда ни ногой.

Мы доезжаем до дома Хезер, ее мама встречает нас у входа. Хочет знать, как прошел наш день, давно ли я тут живу, подкидывает всякие наводящие вопросики про моих родителей, чтобы выяснить, гожусь ли я в подруги для ее дочери. Мне пофиг. Молодец она, что вообще переживает.

В комнату к Хезер мы пойти не можем, потому что там еще ремонт. Забираем банку оранжевого попкорна и диетическую колу, лезем в подвал. Там ремонт уже сделали. И не скажешь, что это подвал. Ковер лучше, чем у нас в гостиной. В углу мерцает великанский телевизор, тут же бильярдный стол и спортивные тренажеры. Даже пахнет не как в подвале.

Хезер прыгает на беговую дорожку и продолжает строить планы. Она пока еще не полностью ознакомилась со школьными общественными организациями, но, с ее точки зрения, Международный Клуб и Избранный Хор для начала сойдут. Можем попробовать поучаствовать в мюзикле. Я включаю телевизор и лопаю ее поп- корн.

Хезер:

– Что делать будем? Ты куда хочешь вступить? Может, пойдем тьюторами к первоклашкам? – Она увеличивает скорость на дорожке. – А чего там твои прошлогодние друзья? Ты знакома с Николь? Но она вся такая спортивная, да? Я совсем не спортивная. Постоянно падаю. Ты что хочешь делать?

Я:

– Ничего. Клубы – дурь полная. Хочешь попкорна?

Она запускает дорожку еще быстрее, бежит со всех ног. Тренажер так громко гудит, что мне не слышно телевизора. Хезер грозит мне пальцем. Говорит, что это обычная ошибка всех девятиклассников – оставаться в стороне. Нечего бояться. Нужно проявлять инициативу, принимать активное участие в школьной жизни. Так завоевывают популярность. Она уменьшает скорость, вытирает лоб толстым полотенцем, которое висит сбоку. Несколько минут шагает, остывая, потом спрыгивает.

– Сто калорий, – сообщает она. – Хочешь попробовать?

Я содрогаюсь и протягиваю ей миску с попкорном. Она тянется мимо и берет ручку – школьную, фирменную, с пушистым шариком на конце – с кофейного столика.

– Нужно составить план, – произносит она торжественно. Рисует четыре клетки, потом пишет в каждой из них: «Четверть». – Ничего у нас не получится, если не поставить цели. Все так всегда говорят, и это сущая правда. – Открывает банку с кока-колой. – У тебя какие цели, Мел?

Я раньше тоже была как Хезер. Я что, так сильно изменилась за два месяца? Она довольная, заводная, в хорошей форме. У нее славная мама и крутой телик. Но она как собачка, которая постоянно запрыгивает тебе на колени. Постоянно ходит со мной по коридорам и болтает как заведенная.

Моя цель – добраться до дому и вздремнуть.

Прятаться

Вчера Волосатая выдернула меня из кабинета для самостоятельной работы и заставила делать «несданную» домашку у нее в кабинете (что-то там озабоченно фыркала себе под нос и бубнила о вызове родителей. Дело плохо). Сегодня никто не потрудился мне сказать, что самостоятельная работа будет в библиотеке. Когда я разобралась, урок уже почти закончился. Мне конец. Я попыталась все объяснить библиотекарше, но постоянно заикалась и несла какой-то бред.

Библиотекарша:

– Да ты успокойся. Все хорошо. Не переживай. Ты Мелинда Сордино, да? Не волнуйся. Я отмечу, что ты присутствовала. Смотри, как все устроено. Если понимаешь, что опаздываешь, попроси любого учителя дать тебе справку, что тебе разрешили опоздать. Ясно? А плакать незачем.

Поднимает повыше зеленый листочек – мой пропуск на выход из тюрьмы. Я улыбаюсь и пытаюсь выдавить: «Спасибо», но слова не идут. Она думает, я обалдела от того, что меня не выругали. В принципе, так и есть. Подремать уже некогда, я перебираю книжки, чтобы порадовать библиотекаршу. Может, даже какую и прочту.

Но блестящая мысль приходит мне в голову не тогда. Рождается она, когда Мистер Череп вылавливает меня в столовой и требует домашку про «Двадцать способов выживания в лесу, которыми пользовались ирокезы». Я делаю вид, что его не вижу. Проталкиваюсь через очередь, огибаю парочку, которая тискается у дверей, шагаю по коридору. Мистер Череп застревает, чтобы прервать публичное проявление привязанности. Я шагаю в Старшее Крыло.

Я в чужом краю – Куда Не Ступала Нога Новичков. На меня таращатся, но мне вообще не до того. Слышу голос Мистера Черепа. Поворачиваю за угол, открываю какую-то дверь, шагаю в темноту. Придерживаю дверную ручку, но Мистер Череп до нее не дотрагивается. Шаги его шаркают дальше. Обшариваю стену возле двери, нахожу выключатель. Попала я не в класс. Это старая кладовка, где пахнет прокисшими губками.

На задней стене – полки с пыльными учебниками и парой бутылок отбеливателя. Из-под груды швабр и метел выглядывают замурзанное кресло и старомодная парта. Растрескавшееся зеркало нависает над раковиной, где валяются дохлые тараканы, переплетенные паутиной. Ручки кранов заржавели – не повернешь. Давно уже ни один уборщик тут не отдыхал. У них теперь новая комната и кладовка рядом с разгрузочной. Девчонки туда не суются, потому что, когда мы проходим мимо, уборщики пялятся и тихонько свистят. Эта кладовка заброшена – ни надобности, ни названия. Как раз то, что мне нужно.

Сперла у Волосатой со стола стопку справок об опоздании. Сразу здорово полегчало.

Добыча дьяволов

Нынче в школе праздник «Наш класс лучше всех», что значит избавление от алгебры, а еще можно навести порядок в моей кладовке. Я принесла из дома несколько губок. Оно мне надо – сидеть в грязи? Нужно еще протащить сюда одеяло и вазочку цветочного попурри.

План такой: двинуться в толпе к актовому залу, а потом нырнуть в сортир и там переждать. Мимо учителей просочиться – плевое дело, а вот про Хезер-то я и забыла. Только Спасительный Сортир появляется на горизонте, как Хезер окликает меня, подчаливает, хватает за руку. Она прямо лопается от гордости за родную школу – морда довольная, щеки пунцовые. И, видимо, твердо убеждена, что и я в полном восторге. Мы чапаем на это мозгопромывательство, и ее так и несет.

Хезер:

– Так здорово – наш класс лучше всех! Я помпонов наделала с запасом. Во, держи. Ух, помашем! В новом классе всегда энтузиазма больше всего, правда? Представляешь, если ты в футбольной команде и за тебя все болеют? Умереть можно от гордости. Ты как думаешь, наши сегодня победят? А я вот точно знаю, что победят. Пока у них не очень клеилось, но мы ж их заведем, правда, Мел?

Меня прямо корежит от ее восторгов, но на сарказм она явно не отреагирует. Ладно, не сдохну я на этом празднике. Хоть будет рядом с кем сесть – уже шаг вверх по социальной лестнице. Подумаешь, линейка!

Я собираюсь пристроиться у самой двери, но Хезер волочет меня на трибуны, к другим первогодкам.

– Я их знаю, – говорит она. – Мы вместе газету делаем.

Газету? У нас что, есть газета?

Она представляет меня каким-то бледнорожим типам. Парочку я смутно помню, остальные, видимо, ходили в другую среднюю школу. Я приподнимаю уголки рта, не кусая при этом губ. Хоть шажок. Хезер улыбается от уха до уха и вручает мне помпон.

Я слегка выдыхаю. Девчонка, сидящая сзади, стукает меня по плечу длинными черными ногтями. Слышала, как Хезер меня представляет.

– Сордино? – спрашивает она. – Ты Мелинда Сордино?

Я поворачиваюсь. Она выдувает черный пузырь, втягивает обратно в рот. Я киваю. Хезер машет знакомой на год постарше – та сидит напротив. Девица стучит меня по плечу еще сильнее.

– Это ты вызвала копов на вечеринку Кайла Роджерса в конце лета?

Наш сектор трибуны превращается в кусок льда. Головы поворачиваются ко мне со звуком, напоминающим щелчок сотни камер папарацци. Пальцы у меня немеют. Я трясу головой. Тут вступает еще одна девица:

– Моего брата забрали с той вечеринки. Потом его за это уволили. Как ты вообще могла? Крыса.

Ты ничего не понимаешь, отвечает голос у меня в голове. Жалко, что она не слышит. Горло сжимается, как будто две руки с черными ногтями сцепились прямо на трахее. Я так старательно пыталась забыть каждую секунду этой дурацкой вечеринки, и вот теперь я посреди враждебной толпы – меня ненавидят за то, чего я не могла не сделать. Я не могу им рассказать правду. Я сама о ней не могу думать. В желудке шебуршится какой-то звериный звук.

Хезер тянется погладить мой помпон, потом отдергивает руку. Думаю: вот сейчас она встанет на мою защиту. Однако нет, нет. Я же могу помешать ее Плану. Я закрываю глаза. Дыши, дыши, дыши. Не говори ничего. Дыши.

В зал колесом влетают чирлидерши и дружно орут. Толпа на трибунах топает и голосит в ответ. Я закрываю голову руками и реву – выпускаю наружу звериный звук и часть той ночи. Никто не слышит. Слишком они увлеклись.

Оркестр худо-бедно исполняет песню, чирлидерши скачут. Кто-то, наряженный Синим Дьяволом, впиливается прямо в директора и срывает бурные аплодисменты. Директор Директор улыбается и пробует нас утихомирить. С начала занятий прошло всего полтора месяца. Он не полностью утратил чувство юмора.

Тут в зал вваливаются наши собственные Дьяволы. Мальчишки, которых в младшей школе оставляли после уроков за избиение одноклассников, а теперь их за это хвалят. Называется «футбол». Тренер представляет команду. По мне, они все на одно лицо. Тренер Урод держит микрофон слишком близко ко рту, слышно только, как он пыхтит и плюется.

Девица, которая сидит сзади, вдавливает колени мне в спину. Они у нее поострее ногтей. Я чуть сдвигаюсь вперед и пристально разглядываю команду. Девица, у которой арестовали брата, нагибается вперед. Хезер трясет помпонами, а девица дергает меня за волосы. Я чуть ли не забираюсь на спину пацану, который сидит спереди. Он оборачивается и злобно на меня смотрит.

Тренер наконец-то отдает обслюнявленный микрофон директору, тот представляет нам наших ненаглядных чирлидерш. Они разом садятся на шпагат, толпа слетает с катушек. Чирлидерши у нас куда лучше умеют набирать очки, чем футболисты.

Чирлидерши

Их у нас двенадцать: Дженни, Джен, Дженна, Эшли, Эрли, Эмбер, Колин, Кейтлин, Марси, Доннер, Блицен и Черна. Черна – капитан. Полная блондинка.

Родители не воспитали во мне религиозных чувств. Мы поклоняемся единственной троице – Виза, Мастер Кард и Американ Экспресс. Наверное, я не просекаю этих наших чирлидерш, потому что не ходила в воскресную школу. Видимо, тут какое-то чудо. Иначе быть не может. Как еще они могут в субботу спать с футболистами, а в понедельник возрождаться в виде богинь-девственниц? Они будто существуют в двух реальностях одновременно. В одной Вселенной – такие красотки с ровными зубами, длинными ногами, в дизайнерских шмотках, на шестнадцатилетие каждой в подарок по спорткару. Учителя им улыбаются и ставят «отлично» ни за что. Они знают всех сотрудников по именам. Они – Гордость Троянцев. Ой, простите: Гордость Синих Дьяволов.

Во Вселенной № 2 они устраивают крутые вечеринки – на которые можно заманить даже студентов. От них несет мужиколоном. На весенние каникулы они арендуют приморские домишки в Канкуне, а перед выпускным делают аборты по оптовой цене.

И все же какие милочки. Они подбадривают наших мальчиков, подталкивают их к насилию и, будем надеяться, к победе. Наши ролевые модели – Девушки, Которым Дано Все. На спор: ни одна из них не знает, что такое заикаться, облажаться, почувствовать, что мозги превратились в манную кашу. У всех дивные губки, аккуратно подведенные красным и отлакированные до блеска.

После праздника меня случайно сталкивают вниз с третьего ряда трибуны. Если у меня появится свой клан, мы будем называться «Античирлидерши». И не будем сидеть на трибунах. Будем бродить под ними, устраивая всякие мелкие шабаши.

Антоним «вдохновения»… «выдохновение»?

Целую неделю после праздника я рисую акварели деревьев, в которые попала молния. Пытаюсь сделать деревья мертвыми, но не совсем. Мистер Фримен мне про них ни слова. Только поднимает брови. Одна картинка такая темная, что дерева почти не видно.

Вляпалась не одна я. Айви вытащила слово «Клоуны». Объявила мистеру Фримену, что терпеть не может клоунов: клоун ее в детстве напугал, она потом ходила к психологу. Мистер Фримен на это: страх – прекрасная отправная точка для творчества. Еще одна девица ноет, что «Мозг», с ее точки зрения, какая-то гадость. Ей бы «Котиков» или «Радугу».

Мистер Фримен всплескивает руками.

– Довольно! Попрошу посмотреть на книжные полки. – Мы послушно смотрим. Книги. У нас тут урок рисования. Нафиг нам книги? – Кто недоволен, может ознакомиться с творчеством великих мастеров. – Вытаскивает целую охапку книг. – Кало, Моне, О’Киф, Поллок, Пикассо, Дали. Они не жаловались на свой предмет, они из каждого предмета вычерпывали весь смысл до донышка. Да, их школьный совет не заставлял рисовать с руками, связанными за спиной, у них были покровители, которые понимали, что им нужны деньги на самое необходимое: бумагу и краски…

Вой в классе. Опять завелся про школьный совет. Школьный совет сократил ему бюджет на расходные материалы, сказал, что хватит прошлогодних запасов. Никаких новых красок и бумаги сверх нормы. Теперь будет брюзжать до конца урока, сорок три минуты. В классе жарковато, всюду солнце и испарения красок. Трое спят мертвым сном – с подергиваньем век и храпом, все как положено.

Я не сплю. Вырываю страничку из тетради, ручку, изображаю дерево – как рисовала во втором классе. Бредятина. Сминаю страничку в шарик, выдергиваю еще одну. Во проблема – изобразить дерево на листе бумаги. Две вертикальные линии – ствол. Парочка толстых веток, несколько веточек потоньше, куча листьев, чтобы прикрыть все ошибки. Рисую горизонтальную линию – это земля, маргаритку, которая растет рядом с деревом. Что-то мне кажется, что мистер Фримен не разглядит в этом никакой особой духовности. Лично я ее там не вижу. Поначалу он мне казался таким классным. А теперь что – бейся мы с этим дурацким заданием вообще без всякой помощи?

Спектакли

В День Колумба у нас выходной. Я иду в гости к Хезер. Хотела поспать подольше, но она такая – «ну пожалуйста-пожалуйста», приходи. По телевизору все равно ничего интересного. Мама Хезер разыгрывает спектакль, будто страшно мне рада. Делает нам по чашке шоколада – берите с собой наверх, пытается убедить Хезер, что нужно позвать целую компанию, да еще и с ночевкой.

– Может, Мелли приведет своих друзей.

Я решаю не упоминать, что в этом случае Рейчел, скорее всего, перережет мне горло и испортит ей новый ковер. Скалюсь, как положено воспитанной девочке. Мама Хезер гладит меня по щеке. Я почти научилась улыбаться, когда от меня этого ждут.

Комнату Хезер обставили, можно хвастаться. У нее она не как у пятиклашки. И не как у девятиклашки. А как реклама пылесосов – везде свежая краска и полоски от щетки пылесоса на ковре. На сиреневых стенах несколько выпендрежных гравюр. В книжном шкафу стеклянные дверцы. Свой телевизор и телефон, домашка аккуратно сложена на столе. Платяной шкаф чуть приоткрыт. Я открываю пошире, ногой. Все ее шмотки терпеливо дожидаются на плечиках, развешанные по типу: юбки вместе, брюки во весь рост, свитера рассованы по мешкам на полках. Комната просто орет: я – Хезер. Почему я так не умею? Нет, я не хочу, чтобы моя комната орала: «Я – Хезер!» – проще повеситься. Но хоть бы шепнула: «Мелинда». Я сажусь на пол и просматриваю ее сидишки. Хезер красит ногти на бюваре и болтает. Она точно будет участвовать в мюзикле. В клан «Музыкашки» так просто не прорвешься. У Хезер ни таланта, ни связей – я ей говорю, чтобы даже и не мечтала попусту. Она считает, что нам стоит попробовать вместе. Я считаю, что она нанюхалась лака для волос. Мое дело – кивать или качать головой, говорить: «Прекрасно тебя понимаю», если не понимаю, и «Да, зря они так», когда вовсе не зря.

Я бы с мюзиклом хорошо справилась. Умею я разыгрывать спектакли. У меня целый ассортимент улыбок. Для школьного начальства – застенчивая, исподлобья, для учителей, когда вызывают, – с прищуром, плюс еще быстро мотнуть головой. Если родители спрашивают, как дела в школе, я вскидываю брови и пожимаю плечами. Когда на меня указывают пальцем или перешептываются за спиной, я машу рукой воображаемым друзьям в конце коридора и спешу им навстречу. Вылечу из школы – пойду в мимы.

Хезер спрашивает, почему я так уверена, что нас не возьмут в мюзикл. Я отхлебываю шоколад. Обжигаю нёбо.

Я:

– А мы никто.

Хезер:

– Как ты можешь такое говорить? Откуда у всех такое отношение? Не понимаю я этого. Если мы хотим участвовать в мюзикле, нас обязаны взять. Не нравится, как мы поем, пусть хотя бы дадут постоять на сцене. Да, зря они так. Паршивая все-таки у нас школа.

Она сталкивает книги на пол, роняет пузырек с зеленым лаком на ковер песочного цвета.

– Почему здесь так трудно обзавестись друзьями? Вода, что ли, отравленная? В старой школе я могла и в мюзикле участвовать, и газету делать, и руководить мытьем машин. А тут я как будто не существую. Меня толкают в коридоре, никуда не берут, всем наплевать. И от тебя толку ноль. Тебе все не так, ты ничего не хочешь пробовать, сидишь и дуешься – тебе вообще без разницы, что о тебе говорят за спиной.

Она плюхается на кровать и громко ревет. Охи-вздохи плюс расстроенный писк, когда она бухает кулаком по своему плюшевому медведю. Я не знаю, что делать. Пытаюсь стереть лак с ковра, но пятно только расплывается. Похоже на водоросли. Хезер сморкается в клетчатый шарфик медведя. Я выскальзываю в ванную, приношу еще коробку салфеток и пузырек жидкости для снятия лака.

Хезер:

– Мелли, ну прости меня. Я сама не знаю, чего наговорила. Предменструальный синдром, не обращай внимания. Ты такая добрая. Я только тебе и могу до- верять.

Она громко сморкается, вытирает глаза рукавом.

– Ну посмотри на себя. Ты прямо как мама. Она говорит: «Плакать нет смысла, просто живи дальше». Я знаю, что мы сделаем. Сперва прибьемся к какой-нибудь хорошей компании. Чтоб нас там полюбили. А через год «Музыкашки» сами будут нас зазывать в мюзикл.

В жизни не слышала такого дурацкого предложения, однако киваю и выливаю жидкость на ковер. Лак светлеет – теперь он похож на ярко-зеленую блевотину, ковер рядом белеет. Увидев, что я натворила, Хезер снова ударяется в слезы – рыдает, что я тут ни при чем. У меня крутит живот. В ее комнате маловато места для такого накала чувств. Ухожу, не попрощавшись.

Театр за ужином

Предки издают какие-то грозные звуки, ужин превращается в спектакль, Папан изображает Арнольда Шварценеггера, а Маман – Глен Клоуз в одной из ее психопатических ролей. Я – Жертва.

Маман [кривая улыбочка]: Решила, с нами уже можно не считаться, да, Мелинда? Совсем взрослая, учишься в старшей школе – можно не показывать родителям домашнее задание, можно не рассказывать про плохие отметки?

Папан [бухает кулаком по столу, тарелки подскакивают]: Ладно, без соплей. Она сама все знает. Нам сегодня прислали твои оценки. Так вот, слушай внимательно. Повторять не буду. Либо берешься за ум, либо пеняй на себя. Ясно? Берешься за ум! [Набрасывается на печеную картофелину.]

Маман [расстроена – ее переиграли]: Я сама разберусь. Мелинда. [Улыбается. Зрителей пробирает дрожь.] Мы же многого не просим, доченька. Просто старайся как можешь. А мы знаем, что ты можешь гораздо больше. Ты так хорошо училась, доченька. Смотри на меня, когда я говорю.

[Жертва перемешивает творог с яблочным соусом. Папан фыркает, точно бык. Маман сжимает рукоятку ножа.]

Маман: Я сказала – смотри на меня.

[Жертва добавляет к творогу и яблочному соусу горох, смешивает дальше. Папан кладет вилку.]

Маман: Живо на меня посмотрела.

Это Глас Смерти, причем Смерти без дураков. Когда я была маленькой, могла от этого Гласа описаться. Теперь все не так просто. Я смотрю на Маман в упор, ополаскиваю тарелку и ухожу к себе. Лишившись Жертвы, Маман и Папан орут друг на друга. Я включаю музыку, чтобы не слышать.

Синие розы

После вчерашнего допроса пытаюсь позаниматься биологией. Мы проходим клетки, а в них там эти штучки, которые не разглядеть без микроскопа. Нам дали настоящие микроскопы, а не подделку из дешевого магазина. Нормально так.

Учительница у нас – мисс Кин. Мне ее немножко жалко. Могла бы стать знаменитым ученым, или врачом, или еще кем. Вместо этого попала к нам. У нее в классе у доски разложены деревянные ящики, она на них взбирается, когда с нами разговаривает. Если бы она не трескала столько мучного, была бы похожа на миниатюрную куколку-бабушку. Но фигура у нее как из желатина и обычно запихнута в оранжевый полиэстер. От баскетболистов она шарахается. С высоты их роста она, наверное, похожа на баскетбольный мяч.

Мой партнер по лабораторным – Дэвид Петракис. Из клана «Кибергении». Наверное, будет с виду очень ничего, когда ему снимут брекеты. Он такой умный, что даже учителя нервничают. Такого, по идее, должны лупить почем зря, но наши драчуны его не трогают. Нужно выведать его тайну. Дэвид по большей части меня в упор не видит, заметил только, когда я едва не сломала микроскоп за триста баксов, повернув ручку не в ту сторону. Это было в тот день, когда мисс Кин надела красное платье с ярко-синими розами. Охренеть. Нужно запретить учителям такое на себя напяливать, не предупредив заранее. Ученики могут окочуриться. Несколько дней только и разговоров было, что про это платье. Больше она в нем не появлялась.

Ученик в скобках смятения равняется алгебре

Я забираюсь за парту за десять минут до конца урока алгебры. Мистер Стетман долго пялится на мою справку об опоздании. Я вытаскиваю чистый лист бумаги, чтобы списать примеры с доски.

Сижу я на заднем ряду, откуда мне видно всех, а также что происходит на парковке. Себя я считаю Сигнальной Системой всего класса. Планирую учебные тревоги. Как будем выбираться после взрыва в химической лаборатории? Допустим, в центре Нью-Йорка случится землетрясение? Или торнадо?

Сосредоточиться на алгебре невозможно. У меня с математикой вообще-то не полная труба. В прошлом году я была лучшей в классе – за это Папан купил мне новый велосипед. Математика – штука простая, потому что там все однозначно. Есть правильный ответ, есть неправильный. Дай мне целую страницу примеров, я девяносто восемь процентов решу правильно.

Но алгебра какая-то непостижимая. Я знала, зачем учить таблицу умножения. Понимать простые и десятичные дроби, проценты и даже геометрию – все это очень полезно. Патом пригадицца. Все было так просто – я и не задумывалась. Просто решала. Получала «отлично».

Но алгебра? Дня не пройдет, чтобы мистера Стетмана не спросили, нафиг нам эта алгебра. Видно, что ему это как ножом по сердцу. Мистер Стетман алгебру любит. Он про нее прямо стихи слагает, разливается насчет всяких там интегралов. Как некоторые мужики рассуждают про машины, так он – про алгебру. Спроси у него, почему алгебра, – и слушай потом тыщу историй, почему алгебра. Одну другой бредовее.

Мистер Стетман спрашивает, может ли кто объяснить роль мать-его-члена в доказательстве от противного. Хезер поднимает руку. Отвечает неправильно. Стетман решает еще попробовать. Я? С грустной улыбкой мотаю головой. Не сейчас, лет этак через двадцать. Он вызывает меня к доске.

Мистер Стетман:

– Ну, кто поможет Мелинде понять, как решается эта задача? Рейчел? Отлично.

Голова у меня взрывается от воя пожарных машин, выезжающих по вызову. Короче, достукалась. Рейчел/Рашель шлепает к доске, вся в таком голландском/скандинавском прикиде. Пусечка, да еще и с претензией. Глаза – два красных лазера – прожигают мне лоб. На мне заношенные и занюханные шмотки: вонючая серая водолазка и джинсы. Я только сейчас вспомнила, что не помыла голову.

Губы у Рашель шевелятся, рука скользит по доске, выводит смешные числа и закорючки. Я втягиваю нижнюю губу подальше между зубами. Может, если постараться, получится проглотить себя полностью. Мистер Стетман что-то бубнит, Рашель хлопает глазами. Толкает меня в бок. Нам обеим нужно садиться. Идем по местам, все хихикают. Я, как могу, стараюсь себя не съесть.

Мозгам моим не просечь, зачем мы валандаемся на этой алгебре. Мало, что ли, вещей поважнее. А жалко. Мистер Стетман вообще-то мужик неплохой.

Хэллоуин

Родители выдали: ты уже большая, не пойдешь собирать конфеты. Вот счастье. Не придется им говорить, что никто меня и не приглашал. Но Папану с Маман это знать незачем. Чтобы не проколоться, с топотом ухожу к себе и хлопаю дверью.

Выглядываю в окно. По дорожке шагает компания малышни. Пират, динозавр, две феи и невеста. Почему на Хэллоуин никто не одевается женихом? Родители их болтают на тротуаре. Ночь опасная, без родаков никуда – долговязые призраки в хаки и пуховиках тащатся вслед за мелкими.

Звонок в дверь. Родители препираются, кто пойдет открывать. Потом Маман, чертыхнувшись, открывает с визгливым: «Ух ты, кто это к нам пришел?» Похоже, каждому мелкому она выдала всего лишь по крошечной шоколадке – благодарят они без всякого энтузиазма. Малышня через двор топает к следующему дому, родители следом, по улице.

В прошлом году весь наш клан оделся ведьмами. Собрались у Айви, потому что у нее и ее старшей сестры есть театральный грим. Менялись одеждой, натягивали дешевые черные парики. Лучше всех выглядели мы с Рейчел. На деньги, заработанные бебиситтингом, купили черные атласные плащи на красной подкладке. Обалденные. Вечер был необычно теплый и зловещий. Термобелье не понадобилось, в небе ни облачка. Поднялся ветер, под полной луной неслись облачка, а она там висела, чтобы мы ощутили свою мощь и силу. Мы мчались в ночи – клан неукротимых ведьм. На какой-то миг я даже подумала, что мы умеем накладывать чары, превращать людей в лягушек или кроликов, наказывать злых и награждать добрых. Конфет набрали пропасть. Когда родители Айви ушли спать, мы зажгли в совершенно темном доме свечу. Подходили с ней к старинному зеркалу, чтобы узнать свое будущее. Я ничего не разглядела.

В этом году Рашель идет на праздник в семью, где живет одна из девчонок, приехавших по обмену. Я слышала, как она говорила про это на алгебре. Знала, что меня не пригласят. С моей репутацией меня и на собственные похороны пригласят с пятого раза. Хезер пошла с малышней из своего района, чтобы их родителям не мотаться по улице.

Я подготовилась. Не намерена я всю ночь дуться у себя в комнате и слушать родительские скандалы. Взяла в библиотеке книгу «Дракула» Брэма Стокера. Классное название. Залезла к себе в гнездышко с мешочком попкорна и монстром-кровососом.

Имя имя имя

После Хэллоуина школьный совет возбухнул – чего это мы вдруг дьяволы. Мы теперь «Тигры Мерриуэзера». Вот счастье.

Кружок экологов собирается устроить протест против «невнимания к вымирающим видам». Все в школе только об этом и говорят. Особенно на уроках. Мистер Череп в стероидной ярости, верещит про Мотивацию, Идентичность и священный Дух Школы. Такими темпами мы и до промышленной революции не добе- ремся.

На испанском меня задразнили. Linda по-испански значит «красивая». Шуточка что надо. Училка-Испанка вызывает меня по имени. Очередной комик пищит:

– No, Melinda no es linda.[4]

До конца урока я у них Ме-но-линда. Вот из такой невинной ерунды и рождаются террористы. Я думаю, не поздно ли перевестись на немецкий.

Только что придумала отличную теорию, которая все объясняет. На той вечеринке меня похитили инопланетяне. Создали ненастоящую Землю и ненастоящую школу, чтобы там изучать меня и мои реакции. Тогда понятно, почему в столовой так кормят. Остальное все равно непонятно. Юмор у инопланетян как в дурдоме.

Марты

Хезер нашла себе клан – «Марты». Теперь она там новенькая на испытательном сроке. Как ей это удалось, я без понятия. Похоже, не без подкупа. Это часть ее стратегии по отвоеванию себе места в школе. Мне полагалось бы тоже примазаться. Но не к «Мартам» же!

В клан этот без денег не сунешься: у всех одинаковые наряды, новенькие и по сезону. На осень – в клеточку, со свитерами в тон, и чтобы они были цветов, которые называются в честь фруктов, типа абрикосовый или гранатовый. На зиму – шотландские пуловеры, толстые шерстяные штаны и заколки в рождественском стиле. Что нужно купить к весне, Хезер пока не сказали. Предполагаю – юбку с гусями и белую блузку с утками, вышитыми на воротнике.

Говорю Хезер: еще немножко по дорожке такой моды – и станешь пародией на эти, пятидесятые, этакая невинность с яблочным пирогом. Она полагает, что Вожди Клана – Мег-Эмили-Шиван – не поймут про пародию. Очень уж они любят правила.

«Марты» всем помогают. У них и название в честь кого-то из Библии (первая Предводительница Клана стала миссионеркой в Лос-Анджелесе). Но теперь образец для них – Другая Марта, Святая Марта Клеевого Пистолета, дама, которая пишет книги про то, как украшения поднимают настроение. То, что надо богатеньким старшеклассницам. «Марты» организуют начинания и делают добрые дела. Для Хезер – то, что доктор прописал. По ее словам, они развозят консервы, делают уроки с младшеклассниками, проводят марафоны, танцафоны и качалкафоны – собирают деньги на всякую фигню. А еще Делают Приятное учителям. Фу.

Первое задание, которое дали Хезер, – украсить учительскую к празднованию Дня благодарения / педсовету. Она поймала меня после испанского и умолила ей помочь. Считает, что «Марты» дали ей заведомо невыполнимое задание, чтобы потом выгнать. Мне всегда было интересно, какая учительская изнутри. Слухи-то ходят всякие. Там правда кушетка для тех, кому нужно вздремнуть? Огромные коробки салфеток для тех, у кого истерики? Удобные кожаные кресла и личный дворецкий? А секретные досье на всех учеников?

На самом деле – занюханная комнатушка с грязными окнами и застоялым табачным духом, хотя курение в школе уже сто лет как запрещено. Вокруг покоцанного стола металлические складные стулья. На одной стене – доска для объявлений, некоторые висят там с тех пор, как американцы высадились на Луне. Гляжу вокруг – никаких секретных досье. Наверное, они в кабинете директора.

Мне поручено сделать украшение на стол из навощенных кленовых листьев, желудей, лент и километра тонкой проволоки. Хезер накроет на стол и повесит плакат. Она чего-то там талдычит про уроки, пока я один за другим порчу листья. Спрашиваю, не поменяться ли нам, пока я себя не покалечила насмерть. Хезер аккуратно выпутывает меня из проволоки. Держит пук листьев в одной руке, обматывает черенки проволокой – раз-два, – закрывает проволоку лентой и приклеивает на место желуди. Обалдеть. Я быстренько накрываю на стол.

Хезер:

– Ну, чего скажешь?

Я:

– Ну ты вообще.

Хезер [закатывая глаза]:

– Да нет, глупая! Ты про это что думаешь? Про меня! Думаешь, меня возьмут? Мег со мной очень мила, каждый вечер звонит, просто поговорить. – Обходит стол, поправляет вилки, которые я только что положила. – Ты смеяться будешь, но мне в прошлом месяце было так плохо, что я просила родителей отправить меня в пансион. А теперь появились друзья, я научилась открывать шкафчик [пауза, она морщит нос], и все наладилось!

Выдавливать ответ мне не приходится, потому что в учительскую вваливаются Мег-Эмили-Шиван с подносами мини-кексов и ломтиками яблок в шоколадной глазури. Увидев меня, Мег поднимает бровь.

Я:

– Спасибо, что помогла с домашкой, Хезер. Очень кстати.

Выскакиваю за дверь, оставляю ее приоткрытой, чтобы узнать, что будет дальше. Хезер стоит по стойке смирно, пока они инспектируют ее работу. Мег берет украшение и осматривает со всех сторон.

Мег:

– Неплохо.

Хезер заливается краской.

Эмили:

– А что это за девчонка?

Хезер:

– Так, подружка. Первая, кто тут со мной вообще начал общаться.

Шиван:

– Страхолюдина. Что у нее с губами? Как будто больная какая-то.

Эмили подносит к глазам часы (ремешок в тон бантику в волосах). Пять минут. Хезер должна свинтить до прихода учителей. Пока ты на испытательном сроке, все твои лавры принадлежат другим.

Я прячусь в туалете до ухода автобуса Хезер. Соленые слезы приятно покалывают губы. Отмываю в раковине лицо, и вот от него ничего не остается: ни глаз, ни носа, ни губ. Гладкая пустота.

Кошмар

В коридоре ОНО. ОНО тоже учится в Мерриуэзере. ОНО идет рядом с Эшли Чирлидершей. ОНО – мой кошмар, а мне не проснуться. ОНО меня видит. ОНО улыбается, подмигивает. Хорошо, что губы крепко сжаты, а то бы меня вырвало.

Мои отметки[5]

Вторая четверть

Вперед,____________(нужное вписать)!

Кружок экологов одержал победу. Мы больше не «Тигры», потому что это название – признак «постыдного неуважения» к вымирающему виду.

Лично я в шоке.

Кружок экологов изготовил классные плакаты. Налепили на них заголовков из спортивного раздела газеты: «ТИГРОВ ПОРВАЛИ В КУСКИ! ТИГРОВ ЗАМОЧИЛИ! ТИГРЫ МЕРТВЫ!» – а рядом – цветные фотографии освежеванных бенгальских тигров. Эффектно. Пиарщики в кружке экологов что надо. (Футболисты стали было что-то вякать, но грустную правду не отменишь: они пока в этом сезоне просрали все матчи. И не нравится им, что они «Тигры». Другие команды обзывают их «Кисками». Как девчонок.) Петицию подписали больше половины учеников, а еще наши зелененькие заручились письмами поддержки от других организаций и от трех настоящих Голливудских Актеров.

Нас согнали в актовый зал – будет якобы «демократический форум» на предмет выбора нового символа школы. И кто мы теперь? «Флибустьеры» не подходит, потому что пираты были за насилие и дискриминацию женщин. Какой-то бедолага предложил «Сапожников» в честь старой фабрики по производству мокасин – ржали так, что он сбежал. «Воины» – оскорбление для индейцев. На мой взгляд, идеально подходит «Патриархальные евроцентрические задаваки», но я решила промолчать.

Перед зимними каникулами Совет Учащихся проведет голосование. Варианты такие:

а) «Пчелы» – полезны для сельского хозяйства, могут за себя постоять;

б) «Айсберги» – в честь нашей живописной зимы;

в) «Покорители гор» – напугает любого соперника;

г) «Вомбаты» – никто не вспомнил, вымирают они или нет.

В кладовке

Родители велели оставаться в школе после уроков и просить помощи у учителей. Оставаться я согласилась. Сижу в кладовке – я ее довела до ума. Там уже вовсе даже неплохо.

Первым делом я разобралась с зеркалом. Оно привинчено к стене, поэтому я его заклеила портретом Майи Анджелу, который выпросила у библиотекарши. Та сказала, что мисс Анджелу – одна из величайших писательниц Америки. А портрет пришлось снять, потому что школьный совет запретил одну ее книгу. Наверное, и правда великая писательница, раз ее даже школьный совет боится. Майя Анджелу смотрит с портрета, как я подметаю и мою пол, драю полки, выгоняю пауков из углов. Я каждый день работаю понемножку. Похоже на строительство крепости. Майе, наверное, понравится, если я буду здесь читать, поэтому я приношу из дома несколько книг. Но в основном смотрю фильмы-ужастики, которые показывают на задней поверхности моих век.

Говорить все труднее. Горло постоянно дерет, губы ободраны. Просыпаюсь утром – челюсти сжаты так, что болит голова. Иногда делается чуть легче рядом с Хезер, но только если мы одни. Пытаюсь заговорить с родителями или учителями – заикаюсь или застываю. Что со мной такое? Наверное, спастический ларингит.

Я знаю, что голова у меня привинчена криво. Хочется сбежать, перенестись, свалить в другую галактику. Признаться во всем, передать вину, ошибку и злость кому-то другому. В кишках завелась зверюга, я слышу, как она царапает мне ребра изнутри. Даже если обнулить память, она останется со мною, грязным пятном. Кладовка – дело хорошее, тихое местечко, где мысли эти можно держать в голове, а там их никто не слышит.

А теперь все вместе

Училка-Испанка нарушает правило «ни слова по-английски», чтобы сказать нам: кончайте уже прикидываться, что не понимаете, что вам задано на дом, – или будете сидеть после уроков. Потом повторяет то же самое по-испански и, похоже, добавляет еще несколько фраз. Непонятно, чего она сразу-то не сообразила. Нужно было в первый же день научить нас парочке ругательств – тогда бы мы весь год делали то, что она хочет.

Оставаться после уроков совсем не хочется. Я решаю сделать домашку – выбрать пять глаголов и проспрягать.

Перевести: traducir. Я традуцирую.

Провалить: fracasar. Я почти все фракасарнула.

Прятаться: esconder.

Убегать: escapar.

Забывать: olvidar.

Найди работу

На случай, если мы вдруг подзабыли, что «мытутзакладываемосновычтобыполучитьвысшееобразованиеразвитьсвойпотенциалнайтихорошуюработуапотомжитьдолгоисчастливоисъездитьвдиснейленд», нам устроили день «поисков работы».

Как и все в этой гребаной школе, начинается с теста – выявляют мои желания и мечты. Я как, а) предпочитаю находиться в большой компании? б) предпочитаю находиться в небольшой компании близких друзей? в) предпочитаю проводить время с родными? г) предпочитаю проводить время одна?

Я больше люблю а) помогать? б) действовать? в) планировать? г) мечтать?

Допустим, меня привязали к железнодорожным путям, и в 15:15 поезд на Рочестер перережет меня пополам, буду ли я а) громко звать на помощь? б) просить друзей-мышек перегрызть веревки? в) вспоминать, что мои любимые джинсы остались в сушилке и теперь их трудно будет отгладить? г) закрою глаза и сделаю вид, что все хорошо?

Двести вопросов – и мне выдают результат. Мне предлагают применить себя в а) лесном хозяйстве; б) борьбе с пожарами; в) коммуникациях; г) похоронном деле. У Хезер все однозначнее. Ей дорога в медсестры. Она начинает прыгать.

Хезер:

– Вот здорово! Я теперь знаю, что делать. Пойду летом волонтерить в больницу. Давай со мной! Буду стараться по биологии, поступлю в колледж, получу лицензию. Отличный план!

Откуда у нее такая уверенность? Я вот не знаю, что будет через пять минут, а она все на десять лет распланировала. Меня лично волнует, доживу ли я до конца девятого класса. А уж там и буду думать, где себя применить.

Первая поправка

Мистер Череп врывается в класс – этакий бык, которому помахали тридцатью тремя красными флажками. Мы быстренько рассаживаемся. Вот зуб даю, что он сейчас лопнет. Так и происходит, но довольно непредсказуемым и слегка назидательным образом.

ИММИГРАЦИЯ. Он пишет это на доске. Вроде как без ошибок.

Мистер Череп:

– Моя семья прожила в этой стране двести с лишним лет. Мы ее построили, сражались во всех войнах от первой до последней, платили налоги, голосовали.

У всех присутствующих над головами формируется по пузырю, как в комиксах. («ЭТОТ ВОПРОС БУДЕТ В КОНТРОЛЬНОЙ?»)

Мистер Череп:

– А теперь скажите, почему мой сын не может найти работу.

Несмело поднимаются несколько рук. Мистер Череп будто и не видит. Это не настоящий вопрос, он его задал, чтобы самому ответить. Я выдыхаю. Это как когда папа жалуется на своего начальника. Лучшая тактика – пытаться не заснуть и сочувственно хлопать глазами.

Сын его решил пойти в пожарные, но ему отказали. Мистер Череп убежден, что это пример обратной дискриминации. Говорит, что необходимо закрыть границы, чтобы настоящие американцы могли получить работу, которую заслуживают. Судя по тесту, из меня получится хороший пожарный. Интересно, не отберу ли я работу у сына Мистера Черепа.

Я отключаюсь и сосредотачиваюсь на рисунке, на сосне. На уроке рисования я попыталась вырезать дерево на клише для линогравюры. Там проблема в том, что ошибся – и уже не исправишь. Все твои ошибки впечатываются в работу. Нужно думать заранее.

Мистер Череп снова пишет на доске: «ТЕМА ДЛЯ ОБСУЖДЕНИЯ: Американские границы нужно было закрыть в 1900 году». Это задевает за живое. Почти всех. Я вижу, как многие отсчитывают на пальцах, пытаясь сообразить, когда родились их прадедушки и прапрадедушки, когда они приехали в Америку, успели бы опередить Черепа. Поняв, что застряли бы в стране, где их ненавидели, или где нет школ, или где нет будущего, вскидывают руки. Так и рвутся поспорить с ученым мнением Мистера Черепа.

Я не знаю, откуда приехала наша семья. Там, видимо, холодно, по четвергам едят фасоль, а по понедельникам развешивают белье на просушку. Я не знаю, давно ли мы в Америке. В этом районе я с первого класса. Это что-то да значит. Берусь за яблоню.

Аргументы так и летают по классу. Несколько подхалимов быстро вычисляют, на чьей Мистер Череп стороне, и орут, что нужно гнать всех «иностранцев». У каждого из тех, чьи семьи эмигрировали за последние сто лет, своя история: как много его предки трудились, сколько сделали для страны, и вообще они платят налоги. Девчонка из кружка лучников пытается сказать, что мы тут все иностранцы и землю нужно вернуть индейцам, но ее голос тонет в воплях спорщиков. Мистеру Черепу этот гвалт нравится, пока один из спорщиков не задевает его лично.

Смелый Парень:

– А может, ваш сын не смог получить работу, потому что он недостаточно профессионален. Или лентяй. Или кто-то другой справляется лучше, неважно, какого цвета у него кожа. Мне кажется, именно белые, которые живут здесь уже двести лет, и тянут страну на дно. Они не умеют работать – слишком легко им жилось.

Защитники иммигрантов хлопают в ладоши и восторженно орут.

Мистер Череп:

– Чушь не несите, мистер. Вы обидели моего сына. Чтоб я вас больше не слышал. Обсуждение закончено, доставайте учебники.

Череп взял ситуацию под контроль. Спектакль окончен. Я пытаюсь в 315-й раз нарисовать ветку, отходящую от ствола. Рисунок выглядит плоско, дешево, нелепо. Не знаю, как его оживить. Так ушла в это, что и не заметила, как Дэвид Петракис, мой Партнер по Лабораторным, встал с места. В классе притихли. Я кладу карандаш.

Мистер Череп:

– Мистер Петракис, сядьте на место.

Дэвид Петракис никогда никому не перечит. У него ни одного пропуска уроков, он помогает секретарям лечить компьютеры и наши личные файлы от вирусов. Я грызу ноготь на мизинце. Что он себе думает? Сорвался, спина треснула под грузом того, что он тут всех умнее?

Дэвид:

– Если объявлено обсуждение, значит, каждый в классе имеет право высказать свое мнение.

Мистер Череп:

– Кто здесь говорит, решаю я.

Дэвид:

– Вы открыли обсуждение. И не можете его закрыть только потому, что оно пошло не по вашему сценарию.

Мистер Череп:

– Я, кажется, ясно выразился. Сядьте на место, мистер Петракис.

Дэвид:

– Конституция не признает различия классов и гражданства на основании времени пребывания в этой стране. Я ее гражданин, у меня те же права, что у вас и вашего сына. Как гражданин и учащийся, я протестую против тона этого урока, поскольку считаю его проявлением расизма, нетерпимости и ксенофобии.

Мистер Череп:

– А ну сел на место, Петракис, и заткнул рот! Я попытался устроить обсуждение, а вас тут всех понесло в расизм. Сел, говорю, а то отправлю к директору.

Дэвид смотрит на Мистера Черепа, переводит взгляд на флаг, потом собирает учебники и выходит из класса. Не сказав ни слова, он сказал тысячу вещей. Делаю мысленную заметку: приглядеться к Дэвиду Петракису. В жизни еще не слышала такого красноречивого молчания.

Блага и дары

Переселенцы произносят слова благодарности в День благодарения, потому что индейцы спасли этих несчастных курилок от голодной смерти. Я в День благодарения произношу слова благодарности, потому что мать наконец-то свалила на работу, а отец заказал пиццу.

Моя и так-то загнанная и зачуханная мама превращается в полную невменяшку примерно в День Индейки. А все дело в Черной Пятнице, которая сразу после Дня благодарения – с нее начинается сезон рождественских подарков. Если Маман не продаст в Черную Пятницу разбильон рубашек и десять мильонов ремней, мир рухнет. Она живет на сигаретах и черном кофе, матерится как рэпер и составляет графики в голове. Задачи, которые она ставит перед своим магазином, заведомо невыполнимы, и она это знает. Но ничего не может с собой поделать. Это все равно что смотреть на человека, зависшего на электрическом ограждении: дергается, ерзает – и ни с места. Каждый год, уже совсем треща по швам от стресса, она готовит Праздничный Ужин. Мы ее умоляем – не надо. Ползаем на коленях, пишем анонимные записки. Не слышит.

Накануне Дня благодарения я ложусь спать в десять вечера. Маман сидит за столом в столовой и молотит по клавиатуре ноутбука. Утром в День благодарения спускаюсь вниз – она сидит там же. И вряд ли спала.

Смотрит на меня в моем халатике и тапочках-зайчиках.

– А, черт, – говорит она. – Индейка.

Я чищу картошку, а она обливает замороженную индейку кипятком. Окно запотевает, отделяет нас от внешнего мира. Я хочу предложить – давай приготовим на ужин что-нибудь другое, ну там спагетти или бутерброды, но я знаю, что ее не проймешь. Лупит по брюху индейки ледорубом, чтобы извлечь мешочек с внутренностями. Впечатляет. В прошлом году она сварила птицу вместе с этим мешочком.

Для нее приготовить праздничный ужин – это вам не ишак чихнул. Священная обязанность, без этого она уже не мать и не жена. Мы дома мало разговариваем, и у нас нет ничего общего, но мама готовит положенный ужин на День благодарения как бы в знак того, что еще год мы будем одной семьей. Киношная логика. Такое бывает только в рекламе.

Картошка почищена. Маман отправляет меня к телевизору смотреть парад. Папан ковыляет вниз по лестнице.

– Как она? – спрашивает он, прежде чем зайти в кухню.

– Так День благодарения же, – отвечаю я.

Папа надевает пальто.

– Пончики? – спрашивает он.

Я киваю.

Звонит телефон. Мама отвечает. Из магазина. Авария № 1. Я иду на кухню за газировкой. Маман наливает мне апельсинового сока – мне его не выпить, потому что губы ободраны. Индейка плавает в раковине: четырехкилограммовый индюшачий айсберг. Индейберг. Очень похоже на «Титаник».

Маман вешает трубку и гонит меня за дверь с указаниями: принять душ и навести порядок у себя в комнате. Я отмокаю в ванне. Набираю воздуха в легкие и остаюсь на плаву, выдыхаю и опускаюсь на дно. Опускаю голову под воду, слушаю стук сердца. Опять звонит телефон. Авария № 2.

Вот я наконец оделась: парады уже закончились, папа смотрит футбол. На небритом лице сахарная пудра. Мне не нравится, когда он в выходные валандается дома. Папан мне нравится чисто выбритый и в костюме. Машет мне – отойди, а то экрана не видно.

Маман у телефона. Авария № 3. Длинный витой провод змеится вокруг ее тощего тела: веревка, которой она привязана к позорному столбу. Из огромной кастрюли с кипящей водой торчат две индюшачьи культи. Она поставила индейку вариться прямо замороженной.

– В микроволновку не лезет, – объясняет она. – Скоро оттает.

Засовывает палец в свободное ухо, чтобы сосредоточиться на телефонном разговоре. Я беру из коробки пончик без начинки и ухожу обратно к себе.

Через три журнала родители уже скандалят. Не с воплями до небес. Негромкая перебранка, как пузыри лопаются на плите. Хочется еще пончик, но идти за ним через ругань влом. Снова звонит телефон – предки расходятся по углам ринга. Теперь самое время.

Когда я захожу на кухню, мама держит трубку возле уха, но не слушает. Вытирает запотевшее окно, разглядывает задний двор. Я встаю с ней рядом у раковины.

Папан топает по заднему двору, на руке кухонная перчатка, и несет дымящуюся индейку за одну лапу.

– Сказал, она целую вечность будет оттаивать, – бормочет мама. Из трубки какой-то писк. – Нет, не ты, Тед, – уведомляет она телефон.

Папан кладет индейку на колоду, берет колун. Шмяк. Колун застревает в замерзшем мясе. Папан пытается пилить индейку. Шмяк. На землю падает шмат замерзшего мяса. Папан поднимает его, машет в окно. Маман поворачивается к нему спиной и сообщает Теду, что сейчас приедет.

После маминого отъезда папа берет приготовление ужина на себя. Такой у него принцип. Поворчал о том, как она облажалась с Днем благодарения, – докажи, что сможешь лучше. Он вносит в кухню растерзанную грязную тушку, моет в раковине горячей водой с моющим средством. Ополаскивает колун.

Папан:

– Прямо как в старые добрые времена, да, Мелли? Идет мужик в лес, возвращается с ужином. Это совсем не трудно. Чтобы готовить, нужны дисциплина и умение читать. Дай-ка мне хлеб. Приготовлю начинку, прямо такую, какую делала моя мама. Помогать не нужно. Иди сделай домашнее задание, что-нибудь дополнительное, чтобы тебе оценки повысили. Будет ужин готов – позову.

Я подумываю позаниматься, но сегодня же выходной, поэтому устраиваюсь на кушетке в гостиной и смотрю старое кино. Дважды до меня долетает запах дыма, я вздрагиваю, услышав звон стекла об пол, слушаю по другому телефону папанов разговор с дамой на горячей линии по приготовлению индейки. Та говорит, что в любом случае суп из индейки – лучшее украшение праздничного стола. Через час Папан зовет меня на кухню с фальшивым энтузиазмом родителя, который только что облажался по полной. На разделочной доске груда костей. На плите кипит кастрюля с клеем. В ней что-то серое, зеленое и желтое плещется в тошнотворной белесой слизи.

Папан:

– Это типа суп.

Я:

Папан:

– Мне жидковат показался, и я все добавлял загустителя. Потом еще кукурузу с горошком.

Я:

Папан [вытаскивая из заднего кармана бумажник]: Закажи пиццу. А я это все выкину.

Я заказываю с двойным сыром и двойными грибами. Папан хоронит суп на заднем дворе рядом с нашим бывшим биглем Ариэлем.

Костяная статуя

Мне хочется поставить памятник нашей индейке. Никогда еще птицу так жестоко не мучили, чтобы приготовить такой паршивый ужин. Я вытаскиваю кости из мусора и тащу их на урок рисования. Мистер Фримен счастлив. Говорит мне: работай с птицей, а думай про дерево.

Мистер Фримен:

– Ты в ударе, Мелинда, по глазам вижу. Ты уловила смысл в субъективности воздействия коммерциализации на этот праздник. Изумительно, изумительно! Стань птицей. Ты птица. Принеси себя в жертву утраченным семейным ценностям и овощным консервам.

Да как скажете.

Первая моя мысль – склеить кости в кучу, чтобы было похоже на хворост (сечете? Дерево – хворост), но мистер Фримен вздыхает. Ты можешь придумать интереснее, говорит он. Я раскладываю кости на черном листе бумаги и пытаюсь нарисовать вокруг индейку. И без мистера Фримена ясно, что полная чушь. Он к этому времени уже погрузился в собственную картину и забыл о нашем существовании.

Он работает над здоровенным полотном. Начиналось скучно – дом-заброшка на серой дороге в дождливый день. Мистер Фримен неделю прописывал грязные монетки на тротуаре, пыхтел, доводил их до ума. Нарисовал физиономии членов школьного совета – они высовываются из окон, потом добавил на окна решетки и превратил здание в тюрьму. Картина похлеще телевизора будет – никогда заранее не поймешь, что дальше.

Я комкаю бумагу и раскладываю кости по столу. Мелинда Сордино – Антрополог. Откопала остатки жуткого жертвоприношения. Звенит звонок, я по-щенячьи смотрю на мистера Фримена. Он говорит, что позвонит Училке-Испанке и придумает какую-нибудь отмазку. Я могу остаться еще на один урок. Услышав, Айви начинает канючить, чтобы и ей разрешили. Она борется со своим страхом перед клоунами. Сооружает какую-то странную статую – лицо клоуна, а за ним маска. Мистер Фримен разрешает остаться и Айви. Она двигает бровями, ухмыляется мне. Пока до меня доходит, что самое время сказать ей что-нибудь в дружеском тоне, она снова погружается в работу.

Я приклеиваю кости к куску дерева, чтобы из скелета получился музейный экспонат. Отыскиваю в ведре со всяким хламом ножи и вилки, приклеиваю их тоже – они как бы накидываются на эти кости.

Отхожу на шаг назад. Чего-то не хватает. Еще покопавшись в ведре, нахожу полурасплавленную пальму из лего. Сойдет. Мистер Фримен хранит всякую фигню, которую нормальные люди выкидывают: игрушки из «Хэппи мил», потерянные игральные карты, чеки из магазина, ключи, кукол, солонку, поезда… откуда он знает, что из этого может выйти произведение искусства?

Я отвинчиваю у куклы Барби голову и помещаю внутрь индюшачьего тела. Вот теперь хорошо. Айви шлепает мимо, смотрит. Поднимает левую бровь, кивает. Я машу рукой, мистер Фримен подходит посмотреть. Чуть не хлопается в обморок от счастья.

Мистер Фримен:

– Отлично, отлично. И о чем тебе это говорит?

Блин. Не ждала таких вопросов. Прокашливаюсь. Не выдавить ни слова – все пересохло. Пробую снова, один кашель.

Мистер Фримен:

– Горло болит? Не переживай, сейчас вирус гуляет. Сказать тебе, что я вижу?

Облегченно киваю.

– Вижу девочку, застрявшую среди обломков неудачного праздника, с нее день за днем сдирают мясо, а кости иссыхают. Нож и вилка – это явно представления среднего класса. Пальма очень кстати. Разбитая мечта, верно? Пластмассовый медовый месяц, необитаемый остров? А добавишь кусок тыквенного пирога – будет тыквенный месяц!

Не удержавшись, хихикаю. А чего, прикольно. Айви с мистером Фрименом смотрят, а я тяну руку, достаю голову Барби. Ставлю ее на костяной скелет сверху. Пальму поместить некуда – бросаю ее в сторону. Смещаю нож и вилку – теперь они похожи на ноги. Заклеиваю Барби рот скотчем.

Я:

– У вас есть веточки? Сучки? Я из них руки сделаю.

Айви открывает рот, хочет что-то сказать, закрывает снова. Мистер Фримен разглядывает мое миленькое творение. Молчит – а вдруг расстроился, что я убрала эту пальму? Айви делает вторую попытку.

– Страшно, – говорит она. – И при этом странно. Страшно не как от клоуна, а как бы это сказать? Ну типа не хочется смотреть долго. Класс, Мел.

Я не на такую реакцию рассчитывала, но ей, похоже, понравилось. Она ведь могла бы вздернуть нос или вообще не смотреть, так ведь нет. Мистер Фримен постукивает себя по подбородку. Для учителя рисования у него слишком серьезный вид. Мне от этого не по себе.

Мистер Фримен:

– Я понял, что это значит. Боль.

Звенит звонок. Ухожу прежде, чем он что-то добавит.

Фрукт без кожи и косточки

На биологии мы проходим фрукты. Мисс Кин неделю талдычила нам про пестики и тычинки, семенные коробочки и цветы. Земля замерзла, по ночам падает снег, но мисс Кин твердо решила, что у нее в классе Весна.

Задний Ряд дрыхнет до самого упоминания о том, что яблони не могут размножаться без пчел. «Размножаться» для Заднего Ряда – слово-триггер. Они давно сообразили, что оно как-то связано с сексом. Лекция про пестики и тычинки проходит под сплошное ржание. Мисс Кин преподает со времен Средневековья. Так какой-то там ряд перегретых гипоталамусов (гипербалбесусов?) ее и отвлек от ведения урока. Она бесстрастно переходит к лабораторной части.

Яблоки. Нам раздают яблоки разных сортов и вручают по пластмассовому ножику. Велят рассекать. На Заднем Ряду затеваются битвы на мечах. Мисс Кин молча выписывает на доску фамилии драчунов, рядом – текущую оценку. За каждую минуту битвы отнимает по баллу. Только опустившись с B— до самых низов С, они соображают, что к чему. Дружно воют.

Задний Ряд:

– Так нечестно! Не имеете права! Мы вообще ничего не делали.

Мисс Кин снимает еще по баллу. Они кромсают свои яблоки, быр-быр-быр, мат-перемат, старая корова, училка сраная.

Дэвид Петракис, мой Партнер по Лабораторным, рассекает яблоко на восемь равных долей. Без единого слова. Он сейчас участвует в неделе «Буду врачом». Дэвид пока не определился, кем будет – врачом или юристом. Девятый класс для него просто мелкое затруднение. Рекламка крема перед Полнометражным Фильмом Жизнь.

Воздух весь в яблочном запахе. Когда-то, когда я была маленькой, родители возили меня в плодовый сад. Папа подсадил на яблоню. Я будто провалилась в книжку сказок – вкусно, красно, листья и ветки совсем не колышутся. В воздухе гудели пчелы, они так насосались яблочного сока, что не кусались – не до того. Солнце припекло мне волосы, ветер толкнул маму папе в объятия, и на долгую-долгую минуту родители и дети, собиратели яблок, расплылись в улыбке.

Этим и пахнет урок биологии.

Кусаю свое яблоко. Белые зубы красное яблоко едкий сок глубокий укус. Дэвид в ужасе.

Дэвид:

– Да ты что? Она тебя убьет! Его нужно резать! Ты, что ли, не слушала? С тебя баллы снимут!

Сразу ясно, что обязательный элемент детства – сидение на яблоне – Дэвид недополучил.

Я разрезаю остаток яблока на четыре толстых ломтя. В моем яблоке двенадцать зернышек. На одном лопнула шелуха, оттуда тянется белая ладошка. Яблоня, вырастающая из яблочного зернышка, вросшего в яблоко. Я показываю зернышко мисс Кин. Она добавляет мне балл. Дэвид закатывает глаза. Люблю биологию.

Первая поправка, стих второй

Пахнет бунтом. До Зимних Каникул всего неделя. Учителя так измотались, что им наплевать, хоть там ученики поубивай друг дружку. До меня доходили слухи, что в учительской хлещут эгг-ног. Революционный дух пробивается даже на уроках обществоведения. Дэвид Петракис решил бороться за свободу слова.

В класс я вхожу вовремя. Приносить ворованные справки Мистеру Черепу страшновато. Дэвид садится в первом ряду и кладет на парту магнитофон. Стоит Мистеру Черепу раскрыть рот, как Дэвид нажимает воспроизведение и запись одновременно – как пианист опускает пальцы на клавиатуру.

Мистер Череп учит нас на совесть. Галопом несемся к Войне за Независимость. Он пишет на доске: «Нет правительства без представительства». Отличный лозунг, в рифму. Жаль, что в те времена не делали стикеров на бамперы. Колонисты требовали права голоса в британском парламенте. Власти их жалобам не внимали. Здорово будет эта лекция звучать в записи. Мистер Череп приготовил выписки, все такое. Голос гладкий, как свежезаасфальтированное шоссе. Ни единой рытвины.

Вот только на пленке не останется злобного блеска в его глазах. Он то и дело зыркает на Дэвида. Если бы на меня учитель сорок восемь минут кряду смотрел убийственным взглядом, я растеклась бы в лужу растаявшего желе. Дэвид зыркает в ответ.

Кабинет администрации – лучшее место для сбора сплетен. Пока я дожидаюсь очередной лекции своей тьюторши про то, как я погано реализую свой потенциал, до меня доносится фрагмент про адвоката Петракисов. Откуда она знает, какой у меня потенциал? Потенциал чего? Пока она разоряется – бла-бла-бла, я пересчитываю точки на кафеле у нее на потолке.

Сегодня тьюторша задержалась, вот я и сижу, никем не замечаемая, на красном стуле, а секретарша как раз докладывает волонтерке из родительского комитета про историю с Петракисами. Родители Дэвида наняли большого страшного дорогущего адвоката. Он грозится засудить районный комитет по образованию, а заодно и Мистера Черепа за все на свете, от некомпетентности до нарушения гражданских прав. Дэвиду разрешено делать магнитофонные записи на уроках, чтобы задокументировать «потенциальные будущие нарушения». Секретарша явно не слишком расстроена тем, что Мистера Черепа могут вышвырнуть за дверь. Наверняка знает его лично.

Дэвид, видимо, рассказал адвокату, как на него зыркали, потому что на следующий день на задней парте установили видеокамеру. Дэвид Петракис – мой герой.

Вомбаты рулят!

Позволила Хезер уговорить себя пойти на Зимний праздник. Ей тошно сидеть одной – как, собственно, и мне. «Марты» не удостоили ее приглашения сидеть с ними. Она в отпаде, но старается этого не показать. Напялила, как положено «Марте», зеленый свитер с огромной физиономией Санта-Клауса, красные легинсы и меховые ботики. Слишком все идеально. А я на праздничные шмотки попросту забила.

Хезер мне мой подарок на Рождество отдала заранее – серьги в форме колокольчиков, которые звенят, если вертеть головой. Значит, и мне придется ей что-то дарить. Может, раздобрюсь и куплю ей подвеску с надписью «Друзья». Она из тех, кто любит такие подвески. Колокольчики она выбрала отлично. Пока выступает Директор Директор, я все время кручу головой, и звон заглушает его голос. Оркестр играет что-то неведомое. Хезер говорит: школьный совет запретил им исполнять рождественские или ханукальные песенки или мелодии Кванзы. Вместо мультикультурности у нас бескультурие.

На празднике должны огласить наше новое название и символ. Директор Директор зачитывает итоги голосования: «Пчелы» – 3. «Айсберги» – 17. «Покорители вершин» – 1. «Вомбаты» – 32. Остальные 1547 бюллетеней – другие предложения или неразборчиво.

«Вомбаты-Мерриуэзеры». Неплохо звучит. Мы вомбаты, богаты и хвостаты! Угловаты, волосаты, староваты, дурковаты. По пути к моему автобусу проходим мимо Чирлидерши Эмбер и Чирлидерши Черны. Они морщат лбы – пытаются подыскать к «вомбату» рифму. Отличная вещь – демократия.

Зимние каникулы

Занятия закончились, до Рождества два дня. Мама оставила записку: хочешь – можешь нарядить елку. Я вытаскиваю ее из подвала, ставлю на дорожке у дома, чтобы обмести от пыли и паутины. Лампочки мы с елки вообще не снимаем. Повесил игрушки – и готово дело.

Рождество – такая штука, где нужен малолетка. С мелкими справлять праздник весело. Интересно, нельзя взять штучку напрокат? Когда я была маленькой, мы покупали настоящую елку, не ложились допоздна, пили горячий шоколад и находили самые подходящие места для любимых елочных игрушек. Но когда я сообразила, что Санта- Клаус ненастоящий, мои родители, похоже, вообще отказались от волшебства. Может, не стоило им говорить, что я знаю, откуда на самом деле берутся подарки. Я разбила им сердце.

Они бы наверняка давно развелись, если бы у них не родилась я. Подозреваю, я стала для них страшным разочарованием. Не красавица, не умница, не спортсменка. Такая же, как они, – обыкновенная клуша, по уши в тайнах и вранье. Поверить не могу, что нам прикидываться до самого моего школьного выпуска. Плохо, что нельзя просто признать, что как семья мы не состоялись, продать дом, поделить деньги и жить каждому своей жизнью.

Счастливого Рождества.

Звоню Хезер, но она ушла по магазинам. Что бы сделала Хезер, если бы была здесь, а в доме не чувствовалось бы, что скоро Рождество? Прикинусь, что я Хезер. Напяливаю всякие зимние одежки, повязываю платок на голову и бух в сугроб. Как на заднем дворе здорово! Деревья и кусты обледенели, отраженный солнечный свет ярче некуда. Осталось только сделать «снежного ангела».

Дохожу до свободного участка и падаю на спину. Платок сваливается на подбородок, я машу крыльями. Запах намокшей шерстяной ткани – как в первом классе, когда идешь в школу холодным утром, а в пальцах перчаток звенят монетки на молоко. Мы тогда жили в другом доме, поменьше. Маман работала в ювелирном отделе, после уроков ждала меня дома. У Папана босс был поадекватнее, и Папан постоянно рассуждал, что надо бы купить катер. Я верила в Санта-Клауса.

Ветер колышет ветки над головой. Сердце стучит, как пожарный колокол. Платок прижался ко рту. Я его стягиваю, чтобы вдохнуть. Влага на коже замерзает. Хочется загадать желание, но я не знаю – какое. Да еще и снег попал за шиворот.

Отламываю веточки омелы, несколько сучков сосны, несу в дом. Связываю красной ниткой, ставлю на каминную полку и стол в столовой. Выходит не так красиво, как у тетки в телевизоре, но пахнет в доме уже лучше. И все равно – взять бы на пару дней ребенка напро- кат.

В Рождество дрыхнем до полудня. Маме я подарила черный свитер, папе – диск с хитами шестидесятых. Они мне – целую пачку подарочных сертификатов, телевизор в мою комнату, коньки, альбом для рисования с карандашами. Говорят: заметили, что ты все рисуешь.

Тут я едва не говорю им всю правду. На глазах слезы. Заметили, что я пытаюсь рисовать. Заметили. Пытаюсь проглотить снежный ком, застрявший в горле. Это будет непросто. Они наверняка подозревают, что я была на той вечеринке. Может, даже слышали, что это я вызвала копов. И все равно мне хочется рассказать им всю правду, когда мы сидим возле нашей искусственной елки и смотрим по видику мультфильм «Рудольф, красноносый северный олень».

Утираю глаза. Они ждут с неуверенными улыбками. Снежный ком все больше. В тот вечер, когда я прокралась домой, их там не было. Обе машины отсутствовали. Предполагалось, что я на всю ночь останусь у Рейчел – они меня не ждали, уж это точно. Я стояла под душем, пока не закончилась горячая вода, потом забралась в кровать и лежала без сна. Мама подъехала около двух утра, папа – перед самым рассветом. То есть уезжали не вместе. Чем они занимались? Мне казалось, я знаю – чем. И как им рассказать про тот вечер? С чего начать?

Рудольф уплывает на льдине. «Я сам по себе», – объявляет он. Папа смотрит на часы. Мама засовывает праздничную упаковку в мусорное ведро. Оба выходят. Я все сижу на полу с альбомом и карандашами. Даже не сказала спасибо.

Тяжкий труд

Два дня свободы, а потом родакам приходит в голову, что мне ни к чему «все каникулы валандаться дома». Буду ездить с ними на работу. Работать мне еще по возрасту рано, но им плевать. Выходные я провожу у мамы в магазине – разбираю вещи, которые принесли сдавать всякие мрачные типы. В Сиракузах хоть кто-то получил на Рождество то, что ему хотелось? Не похоже. Поскольку я несовершеннолетняя, Маман запихивает меня на склад в подвале. Мое дело – заново складывать рубашки, закалывать каждую одиннадцатью булавками. Остальные сотрудники смотрят на меня как на крота – мол, мамаша подослала за ними шпионить. Свернув несколько рубашек, я усаживаюсь и раскрываю книгу. Они облегченно вздыхают. Я одна из них. Мне тоже здесь совсем не нравится.

Мама наверняка знает, что я халявничала, но в машине ничего не говорит. Уезжаем мы, уже когда стемнело, столько у нее работы. Продажи были хреновые – к поставленной цели она даже не приблизилась. Придется кого-то уволить. Останавливаемся на светофоре. Маман закрывает глаза. Кожа у нее ровного серого цвета, как трусы, застиранные так, что скоро расползутся. Мне делается стыдно, что я сложила ей так мало рубашек.

На следующий день меня отправляют к Папану. Он продает какие-то страховки, но как и зачем – я без понятия. Он ставит для меня в кабинете карточный столик. Моя работа – запихивать календари в конверты, запечатывать, наклеивать ярлыки. Он сидит за своим столом и треплется по телефону с приятелями.

Ну и работка – можно закинуть ноги на стол. Можно поржать с друзьями по телефону. Можно выйти с приятностью пообедать. На мой взгляд, ему место в подвале, пусть складывает рубашки и помогает маме. А мое место дома – смотреть телик, дремать, может, даже сходить к Хезер в гости. К обеду я такая злая, что бурчит в животе. Папанина секретарша, когда приносит мне обед, говорит что-то приветливое, но я не отвечаю. Пронзаю взглядом Папанин затылок. Злость злость злость. Еще запечатывать миллион конвертов. Провожу языком по мерзкому липкому клапану. Разрезаю язык острым краем. Вкус крови. Вдруг в памяти всплывает ОНО, его лицо. Злость со свистом улетучивается, как воздух из проколотого шарика. Папан выходит из себя, увидев, сколько конвертов я перепачкала кровью. Говорит – мне пора к пси- хиатру.

Даже приятно вернуться в школу.

Штрафные

Снегу намело полметра, и физрой нам разрешили заниматься в помещении. В спортзале температура плюс десять, потому что «свежий воздух еще никому не мешал». Легко им говорить, в утепленных штанах.

Первое занятие в зале – баскетбол. Мисс Коннорс учит нас штрафным броскам. Я выхожу на линию, два раза стукаю мячом в пол, отправляю его в корзину. Мисс Коннорс велит повторить. И еще раз. Кидает и кидает мне мяч, а я попадаю снова и снова – шурх, шурх, шурх. Через сорок два броска рука отказывает, и я промахиваюсь. К этому времени весь класс уже собрался вокруг и глазеет. Николь прямо писает кипятком.

– Тебя нужно взять в команду! – орет она.

Мисс Коннорс:

– Зайди ко мне сюда в перемену. С такими руками ты далеко пойдешь.

Я:

Через три часа встречаемся – мисс Коннорс печальна и подавлена. Двумя пальцами держит листок с моими текущими оценками: D, C, B—, D, C—, C, A. Никакого баскетбола, потому что А по рисованию, а средний балл у меня печальные 1,7. Мисс Коннорс выиграла стипендию как игрок в лакросс не потому, что она робкая и стеснительная. Отчитывает меня мама-не-горюй, потом снова ставит на линию, на броски.

Мисс Коннорс:

– Попробуй с угла чтоб от щита отскочил ты не думала про репетитора отличный бросок это «дэшки» тебя топят попробуй из-под корзины он потруднее я может что-то смогу сделать с оценкой по обществоведению но с англичанкой вашей пустой номер она терпеть не может спорт а крюком бросишь?

Я делаю, что мне говорят. Хотела бы нормально с ней побеседовать, объяснила бы, что ей денег не хватит заманить меня в свою баскетбольную команду. Бегать? Потеть? Чтоб тебя роняли на пол генетические мутанты? Вот уж спасибо. Если бы в баскетболе был отдельный игрок для штрафных, тогда б я подумала. Соперник проштрафился, нужно ему отплатить. Бум. Но оно так не бывает, ни в баскетболе, ни в жизни.

Мисс Коннорс явно в восторге. Нравится мне хоть в чем-то блеснуть – хотя бы в мысленных штрафных ударах, один за другим. Пусть еще пару минут помечтает. Потихоньку подтягивается мужская университетская команда. Рекорд у них: ноль – пять. Вперед, вомбаты!

Баскетболина, он же Брендан Келлер, активный участник моего пюрешно-соусного унижения в первый день учебного года, стоит под корзиной. Остальные делают пробежки, пасуют ему. Брендан поднимает клешню тощего осьминога и небрежно опускает мяч в корзину. Пока на площадке только одна команда, наши непобедимы.

Тренер мужской команды рявкает что-то непонятное, и команда выстраивается за Баскетболиной тренировать свободный бросок. Он бьет мячом в пол – шмяк, два, три. Бросает. Блямс об бортик. Шмяк, два, три… Мимо. Мимо. Мимо. Ему хоть тощую шею скрути, он все равно и в щиток-то не попадет.

Мисс Коннорс разговаривает с тренером парней, а я смотрю, как остальные члены команды выбивают жалкие тридцать процентов. Потом она свистит в свисток, подзывает меня. Мальчишки отходят в сторону, я подхожу к линии.

– Давай, покажи им, – приказывает мисс Коннорс.

Я как дрессированный тюлень: шмяк, шмяк, хлоп, вверх, шурх; снова, снова и снова, пока чужие мячи не перестают стучать и все глаза не обращаются на меня. Мисс Коннорс и Баскетбольный Тренер заводят серьезный разговор – брови вниз, руки в боки, бицепсы играют. Парни таращатся на меня – пришелицу с Планеты Штрафной Бросок. Что вообще за девчонка?

Мисс Коннорс дает Тренеру кулаком в предплечье. Тренер дает мисс Коннорс кулаком в предплечье. Предлагают мне сделку. Если я научу Баскетболину шурхать штрафные броски, мне автоматически поставят «А» по физкультуре. Я пожимаю плечами, они ухмыляются. Мне не сказать «нет». Вообще ничего не сказать. Я просто не приду.

Закрашивать за контуром

Кабинет рисования весь расцвел, точно музей, где сплошные О’Кифы, Ван Гоги и этот француз, который рисовал лепестки крошечными точками. Мистер Фримен сейчас – Самый Модный Учитель. Ходят слухи, что в школьной летописи его запишут Учителем Года.

В классе у него действительно классно. Можно есть, главное при этом – работать. Пару бездельников, которые перепутали свободу с безобразием, он вышвырнул, остальные ведут себя прилично. Тут интересно, уходить не хочется. В свободное от уроков время в классе толпятся художники, скульпторы, графики – некоторые ученики застревают здесь до тех пор, пока не отъедет самый-самый последний автобус.

Картина мистера Фримена все круче. Какой-то газетчик прослышал о ней и написал статью. В статье сказано, что мистер Фримен – одаренный гений, посвятивший жизнь свою делу воспитания подрастающего поколения. К статье прилагалась цветная фотография недописанной картины. Кто-то донес про нее в школьный совет, и некоторые его члены себя на ней опознали. Наверняка будут судиться.

Вот еще бы вставил мистер Фримен дерево в свой шедевр. Я все не придумаю, как сделать так, чтобы оно выглядело правдоподобно. Уже испортила шесть заготовок для клише. В голове я все вижу: могучий старый дуб с толстым ребристым стволом, тысячи листьев тянутся к солнцу. У меня перед домом растет такое дерево. Я чувствую, как дует ветер, слышу голос пересмешника, который возвращается в гнездо. А пытаюсь вырезать – получается мертвечина, какие-то зубочистки, детская фигня. Не вдохнуть мне в нее жизнь. Хоть бросай. Ну его. Но больше мне делать нечего, вот я и вожусь дальше.

Вчера к нам вломился Директор Директор – пронюхал, что тут весело. Двигал усами: радар, вычисляющий, где что не по правилам. Едва он переступил порог, незримая рука выключила радио, все пакеты с чипсами исчезли, остался лишь слабый запах соли, смешавшийся с запахом масляного кармина и влажной глины.

Обвел глазами класс – вдруг кто смеется. Обнаружил только склоненные головы, плавно движущиеся карандаши, усердные кисти. Мистер Фримен подправлял темные корни волос на голове у тетки из школьного совета; он спросил, чем может Директору Директору помочь. Директор Директор поперся прочь в направлении табачной гавани Человеческих Отбросов.

Если вырасту, может, стану художницей.

Королева плакатов

Хезер оставила записку у меня в шкафчике – умоляет зайти к ней после уроков. У нее беда. Для «Март» она недостаточно хороша. Выкладывает мне это у себя в комнате, громко рыдая. Я слушаю, собирая катышки со свитера.

«Марты» собрались мастерить подушечки-валентинки для детишек, которые лежат в больнице. Мег и Эмили стачивали три стороны, остальные набивали, зашивали, наклеивали сердечки и плюшевых медвежат. Хезер отвечала за сердечки. Очень нервничала, поскольку нескольким «Мартам» не понравился ее наряд. На нее наорали – мол, криво приклеено. А потом с бутылки с клеем свалился колпачок, и одну подушку она совсем испортила.

В этот момент рассказа она швырнула куклу в противоположную стену. Я отодвинула лак для ногтей от нее подальше.

Мег понизила Хезер до набивальщицы подушек. Когда конвейер по производству подушек заработал снова, началось собрание. Тема: акция «Консервы». Старшим «Мартам» поручается доставить продукты нуждающимся (в присутствии фотографа из газеты) и встретиться с директором, чтобы скоординировать то, что нужно скоординировать.

Я отключаюсь. Хезер говорит о том, кому поручены старосты, кому поручено заниматься рекламой и еще чем-то там. На землю я возвращаюсь, только когда Хезер произносит:

– Я же знаю, Мел, что ты не будешь возражать.

Я:

– Против чего?

Хезер:

– Я знала, что ты не откажешься помочь. Эмили это, наверное, специально. Она меня не любит. Я хотела попросить тебя помочь, потом сказала, что сама сделаю, но это было бы нечестно, да и вообще на меня свалили бы все плакаты до конца года. В общем, я сказала, что у меня есть подруга, ужасно талантливая, жуть какая ответственная, можно она нам поможет с плакатами?

Я:

– И кто это?

Хезер [она уже смеется, но лак для ногтей я все же держу от нее подальше]:

– Ты, глупая. Ты лучше меня рисуешь, и времени у тебя больше. Ну соглашайся, пожалуйста! Может, они как увидят, какая ты талантливая, так и вообще пригласят тебя к себе! Ну пожалуйста, прошу тебя, просто страшно-ужасно-невероятно прошу! Если я и тут не справлюсь, они точно внесут меня в черный список, и тогда мне уже ни в какое хорошее место не пробиться!

Как тут откажешься?

Мертвые лягушки

На биологии мы от фруктов перешли к лягушкам. Вообще-то лягушки у нас должны были быть в апреле, но лягушек нам почему-то поставили 14 января. Лягушки из шкафа куда-то исчезают, так что сегодня мисс Кин вооружила нас ножами и сказала, чтобы никого тут не тошнило.

Мой Партнер по Лабораторным Дэвид Петракис доволен, как слон: наконец-то анатомия. Нужно вызубрить список. Косточка для прыганья крепится к косточке для скаканья, косточка для кваканья крепится к косточке для ловли мух. Он всерьез рассуждает, что нужно бы надеть медицинскую маску на время «операции». Считает, что практиковаться очень полезно.

В классе пахнет не яблоками. Пахнет лягушками – помесь дома престарелых и картофельного салата. Зад- ний Ряд встрепенулся. Кромсать мертвых лягушек клас- сно.

Наша лягушка лежит на спине. Ждет, когда появится принц и поцелуем превратит ее в принцессу? Я стою над нею с ножом. Голос мисс Кин превращается в комариный писк. Горло сжимается. Дышать трудно. Опускаю руку на стол, чтобы не покачнуться. Дэвид пришпиливает лягушачьи лапки к лотку для препарирования. Я должна вспороть лягушке живот. Лягушка не возражает. Она уже мертвая. В животе у меня зарождается крик – я чувствую, как плоть рвется под нажимом, чувствую запах грязи, листьев в волосах.

Не помню, как я вырубилась. Дэвид говорит, что, падая, я стукнулась головой о край стола. Медсестра звонит моей маме – мне нужно накладывать швы. Врач светит вглубь глаз ярким фонариком. Она может прочитать, какие у меня там мысли. Если прочитает, что сделает? Вызовет полицию? Сдаст меня в дурдом? Мне этого хочется? Мне хочется одного: спать. Весь смысл того, чтобы молчать, замалчивать память, – это отгонять ее прочь. Не выходит. Чтобы вырезать случившееся из моей головы, придется отсечь часть мозга. Может, придется подождать, пока Дэвид Петракис станет врачом, – а там ему это и доверить.

Моделька

Хезер пригласили работать моделью в одном из магазинов в торговом центре. Говорит – через неделю после того, как ей сняли брекеты, они пошли с мамой покупать очки, к ней подошла какая-то дама и спросила, не модель ли она. Я сильно подозреваю, что все дело в том, что папа ее работает в управляющей компании этого торгового центра.

Если ты модель, проблем с «Мартами» у тебя больше не будет. Все они теперь хотят быть Новыми Лучшими Подругами Хезер. При этом пойти с ней на съемки в купальнике она просит меня. Похоже, боится облажаться прямо у них на глазах. Нас везет мама Хезер. Спрашивает, хочу ли я быть моделью. Хезер говорит – я стеснительная. Я смотрю, как мама ее оглядывает меня в зеркало заднего вида, загораживаю рот пальцами. В маленьком треугольном зеркале обкусанные губы выглядят особенно мерзко.

Конечно, я хочу быть моделью. Красить веки в золотой цвет. Видела на одной журнальной обложке – обалденно красиво: модель превратилась в сексуальную инопланетянку – все хотят смотреть, никто не рискнет дотронуться.

Не выйдет из меня модели – я слишком люблю чизбургеры. Хезер вообще перестала есть и жалуется на задержку жидкости. Лучше бы переживала за задержку умственного развития – на такой диете весь мозг скукожится. На последней репетиции она влезала в первый размер с половиной и обязательно хочет похудеть до первого.

Съемки проходят в здании, где холод как в морозилке. Хезер в голубом бикини похожа на ту нашу несчастную праздничную индейку. Мурашки на коже больше титек. Я тоже дрожу, а на мне лыжная куртка и шерстяной свитер. Фотограф включает радио и начинает командовать девчонками. Хезер старается вовсю. Запрокидывает голову, таращится в объектив, сверкает зубами. Фотограф все повторяет: «Сексуально, сексуально, славно. Сюда смотри. Сексуально, думай про пляж, про мальчиков». Хрень полная. Когда позируют группой, Хезер чихает, мама бежит к ней с салфетками. Похоже, мы тут все простудились. Горло болит – жуть. И поспать хочется.

Золотые тени я не купила, но прихватила флакончик лака «Черная смерть». Он мрачный, внутри змеятся красные линии. Ногти у меня обкусаны до крови, так что выглядит вполне естественно. Нужно подобрать подходящую рубашку. Туберкулезно-серого цвета.

Алгебраическая смерть

Мистер Стетман не сдается. Решил доказать раз и навсегда, что алгебра будет нужна нам до конца наших дней. Если получится – заслужит титул «Учитель столетия» и двухнедельный отпуск на Гавайях с оплатой всех расходов.

Каждый день он приходит в класс с новой идеей Практического Применения. Славно, что он так любит и алгебру, и своих учеников, что постоянно пытается их познакомить. Этакий дедушка, который старательно сводит парня с девчонкой, потому что знает, что из них выйдет классная пара. Только парень с девчонкой совсем разные и друг дружку терпеть не могут.

Сегодняшнее Применение как-то там связано с покупкой гуппи в зоомагазине – нужно высчитать, сколько гуппи вам нужно завести, если вы хотите открыть свой гуппи-бизнес. Когда гуппи превращаются в иксы и игреки, у меня запотевают линзы. Урок заканчивается скандалом между защитниками прав животных, которые заявляют, что разводить рыб безнравственно, и кровожадными капиталистами, которые знают куда более эффективные способы заработать, чем вложения в рыб, пожирающих собственных мальков. Я смотрю, как за окном падает снег.

Словесная деятельность

Волосатая замучила нас сочинениями. Что ли, училки английского все каникулы тратят на то, чтобы придумывать такие штуки?

Первое сочинение в этом семестре было туши свет: «Почему Америка – великая страна», на пятьсот слов. Волосатая дала нам три недели. Вовремя сдала только Тиффани Уилсон. Впрочем, задание провалилось не до конца: Волосатая у нас руководит театральным кружком и завербовала нескольких новых членов по итогам спектакля «почему мне было нужно больше времени».

У нее не только свихнутый косметолог, но еще и извращенное чувство юмора. Следующее сочинение было как бы на умение выдумывать: «Как я оправдывался за несделанное домашнее задание» в пятистах словах. Дали на это один вечер. Все сдали в срок.

А дальше Волосатую понесло. «Как бы я изменил школьные порядки», «Выдавать водительские права в 14 лет», «Где я хочу работать». Темы-то занятные, но она их выстреливает одну за другой. Сперва она сломила наше сопротивление, завалив нас работами, на которые мы, в принципе, не жаловались, потому что темы были из тех, про которые мы и так без конца рассуждаем. В последнее время она стала протаскивать в класс (во ужас) грамматику. Один урок мы проходили времена: «Я сижу в интернете, я сидел в интернете, я буду сидеть в интернете». Потом – выразительные прилагательные. Как лучше сказать: «Николь огрела меня по голове старой клюшкой» или «Николь огрела меня по голове грязно-желтой облезлой окровавленной клюшкой»? Она даже попыталась рассказать нам про страдательный залог: «Я жевал вафли», а в страдательном – «вафли были изжеваны мной».

Словесная деятельность – штука тяжелая. Вот бы Волосатую услали на какую конференцию. Я даже готова оплатить ей замену.

Наименование чудовища

Я две недели корячилась с плакатами для Хезер. Пыталась рисовать их в классе, но там все смотрят под руку. Зато в кладовке у меня тихо, и маркеры вкусно пахнут. Тут можно сидеть часами. «БАНКА КОНСЕРВОВ СПАСЕТ ЧЬЮ-ТО ЖИЗНЬ». Хезер велела мне говорить простыми словами. Иначе они своего не добьются. Рисую баскетболистов, которые бросают консервные банки в корзину. Они просто в отличной форме.

Хезер еще раз позвали на съемки. Кажется, одежда для тенниса. Она попросила повесить плакаты вместо нее. Я, в принципе, не против. Приятно, когда другие видят, что ты делаешь доброе дело. Может, это поправит мою репутацию. Я как раз вешаю плакат возле кабинета труда, и тут вползает ОНО. Металлические чешуйки впиваются мне в вены. ОНО шепчет мне.

«Свеженькое мясцо» – вот что ОНО мне шепчет.

ОНО снова меня отыскало. ОНО такое – от него не отделаешься. В школе четыреста девятиклассников, из них двести девятиклассниц. Плюс другие классы. Но он шепчет именно мне.

Я ощущаю его запах сквозь шум из кабинета труда, роняю плакат и липкую ленту, меня тошнит, я ощущаю его запах, бегу, а он помнит, он знает. Шепчет мне в ухо.

Хезер я про липкую ленту наврала – мол, положила ее на место.

Выволочка № 3

Тьюторша звонит Маман в магазин, готовит ее к восприятию моей ведомости с оценками. Не забыть бы написать тьюторше благодарственную записку. Когда мы садимся ужинать, Битва уже в разгаре. Оценки бла-бла-бла, лень бла-бла-бла, помогать по дому бла-бла-бла, ты уже не маленькая бла-бла-бла.

Слежу за Извержениями. Вулкан Папан, долго дремавший, вооружен и очень опасен. Вулкан Сент-Маман извергает лаву, плюется пламенем. Жителям деревни пора драпать к морю. Я, прикрыв глаза, спрягаю испанские неправильные глаголы.

Снаружи – небольшая вьюга. Тетенька из прогноза погоды сказала, что она навеяна озерами: ветер из Канады всосал воду из озера Онтарио, поместил ее в заморозку и выплюнул на Сиракузы. Чувствую, как ветер пытается прорваться к нам сквозь ставни. Хочется, чтобы дом занесло снегом.

На меня сыплются вопросы: «Да что с тобой такое?», «Тебе кажется, это смешно?» Как на это ответить? Да и не надо. Они не хотят слышать, что я думаю. Никаких прогулок до Второго Пришествия. С уроков прямо домой, если только Маман не организует мне встречу с кем-то из учителей. К Хезер не ходить. Кабельное телевидение отключат (сомневаюсь, что тут они долго продержатся).

Делаю домашку и показываю родакам – такая я хорошая девочка. Когда меня отправляют спать, я пишу записку, что сбежала из дома, и оставляю на своем письменном столе. Маман обнаруживает, что я сплю в шкафу у себя в спальне. Выдает мне подушку и снова закрывает дверь. Это уже не бла-бла-бла.

Расправляю скрепку, царапаю левое запястье изнутри. Так, глупость. Если попытка самоубийства – крик о помощи, то это что такое? Писк, всхлип? Выдавливаю немножко крови, рисую полоски, пока боль не проходит. Можно подумать, я дралась с розовым кустом.

Мама замечает мою руку за завтраком.

Мама:

– Мелинда, у меня нет на это времени.

Я:

Она говорит: самоубийство – для трусов. А это – мерзкоуродское мамоубийство. Она про это книжку купила. Суровая любовь. Кислый сахар. Колючий бархат. Беззвучная речь. Книгу она оставляет на бачке унитаза, чтобы я просветилась. Она типа заметила, что я мало разговариваю. Ее это бесит.

Консервы

Обед с Хезер начинается прохладно. После зимних каникул она повадилась садиться на краешке «мартовского» стола, а я ем по другую сторону от нее. Вхожу и сразу вижу: что-то не так. На всех «Мартах» одинаковые наряды: темно-синие мини-юбки, полосатые футболки, в руках прозрачные полиэтиленовые сумочки. Наверняка вместе ходили по магазинам. Хезер одета иначе. Ее не пригласили.

Хезер у нас не паникерша, не нервничает. Зато я нервничаю за нее. Откусываю огромный кусок булки с арахисовым маслом, пытаюсь не поперхнуться. «Марты» дожидаются, когда Хезер положит в рот ложку творога. Шиван ставит на стол банку консервированной свеклы.

Шиван:

– Это что?

Хезер [глотая]:

– Банка свеклы.

Шиван:

– Да ну? А мы тут нашли целый мешок свеклы у себя на складе. Тоже наверняка твоя.

Хезер:

– Мне соседка отдала. Ну свекла. Ее едят. Чего такого?

Остальные «Марты» дружно вздыхают. Видимо, свекла Недостаточно Хороша. Настоящие «Марты» приносят только те продукты, которые любят сами: клюквенный соус, натурального тунца, мелкий горошек. Я вижу, как Хезер под столом впивается ногтями в ладони. Арахисовое масло накрепко прилипает мне к нёбу.

Шиван:

– Это не все. У тебя результат провальный.

Хезер:

– Какой результат?

Шиван:

– По банкам. Ты не выполняешь норму. Не вносишь свой вклад.

Хезер:

– Мы только неделя как начали. Я еще принесу.

Эмили:

– Дело не только в банках. Плакаты у тебя идиотские – мой младший брат и тот бы лучше нарисовал. Понятно, что никто не хочет нам помогать. Ты выставила наш проект на посмешище.

Эмили подталкивает свой поднос поближе к Хезер. Та без единого слова встает и уносит его. Предательница. Не вступилась за мои плакаты. Арахисовое масло во рту все густеет.

Шиван толкает Эмили локтем, смотрит на дверь.

Шиван:

– Вон он. Энди Эванс, только что вошел. Кажется, тебя высматривает, Эм.

Я оборачиваюсь. Предмет разговора – ОНО. Энди. Энди Эванс. Короткое кургузое имя. Энди Эванс входит, в руке мешок из «Тако-белл». Угощает уборщика буррито. Эмили и Шиван хихикают. Возвращается Хезер, на лице снова улыбочка, спрашивает, такой ли Энди плохой, как все говорят. Лицо у Эмили делается цвета консервированной свеклы.

Шиван:

– Да это просто слухи.

Эмили:

– Красавец – это факт. Богач – это факт. Немножко опасный и вчера вечером мне звонил – тоже факт.

Шиван:

– По слухам, спит со всем, что движется.

Челюсти у меня слипаются окончательно.

Эмили:

– А я в это не верю. Слухи распространяют те, кому завидно. Привет, Энди. Всем еды принес?

Как будто Князь Тьмы раскинул над столом свою мантию. Свет померк. Меня трясет. Энди стоит у меня за спиной и флиртует с Эмили. Я наваливаюсь на стол, только чтобы быть от него подальше. Стол пилит меня напополам. Губы у Эмили двигаются, свет флуоресцентных ламп блестит на зубах. Другие девчонки подтягиваются к ней поближе, впитывают Лучи Обаяния. Видимо, все говорят, я чувствую вибрацию где-то в глубинах позвоночника, будто от сабвуфера. Слов не слышу.

Он перебирает пальцами мои волосы, завязанные в хвост. Эмили щурится. Я бормочу какую-то чушь и убегаю в туалет. Вываливаю обед в унитаз, умываю лицо ледяной водой, текущей из горячего крана. Хезер не идет меня искать.

Искусство мрака

Небо из цементной плиты низко нависает над головами. В каком направлении восток? Я так давно не видела солнца, что уже и не вспомнишь, какое оно. Из нижних ящиков шкафа выползают водолазки. Глаза водолазов смотрят с зимней одежды. Кого-то из одноклассников нам не видать до весны.

У мистера Фримена неприятности. Серьезные. Когда школьный совет срезал ему бюджет на канцелярию, он перестал вести документацию. Его на этом застукали. Учителя подали оценки за вторую четверть, у мистера Фримена оказалось 210 «А». Кто-то почуял неладное. Возможно, секретарша.

Что теперь – его вызовут к Директору Директору и впишут выговор в Учетную Карточку? Он перестал работать над своей картиной – а мы уже решили, что получится просто потрясающее, переворачивающее душу произведение искусства, которое потом продадут с аукциона за миллион долларов. В классе холодно, лицо у мистера Фримена в серо-багровых тонах. Если бы он не был так расстроен, я бы спросила, как называется такой цвет. Но он просто сидит на табуретке, синеватая шкурка, которую сбросил сверчок.

С ним никто не разговаривает. Мы дуем на пальцы, чтобы их обогреть, а потом лепить, рисовать, или красить, или – в моем случае – вырезать. Я взялась за новое клише. Последнее мое дерево выглядело так, будто зачахло от грибковой инфекции, – а это совсем не то впечатление, которого я добивалась. От холода линолеум тверже обычного. Погружаю в него штихель, веду, пытаясь прочертить контур древесного ствола.

Но вместо этого прочерчиваю линию своего большого пальца и разрезаю его. Чертыхаюсь, засовываю палец в рот. Все на меня смотрят, вытаскиваю палец. Подбегает мистер Фримен с коробкой салфеток. Порез неглубокий, я трясу головой, когда он спрашивает, не сходить ли мне в медкабинет. Он споласкивает мой штихель под раковиной, посыпает отбеливателем. Какое-то требование по борьбе со СПИДом. Чистый обеззараженный штихель он несет обратно к моему столу, но застревает перед своей картиной. Он ее пока не закончил. Правый нижний угол пуст. Лица у заключенных зловещие – от них глаз не оторвать. Не хотела бы я, чтобы такое висело у меня над диваном. Вдруг возьмет ночью и оживет.

Мистер Фримен делает шаг назад, как будто только что увидел в собственной картине что-то новое. Кромсает полотно моим штихелем, уничтожая его с длинным шершавым звуком, от которого весь класс дружно втягивает воздух.

Мои отметки

Третья четверть

Вомбату крышка

Вомбат накрылся. Кворум не собрали, голосование не состоялось. Нынче с утра Директор Директор сделал объявление. Сказал, что даже шершни лучше отражают дух нашей школы, чем какое-то там заграничное сумчатое, плюс на маскот вомбата уйдет уйма денег из бюджета на выпускной. Мы «Шершни» – и все тут.

Старшие совершенно согласны. Они ж потом в глаза никому не смогут посмотреть, если их выпускной перенесут из танцевального зала в отеле «Холидей-инн» в школьный спортзал. Что они, первоклашки ка- кие-то?

Наши чирлидерши придумывают дурацкие песенки с жужжанием в конце. По-моему, это чушь собачья. Так и представляю себе, как команды соперников явятся с гигантскими мухобойками и банками репеллента, сделанными из папье-маше, – и будут нас уничи- жать.

У меня на шершней аллергия. Один укус – и вся кожа идет волдырями, а горло распухает.

Холодная погода и автобусы

Я пропустила автобус, потому что, когда прозвонил будильник, было слишком темно. Мне нужны часы, которые будут включать лампочку в 300 ватт, когда мне пора вставать. Ну петух тоже сойдет.

Сообразив, что уже поздно, решаю не торопиться. Чего переживать-то? Маман спускается вниз, а я там читаю юмористическую страницу в газете и ем овсянку.

Маман:

– Опять на автобус опоздала.

Я киваю.

Маман:

– Думаешь, я тебя опять отвезу.

Еще кивок.

Маман:

– Сапоги надень. Пешком далеко, а вчера опять снег шел. Я и так опаздываю.

Неожиданно, но не так уж плохо. Прогуляться даже приятно – она ж не заставила меня типа отшагать десять миль вверх по склону холма в метель. На улицах тихо, красиво. Снег присыпал вчерашнюю слякоть, осел на коньках крыш – сахарная пудра на пряничном городке.

Добравшись до «Файет», нашей городской пекарни, я снова успела проголодаться. Они пекут совершенно обалденные донаты с вареньем, а у меня в кармане – деньги на обед. Решаю купить два доната и устроить себе бранч.

Пересекаю парковку – и тут из дверей выходит ОНО. Энди Эванс, в одной руке донат, с которого капает варенье, в другой стаканчик кофе. Я останавливаюсь прямо в замерзшей луже. Может, если застыть, он меня не заметит. Так выживают кролики – при виде хищников замирают на месте.

Он ставит кофе на крышу своей машины, ищет в кармане ключи. Прямо совсем взрослый: кофе, ключи от машины, школу прогуливаем. Роняет ключи, чертыхается. Он меня не заметит. Меня здесь нет, не видит он, как я тут стою в своей ярко-красной куртке.

Так мне и повезло с этим типом. Он поворачивает голову, видит меня. Волчья улыбка – бабушка, почему у тебя такие большие зубы.

Делает ко мне шаг, в руке донат.

– Попробуешь? – спрашивает он.

Кролик бросается наутек, только след остается на снегу. Спасайся спасайся спасайся. И чего я так же не сбежала раньше, когда еще была вменяемой говорящей девчонкой?

На бегу начинает казаться, что мне одиннадцать лет и я очень проворная. Я прожигаю полосу на тротуаре – снег и лед тают на метр в обе от меня стороны. Останавливаюсь, и тут в голову приходит новехонькая мысль:

А мне вообще надо в эту школу?

Побег

Первый час быть прогульщицей очень здорово. Никто тебе не талдычит, что делать, что читать, что говорить. Ты прямо как в телесериале – я не про дурацкие прикиды, а про этакий видок «я круче всех, что хочу, то и делаю».

Шляюсь по главной улице. Косметический салон, продуктовый магазин, банк, канцелярские товары. На табло у банка написано, что на улице минус шесть. Шлепаю обратно по другой стороне. Хозтовары, электротовары, парковка, продукты. Внутри все замерзло, я же вдыхаю холодный воздух. Слышно, как потрескивают волоски в носу. Я уже не шагаю, а медленно волочу ноги. Подумываю даже, не двинуть ли вверх по холму в школу. Там хоть топят.

Спорим, в Аризоне прогуливать школу веселее, чем в центре штата Нью-Йорк. Никакой тебе слякоти. Никакого пожелтевшего снега.

Спасает меня автобус. Кашляет, пыхтит, выплевывает перед продуктовым магазином двух старушек. Залезаю. Конечная точка: торговый центр.

Как-то не представить себе торговый центр закрытым. Он всегда должен быть в прямом доступе, как молоко в холодильнике или Бог. Но когда я вылезаю из автобуса, он только открывается. Менеджеры магазинов перекладывают из руки в руку связки ключей и двойные порции кофе, решетка у двери взлетает в воздух. Вспыхивает свет, включаются фонтаны, за гигантскими папоротниками начинает звучать музыка – открыто.

Седоволосые бабульки и дедульки бредут с ходунками, скрип-скрип, полным ходом, даже на витрины не смотрят. Я рассматриваю весеннюю моду – то, что было в ходу в прошлом сезоне, в этом году уже не пойдет. А какие покупки с мамой, если мне влом с ней говорить? Может, ей и понравится – хоть споров не будет. Но тогда придется все носить по ее выбору. Заморочка – словарное слово на три очка.

Сажусь у главного лифта, там, где после Хэллоуина устанавливают «Мастерскую Санта-Клауса». В воздухе пахнет жареной картошкой и жидкостью для мытья полов. Солнце в световом фонаре по-летнему жаркое, я снимаю слой за слоем – куртку, шапку, варежки, свитер. За полминуты худею на три кило – кажется, сейчас поплыву вверх рядом с лифтом. Над головой чирикают какие-то бежевые пичужки. Никто не знает, как они сюда залетели, просто живут внутри и поют красивые песни. Ложусь на скамейку, смотрю, как пичужки кружат в теплом воздухе, а потом солнце раскочегаривается так, что того и гляди прожжет мне глазные яблоки насквозь.

Нужно, наверное, кому-то сказать, просто сказать кому-то. Переломить себя. Выпустить, выбросить наружу.

Хочется снова стать пятиклассницей. Да, вот это уж действительно страшная тайна, почти такая же страшная, как и та, другая. В пятом классе все было просто: уже большая, могу играть во дворе без мамы, еще маленькая, не смей выходить за пределы квартала. Поводок самой подходящей длины.

Мимо чапает охранник. Разглядывает восковых теток в витрине «Сирс», потом прется в обратную сторону. Даже не удостаивает меня фальшивой улыбки типа: «Ты не потерялась?» Я не пятиклашка. Он начинает третий проход, палец лежит на рации. Заложит меня? Нужно идти искать автобусную остановку.

Остаток дня я провожу в ожидании того момента, когда настанет 14:48 – это, в принципе, совсем как в школе. Решаю, что получила хороший урок, на следующий день ставлю будильник на пораньше. Вовремя просыпаюсь четыре дня подряд, четыре дня подряд сажусь в автобус, после уроков возвращаюсь домой. Хочется орать в голос. Все-таки время от времени нужно брать вы- ходной.

Разгадка шифра

Волосатая все время покупает новые сережки. Одна пара свисает до самых плеч. Другая с колокольчиками – как те, которые мне подарила на Рождество Хезер. Мне теперь свои, наверное, больше носить нельзя. Должно тут быть какое-то правило.

На уроках английского у нас Месяц Натаниэля Готорна. Бедный Натаниэль. Знает он, что тут с ним вытворяют? Мы предложение за предложением читаем «Алую букву», рвем на куски, грызем косточки.

Тут все дело в СИМВОЛИЗМЕ, говорит Волосатая. Каждое выбранное Натаниэлем слово, каждая запятая, каждый абзацный отступ – все они там не просто так, а с какой-то целью. Чтобы получить приличную оценку, нужно догадаться, что именно он пытался тут и там передать. Он что, не мог просто сказать, что имеет в виду? Или ему бы красную букву на грудь налепили? «Т» – в смысле «тупой», «Д» – в смысле «дубина»?

Вообще я зря хнычу. Бывает и интересно. Такой шифр: мы типа залезаем ему в голову и ищем ключ к его тайнам. Ну вот про это самое чувство вины. Понятно, конечно, что Эстер мучается виной, и пастор мучается тоже, но Натаниэль хочет отчетливо нам показать, как это серьезно. Если б он просто повторял: «Она испытывает чувство вины, вины, вины, вины», книжка вышла бы скучная, ее не стали бы покупать. Вот он и вставляет туда СИМВОЛЫ типа погоды, всякого там света и тени – показывает, что ощущает эта несчастная Эстер.

Я думаю: интересно, а Эстер пробовала этому типу отказать? Она такая тихая. Мы б с ней подружились. Я так и вижу: мы вместе живем в лесу, у нее на груди буква «А», а у меня – ну, может быть, «С», означает смятение, сумасшествие, страх. И стыд.

В общем, разгадывать шифры на первом уроке было весело, но потом оно как-то затянулось. Волосатая решила нас добить.

Волосатая:

– Описание дома, где в стены вделаны осколки стекла, – что это означает?

В классе гробовая тишина. Оставшаяся от осени муха гудит у холодного окна. В коридоре грохает дверца шкафчика. Волосатая сама отвечает на собственный вопрос:

– Вот вы представьте себе, как выглядит стена, в которую вставлены осколки стекла. Она… отражает? Поблескивает? Возможно, блестит в солнечную погоду. Ну, давайте, чего это я тут одна шевелю мозгами? Стекло в стене. В наше время им утыкивают тюремные стены. Готорн хочет нам показать, что этот дом – тюрьма или просто опасное место. В нем больно. Так, я просила вас найти примеры использования цвета. Кто перечислит несколько мест, где описаны цвета?

Последнее жужжание, и муха умирает.

Рейчел/Рашель, моя бывшая лучшая подруга:

– Да кому какое дело, что там означает этот цвет? Откуда вы вообще знаете, что он хотел сказать? В смысле он что, написал отдельную книгу «Символизм в моих книгах»? Если нет, значит, вы все выдумываете. Кто-то тут действительно считает, что этот Готорн сел и напихал в рассказ всяких скрытых смыслов? Рассказ он и есть рассказ.

Волосатая:

– Это Готорн, один из величайших американских писателей! У него нет ничего случайного – он гений!

Рейчел/Рашель:

– Мне казалось, нам положено высказывать собственное мнение. Мое мнение такое: читать довольно трудно, но та часть, где Эстер вляпывается, а этот святоша почти выходит сухим из воды, – ну она ничего так. А весь этот символизм вы, по-моему, придумали. Я вам не верю.

Волосатая:

– А учителю математики ты тоже говоришь, что не веришь в то, что трижды четыре – двенадцать? Ну так вот: символизм Готорна – это как таблица умножения: понял принцип – и дальше все просто.

Звенит звонок. Волосатая перекрывает дверь, чтобы дать нам домашнее задание. Сочинение про символизм, пятьсот слов о том, как искать скрытые смыслы у Готорна. В коридоре весь класс орет на Рейчел/Рашель.

Вот что бывает, если заговоришь.

Застряли

Мистер Фримен опять обвел администрацию вокруг пальца. Он написал имена всех учеников на одной стене своего кабинета, а потом сделал табличку – на столько недель, сколько осталось до конца учебного года. Раз в неделю он оценивает наши успехи и делает на стене пометку. Называет это вынужденным компромиссом.

Рядом с моим именем вопросительный знак. С деревом я застряла. Даже дошколенок сумел бы вырезать дерево получше. Я уже сбилась со счета, сколько перепортила заготовок. Мистер Фримен зарезервировал для меня все оставшиеся. Вот оно мне надо. Очень хочется попробовать что-то другое, попроще – типа спроектировать целый город или сделать копию с «Моны Лизы», но мистер Фримен ни в какую. Предлагает попробовать другой материал, я взяла ярко-красную краску, которую накладывают прямо пальцем. Краска остудила мне пальцы, а вот дереву ну никак не помогла. Деревьям.

Нашла на полке книгу с пейзажами – там куча изображений всех гребаных деревьев на свете: платан, липа, осина, ива, ель, тополь, орех, вяз, сосна, кедр. Кора, цветы, ветки, иглы, шишки. Чувствую себя прямо лесничим, но то, чего от меня ждут, у меня не получается. В последний раз мистер Фримен имел сказать про меня что-то хорошее, когда я соорудила эту фигню из индюшачьих костей.

У мистера Фримена есть и собственные проблемы. Он почти все время сидит на табуретке и таращится на новый холст. Тот весь выкрашен в один цвет: густо-синий, почти черный. Оттуда не пробивается свет и туда не проникает, а без света нет и теней. Айви спрашивает у него, что это. Мистер Фримен выходит из прострации и смотрит на нее так, будто только сейчас заметил, что по классу шастают какие-то там ученики.

Мистер Фримен:

– Это Венеция ночью, цвет души бухгалтера, отвергнутая любовь. Когда я жил в Бостоне, у меня на апельсине однажды выросла плесень точно такого цвета. Кровь имбецилов. Смущение. Неистовство. Амбарный замок изнутри, вкус железа. Отчаяние. Город, где погасли все фонари. Легкое курильщика. Волосы девочки, которая растет без малейшей надежды. Сердце главы школьного совета…

Он доходит почти до крика, но тут звенит звонок. Учителя поговаривают, что он на грани нервного срыва. По мне, у него самая светлая голова из всех, кого я знаю.

Бред в обед

В обед вообще никогда не бывает ничего хорошего. Столовка – это гигантская киностудия, где каждый день снимают отрывки из фильма «Обряды унижения подростков». И вонь в ней страшная.

Я, как всегда, сижу с Хезер, но сегодня мы сами по себе, в углу со стороны двора, а не рядом с «Мартами». Хезер села ко всей столовой спиной. Ей видно, как ветер сдувает сугробы во дворе у меня за спиной. Я чувствую, как ветер проникает сквозь стекло и заползает мне под рубашку.

Я не слишком внимательно слушаю, что там, запинаясь, бормочет Хезер, подбираясь к сути. Четыреста ртов дружно движутся и жуют, и это меня отвлекает. На заднем плане – пульсация посудомоечных машин, писклявый голос читает объявления, которые никто не слушает, – прямо осиное гнездо, рай для шершней. А я муравьишка, скрючившийся у входа, и в спину мне дует зимний ветер. Размазываю пюре поверх зеленой фасоли.

Хезер грызет хикаму и цельнозерновую булочку, а потом, добравшись до мини-морковок, сбивает меня с ног.

Хезер:

– Правда как-то неудобно. Ну, то есть как вообще такое сообщают? Неважно почему… нет, не хочется говорить. Ну я к тому, что мы в начале года как-то там сошлись, я была новенькая, никого не знала, и это было очень, очень мило с твоей стороны, но пора нам обеим признать, что мы… ну… совсем… с тобой… разные.

Разглядывает свой обезжиренный йогурт. Я пытаюсь придумать какую-нибудь гадость, что-то злое, жестокое. Не получается.

Я:

– То есть мы больше не друзья?

Хезер [улыбается ртом, но не глазами]: Ну мы на самом деле вроде как и не были друзьями, правда? Ну то есть я у тебя ни разу не ночевала и все такое. Нам нравятся разные вещи. Я модель, люблю ходить по магазинам…

Я:

– Я тоже люблю.

Хезер:

– Ты вообще ничего не любишь. Я в жизни не видела такого депрессивного человека, уж ты меня прости, с тобой жуть как тяжело, и мне кажется, тебе нужно к психиатру.

Я до этого момента, если честно, не считала Хезер своей единственной и лучшей подругой. Но теперь мне вынь да положь: дружить с ней, общаться, хихикать, сплетничать. И вот бы она еще покрасила мне ногти на ногах.

Я:

– Я единственная заговорила с тобой в первый день в школе, а теперь ты меня посылаешь, потому что у меня настроение так себе? По-моему, на то и даны друзья, чтобы помогать в трудный момент.

Хезер:

– Я знала, что ты не поймешь. Ты иногда такая странная.

Я щурюсь на стену с сердечками на другом конце столовой. Все влюбленные могут в День святого Валентина за пять долларов повесить на стену красное или розовое сердечко, где переплетаются их инициалы. Красные пятна на синем фоне выглядят непонятно как. Качки – ах, простите, спортсмены – садятся рядом с сердечками, чтобы сплетничать про новые романы. Бедная Хезер. В канцелярском не продают открыток на случай, когда ты послала свою подругу.

Я знаю, что она думает. Перед ней выбор: общаться со мной и заработать репутацию больной на голову, которая в один прекрасный день явится в школу с винтовкой, или стать «Мартой» – одной из девочек, которые хорошо учатся, делают добрые дела и отлично катаются на лыжах. А что бы выбрала я сама?

Хезер:

– Когда ты выйдешь из этого состояния «жизнь дерьмо», наверняка многие захотят с тобой дружить. Но прогуливать уроки, не ходить в школу – это, знаешь ли… А что дальше, связаться с наркоманами?

Я:

– Это ты так пытаешься сказать мне что-то хорошее?

Хезер:

– У тебя плохая репутация.

Я:

– В каком смысле?

Хезер:

– Короче, не садись больше со мной за обедом. Извини. Да, и не ешь чипсы. От них прыщики вскакивают.

Она аккуратно сминает свои обертки в бумажный шар, бросает его в мусор. А потом идет к столу, где сидят «Марты». Друзья, подвинувшись, освобождают для нее место. Проглатывают ее целиком, а она на меня даже не оглядывается. Ни разу.

Проспрягаем

Я прогуливаю, ты прогуливаешь, он, она, оно прогуливает. Мы прогуливаем, вы прогуливаете, они прогуливают. Мы все прогуливаем. По-испански мне это не сказать, потому что на испанский я сегодня не пошла. Gracias a dios. Hasta luego.[6]

Вырезаем сердечки

Когда в День святого Валентина мы выходим из автобуса, девчонка с очень светлыми волосами ударяется в слезы. «Я Люблю Тебя, Аньжела!» – написано краской на сугробе у парковки. Не знаю, чего Анджела ревет – от счастья или из-за того, что миленький ее такой безграмотный. Пупсик поджидает ее, нос у него красный. Они целуются прямо у всех на виду. С Днем святого Валентина.

Меня праздник застал врасплох. В младшей школе День святого Валентина был этакой страшилкой, потому что полагалось подарить открытки всем одноклассникам, даже тому, который заставил тебя наступить на собачью какашку. А потом мама из родительского комитета приносила розовые корзиночки с глазурью, а мы обменивались леденцами в форме сердечек с надписью: «Ты класс!» или «Будь со мной!»

В средней школе праздник ушел в подполье. Никаких вечеринок. Никаких коробок из-под обуви, залепленных красными бумажными сердечками, чтобы складывать туда магазинные открытки. Чтобы кому-то сказать, что он или она тебе нравится, приходилось во много слоев прикрываться друзьями, типа «Дженет сказала мне сказать тебе, что Стивен сказал мне, что Дуг сказал, что Кэром говорил с Эйприл, и она ему намекнула, что у брата Сары Марка есть друг по имени Тони, которому ты вроде бы нравишься. Ты как посту- пишь?».

Легче вместо зубной нити использовать колючую проволоку, чем признаться одноклассникам по средней школе, что тебе кто-то нравится.

Я в общем потоке двигаюсь к своему шкафчику. Мы все в пуховиках и жилетках, пихаемся и толкаемся, как электрические машинки на автодроме. К некоторым шкафчикам прицеплены конверты, но я о них как-то не думаю, пока не оказывается, что и к моему прицеплен тоже. На нем написано: «Мелинда». Наверняка розыгрыш. Повесили, чтобы я выставила себя дурой. Я оглядываюсь через левое плечо, потом через правое – не стоит ли где злобная компания и не указывает ли на меня пальцами. Вижу одни только затылки.

А что, если по-настоящему? От парня? Сердце замирает, потом, встрепенувшись, начинает громко стучать. Нет, не от Энди. В нем романтики ноль. Может, от Дэвида Петракиса, Партнера по Лабораторным. Он, когда думает, что я не вижу, за мной наблюдает: боится, что я снова что-нибудь сломаю или грохнусь в обморок. Иногда улыбается мне, такой тревожной улыбкой – так улыбаются собаке, которая может укусить. Нужно просто вскрыть конверт. А мне никак. Прохожу мимо шкафчика, прямо в кабинет биологии.

Мисс Кин решила в честь Дня святого Валентина заняться птицами и пчелами. Ничего полезного, понятное дело, никакой информации о том, почему от гормонов может снести башню, почему прыщи вскакивают в самое неподходящее время и как выяснить, действительно ли тебе повесили на шкафчик валентинку. Не дождешься: она просто сообщает нам сведения о птицах и пчелах. Записки о любви и неверности переходят из рук в руки – лабораторные столы превращаются в этакое Шоссе Амура. Мисс Кин рисует на доске яйцо с птенчиком внутри.

Дэвид Петракис зевает во весь рот. Я правда ему нравлюсь? Похоже, я его достала. Он боится, что я испорчу ему средний балл. С другой стороны, вроде бы все меняется. А я сама хочу ему понравиться? Грызу ноготь на большом пальце. Нет. Я хочу хоть кому-то понравиться. Хочу открытку с сердечком. Дергаю зубами край ногтя, выступает кровь. Выдавливаю капельку, получается безупречный шар, потом он скатывается вниз, ползет к ладони. Дэвид подает мне салфетку. Я зажимаю ранку. Белая бумажная ткань растворяется – ее заливает кровь. Мне не больно. Больно от другого – от улыбочек, которые воробушками порхают по классу, от раскрасневшихся щек.

Открываю тетрадку, пишу Дэвиду: «Спасибо!» Пододвигаю к нему. Он сглатывает, кадык скатывается к самому основанию шеи, возвращается на место. Пишет в ответ: «Не за что». И что дальше? Сжимаю салфетку покрепче, чтобы сосредоточиться. У мисс Кин на доске птенчик вылупляется из яйца. Я рисую мисс Кин в виде малиновки. Дэвид улыбается. Подрисовывает ветку ей под ноги, пододвигает мне тетрадку обратно. Я пытаюсь соединить ветку с деревом. Выглядит неплохо – лучше всего, что я до сих пор изображала на рисовании. Звенит звонок, рука Дэвида, когда он складывает учебники, соприкасается с моей. Я срываюсь с места. Страшно на него посмотреть. А вдруг он думает, что я уже прочитала его открытку и возненавидела его всем сердцем – поэтому ничего и не сказала? Но я не могу ничего сказать, ведь открытка может оказаться розыгрышем, или она от другого молчаливого наблюдателя, слившегося с рядом шкафчиков и дверей.

Мой шкафчик. Открытка на месте, белый квадратик надежды, на нем мое имя. Я снимаю конверт, вскрываю. Что-то падает к ногам. На открытке два плюшевых пусечки-медвежонка лопают мед из одного горшка. Заглядываю внутрь. «Спасибо за понимание. Ты такая милая!» Подписано красным: «Удачи!!! Хезер».

Наклоняюсь посмотреть, что выпало из конверта. Подвеска с надписью «Друзья», которую я в припадке безумия подарила Хезер на Рождество. Дура дура дура. Надо же быть такой дурой! Слышу внутри треск, ребра рушатся в легкие, теперь не вздохнуть. Ковыляю по коридору, потом еще по коридору, еще по коридору, пока не оказываюсь у своей двери, не проскальзываю внутрь, не запираюсь, даже не потрудившись включить свет, просто падаю вниз со склона долго-долго, на самое дно своего коричневого кресла, где можно впиться зубами в мягкую белую кожу на запястье и заплакать как дуреха – а я и есть дуреха. Раскачиваюсь, колочусь головой о стену из шлакоблоков. В позабытый праздник я вдруг увидела все ножи, которые торчат из тела, все порезы. Никакой тебе Рейчел, никакой Хезер, даже никакого глупого придурковатого мальчишки, которому, может, могла бы понравиться та девчонка, что, я знаю, живет у меня внутри.

Богоматерь зала ожидания

Больницу Богоматери Утешения я обнаружила по чистой случайности. Заснула в автобусе, проехала мимо торгового центра. А чего, можно зайти. Может, научусь основам медицины, порадую Дэвида.

Место ничего себе, но не без дури. Почти на каждом этаже залы ожидания. Не хочется привлекать к себе внимания, я иду все дальше, то и дело поглядываю на часы, притворяюсь, что я здесь по делу. Боюсь, что меня застукают, но у всех вокруг есть заботы поважнее. Больница – самое то место, чтобы стать невидимой, а еда в столовой вкуснее, чем в школе.

Самый страшный зал ожидания – на этаже для инфарктников. Толпа серолицых женщин, которые крутят на пальцах обручальные кольца и вглядываются в двери – не выйдет ли знакомый врач. Одна женщина рыдает в голос, и плевать ей, что куча незнакомцев видит сопли у нее под носом, что слышно ее от самого лифта. Иногда рыдания почти срываются в крик. Меня перетряхивает. Подхватываю пару номеров журнала «Пипл» и делаю ноги.

В родильном отделении опасно, потому что здесь все счастливы. Задают мне вопросы: кого я жду, скоро ли роды, кто рожает – мама, сестра? Если бы я хотела, чтобы мне задавали вопросы, пошла бы в школу. Отвечаю, что должна позвонить отцу, и сматываюсь.

Столовая классная. Огромная. Полно народу в белых халатах, на вид все умные, с пейджерами. Я всегда думала, что доктора едят только здоровую пищу, но эти уминают фастфуд почем зря. Большие порции начос, чизбургеры размером с тарелку, вишневый пирог, чипсы – все такое полезное. У подноса с рыбой на пару с луком стоит одинокая раздатчица по имени Лола. Мне ее становится жаль, я беру рыбу. А еще тарелку картофельного пюре с мясным соусом и йогурт. Нахожу местечко рядом с целым столом серьезных хмурых седоволосых дядек, которые обмениваются такими длинными словами, что я боюсь, как бы они не подавились. Видно, что на работе. Приятно сидеть рядом с людьми, которые знают свое дело.

После обеда забредаю на пятый этаж, в операционное крыло для взрослых, где дожидающиеся родственники пялятся в телевизор. Сажусь там, откуда видно сестринский пост, а за ним парочку палат. А неплохо тут болеть. Вид у врачей и сестер толковый, и все же они иногда улыбаются.

Сотрудник прачечной толкает огромную тележку с зелеными больничными халатами (из-под таких видно всю попу, если не обдергивать) в сторону кладовой. Иду следом. Спросят – я к питьевому фонтанчику. Никто ничего не спрашивает. Беру один халат. Хочется его надеть, заползти под бугристое белое одеяло и белую простыню в одной из этих высоких кроватей и заснуть. Дома мне спать все труднее. Быстро ли сестры сообразят, что я к ним просто вломилась? Дадут мне передохнуть несколько дней?

По коридору едет каталка, ее толкает высокий мускулистый мужик. Рядом с каталкой идет женщина, медсестра. Понятия не имею, что там с пациентом, но глаза у него закрыты, сквозь бинт на шее проступает тонкая полоска крови.

Кладу халат на место. Я же здорова. А тут настоящие больные – сразу видно, что они болеют. Иду к лифту. Сейчас подъедет автобус.

Битва титанов

У нас встреча с Директором Директором. Кто-то обратил внимание на то, что я пропускаю занятия. И не говорю. Решили, что я не преступница, а больная на голову, поэтому тьюторшу пригласили тоже.

Маман кривит рот – удерживает слова, которые не хочет произносить при посторонних. Папан все поглядывает на пейджер в надежде, что ему позвонят.

Я пью воду из бумажного стаканчика. Если бы стаканчик был свинцовый, я б открыла рот пошире и откусила кусок. Хрум, хрум, проглотили.

Они хотят, чтобы я заговорила.

«Ты чего молчишь?» «Господи, да открой же рот наконец!» «Ты не маленькая, Мелинда». «Скажи что-нибудь». «От твоего упрямства только тебе будет хуже». «Не понимаю, за что она с нами так».

Директор громко хмыкает и встает на самое видное место.

Директор Директор:

– Наша общая цель – помочь девочке. Начнем с оценок. Не такого мы от тебя ждем, Мелисса.

Папан:

– Мелинда.

Директор Директор:

– Мелинда. В прошлом году ты была твердой хорошисткой, нормально себя вела, уроки почти не пропускала. Но в этом году… что уж тут скажешь?

Маман:

– В этом все и дело – она ничего не говорит! Мне из нее слова не вытянуть. Как онемела.

Тьюторша:

– Мне кажется, необходимо разобраться с тем, как развивается ситуация в семье.

Маман:

– Она нами манипулирует, чтобы привлечь к себе внимание.

Я [у себя в голове]:

– А ты что, станешь слушать? Поверишь? Ага, жди больше.

Папан:

– В общем, что-то не так. Что вы с ней сделали? В прошлом году у меня была славная любящая дочка, а потом попала сюда – замкнулась, стала прогуливать, скатилась по учебе. Я, кстати, играю в гольф с председателем школьного совета.

Маман:

– Джек, твои знакомства никого не волнуют. Нужно, чтобы Мелинда заговорила.

Тьюторша [подается вперед, смотрит на Маман и Папана]:

– У вас в браке наблюдаются проблемы?

Маман посылает ее куда подальше. Папан предлагает совершить экскурсию в жаркий и страшный подземный мир. Тьюторша умолкает. Видимо, поняла, чего это я держу рот на замке. Директор Директор откидывается на спинку кресла, рисует на бумажке шершня.

Тиктиктик. У меня сейчас время для самостоятельной работы. Могла бы поспать. Сколько дней до выпуска? Сбилась со счета. Нужно найти календарь.

Папа с мамой извиняются. Затягивают в один голос:

– И что теперь? Что же теперь? Как без потерь разгрести эту херь? Что же, скажите, ну что же теперь?

В том мире, что у меня в голове, они запрыгивают к Директору Директору на стол и отбивают чечетку. В луче прожектора. Появляется кордебалет, тьюторша пляшет вокруг шеста в блестках. Я хихикаю.

Вж-жик. Обратно в их мир.

Маман:

– Тебе смешно, да? Речь о твоем будущем, твоей жизни, Мелинда!

Папан:

– Не знаю, где ты набралась такой безответственности, но уж точно не дома. Видимо, здесь на тебя плохо влияют.

Тьюторша:

– На самом деле у Мелинды прекрасные подруги. Я видела, как она участвует в деятельности этой группы, которая столько занимается волонтерством. Мег Харкат, Эмили Бригс, Шиван Фалон…

Директор Директор [бросив рисовать]:

– Прекрасные девочки. Все из хороших семей. – В первый раз смотрит на меня, склоняет голову набок. – Они твои подруги?

Они по собственному выбору такие тупые? Или от рождения. Нет у меня друзей. Ничего нет. Даже слов нет. Я – ничто. Интересно, долго ли ехать автобусом до Аризоны?

Пуп

После Уроков – Продленка. Такое вот Наказание. Прописано в договоре. Правду говорят: ничего не подписывай, не прочитав внимательно. А еще лучше заплати юристу, чтобы прочитал он.

Тьюторша изобрела этот договор после наших уютных посиделок в кабинете у директора. Там перечислен миллион вещей, которые мне нельзя делать, и какие за них последуют наказания. Наказания за мелкие проступки типа опоздания на урок вообще смех – писать сочинение! Я решила снова пропустить школу и – хоп! Схлопотала себе ПУП.

На самом деле это класс, выкрашенный в белый цвет, с неудобными стульями, а еще лампа тут гудит, как сердитый пчелиный рой. Арестантам велено сидеть в ПУПе и таращиться на пустые стены. Якобы от скуки мы станем менее строптивыми – или напрямую двинем в дур- дом.

В роли сторожевой собаки сегодня Мистер Череп. Скалится, глядя на меня, ворчит. Полагаю, его тоже наказали за ту хрень, которую он тогда устроил на уроке. Кроме меня, арестантов еще двое. Один – со злобной татуировкой на бритом затылке. Сидит как гранитная статуя, дожидающаяся резца, чтобы выковырять себя из скалы. Другой парень с виду совершенно нормальный. Ну шмотки немного странноватые, но это у нас считается проступком, а не нарушением. Когда Мистер Череп встает поприветствовать опоздавшего, с виду нормальный парень сообщает мне, что любит устраивать поджоги.

Последний наш товарищ по несчастью – Энди Эванс. Завтрак у меня в желудке превращается в соляную кислоту. Энди ухмыляется Мистеру Черепу и садится рядом со мной.

Мистер Череп:

– Опять прогуливал, Энди?

Энди Гад:

– Нет, сэр. Один из ваших коллег считает, что я слишком авторитетен. Представляете себе?

Мистер Череп:

– Рот закрой.

Я снова мультяшный Кролик, прячусь на открытом месте. Сижу, будто во рту у меня яйцо. Одно движение, одно слово – яйцо разобьется и разнесет весь белый свет.

Чего-то с головой у меня и правда плохо.

Мистер Череп отвернулся, и Энди дует мне в ухо.

Хочется его убить.

Пикассо

Ничего не могу делать, даже на рисовании. Мистер Фримен и сам специалист по глазению в окно, вот и решил, что разобрался в моих проблемах.

– У тебя паралич воображения, – объявляет он. – Нужно отправиться в путешествие.

Весь класс наставляет уши, кто-то даже убавляет звук радиоприемника. В путешествие? На школьную экскурсию, что ли?

– Нужно посетить разум кого-то из Великих, – продолжает мистер Фримен.

Шорох бумаги – весь класс выдыхает. Радио вновь начинает петь во весь голос.

Он отталкивает в сторону мое дурацкое клише, осторожно кладет мне на парту огромную книгу.

– Пикассо, – шепчет он голосом жреца. – Пикассо. Видевший истину. Изображавший истину, ваявший, выдиравший ее из земли двумя яростными руками. – Пауза. – Впрочем, это я увлекся. – Я киваю. – Посмотри Пикассо, – приказывает он. – Я тебе ничем помочь не могу. Путь к собственной душе прокладывают в одиночестве.

Бла-бла-бла. Но смотреть на картинки лучше, чем на снег за окном. Открываю книги.

Любил этот Пикассо голых теток. Чего их в одежде-то не нарисовать? Многие, что ли, сидят голышом, когда играют на мандолине? Рисовал бы голых мужиков, хоть было бы по-честному. Голые тетки – это искусство, голые мужики – да вы че. Так, видимо. Наверное, потому, что почти все художники мужики.

Первые несколько глав мне не понравились. Кроме голых теток, какие-то картинки голубого цвета, можно подумать, он только и делал, что бегал от красного и зеленого. Рисовал циркачей и танцоров, стоят в каком-то дыму. И почему-то не кашляют.

А вот от следующей главы у меня полный улет. В космос. Вообще-то непонятно, но какой-то кусочек мозга подпрыгивает и орет: «Все мне ясно! Ясно!» Кубизм. Видеть не то, что на поверхности. Сдвинуть нос и глаза на сторону. Нарезать тела, столы и гитары, как палочки сельдерея, перегруппировать – теперь чтобы увидеть, надо увидеть. Обалдеть. Как, интересно, он представлял себе мир?

Жаль, что он не учился в нашей школе. Мы б точно нашли общий язык. Просматриваю всю книжку – ни единого дерева. Наверное, у Пикассо они тоже не получались. За что мне такая дурацкая тема? Набрасываю кубистическое дерево с сотнями тощих прямоугольников вместо ветвей. Они похожи на шкафчики, ящики, осколки стекла, губы с треугольными бурыми листьями. Оставляю набросок на столе у мистера Фримена.

– Вот и сдвинулась с места, – говорит он мне. И показывает большой палец.

Поездка в метель

Я прямо такая хорошая. Целую неделю ничего не прогуливаю. Приятно снова быть в курсе, о чем говорят учителя. Тьюторша сообщила новости родителям. Они аж растерялись – то ли радоваться, что я исправилась, то ли злиться, что приходится радоваться такой ерунде: дочка каждый день ходит в школу.

Тьюторша им говорит, что меня нужно поощрить – купить собачке лакомство или типа того. Решают – пусть будет новая одежда. Почти из всего старого я выросла.

На шопинг с мамой? Лучше уж сразу пристрелите, чтоб не мучилась. Все что угодно, только не за шмотками с Маман. Она ненавидит ходить со мной по магазинам. В торговом центре шагает впереди – подбородок вздернут, веки подрагивают, потому что я отказываюсь примерять практичную «стильную» одежду, которая ей нравится. Маман – скала, я – океан. Приходится часами надувать губы и закатывать глаза, прежде чем она выдохнется и рассыпется на тысячу песчинок. Очень энергетически затратно. Мне сейчас не по силам.

Маман, похоже, и сама морально не готова выслушивать мое нытье. Объявив, что я заслужила новую одежду, они добавляют, что покупать ее будем в «Эфферте», чтобы Маман использовала свою скидку. После уроков я должна сесть в автобус и встретиться с ней в магазине. Я этому даже рада. Зашел, купил, вышел – быстро, как содрать пластырь с ранки.

Все хорошо, но, когда я выхожу на остановку у школы, на штат обрушивается вьюга. Температура под ветром, наверное, минус тридцать, а у меня ни шапки, ни варежек. Поворачиваюсь к ветру спиной, тут же леденеет попа. Лицом стоять вообще не вариант. Ветер задувает в глаза, набивается в уши. Вот я и не слышу, что рядом останавливается машина. Гудит – и я так и подскакиваю. Это мистер Фримен.

– Подвезти?

Машина у него просто отпад. Синий «Вольво», этакая шведская шкатулочка. А я думала – старенький «Фольксваген»-минивэн. Внутри чисто. Я думала увидеть всякие кисти и краски, плакаты, подгнившие фрукты. Залезаю – внутри негромко играет классическая музыка. Чего только на свете не бывает.

Сказал, что высадит меня в центре, – ему почти по пути. Рад будет познакомиться с моей мамой. Глаза у меня расширяются от ужаса. «Ну, может, не стоит», – говорит он. Я стряхивают с волос подтаявший снег, протягиваю руки к обогревателю. Он включает его на максимум.

Оттаивая, я пересчитываю километровые столбы у дороги, высматриваю интересные тушки сбитых животных. У нас в пригородах часто сбивают оленей. Иногда бедняки забирают их на еду, но по большей части они просто истлевают, и потом шкура ленточками свисает с костей. Едем к западу, в большой город.

– Хорошо у тебя получился это кубистический набросок, – говорит он.

Я не знаю, что ответить. На обочине сбитая собака. Без ошейника.

– Я вижу, что ты растешь. И учишься, хотя пока этого не понимаешь.

Я:

– Я вообще ничего не понимаю. Получается какая-то фигня.

Мистер Фримен включает поворотник, смотрит в зеркало заднего вида, перестраивается влево, обгоняет цистерну с пивом.

– Не суди себя слишком строго. В искусстве все учатся на своих ошибках.

Он возвращается в правую полосу.

Я смотрю в боковое зеркало, как цистерна исчезает в метели. Мелькает мысль – слишком он быстро едет, в снегопад-то, впрочем, машина тяжелая, ее не занесет. Носки промокли – снег, набившийся в кроссовки, растаял.

Я:

– Ну, может, но вы говорите, что в искусство нужно вкладывать чувства. Я вообще не понимаю, как это. Что там я должна чувствовать.

Резко зажимаю себе рот ладонью. Это я чего вообще?

Мистер Фримен:

– Да, без чувств получается шоколадный торт без сахара. От него тошнит. – Запихивает палец себе в горло. – В следующий раз, когда будешь рисовать дерево, не думай про деревья. Думай про любовь, а можно про ненависть, радость, ярость – главное, чтобы что-то чувствовать, чтобы ладони потели и пальцы на ногах скрючивались. Сосредоточься на своих чувствах. Если не выражать свои чувства, будешь умирать по кусочку. Ты не поверишь, сколько вокруг взрослых, которые внутри уже мертвые – тащатся по жизни, понятия не имея, кто они такие, ждут только инфаркта, рака или грузовика, чтобы их прикончили. Лично я не знаю ничего печальнее.

Съезд. Мистер Фримен останавливается в его конце у светофора. Рядом с ливневкой скорчилось что-то мелкое, пушистое, неживое. Я жую заусенец на пальце. В середине квартала сияет вывеска «Эфферта».

– Вон туда, – говорю я. – Высадите меня, пожалуйста, у входа.

Мы сидим некоторое время, другую сторону улицы не видно сквозь снегопад, в колонках поет одинокая виолончель.

– Это, спасибо, – говорю я.

– Не за что, – отвечает он. – Захочешь поговорить – знаешь, где меня искать.

Отстегиваю ремень, открываю дверцу.

– Мелинда, – говорит мистер Фримен. В кабину залетают хлопья снега, тают на торпеде. – Ты хорошая девочка. Мне кажется, тебе есть что сказать. Я с удовольствием выслушаю.

Я захлопываю дверь.

Кривые зеркала

Подхожу к кабинету директора, секретарша говорит, что мама разговаривает по телефону. Ну и ладно. Без нее мне проще будет подыскать себе джинсы. Иду в отдел «Для юных девушек». (Одна из причин, почему они ничего не зарабатывают. Кому охота называться юной девушкой?)

Мне нужен десятый размер, как бы гнусно ни было в этом признаваться. А у меня все восьмого или еще меньше. Смотрю на свои ступни-лодки и здоровенные лодыжки. Вроде бы в этом возрасте девочкам уже не положено расти.

Когда я была в шестом классе, мама накупила мне книжек про пубертат и подростковый возраст, чтобы я заценила, какие «прекрасные», «естественные» и «изумительные» превращения меня ждут. Хрень полная. Вот что это на самом деле. Маман постоянно ноет, что у нее волосы седеют, попа обвисла, появились морщины, а я тут радуйся, что у меня рожа в прыщах, волосы повсюду и ноги вырастают на размер за ночь. Правда хрень.

Меряю всякое разное и понимаю, что все это гадость. У «Эфферта» своя ниша на рынке: совершенно не модная одежда. Такая, какую бабушка дарит тебе на день рождения. Кладбище моды. Ладно, найди хоть по размеру, говорю я себе. Одну пару – и хватит. Озираюсь. Мамы нет. Тащу три пары наименее противных джинсов в примерочную. Я тут единственная что-то примеряю. Первая пара совсем мала – даже на попу не налезает. Вторую можно и не пробовать – она еще меньше. Третья огромная. Как раз то, что нужно.

Выползаю к трюмо. Если сверху напялить толстовку побольше, так и не скажешь, что джинсы из «Эфферта». Мамы все нет. Поправляю зеркало, чтобы видеть отражения отражений, длинные шеренги меня в новых джинсах. Заправляю волосы за уши. Нужно было вымыть голову. Лицо чумазое. Приближаю его к зеркалу. Оттуда на меня смотрят глаза, еще глаза, еще глаза. Я что, где-то там? Тысячи глаз моргают. Без косметики. Вокруг темные круги. Подтягиваю боковые створки поближе, складываюсь внутри зеркала – оставшаяся часть магазина перестает существовать.

Мое лицо – набросок Пикассо, тело разрезано на аккуратные кубики. Я однажды видела фильм, там у женщины был ожог восьмидесяти процентов тела, пришлось смывать отмершую кожу. Ее всю забинтовали, напичкали наркотиками и стали ждать, когда вырастет новая кожа. Как бы пришили эту кожу заново.

Прижимаюсь искусанными губами к стеклу. Оттуда вылезают тысячи кровоточащих губ в корках. Каково ходить в новенькой коже? Та женщина как: чувствовала абсолютно все, будто младенец, или ничего, ведь нервные окончания-то загнулись – ты будто в кожаном мешке? Выдыхаю, рот скрывается в дымке. Кажется, что кожа на мне сгорела. Бреду от одного тернового куста к другому: Маман и Папан, которые терпеть не могут друг друга, Рейчел, которая терпеть не может меня, школа, выплюнувшая меня, как отрыжку. И Хезер.

Нужно просто продержаться, пока вырастет новая кожа. Мистер Фримен считает, я должна отыскать свои чувства. Да чего их отыскивать? Они едят меня заживо – такие паразиты: мысли, ошибки, стыд. Я плотно закрываю глаза. Джинсы нужного размера – неплохо для начала. Не прятаться в кладовку, ходить на все уроки. Стать нормальной. Забыть все остальное.

Проростки

На биологии мы закончили тему «Растения». Мисс Кин крайне прозрачно намекает, что контрольная будет в основном про семена. Я сажусь учить.

Как семена попадают в землю: это на самом деле прикольно. Некоторые растения выплевывают семена на ветер. У других они вкусные, чтобы их ели птицы, а потом какали на проезжающие машины. Растения производят семена с большим запасом, потому что знают: жизнь совсем не идеальна, не все семена выживут. Умная мысль, если вдуматься. Люди раньше тоже так поступали – рожали по двенадцать-пятнадцать детей, зная заранее, что некоторые умрут, некоторые вырастут сволочами, но окажется среди них и парочка честных трудолюбивых крестьян. Умеющих сажать семена.

Что нужно семенам, чтобы они проросли: сами по себе семена бестолковые. Если посадить семя слишком глубоко, оно к нужному моменту не прогреется. Слишком близко к поверхности – его склюет какая-нибудь ворона. Слишком влажно – семя заплесневеет. Слишком сухо – не проклюнется. А если даже и прорастет, его могут задушить сорняки, выкопать собака, смять мяч, задушить автомобильный выхлоп.

Вообще удивительно, что хоть сколько-то выживает.

Как растут растения: быстро. По большей части растут вовсю и умирают молодыми. У людей срок жизни семьдесят лет, у фасоли – четыре месяца, максимум пять. Как только новорожденный росточек вылезает из земли, из него проклевываются листочки, чтобы поглощать солнечный свет. Потом растение спит, ест, принимает солнечные ванны, пока не дорастет до цветения – растение-подросток. Это сложное время для розы, циннии или маргаритки, потому что являются люди с ножницами и отхватывают самое красивое. Но растения молодцы. Срезал розу – вырастает новая. Она должна расцвести, чтобы созрели семена.

Спорим, справлюсь я с этой контрольной.

Cпецифическое изгнание

Поскольку теперь у меня ни одного друга во всей вселенной, я в столовой использую новую тактику. Во-первых, не стою в очереди на раздачу, чтобы избежать этого противного момента, когда входишь в зал, а там все головы поднимаются и оценивают тебя: друг, враг, неудачник.

Приношу еду с собой. Пришлось написать маме записку, чтобы она мне купила бумажных пакетов, колбасы со специями и порционный яблочный соус. Ее записка обрадовала. Она притащила с работы целую кучу всякого фастфуда. Может, пора мне уже и заговорить с Ними, ну хоть понемножку. Только вдруг я скажу что-то не то?

Специфическая я девушка.

Пытаюсь читать, пока ем в одиночестве, но между глазами и страницей колышется шум, сквозь него не видно. Принимаюсь наблюдать. Типа я ученый, смотрю снаружи внутрь – мисс Кин рассказывала, что когда-то так наблюдала за крысами, потерявшимися в лабиринте.

«Марты» отнюдь не выглядят потерянными. Сидят своей стаей, на бывшем моем месте новенькая – десятиклассница, недавно приехавшая из Орегона. На ней опасное количество полиэстера. С этим ей нужно что-то делать. Они грызут морковные палочки и оливки, мажут паштетом крекеры из твердой пшеницы, делятся друг с другом козьим сыром. Мег-Эмили-Хезер пьют клюквенно-абрикосовый сок. Жаль, мне не прикупить долю в компании по производству соков – тренд возникает прямо у меня на глазах.

Они что, про меня говорят? Ржут не переставая, это уж точно. Сжимаю сэндвич покрепче, на рубашку плюхается горчица. А может, они планируют очередное Начинание. Послать по почте снежки детям Техаса, где не бывает снега. Связать из козьей пряжи одеяла для остриженных овец. Представляю себе, какой будет Хезер через десять лет – плюс двое детей и тридцать кило. Становится легче.

Рейчел/Рашель присаживается на кончик моего стола с Ханой, которая приехала по обмену из Египта. Рейчел/Рашель экспериментирует с исламом. На голове платок, штаны как в гареме, из буро-красной марли. Глаза подведены черным, толстой полосой. Кажется, бросает на меня взгляд, но, может, мне показалось. На Хане джинсы и футболка из ГЭПа. Едят они хумус и питу, болтают по-французски.

Среди счастливых подростков раскиданы неудачники вроде меня – черносливины в школьной овсянке. Но у других таких достаточно прав, чтобы сидеть с другими неудачниками. Только я сижу одна, под яркой неоновой вывеской: «Полная безнадежная неудачница, приболевшая на голову. Не подходить. Не кормить».

Иду в туалет и надеваю футболку задом наперед, чтобы спрятать горчичное пятно под волосами.

Снегопад и школа как всегда

Вчера за ночь выпало пятнадцать сантиметров снега. В любой другой части страны это считалось бы обильным снегопадом. В Сиракузах нет. У нас обильных не бывает. В Южной Каролине выпал сантиметр снега – все закрывается и есть что обсудить в вечерних новостях. У нас с утра пораньше проходят снегоуборочные машины, а потом на шины надевают цепи.

Волосатая рассказывает, что в семидесятые школу как-то закрыли на целую неделю из-за энергетического кризиса. Стоял страшный холод, топить здание было слишком дорого. Вид у нее тоскующий. Тоскующий – словарное слово на одно очко. Волосатая громко сморкается, достает очередной вонючий леденец от кашля. Ветер швыряет в окно хлопья снега.

Учителям очень нужно, чтобы школу на денек закрыли. Вид у них необычайно бледный. Мужчины неаккуратно бреются, женщины не снимают уличную обувь. У них какой-то учительский грипп. Носы текут, горла распухают, глаза обведены красным. В школу они приезжают ровно настолько, чтобы заразить всю учительскую, а потом, когда им присылают замену, садятся на больничный.

Волосатая:

– Откройте учебники. Кто скажет, что символизирует снег у Готорна?

Класс стонет.

Волосатая хочет, чтобы снег символизировал холод – по крайней мере, я так думаю. Холод и молчание. Снег – он совсем беззвучный. Небо кричит, чтобы его на нас сбросить, сотня банши мчатся на кромке вьюги. Но стоит снегу опуститься на землю, он умолкает – тихий, как мое сердце.

Глупо глупо

Забираюсь к себе в кладовку после уроков – не по силам мне ехать домой в полном автобусе потных оскаленных ртов, которые высасывают мой кислород. Здороваюсь с Майей на плакате, с кубистическим деревом. Скульптура из индюшачьих костей снова свалилась на пол. Ставлю ее на полку рядом с зеркалом. Она снова сползает, лежит молча. Ну ее, я сворачиваюсь в кресле. В кладовке тепло, можно подремать. Дома мне толком не уснуть. Просыпаюсь, потому что одеяло съехало на пол или потому что я стою у кухонной двери и пытаюсь выйти. В этом моем укрытии как-то безопаснее. Начинаю дремать.

Просыпаюсь от девчоночьего вопля:

– Давай, поднажми, ПОДНАЖМИ же! П-О-Д-Н-А-Ж-М-И!

В первый момент думаю, что попала на остров невменяшек, но потом раздается рев толпы. Баскетбольный матч, последний в сезоне. Смотрю на часы: 20:45. Проспала несколько часов. Хватаю рюкзак и мчусь по коридору.

Шум затягивает меня в спортзал. Последнюю минуту матча я стою у двери. Толпа отсчитывает секунды, будто в новогоднюю полночь, потом трибуны взрываются – жужжат, как рассерженные шершни. Мы победили, выиграли у «Коутсвильских кугуаров» со счетом 51:50. Чирлидерши рыдают. Тренеры обнимаются. Меня тоже подхватывает, и я хлопаю в ладоши как маленькая.

Ошиблась я, подумав, что меня тут ждут. Нужно было сразу бежать домой. Не побежала. Осталась. Захотела принять участие.

Дэвид Петракис проталкивается к дверям в компании друзей. Видит, что я на него смотрю, отделяется от остальных.

Дэвид:

– Мелинда! Ты где сидела? Видела последний бросок? Обалдеть! Ващеобалдетьнафиг.

Стучит о землю воображаемым мячом, делает ложные выпады влево, вправо, готовится к удару. Занимался бы лучше нарушениями прав человека. А он не унимается – мяч улетает и катится вниз. Послушать его – они выиграли чемпионат НБЛ. А потом он приглашает меня к себе – отпраздновать, съесть пиццу.

Дэвид:

– Ну давай, Мел! Пошли с нами! Папа сказал – приводи кого хочешь. А потом, если скажешь, отвезем тебя домой. Будет весело. Ты ж помнишь, что такое весело?

Не-а. Никаких вечеринок. Нет, спасибо. Бормочу извинения: домашка, родители строгие, поиграть на тромбоне, поздно вечером к стоматологу, нужно покормить бородавочников. Плохие у меня воспоминания от вечеринок.

Дэвид не анализирует моих извинений. Был бы девчонкой – стал бы ныть и упрашивать. Парни не такие. Да/нет. Вопрос-ответ. Как хочешь. До понедельника.

Кажется, если у тебя больше одного человека в голове, это какой-то психиатрический диагноз. Так оно и со мною по дороге домой. Внутри скандалят две Мелинды. Мелинда Первая страшно злится, что ее не пустили на вечеринку.

Мелинда Первая:

– Ты жить вообще собираешься? Подумаешь – пицца. Ничего бы он тебе не сделал. Там же его родители! Зря переживаешь. Мы что, никогда уже больше развлекаться не будем, что ли? Ну вот и превратишься в чокнутую старуху, у которой сто котов и она вызывает полицию, если кто-то из детей случайно забирается к ней на задний двор. Терпеть тебя не могу.

Мелинда Вторая дожидается, пока первая прекратит истерить. Вторая внимательно разглядывает кусты у тротуара – вдруг там спрятался бандит или кто похуже.

Мелинда Вторая:

– Мир – место опасное. Откуда тебе знать, что там может случиться? Может, он наврал про родителей. Обмануть тебя хотел. Поди пойми, врет человек или нет. Исходи из худшего. Готовься к катастрофе. Давай домой, живо. Мне тут не нравится. Слишком темно.

Ну выпинаю я их обеих из головы – и кто там останется?

Памятная ночь

После матча не заснуть. Снова. Пару часов настраиваю радиоприемник на странные ритмы ночи. Выслушиваю какую-то заумь из Квебека, репортаж с фермы в Миннесоте, сельские новости из Нэшвилла. Вылезаю через окно на крышу веранды, заворачиваюсь во все какие есть одеяла.

Толстое белое семечко дремлет на небе.

Слякоть подмерзла. Часто говорят, что зима длится вечно, но это потому, что многие одержимы градусником. К северу отсюда, в горах, из кленов течет сироп. Храбрые гуси пробивают клювом тонкий ледок на озере. Под землей ворочаются во сне бледные семена. Начинают шевелиться. Мечтать о зелени.

В августе луна казалась ближе.

Рейчел потащила нас в конце каникул на вечеринку – к чирлидершам, с пивом, старшими и музыкой. Шантажом заставила своего брата Джимми нас туда отвезти. Мы все собирались остаться у Рейчел на ночь. Мама ее считала, что Джимми повез нас кататься на роликах.

До фермы от нашего района километра три. Выпивку разливали в амбаре, там же стояли усилители. Почти все околачивались на границе света и темноты. Гости напоминали моделей из рекламы джинсов – худые-прехудые, пухлые губы, крупные серьги, белые улыбки. Я почувствовала себя совсем маленькой.

Рейчел, понятное дело, быстро вписалась. Она многих тут знала через Джимми. Я попробовала пива. На вкус хуже лекарства от кашля. Выпила до дна. Еще стакан, потом еще, потом стало страшно, что меня сейчас вытошнит. Я выбралась из толпы и побрела к лесу. Листья блестели в свете луны. Я видела огни – такие звезды, застрявшие среди сосен. Кто-то хихикал за стеной темноты, девочка с мальчиком тихо перешептывались. Мне их было не видно.

Шаги за спиной. Кто-то из старших. А потом он со мною заговорил, стал заигрывать. Такой обалденный, модельной внешности парень. Волосы куда красивее, чем у меня, сплошные загорелые мускулы, ровные белые зубы. Заигрывает со мной! Где Рейчел? Она должна это видеть!

Греческий бог:

– А ты откуда? Такая красивая, а прячешься в темноте. Пошли потанцуем.

Взял меня за руку, притянул к себе. Я вдохнула запах одеколона, пива и чего-то непонятного. Я прямо идеально приладилась к его телу – голова на уровне плеча. Голова немного кружилась, и я прижалась щекой к его груди. Он обхватил меня рукой со спины. Я подумала, что это не очень воспитанно, но язык едва ворочался от пива, и я не могла придумать, как бы попросить его перестать. Музыка играла дивная. Вот оно, значит, каково в старшей школе? Где Рейчел? Она должна это видеть!

Он приподнял мое лицо навстречу своему. Поцеловал меня, по-взрослому: тесно, сладко и глубоко. Едва не сбил с ног этим поцелуем. И на миг я подумала: у меня есть бойфренд, в старшую школу я пойду с бойфрендом – взрослым, сильным, готовым меня защищать. Еще один поцелуй. Он плотно прижался зубами к моим губам. Стало трудно дышать.

Луну скрыло облако. Тени стали фотографическими негативами.

– Хочешь? – спросил он.

О чем это? Я не ответила. Не знала. Не заговорила.

И вот мы на земле. Когда это произошло?

– Нет.

Нет, мне это не нравится. Я на земле, он на мне сверху. Я что-то бормочу – мне нужно идти, меня подруга ждет, родители волнуются. Едва себя слышу – лепет помешанной алкоголички. Он затыкает мне рот своим, больше ничего не скажешь. Я рывком отворачиваю голову. Какой он тяжелый. Прямо булыжник сверху. Открываю рот, чтобы вдохнуть, закричать, он зажимает его ладонью. В голове голос, отчетливый, как бой колокола: «НЕТ, Я НЕ ХОЧУ!» Но слова не вытолкнуть. Пытаюсь вспомнить, как мы оказались на земле, куда подевалась луна и – бамс! – футболка вверх, шорты вниз, земля пахнет сыростью и тьмой и – НЕТ! – на самом деле я не там, я у Рейчел, завиваю волосы и наклеиваю накладные ногти, а от него пахнет пивом и злом, и мне больно больно больно и он встает

и застегивает джинсы

и улыбается.

Следующее, что я помню: увидела телефон. Стою посреди пьяной толпы и набираю 911, потому что мне нужна помощь. Посещения Доброго Полицейского во втором классе сделали свое дело. Женский голос:

– Полиция. Что у вас случилось?

А я смотрела на свое лицо в окне над кухонной раковиной и не могла выговорить ни слова. Кто эта девочка? Никогда ее раньше не видела. Слезы текли по лицу, по распухшим губам, скапливались на трубке.

– Все хорошо, – сказала милая женщина в телефоне. – Мы определили ваше местоположение. Наряд выехал. Вы пострадали? Вам угрожают?

Кто-то выхватил трубку у меня из руки, вслушался. Крик – копы едут! Синие и вишневые огни крутились в окне над раковиной в кухне. Лицо Рейчел – искаженное злобой – рядом с моим. Кто-то дал мне пощечину. Я сквозь лес ног выползла наружу. Снаружи луна улыбнулась мне на прощание и исчезла.

Я пешком дошла до дому – там пусто. Говорить не с кем.

Сейчас не август. Луна спит, а я сижу на крыше веранды, точно замерзшая гаргулья, и гадаю: может, солнце нынче пошлет мир подальше и проспит утро.

На снегу кровь. Я прокусила губу. Нужно накладывать швы. Мама опять придет поздно. Ненавижу зиму. Мы всю мою жизнь прожили в Сиракузах, а я ненавижу зиму. Да и никто ее не любит. Так уж разъехались бы все отсюда.

Мои отметки

Четвертая четверть

Припечатали

Школьные спортсмены создали петицию – чтобы Шершень больше не был нашим символом. Добила их речовка соперников. Они ее услышали на прошлом баскетбольном матче:

ШЕРШНИ, ШЕРШНИ – РОХЛИ,

ЧТОБ ВЫ ПЕРЕДОХЛИ!

МЫ ПО УЛИЦЕ ИДЕМ,

НА ВСЮ УЛИЦУ ОРЕМ:

ШЕРШНИ, ШЕРШНИ – РОХЛИ,

ЧТОБ ВЫ ПЕРЕДОХЛИ!

(И так до бесконечности.)

А сопровождалось это такими прыжками и гримасами, что наши спортсмены совсем офигели. Потом офигели вообще все спортсмены в городе, потому что про «чтоб вы передохли» показали по телевизору. Комментатор почему-то решил, что песенка очень классная, вот и пустили в эфир фрагмент, где поют про дураков-шершней, а наши чирлидерши при этом трясут своими жалами и вихляют шершавыми шершневыми задницами.

Совет учащихся создал встречную петицию. Написало ее Общество Отличников. Там было про то, какую психологическую травму нам всем нанесло отсутствие идентичности. Требуют преемственности и стабильности. Сказано-то неплохо: «Мы, ученики старшей школы Мерриуэзер, гордимся тем, что мы “Шершни”. Мы упорные, умные, умеем ужалить. У нас свой улей – сообщество учащихся. Не лишайте нас права быть шершнями. Мы и правда шершни».

Оно, в принципе, неважно, пока не начнется новый футбольный сезон. Потому как бейсбольная команда у нас очень паршивая.

Мокрый сезон

Скоро весна. «Подснежники» – ржавые бурые автомобили по 700 долларов, на которых все здравомыслящие люди ездят с ноября по апрель, – закатывают обратно в гаражи. Снег тает окончательно, на стоянках для пожилых блестят начищенные машинки-красавицы.

У весны есть и другие приметы. На газонах перед домами появляются лопаты и варежки, которые в январе провалились в сугроб. Мама убрала зимнюю одежду на чердак. Папа поворчал по поводу вторых рам, но пока их не выставил. Из автобуса видно, как фермер обходит свое поле, ждет, когда грязь подсохнет и можно будет его засеять.

Первое апреля, День дурака, – день, когда большинство учеников выпускного класса получают письмо из колледжа, приняли их или нет. Повезло – не повезло. День выбран, конечно, по-идиотски. Напряжение нарастает. Ученики хлещут розовую жидкость от несварения прямо из бутылок. Мой Партнер по Лабораторным Дэвид Петракис создал программу и базу данных – отслеживает, кто куда поступил. Хочет проанализировать, какие курсы для абитуриентов посещали старшеклассники, сколько набрали баллов, основных и дополнительных, какой нужен средний балл, чтобы поступить в Гарвард.

Я хожу почти на все уроки. Умничка ты, Мелли. Дай лапку, Мелли. Сидеть, Мелли. Вот только никто меня не гладит по головке. Написала контрольные по алгебре, по английскому, по биологии. Уф, выдохнем. Как же все это глупо. Может, народ для того и вступает в разные клубы, чтобы было о чем подумать на уроках.

Гад Энди вступил в Международный клуб. Вот уж не подозревала, что он интересуется греческой кухней и французскими музеями. За стол к «Мартам» он больше не садится, тусуется с Рейчел/Рашель и Гретой-Ингрид, равно как и с другими нашими местными иностранцами. Рейчел/Рашель, завидев его, хлопает фиолетовыми ресницами, будто он ну прямо Суперпупс. Я думала, она умнее.

Пасха пришла и ушла – никто особо и не заметил. Маман она, похоже, застала врасплох. Пасху маман не любит, потому что она каждый год выпадает на новую дату, да и покупок к ней особых не делают. Когда я была маленькой, Маман прятала для меня крашеные яйца по всему дому. Последнее яйцо лежало в большой корзине с шоколадными кроликами и желтыми зефирками в форме цыплят. Пока были живы бабушки-дедушки, они меня водили в церковь, приходилось надевать неудобные платья с колючим кружевом.

В этом году мы в честь праздника ели бараньи котлеты. Я на обед сварила яйца вкрутую, нарисовала на них рожицы черным фломастером. Папан все жаловался, сколько предстоит работы во дворе. Маман помалкивала. Я тем более. Бабушки-дедушки хмурились на небесах. Мне было даже обидно, что мы не пошли в церковь. Некоторые пасхальные гимны очень даже ничего.

Весенние каникулы

Последний день Весенних Каникул. Дом наш делается все меньше, я чувствую себя Алисой в Стране чудес. Боюсь головой проломить крышу. Еду в торговый центр. У меня в кармане десятка – на что ее потратить? На картошку фри – накупить на десятку картошки-фри, единственная моя фантазия. Если бы «Алису в Стране чудес» писали в наше время, она наверняка заказывала бы себе огромные порции картошки-фри с надписью «Съешь меня» – вместо крошечных пирожков. С другой стороны, впереди лето, а значит – шорты и футболки, а иногда, возможно, даже купальник. Прохожу мимо всех чанов с фритюром.

Вот весна кончилась, и в магазинных витринах вывесили осенние моды. Я все жду, когда же мода нагонит правильное время года. В парочке магазинов у входа ошиваются нанятые артисты. Один из них раз за разом запускает дурацкий игрушечный самолетик; женщина с пластмассовым лицом раз за разом завязывает и развязывает платок. А, нет, теперь это уже юбка. А теперь – нагрудная повязка. Теперь шарф. Люди стараются на нее не смотреть, будто не понимают – то ли ей похлопать, то ли дать на чай. Мне ее жалко – интересно, какие оценки были у нее в старшей школе. Хочется выдать ей чаевые, вот только неудобно спрашивать, будет ли у нее сдача с десятки.

Еду на эскалаторе вниз к центральному фонтану; там сегодня всем желающим разрисовывают лица. Очередь длинная и буйная: шестилетки с мамами. Мимо проходит маленькая девочка, выкрашенная в тигра. Плачет, что хочет мороженое, размазывает слезы. Тигровая краска растекается, мамаша на нее орет.

– Ну и зоопарк.

Оборачиваюсь. Айви сидит на бортике фонтана, на коленях – огромный альбом для рисования. Кивает на плаксивую очередь, на художников, которые лихорадочно рисуют полоски, пятна, усы.

– Жалко мне их, – говорю я. – А ты что рисуешь?

Айви двигается, чтобы мне было где сесть с ней рядом, передает мне альбом. Там детские лица. Половина лица обыкновенная, вторая – толстый слой краски, притворно-веселый клоун. Ни тигров, ни леопардов она не нарисовала.

– Я когда в прошлый раз приходила, они рисовали клоунов. Сегодня не повезло, – объясняет Айви.

– А хорошо получилось, – говорю я. – Страшновато. Не жутко, просто неожиданно.

Отдаю ей альбом.

Айви засовывает карандаш в узел на голове.

– Ну я рада. Того и добивалась. Эта твоя штуковина из индюшачьих костей тоже была жуткая. В хорошем смысле жуткая, правильно жуткая. Сколько месяцев прошло, а я все ее вспоминаю.

Что на это сказать? Закусываю губу, потом отпускаю. Вытаскиваю трубочку леденцов из кармана.

– Хочешь?

Она берет один, я три, некоторое время сосем молча.

– Как там твое дерево? – спрашивает она.

Я фыркаю.

– Погано. Зря я записалась на рисование. Не думала, что придется возиться со всякими деревяшками.

– У тебя получается лучше, чем ты думаешь, – говорит Айви. Открывает в альбоме чистую страницу. – Не понимаю, чего ты уцепилась за эти линогравюры. На твоем месте я бы просто рисовала. Вот – попробуй изобразить дерево.

Мы сидим, обмениваемся карандашами. Я рисую ствол, Айви добавляет ветку, я ее продолжаю, но ветка получается слишком длинная и узловатая. Начинаю стирать, Айви меня останавливает.

– Хорошо получилось, нужно только листья добавить. Сделай их погуще, чтобы были все разных размеров, – выйдет отлично. Начала ты классно.

Она права.

Генетика

Последняя тема года по биологии – генетика. Слушать мисс Кин невозможно. Голос у нее как холодный двигатель, который не хочет заводиться. Начинает она с какого-то священника по имени Грег, который изучал овощи, а заканчивает рассказом о споре по поводу голубых глаз. Я, похоже, что-то пропустила – как мы перескочили от овощей к цвету глаз? Списываю у Дэвида конспект.

Смотрю, что там дальше в учебнике. Натыкаюсь на интересную главу про кислотные дожди. Секса нет нигде. Его мы будем изучать только в одиннадцатом классе.

Дэвид рисует в тетрадке какую-то схему. У меня сломался карандаш – иду к доске его заточить. Прогулка – дело полезное. Мисс Кин продолжает вещать. Половина генов у нас от матери, половина от отца. А я думала, у меня от матери только джинсы. Ха-ха, биологическая шутка.

Маман говорит – я пошла в папину родню. Там по большей части копы и торговцы страховками, которые делают ставки на футбол и курят вонючие сигары. Папан говорит – я пошла в мамину родню. Они фермеры, выращивают камни и ядовитый плющ. Редко раскрывают рот, ходят к зубному или читают.

Когда я была маленькой, мне нравилось играть, что я принцесса, которую удочерили после того, как плохие люди захватили власть в ее королевстве. Но уже очень скоро мои настоящие родители Мистер Король и Миссис Королева пришлют за мной королевский лимузин. В семь лет у меня едва не случился инфаркт, когда Папан впервые поехал в аэропорт на лимузине. Я подумала – это за мной, а мне совсем не хотелось уезжать. После этого Папан всегда ездил на такси.

Выглядываю в окно. Никаких лимузинов. Ни колесниц, ни карет. Сейчас мне как раз очень хочется уехать, только кто ж меня подвезет.

Делаю набросок – ива, свесившаяся над водой. Мистеру Фримену показывать не буду. Это для моей кладовки. Я в последнее время приклеиваю рисунки к стенам. Еще парочка таких зубодробительно скучных уроков – и я переберусь туда насовсем. Листья хорошо вышли, естественно. Самое сложное – сделать их разного размера, а потом скучковать: один поверх другого. Айви была права.

Мисс Кин пишет на доске: «Доминантный/рецессивный». Смотрю в тетрадку Дэвида. Он рисует фамильное древо. Цвет волос ему достался по отцовской линии, глаз – по материнской. Я тоже рисую фамильное древо. Фамильный пень. Нас не так много. Я и имена-то едва помню. Дядя Джим, дядя Томас, тетя Мэри, тетя Кэти – есть еще одна тетка, совсем рецессивная. Дорецессировалась до самого Перу. Кажется, глаза у меня от нее. Ген «а оно мне надо» у меня от Папана, а «я об этом завтра подумаю» – от Маман.

Мисс Кин говорит, что завтра будет проверочная. Зря я на уроке хлопала ушами. Жаль, что меня не удочерили. Жаль, что Дэвид постоянно вздыхает, когда я спрашиваю, можно ли списать его конспект.

ЕЩЕ ДЕСЯТЬ ПУНКТОВ, ПО КОТОРЫМ ВАМ ВРУТ В СТАРШЕЙ ШКОЛЕ

1. Алгебра вам пригодится во взрослой жизни.

2. Ездить в школу за рулем на своей машине – привилегия, которую могут отнять.

3. Учащиеся не имеют права покидать территорию школы в обеденный перерыв.

4. Новые учебники привезут со дня на день.

5. При поступлении в университет важны не только ваши баллы.

6. За соблюдением дресс-кода строго следят.

7. Мы скоро разберемся, как отключают отопление.

8. Наши автобусы водят высокопрофессиональные водители.

9. Летняя школа совершенно нормальная вещь.

10. Мы готовы выслушать, что вы хотите сказать.

Жизнь шпионки

Рейчел/Рашель окончательно свихнулась. С дуба рухнула. Сходила в кино с Гадом Энди и своими иностранными друзьями, а теперь ходит за ним хвостом и пыхтит, как бишон-фризе. Ее подружку Грету-Ингрид он вообще завязал вокруг шеи, как белый шарфик. Спорим, что, когда он плюется, Рейчел/Рашель ловит плевок в чашечку и бережно хранит.

Перед началом урока мистера Стетмана Рейчел/Рашель и еще какая-то дурында треплются про свиданку в кино. Меня тошнит. Рейчел/Рашель такая: «а Энди то», «а Энди се». Даже и не скрывается. Я стараюсь не слушать ее дурацкое астматическое хихиканье и делаю домашку, которую должна была сдать вчера.

Делать в классе домашку удобно, потому что голос мистера Стетмана создает удобный барьер из белого шума. Но сегодня у меня ничего не выходит – в голове крутятся разные «за» и «против». Стоит ли переживать за Рейчел/Рашель? (Он причинит ей боль.) Я за этот год видела от нее хоть что-то хорошее? (В средней школе она была моей лучшей подругой, это чего-то да значит.) Нет, она вредина и предательница. (Но она же не в курсе, что произошло.) Пусть побегает за Гадом, надеюсь, он лишит ее иллюзий. (А если и еще кое-чего лишит?)

После урока я вклиниваюсь в толпу, которая ломится к двери, – мистер Стетман не успевает меня поймать и стребовать домашку. Рейчел/Рашель протискивается мимо меня – ее дожидаются Грета-Ингрид и парень-коротышка из Бельгии. Я иду за ними, следя за тем, чтобы нас друг от друга отделяли как минимум два человека, – так делают сыщики в сериалах. Они направляются к кабинетам иностранных языков. Это неудивительно. Иностранцы все время там тусуются, будто пару раз в день им необходимо вдохнуть воздух с примесью родной речи, иначе они задохнуться от передоза американства.

Энди Гад делает круг у них над головами, складывает крылья, приземляется между девчонками как раз тогда, когда они начинают подниматься по лестнице. Пытается чмокнуть Грету-Ингрид в щеку, но она отворачивается. Чмокает Рейчел/Рашель в щеку, та хихикает. Коротышку-бельгийца он в щеку не чмокает. Рядом с учительской иностранного языка бельгиец и шведка машут им – «чао». Ходят слухи, что в этой учительской есть машинка для изготовления эспрессо.

Дружно и в ногу Рейчел/Рашель с Энди шлепают в самый конец коридора. Я отворачиваюсь к углу и делаю вид, что читаю учебник алгебры. Отличный, по-моему, способ сделаться неузнаваемой. Они садятся на пол, Рейчел/Рашель – в непринужденную позу лотоса. Энди выхватывает у Рейчел/Рашель тетрадку. Она хнычет как младенец и перевешивается ему через колени, пытаясь отнять. Кожа моя покрывается мурашками. Он перебрасывает тетрадку из руки в руку, всякий раз так, чтобы ей было чуть-чуть не дотянуться. Потом что-то ей говорит. Мне не слышно. Шум в коридоре как на забитом стадионе. С губ его капает яд, а она улыбается и целует его по-взрослому. Совсем не герлскаутским поцелуем. Он отдает ей тетрадку. Губы его шевелятся. У меня из ушей течет лава. И совсем она сейчас не похожа на эту выпендрежницу Рашель, которой прикидывается. Я вижу только третьеклассницу Рейчел, которая любила картофельные чипсы, заплетала мне косичку с розовым мулине – я так ходила несколько месяцев, пока мама не приказала отрезать. Прижимаюсь лбом к колючей штукатурке.

Разреженный воздух

Чтобы все это обдумать, нет места лучше моей кладовки, моего тронного зала, моего неродного дома. Очень хочется в душ. Может, нужно все рассказать Грете-Ингрид. (На моем-то шведском.) Можно поговорить с Рейчел. (Ага, сейчас.) Можно ей сказать: я слышала про Энди всякие плохие вещи. (От этого он станет только привлекательнее.) Или, например, сказать ей всю правду. (Так она и станет слушать. А если передаст все Энди? Что он тогда?)

Места расхаживать взад-вперед здесь маловато. Два шага, поворот, два шага в обратную сторону. Вмазываю ногой по креслу. Дурацкая комнатенка. Смысл сидеть в этом закутке. Плюхаюсь в кресло. Из него выходит воздух, от которого пахнет уборщиком: ногами, копченой колбасой, трусами, залежавшимися в стиралке. От поделки из костей индейки исходит легкий запах тухлятины. Три баночки из-под детского питания, в которых лежит попурри, не способны перебить эту вонь. Может, где-то в стене разлагается дохлая крыса, прямо у вентиляционного отверстия.

Майя Анджелу смотрит на меня, прижав к щеке два пальца. Поза умного человека. Майя хочет, чтобы я поговорила с Рейчел.

Снимаю свитер. Футболка липнет к коже. Отопление работает на полную катушку, хотя уже так тепло, что можно было бы хотя бы приоткрыть окна. Вот чего мне тут не хватает – окна. Да, я часто хнычу, что не люблю зиму, но холодным воздухом легче дышать – он, как ртуть, вкатывается в легкие и выкатывается обратно. А в апреле сыро, то слякоть испаряется, то моросит дождь. Такой месяц – будто теплая влажная мочалка.

Края моего рисунка завернулись от сырости. Надо сказать, что с деревьями у меня наметился некоторый прогресс. У меня, как у Пикассо, было несколько периодов. Был Растерянный Период, когда я плохо понимала, что мне задали. Ступорный Период, когда я не нарисовала бы дерево и под страхом смерти. Мертвый Период, когда все деревья были точно после пожара или бури. Теперь дело пошло на лад. Как назвать нынешний период, я пока не придумала. Столько рисунков – кладовка будто стала теснее. Может, нужно попробовать подкупить уборщика: пусть перетащит весь этот хлам ко мне домой, чтобы спальня стала похожа на эту кладовку, то есть на дом.

Майя похлопывает меня по плечу. Я ноль внимания. Да знаю я, знаю, только слушать не хочу. Я должна что-то делать с Рейчел – или для Рейчел. Это Майя мне говорит, не произнося ни слова. Я в ступоре. Рейчел меня точно пошлет (впрочем, уже и так послала). Не станет слушать (но попробовать-то надо). Я, взвыв, вырываю из тетрадки часть страницы. Пишу записку – левой рукой, чтобы Рейчел не поняла, что это от меня:

«Энди Эванс тебя использует. Он не такой, каким прикидывается. Говорят, он напал на одну девятиклассницу. Будь очень, очень осторожна. Друг. PS: Скажи и Грете-Ингрид тоже».

Я не хочу, чтобы эта шведская супермодель тоже оказалась на моей совести.

Растущая боль

Мистер Фримен козел. Вместо того чтобы оставить меня в покое, чтобы я занималась «поисками музы» (прямая цитата, без дураков), он усаживается рядом на табуретку и принимается меня критиковать. Чем ему не нравится мое дерево? Целый поток слов на тему о том, что дерево паршивее некуда. Корявое, неестественное, без всякой жизни. Самое позорное дерево на свете.

Я с ним согласна. Дерево никуда. Уж всяко не произведение искусства, просто повод, чтобы не идти на урок шитья. В кабинете у мистера Фримена мне не место, как вот не место у «Март» или в моей детской розовой спаленке. Здесь место настоящим художникам вроде Айви. Я тащу свое клише к мусорному ведру и швыряю туда с такой силой, что все оборачиваются. Айви – она ваяет какую-то проволочную скульптуру – хмурится. Я сажусь на место, опускаю голову на стол. Мистер Фримен достает клише из мусора. Заодно приносит пачку салфеток. Как он понял, что я плачу?

Мистер Фримен:

– У тебя получается все лучше, но пока еще не хорошо. Уже похоже на дерево, но это среднестатистическое, обыкновенное, рядовое, скучное дерево. Вдохни в него жизнь. Пусть оно гнется. Ветки – они гибкие, не сломаются. Подари ему шрамы, перекрученный сук – идеальных деревьев не существует. Ничто в этом мире не идеально. Недостатки особенно интересны. Стань деревом.

Голос у него карамельный, как у воспитателя в детском саду. Если он думает, что я на это способна, значит, плакать мне снова. Пальцы потихоньку тянутся к ножику. Мистер Фримен дотрагивается до моего плеча, потом отворачивается, чтобы испортить настроение кому-то еще. Я дожидаюсь, пока он отвалит, а потом пытаюсь врезать жизнь в плоский кусок линолеума.

Можно, например, начисто вырезать всю середину и назвать это «Пустое клише». Если бы так поступил знаменитый художник, работа наверняка бы прославилась и продалась за миллион. Меня за такое не похвалят. «Стань деревом». Ну и советик. Мистер Фримен слишком часто тусуется со всякими придурками из «Нью-эйдж». Во втором классе я однажды изображала в спектакле дерево, потому что овца из меня вышла хреновая. Стояла, раскинув руки как ветки, а голова покачивалась на ветру. Потом руки болели. Вот деревьям вряд ли кто говорит: «Стань охреневшей девятиклассницей».

Молчи в тряпочку

У адвоката Дэвида Петракиса была встреча с Мистером Черепом и каким-то там школьным юристом. Сами догадайтесь, кто вышел победителем. Дэвид теперь может прогуливать уроки до конца года – ему все равно будут ставить «отлично». Только он не станет. Но уж поверьте: стоит Дэвиду поднять руку, Мистер Череп ему ни слова, пока он не выскажется до конца. Дэвид, тихий Дэвид теперь произносит длинные пылкие несвязные речи по самым разным вопросам обществоведения. Остальные очень ему благодарны. Мы преклоняемся перед Всемогущим Дэвидом, Который Не Дает Черепу Сесть Нам На Шею.

К сожалению, Мистер Череп продолжает давать нам проверочные, и почти все их проваливают. Мистер Череп делает объявление: все, у кого неуд, могут написать факультативный реферат о Культурных Влияниях на Рубеже Веков (он пропустил Промышленную революцию, чтобы мы успели пройти ХХ век). Не хочет он, чтобы всех нас отправили в летнюю школу.

Я и сама не хочу к нему в летнюю школу. Пишу о суфражистках. До появления суфражисток к женщинам относились как к собакам.

Женщины не имели права голоса.

Женщины не могли владеть имуществом.

Женщин не принимали во многие учебные заведения.

Женщины были куклами – никаких собственных мыслей, мнений, голосов. А потом явились суфражистки, громогласные и неукротимые. Их арестовывали, сажали в тюрьму, но заткнуть их не удавалось. Они боролись и боролись – и наконец завоевали права, которыми, по-хорошему, должны были обладать с самого начала.

Реферат получается хоть куда. Все, что взято из книг, я помещаю в кавычки и снабжаю сносками (или выносками?). Использую книги, журналы, статьи, видеозапись. Думаю, не поискать ли старую суфражистку в доме престарелых, но они все небось уже умерли.

Даже сдаю реферат вовремя. Мистер Череп скалится. Смотрит на меня свысока и говорит:

– Чтобы получить зачет за реферат, его нужно зачитать вслух. Завтра. В начале урока.

Я:

Ни счастья, ни справедливости

Ни за что я не стану читать свой реферат о суфражистках перед всем классом. Череп, когда давал задание, ничего такого не говорил. Переиначил в самый последний момент, потому что хочет меня опустить, или просто ненавидит, или в таком духе. Но я написала по-настоящему хороший реферат, и я не позволю козлу-учителю надо мной издеваться. Прошу совета у Дэвида Петракиса. И мы составляем План.

Я прихожу в класс заранее – Мистер Череп еще в учительской. Пишу все, что мне надо, на доске, поверх вешаю картинку с символом суфражистского протеста. Папка с распечатками лежит на полу. Входит Мистер Череп. Ворчит, чего это я вломилась в класс без него. Я, подобно суфражистке, стою невозмутимо, с высоко поднятой головой. Притворяюсь. В желудке у меня настоящий ураган. Пальцы в кроссовках поджаты и пытаются уцепиться за пол, чтобы меня не вынесло в окно.

Мистер Череп кивает мне. Я беру папку, будто собираюсь читать вслух. Стою, листочки дрожат, будто в закрытую дверь дует ветерок. Поворачиваюсь, сдираю бумагу с доски.

СУФРАЖИСТКИ БОРОЛИСЬ ЗА ПРАВО ГОЛОСА. ИХ БИЛИ, АРЕСТОВЫВАЛИ, САЖАЛИ В ТЮРЬМУ ЗА ТО, ЧТО ОНИ ПОСТУПАЛИ, КАК СЧИТАЛИ НУЖНЫМ. Я, КАК И ОНИ, БУДУ ОТСТАИВАТЬ СВОИ ПРАВА. ЗАСТАВЛЯТЬ ЧЕЛОВЕКА ПРОИЗНОСИТЬ РЕЧИ НЕСПРАВЕДЛИВО. МОЙ ВЫБОР – ПРОМОЛЧАТЬ.

Читают медленно, некоторые шевелят губами. Мистер Череп оборачивается – посмотреть, на что это все вытаращились. Я киваю Дэвиду. Он выходит к доске, я передаю ему распечатки.

Дэвид:

– Мелинде велено было довести свой реферат до сведения всех одноклассников. Она приготовила копии для всех.

Раздает распечатки. Мне они обошлись в 6 долларов 72 цента. Я хотела сделать еще и цветной титульный лист, но карманных денег мне в последнее время дают мало, так что я просто напечатала название наверху первой страницы.

План состоит в том, чтобы простоять у доски пять минут, которые отведены для чтения моего реферата. Уверена, что суфражистки тоже планировали свои протесты заранее, рассчитывали время. У Мистера Черепа свой план. Он ставит мне D и ведет к директору. Я забыла о том, как суфражисток тащили в тюрьму. Черт. Я последовательно оказываюсь в кабинете у тьютора, потом у Директора Директора, а в итоге опять в ПУПе. Снова у меня Проблемы с Дисциплиной.

Мне тоже нужен адвокат. Я за семестр не пропустила ни одного дня, честно просиживала штаны на всех уроках, иногда даже делала домашку и не списывала на контрольных. И все равно полетела в ПУП. Не имеют они права наказывать меня за отказ говорить. Это несправедливо. Что они вообще про меня думают? Много они знают о том, что творится у меня в голове? Вспышки молнии, детский плач. Эпицентр лавины, вихрь тревог, неподъемный груз сомнений и вины. Страх.

Стены в ПУПе все такие же белые. Гада Энди сегодня здесь нет. Хоть в чем-то Боженька смилостивился. Вместо него пацан со светло-зелеными волосами, выглядит так, будто подключился к каналам пришельцев; две готки в черных бархатных платьях и художественно разодранных колготках обмениваются монализовскими улыбками. Прогуляли занятия, потому что стояли в очереди за билетами на какой-то офигенный концерт. ПУП – невеликая цена за места 21 и 22 в десятом ряду.

Я продолжаю кипеть. В телесериалах адвокаты всегда советуют клиентам молчать. Копы там такие: «Все, что вы скажете, может быть использовано против вас». Сам себе инкриминировал. Смотрю это слово в словаре. На три очка. И чего они все так бесятся из-за того, что я не говорю? Может, я просто не хочу ничего себе инкриминировать. Может, мне не нравится звук собственного голоса. Может, мне вообще нечего сказать.

Пацан с зелеными волосами просыпается, свалившись со стула. Готки хихикают. Мистер Череп ковыряет в носу, когда ему кажется, что мы не смотрим. Мне нужен адвокат.

Мудрый совет

На обществоведении Дэвид Петракис присылает мне записку. Напечатанную на компьютере. По его мнению, это позор, что мои родители не сделали видеозаписи урока Мистера Черепа и не заступились за меня, как заступились за него его предки. Так приятно, что хоть кто-то меня пожалел, и я решаю промолчать о том, что мои родаки вообще не в курсе. Но в ближайшее время получат приблизительное представление – когда встретятся с тьюторшей.

Думаю, Дэвиду нужно стать судьей. В последнее время он решил податься в гениальные квантовые физики. Не знаю, что это значит, но папан его, по его словам, в ярости. Отец его прав: Дэвид просто прирожденный юрист – спокойный, как танк, мозги работают со скоростью реактивного двигателя, зорко подмечает все чужие слабости.

Он останавливается у моего шкафчика. Я сообщаю, что Мистер Череп поставил мне D за реферат.

Дэвид:

– Я его понимаю.

Я:

– Реферат был отличный. Ты ж его читал. Я составила библиографию и ничего не списывала из энциклопедии. Лучший мой реферат за всю жизнь. Я что, виновата, что Мистер Череп ни черта не смыслит в перформансе?

Дэвид протягивает мне пластик жвачки. Берет паузу – это всегда нравится присяжным.

Дэвид:

– И все-таки ты все перепутала. Суфражистки всегда говорили в полный голос – кричали о своих правах. Говорить в полный голос о своем праве молчать глупо. Прямой путь к победе злых сил. Если бы суфражистки тоже так поступали, не было бы сейчас у женщин никакого права голоса.

Я выдуваю пузырь прямо ему в лицо. Он складывает обертки от жвачки в аккуратные треугольнички.

Дэвид:

– Ты пойми меня правильно. Я считаю, что ты классно выступила и запирать тебя за такое в ПУП нечестно. Но ты никогда и ничего не изменишь, если не будешь говорить вслух.

Я:

– Ты всем своим друзьям читаешь нотации?

Дэвид:

– Только тем, кто мне нравится.

Минутку мы оба жуем и обдумываем. Звенит звонок. Я продолжаю искать в ящике книгу, хотя точно знаю, что ее там нет. Дэвид сто раз подряд смотрит на часы. Раздается рев Директора Директора:

– Живее шевелитесь, народ!

Дэвид:

– Может, я тебе позвоню.

Я:

– Может, я не возьму трубку. – Жуем. Пузырь надулсялопнул. – А может, и возьму.

Он приглашает встретиться? Вряд ли. Но вроде того. Я, пожалуй, все-таки возьму трубку. Но если он ко мне прикоснется, я взорвусь, так что встречаться – ни за что. Никаких прикосновений.

Гад на охоте

Остаюсь после уроков поработать над эскизами деревьев. Некоторое время мистер Фримен мне помогает. Дает рулон крафтовой бумаги и белый мелок, показывает, как тремя плавными линиями нарисовать дерево. Неважно, сколько я допущу ошибок, просто вот раз-два-три, «как в вальсе», говорит он. Снова и снова. Я извожу километр бумаги, но ему плевать. Кажется, мне теперь понятно, почему школьный совет ограничивает его в канцелярии.

В трещащих динамиках раздается глас Бога – он извещает мистера Фримена, что тот опаздывает на педсовет. Мистер Фримен произносит слова, какие от учителя услышишь нечасто. Дает мне новый мелок и велит рисовать корни. Без корней толкового дерева не вырастишь.

Кабинет рисования – одно из немногих мест, где я чувствую себя в безопасности. Напеваю себе под нос и не боюсь выставить себя дурой. Корни. Ага, сейчас. И все-таки я пытаюсь. Раз-два-три, раз-два-три. Плевать, что будет завтра или через минуту. Раз-два-три.

Кто-то выключает свет. Я вскидываю голову. Явилось ОНО. Энди Гад. Сердце крольчишки выскакивает у меня из груди, драпает по бумаге, оставляет кровавые следы на корнях. Он снова включает свет.

Я чувствую его запах. Нужно выяснить, где он покупает одеколон. Наверняка он называется «Страх». А дальше – один из тех вечных кошмаров, в которых ты падаешь, но никак не ударишься об пол. Вот только мне кажется, что я приложилась о землю на скорости сто километров в час.

ОНО:

– Ты видела Рашель? Рашель Брюйн?

Сижу неподвижно. Может, удастся слиться с металлическими столами и покоцанными глиняными горшками. Идет ко мне – длинными медленными шагами. Запах удушающий. Меня трясет.

ОНО:

– Мы собирались здесь встретиться, но я не могу ее найти. Ты, типа, знаешь, как она выглядит?

Я:

ОНО садится на мой стол, ногой смазывает мой рисунок – корни превращаются в мшистый туман.

ОНО:

– Ку-ку? Есть кто дома? Оглохла, что ли?

ОНО таращится мне в лицо. Я стискиваю челюсти, да так, что зубы крошатся в пыль.

Я олень, замерший в свете фар трактора. Он опять на меня кинется? Не посмеет здесь, в школе. Или посмеет? Почему я не кричу, не говорю, ничего не делаю? Почему мне так страшно?

– Энди? Я тебя снаружи ждала. – Рейчел вплывает в класс, на ней цыганская юбка вся в дурацких цветуёчках и ожерелье из зеркалец размером с глаз. Она надувает губки, Энди спрыгивает со стола, порвав мою бумагу – с нее летит меловая пыль. Входит Айви, случайно толкнув Рейчел. Приостанавливается – наверняка сообразила, что что-то не так, – потом снимает с полки свою скульптуру и садится за соседний стол. Рейчел смотрит на меня и ничего не говорит. Наверняка получила мою записку – я ее отправила по почте неделю назад. Я встаю. Рейчел небрежно машет нам и говорит: «Чао». Энди обвивает ее рукой за талию, притягивает к себе, они выплывают за дверь.

Айви мне что-то говорит, но разбирать слова я начинаю далеко не сразу.

– Вот козел, – бранится она. Отщипывает кусочек глины. – Поверить не могу, что она с ним встречается. А ты? Я ее в последнее время не узнаю. А он вообще дурной. – Шлепает кусок глины на стол. – Должна тебе сказать, тип этот еще та сволочь.

Хотелось бы остаться и поболтать, но ноги не позволяют. Домой я иду пешком – вместо автобуса. От входной двери прямиком к себе в комнату, по ковру и в шкаф, даже не сняв рюкзак. Закрываю за собой дверцы шкафа, зарываюсь лицом в одежду, висящую на вешалке слева, – одежду, в которую уже много лет не влезаю. Набиваю рот старой тканью и кричу до тех пор, пока под кожей не остается ни единого звука.

Пропуск по болезни

Пора подлечить психику. Провести день в пижаме со стаканчиком мороженого: буду красить ногти на ногах и смотреть зомбоящик. День психолечения нельзя планировать наперед. Я это выяснила из маминого разговора с ее приятельницей Ким. Мама всегда прикидывается больной заранее, за двое суток. Они с Ким устраивают себе совместные дни психолечения. Покупают обувь, идут в кино. Продвинутый вариант взрослого жульничества. И куда мир катится?

За ужином не ем ничего, даже десерт, а во время новостей так кашляю, что папа велит принять лекарство. Утром размазываю тушь под глазами, чтобы выглядеть так, будто совсем не спала. Мама измеряет мне температуру – оказывается, она у меня повышенная. Самой удивительно. Рука у мамы прохладная – такой островок у меня на лбу.

Слова выскакивают прежде, чем я успеваю их остановить.

Я:

– Я плохо себя чувствую.

Мама гладит меня по спине.

Мама:

– Ты явно нездорова. Заговорила.

Даже ей самой слышно, как это гнусно звучит. Она откашливается и решает попробовать снова.

Мама:

– Прости меня. Я рада услышать твой голос. Ступай обратно в постель. Я перед уходом принесу тебе завтрак. Хочешь имбирного пива?

Я киваю.

Опра, Салли Джесси, Джерри и я

Температура у меня 102,2 °F. Похоже на название радиостанции. Мама звонит – напоминает, чтобы я пила побольше жидкости. Я говорю: «Спасибо», хотя от этого дерет горло. Приятно, что она позвонила. Обещает принести леденцов. Я вешаю трубку и с пультом от телевизора устраиваюсь в своем гнездышке на диване. Щелк. Щелк. Щелк.

Если бы жизнь моя была телешоу, какая бы мне досталась роль? В выпуске «После школы» я выступала бы перед аудиторией из сверстников с докладом «Как не утратить девственность». Или: «Почему десятиклассников нужно держать под замком». Или: «Как я провела каникулы: пьяная вечеринка, обман, изнасилование».

Меня правда изнасиловали?

Опра:

– Попробуем разобраться. Ты ему сказала «нет». Он зажал тебе рот ладонью. Тебе было тринадцать лет. То, что ты выпила, ничего не меняет. Да, счастье мое, тебя изнасиловали. Какой страшный, страшный ужас тебе пришлось пережить. А ты не думала кому-то об этом рассказать? Нельзя это всю жизнь держать внутри. Пожалуйста, дайте ей носовой платок.

Салли Джесси:

– Парень должен за это ответить. Он реально на тебя напал. Ты ведь в курсе, что это называется «нападение»? А ты ни в чем не виновата. Хочу, чтобы ты меня услышала, услышала, услышала. Ты ни в чем не виновата. Этот парень – животное.

Джерри:

– Речь о любви? Нет. Речь о похоти? Нет. Речь о нежности, ласке, Первом Разе, о котором столько пишут в журналах? Нет, нет, нет, нет, нет! Громче, Меатильда, то есть Мелинда, я тебя не слышу!

Голова болит жутко, горло болит жутко, в желудке бурлят токсичные отходы. Хочется одного – спать. Еще лучше бы в нору. Или в амнезию. Что угодно, только не это, эти мысли, шепотки в голове. Он что, и мозги мне тоже изнасиловал?

Принимаю две таблетки тайленола, съедаю миску пудинга. Потом смотрю «Соседство мистера Роджерса» и под него засыпаю. Мне бы такой выдуманный мир по соседству. Я пожила бы с Дэниелом Полосатым Тигренком у него на дереве.

Настоящая весна

Наконец-то настал май, и дожди прекратились. Очень кстати, а то мэр Сиракуз уже собрался вызывать на подмогу мужика по имени Ной. Солнце маслянисто-желтое и такое теплое, что тюльпаны повылезали из подсохшей глины. Ну просто чудо какое-то.

Во дворе у нас настоящий свинарник. У всех соседей дворики как с журнальной обложки – цветы в тон ставням, дорогие белые камушки, которыми обложены клумбочки со свежей мульчей. У нас зеленые кусты, почти заслонившие окна, и груды опавших листьев.

Маман уже уехала. Суббота в «Эфферте» – главный торговый день. Папан храпит наверху. Я надела старые джинсы и вытащила грабли из дальнего угла сарая. Начинаю с тех листьев, которые душат кусты. Папан за них явно уже много лет не брался. Сверху у них вид сухой и безобидный, но под верхним слоем другой – мокрый и склизкий. С листа на лист змеится белая плесень. Листья слипаются, как страницы отсыревшей книги. Я сгребаю во дворе целую кучу, но там полно еще, будто стоит мне отвернуться, и земля выплевывает листву. А еще кусты мешают. Хватают зубья граблей и держат – не хотят, чтобы я убирала всю эту гниль.

На все это уходит час. Наконец грабли проскребают по влажной бурой земле. Я встаю на колени, вытаскиваю последние листья. Мисс Кин бы мною гордилась. Я наблюдаю. Червяки, которых припекло солнце, уползают в тень. Бледные зеленые ростки давно пытались пробиться из-под листвы. Прямо у меня на глазах они распрямляются, тянутся к солнцу. Клянусь, что вижу, как они растут.

Открывается дверь гаража, Папан сдает назад на джипе. Видит меня, останавливается. Глушит двигатель, выходит. Я встаю, отряхиваю грязь с джинсов. Ладони я стерла, руки болят. Не пойму, злится он или нет. Может, ему нравится срач возле собственного дома.

Папан:

– Здорово ты потрудилась.

Я:

Папан:

– Привезу из магазина мешков – сложить листья.

Я:

Стоим, задумавшись, рассматриваем новорожденные ростки, которые пытаются расти в тени пожирающих дом кустов. Солнце прячется за тучу, я начинаю дрожать. Нужно было надеть свитер. Ветер шуршит сухими листьями, которые все цепляются за ветки дуба рядом с улицей. У меня одна мысль: эти листья тоже попадают, грести мне до потери сознания.

Папан:

– Так оно куда лучше. В смысле, когда чисто.

Новый порыв ветра. Листья дрожат.

Папан:

– Мне, наверное, стоит подстричь кусты. Тогда, правда, будет видно ставни, а их нужно красить. А если красить эти ставни, то уж и все остальные, да и наличники на окнах тоже. И входную дверь.

Я:

Дерево:

– Ш‐ш-шурх-чита-чита-ш-ш-ш…

Папан поворачивается послушать дерево. Я плохо понимаю, что теперь делать.

Папан:

– А вот это дерево болеет. Видишь, что на ветках слева нет почек? Нужно позвать специалиста, чтоб он его осмотрел. Не хочу, чтобы оно ночью рухнуло к тебе в спальню.

Вот уж спасибо, Папан. А то мне без того хорошо спится. Проблема № 64: летящие в лицо ветки. Зря я взялась за грабли. Вон к чему оно привело. Мне вообще не надо пробовать ничего нового. Валандалась бы лучше дома. Смотрела мультики и лопала попкорн. Сидела бы у себя в комнате. У себя в голове.

Папан:

– Я, это, в хозяйственный магазин. Хочешь со мной?

Хозяйственный магазин. Два гектара небритых мужиков и остроглазых теток, которые ищут идеальную отвертку, средство от сорняков, вулканический газовый гриль. Шум. Свет. Дети бегают по проходам с секаторами, топорами и пилами. Мужья с женами препираются, в какой цвет выкрасить сортир. Вот уж не надо.

Я качаю головой. Беру грабли, начинаю прихорашивать кучу листьев. Лопается волдырь, на ручку грабель будто бы скатывается слеза. Папан кивает, идет к джипу, позвякивая ключами. На нижнюю ветку дерева садится пересмешник и начинает меня бранить. Я выгребаю листья из горла.

Я:

– Можешь купить семена? Цветочные?

Заступ!

Учительница физкультуры мисс Коннорс учит нас играть в теннис. Теннис – единственный вид спорта, который можно считать не совсем пустой тратой времени. Баскетбол тоже был бы классной штукой, если бы состоял из одних штрафных, но там в основном ты толчешься на площадке с еще девятью придурками, которые пихаются, толкаются и слишком много бегают. Теннис – игра куда более цивилизованная. Играют всего двое, если это только не парный матч, а в паре вы меня играть не заставите. Правила простые, каждые несколько минут можно отдышаться, да и загораешь по ходу дела.

Играть я научилась пару лет назад, когда родители взяли пробный абонемент в фитнес-клуб. Маман записала меня на теннис, и я успела несколько раз поиграть с Папаном; потом они решили, что платить каждый месяц дороговато. Поскольку я с ракеткой не полный лох, мисс Коннорс ставит меня против Богини Спорта Николь, чтобы показать остальным, как выглядит эта игра.

Моя подача первая – получается удачно, на хорошей скорости. Николь ловко принимает мяч и возвращает мне. Некоторое время мы перебрасываемся. Потом мисс Коннорс останавливает нас свистком и начинает объяснять ублюдочную систему начисления очков в теннисе – цифры друг с другом не сходятся, а любовь не ставят ни во что.

Потом подача Николь. Не придерешься – классный удар на скорости сто километров в секунду, мяч шлепается на корт прежде, чем я успеваю отреагировать. Мисс Коннорс сообщает Николь, что она чудо, и Николь улыбается.

Я не улыбаюсь.

К следующей подаче я успеваю подготовиться и вбиваю ее Николь в глотку. Мисс Коннорс говорит обо мне что-то хорошее, а Николь подтягивает струны на ракетке. Моя подача.

Несколько раз стукаю мячом о землю. Николь подпрыгивает на пятках. Поняла, что тут никто не шутит. На кону ее гордость, ее женское достоинство. Не позволит она, чтобы ее обыграла какая-то дурковатая тихоня, ее бывшая подруга. Мисс Коннорс приказывает мне подавать.

Я стукаю изо всех сил, посылаю мяч Николь прямо в рот – он ухмыляется из-под розового, сделанного на заказ загубника. Николь шарахается в сторону.

Мисс Коннорс:

– Заступ.

Одноклассники хихикают.

Заступ, он же зашаг. Я выставила вперед не ту ногу, заступила за линию. Но у меня есть вторая попытка. Теннис и в этом штука цивилизованная.

Стучу желтым мячиком, раз, другой. Подбрасываю вверх, будто птицу или яблоко, завожу руку назад, разворачиваю плечо, вкладываю в удар всю мощь и злость, не забываю прицелиться. Ракетка живет своей жизнью – это сгусток энергии. Настигает мяч, пулей отправляет его за сетку. Мяч взрывается на корте, оставляет на нем воронку – Николь не успевает даже моргнуть. А потом мяч пролетает мимо и врезается в ограждение, оно дребезжит. Никто не смеется.

И никакого вам заступа. Очко. В результате Николь побеждает, но с минимальным перевесом. Все скулят, что у них руки в волдырях. А у меня на ладонях мозоли от уборки листьев. Я крепкая – могу играть, я сильная – могу побеждать. Может, уговорю Папана пару раз со мной потренироваться. Если я хоть кого-то хоть в чем-то превзойду, настанет звездный час этого паршивого года.

Школьные альбомы

Нам раздали школьные альбомы. Похоже, что смысл этого ритуала понимают все, кроме меня. Выслеживаешь всех, кого знаешь хотя бы в лицо, и заставляешь написать в своем альбоме, что вы лучшие друзья, никогда друг друга не забудете, и вообще, помни ____ класс (вписать нужную цифру), и прекрасного тебе лета. Оставайся таким же цыпочкой.

Вижу, как некоторые просят раздатчиц в столовой написать им в альбоме. И что те пишут? «Да не изойдут кровью ваши куриные котлеты»? Или: «Да трясется ваше желе до скончания века»?

Чирлидерши явно получили особое разрешение на то, чтобы шляться по коридору компаниями, с ручками наготове, и выпрашивать автографы у сотрудников и учеников. Когда они проплывают мимо, я так и чувствую, что их распирают соки конкуренции. Они ведут счет записям.

Появление альбомов проясняет для меня еще одну загадку старшей школы – почему все популярные девчонки мирятся с мерзкими привычками Тодда Райдера. Настоящий свин. Сальный, липкий, немытый, изо рта воняет – после школы ему самое место в ремеслухе. Но популярные девчонки весь год за ним бегают. Почему?

Тодд Райдер делает фотографии для альбомов.

Пролистай альбом – и сразу поймешь, кто у него в фаворе. Если ты у Тодда на хорошем счету, он тебя сфотографирует так, что модельные агентства потом оборвут твой телефон. Если ты Тодда обидел – будешь выглядеть как бомж, да еще и неудачно причесавшийся.

Если бы я была директором старшей школы, я бы все это сообщала в первый же день, вместе с правилами поведения. Я понятия не имела, какая власть в руках у Тодда. Меня он щелкнул один раз – я ухожу прочь от объектива, на мне страшное зимнее пальто, плечи задраны до ушей.

Альбом я покупать не буду.

Больше не волосатая

Волосатая коротко подстриглась. Прядки длиной в сантиметр, на голове теперь как бы мех, куцый и шипастый. Черного цвета – никакого больше искусственного оранжевого. А еще у нее новые очки, бифокальные, с фиолетовой оправой, на веревочке из бусинок.

Не знаю, чего это она. Влюбилась, что ли? Развелась? Съехала из родительского подвала? Никто не думает, что у учителей есть родители, а ведь наверняка есть.

Некоторые говорят – это она чтобы сбить нас с толку, пока мы работаем над итоговыми сочинениями. Ну не знаю. Нам дали выбор. Можно писать про «Символизм в комиксах» или «Как книга изменила мою жизнь». Мне кажется, дело в чем-то другом. Наверное, она нашла хорошего психиатра, а может, наконец-то опубликовала роман, который писала с самого начала времен. Интересно, будет ли она работать в летней школе?

Айви сидит на рисовании за моей партой, из узла на голове торчат четыре маркера без колпачков. Я встаю, она поворачивает голову, и – оп! – на футболке у меня радуга. Она приносит мне сто миллионов извинений. Будь это кто-то другой, я заподозрила бы злой умысел. Но мы с Айви в последние недели типа как дружим. Вряд ли она бы стала меня злить.

Мистер Фримен отпускает меня в туалет, я пытаюсь отодрать пятна. Я, видимо, похожа на щенка, гоняющегося за собственным хвостом – кручусь, верчусь, стараюсь разглядеть в зеркало пятна у себя на спине. Открывается дверь. Входит Айви. Открывает рот, я поднимаю руку.

– Ну все, хватит. Знаю, что ты извиняешься. Но ты ж случайно.

Она указывает на маркеры, которые все еще торчат у нее из узла на голове.

– Я колпачки надела. Мистер Фримен заставил. А потом отправил узнать, как ты там.

– Он за меня переживает?

– Не хочет, чтобы ты сбежала. С тобой же такое случалось.

– Не посреди урока.

– Все когда-то происходит в первый раз. Иди в кабинку, а футболку давай сюда. Не сняв, ее не застираешь.

По-хорошему, кабинет Директора Директора нужно устроить в туалете. Тогда он, может, кого-то наймет, чтобы здесь поддерживали чистоту, или заведет вооруженную охрану, которая не позволит забивать унитаз бумагой, курить и писать на стенах.

– Кто такая Александра? – спрашиваю я.

– Не знаю я ни одной Александры, – отвечает Айви поверх шума воды в раковине. – Может, в десятом какая и есть. А что?

– Тут почитать – получается, что она довела кучу народу. Кто-то написал крупными буквами, что она шлюха, другие добавили мелких подробностей. Переспала с этим, переспала с тем, и вообще со всеми одновременно. Нехило для десятиклассницы.

Айви не отвечает. Смотрю в щелку между дверью и стеной. Она открывает контейнер с мылом, обмакивает туда мою футболку. Оттирает пятна. Я передергиваюсь. Стою в лифчике, не таком уж чистом, кстати, а в кабинке жуткий холод. Айви поднимает футболку к свету, хмурится, продолжает тереть. Хочется вдохнуть поглубже, но слишком уж здесь воняет.

– Помнишь, ты сказала, что Энди Эванс – сволочь?

– Ага.

– А почему ты так сказала?

Она споласкивает футболку.

– Ну репутация у него такая. У него только одно на уме, и, если верить слухам, он всегда своего добивается, любыми способами. – Она выжимает футболку. Слышен стук капель по кафелю.

– Рейчел с ним встречается, – говорю я.

– Знаю. Прибавь это к списку глупостей, которые она наделала за этот год. А что она о нем говорит?

– Мы не разговариваем, – отвечаю я.

– Ты имеешь в виду, что она сука. Думает, что мы все ее недостойны.

Айви нажимает серебристую кнопку на сушилке для рук, подставляет под нее футболку. Я перечитываю надписи. «Я люблю Дерека». «Мистер Череп козлина». «Школа говно». «Сиракузы дыра». «Сиракузы бордель». Список красоток, список отморозков, список лыжных курортов в Колорадо, о которых все мечтают. Номера телефонов, выцарапанные ключами. Кабинка хранит в себе целые беседы. Такая местная хроника, металлическая газета.

Прошу Айви дать мне маркер. Дает.

– Все-таки придется отбеливать, – говорит она и заодно передает мне футболку. Я ее натягиваю через голову. Все равно сырая. – Тебе маркер зачем?

Я держу колпачок зубами. Начинаю на стене новую беседу. «Парни, к которым лучше не подходить». Первый в списке – Гад. «Энди Эванс».

Торжественно распахиваю дверь.

– Та-да!

И указываю на свое рукоделье.

Айви ухмыляется.

Подготовка к выпускному

Приближается пик сезона спаривания – Выпускной Вечер. Стоило бы на эту неделю отменить занятия. Если мы и приобретаем какие новые знания, так только о том, кто поведет кого (или пойдет с кем? Нужно спросить у Волосатой), кому купили платье на Манхэттене, какая фирма по аренде лимузинов не настучит, если пить в машине, где дают напрокат самые дорогие фраки и т. д. и т. п. Энергии сплетен хватило бы, чтобы подавать в школу электричество до самой выдачи аттестатов. Учителя бесятся. Ученики не сдают домашнюю работу, потому что у них запись в студию загара.

Гад Энди пригласил Рейчел. Поверить не могу, что мама ей позволила, – хотя, возможно, только потому, что с ними еще будут брат Рейчел и его девушка. Рейчел – одна из немногих девятиклассниц, приглашенных к старшеклассникам на выпускной; акции ее взлетели до небес. Все-таки она, похоже, не получила мою записку – или решила ее проигнорировать. Или, например, и вовсе показала Энди, и они дружно над ней посмеялись. Может, с ней ничего и не будет, может, ее он послушает. Может, мне лучше больше не перемалывать это в голове, а то свихнусь.

Хезер приползла на животе умолять о помощи. Маман обалдела: к ее дочке-социопатке явилась настоящая живая подруга! Я выдергиваю Хезер из когтей Маман и волоку к себе в комнату. Мои плюшевые зайчики вылезают из норок, дергают носами – розовый зайчик, сиреневый зайчик, полосатый зайчик от бабушки. Радуются не меньше Маман. Гостья! Смотрю на комнату сквозь зеленые тонированные линзы Хезер. Она ничего не говорит, но явно думает, что комната дурацкая – как у мелкой, повсюду зайцы, не меньше сотни. Маман стучит в дверь. Принесла нам печенье. Хочется спросить, не заболела ли она. Передаю пакет Хезер. Она берет одну штучку, начинает обкусывать края. Я из чистой вредности сжираю пять. Ложусь на кровать, закрывая собой зайчиков у стены. Хезер воспитанно сбрасывает грязные шмотки со стула и водружает на него свою тощую задницу. Я жду.

Она пускается в плаксивый рассказ о том, как ей надоело «мартовское» рабство. Просто какая-то долговая кабала. Ее все время используют, ею командуют. По оценкам она съехала на B, потому что только и делает, что прислуживает Старшим «Мартам». Папа ее подумывает, не перевестись ли на работу в Даллас, и она, в принципе, не против нового переезда, ну совсем не против, потому что слышала: на Юге школьники не такие задаваки, как здесь.

Я продолжаю жевать печенье. Пытаюсь справиться с шоком – виданое ли дело: у меня гостья! Хочется даже ее вытурить – слишком будет больно, когда комната опять опустеет. Хезер говорит, что я умная, «…такая умная, Мел, что тебе хватило мозгов послать этих дурищ. Год у меня был просто ужасный – ни одного хорошего дня, и мне, идиотке, не пришло в голову их послать, как тебе».

Она будто и не помнит, что меня туда вовсе не звали, что она меня бросила, чтобы на меня не упал даже отсвет «мартовской» славы. Я прямо так и жду, что сейчас к нам влетит тип в сиреневом костюме да с микрофоном и заорет: «Перед вами очередная альтернативная реальность подросткового возраста!»

Понять бы еще, чего она притащилась. Слизывает крошку с печенья и переходит к делу. Ей и другим Младшим «Мартам» поручили украсить к выпускному бальную залу гостиницы «Холидей-инн» на 11-м шоссе. Мег-Эмили-Шиван, естественно, не при делах – им нужно красить ногти и отбеливать зубы. А немногочисленные удостоившиеся Младшие «Марты» все слегли от мононуклеоза – осталась одна Хезер. И она в отчаянии.

Я:

– Тебе всю эту фиговину нужно украсить? К вечеру субботы?

Хезер:

– Хуже: начать можно будет только в субботу в три часа дня – там какая-то дурацкая встреча продавцов «Крайслера». Но я уверена, что мы справимся. Я других тоже позову. Не знаешь, кто нам может помочь?

Если честно – нет, не знаю, и все же я шлепаю губами и делаю вид, что думаю. Хезер принимает это за положительный ответ, что я, мол, с радостью ей помогу. Вскакивает со стула.

Хезер:

– Я знала, что ты согласишься. Ты просто чудо. Ну вот что. Я перед тобой в долгу, знаю. Давай приду на следующей неделе и помогу тебе все тут поменять!

Я:

Хезер:

– Ты ж говорила мне как-то, что терпеть не можешь свою комнату. Ну теперь мне понятно почему. Просыпаться тут каждое утро – такая депрессуха. Вытащим весь этот хлам. – Пинает ворсистого зайчика, который спал на полу на моем халате. – Снимем эти занавески. Хочешь, сходим вместе в магазин – мама ведь даст тебе свою кредитку? – Отдергивает занавеску. – И окна заодно вымоем. А цвет нужен полынный или морская зелень: то есть женственная классика.

Я:

– Нет.

Хезер:

– Хочешь что побогаче, типа кобальта или баклажана?

Я:

– Нет, с цветами я пока не определилась. Я не об этом, я в смысле – нет, я не буду тебе помогать.

Она плюхается обратно на стул.

– Ты должна.

Я:

– Нет, не должна.

Хезер:

– Но почему-у-у-у-у?

Я кусаю губу. Нужно ли ей знать правду – что она бессердечная эгоистка? Я терпеть не могу морскую зелень, а кроме того, какое ее дело, грязные у меня окна или нет? Чувствую, как носики-пуговки тычутся мне в спину. Зайчики говорят: не обижай ты ее. Наври.

Я:

– У меня другие планы. Нам придут дуб подпилить перед домом, мне нужно в саду навести порядок, а кроме того, я уже решила, как переделаю свою комнату, – и это не предполагает баклажана.

По большей части это полуправды-полупланы. Хезер скалится. Я открываю грязное окно, впускаю в комнату свежий воздух. Порыв ветра откидывает волосы с лица. Я говорю Хезер, чтобы она уходила. Мне нужно навести здесь порядок. Она запихивает печенье в рот и забывает проститься с мамой. Вот невежа.

Простыми словами

У меня подъем. Меня несет. Как так вышло – не знаю: я послала Хезер, посадила маргаритки, оценила мамино выражение лица после моего вопроса, можно ли мне все поменять в своей комнате. Настало время схватиться с демонами врукопашную. Избыток солнца после сиракузской зимы странно действует на голову, заставляет чувствовать силы, даже если их у тебя нет.

Я должна поговорить с Рейчел. На алгебре не получится, а после английского за ней припрется Гад. Но есть еще самостоятельная работа. Ага. Нахожу ее в библиотеке – сидит, сощурившись, над книжкой с мелким шрифтом. Очки ей носить западло. Приказываю своему сердцу: не смей никуда удирать – и сажусь с ней рядом. Никакого ядерного взрыва. Хорошее начало.

Она смотрит на меня без всякого выражения. Примеряю улыбку, размер «медиум».

– Приветик, – говорю.

– Гм-м, – отзывается она.

Никакой поджатой губы, никаких грубых жестов. Нормальное продолжение. Смотрю на книгу, из которой она что-то выписывает (слово в слово). Книга про Францию.

Я:

– Домашку делаешь?

Рейчел:

– Типа того. – Стучит карандашом по столу. – Я летом еду во Францию с Международным клубом. Нам велели сделать доклад, чтобы доказать серьезность своих намерений.

Я:

– Вот здорово. В смысле ты всегда говорила, что хочешь путешествовать, даже когда мы совсем маленькими были. Помнишь, мы в четвертом классе читали «Хайди» и попытались растопить сыр у тебя в камине?

Смеемся мы слишком громко. На самом деле ничего особенно смешного, просто мы обе слегка нервничаем. Библиотекарша указывает на нас пальцем. Невоспитанные ученицы, просто никуда не годные ученицы. Смеяться не положено. Заглядываю Рейчел в тетрадь. Заметки дурацкие – несколько фактов о Париже, тут же кривовато нарисованная Эйфелева башня, сердечки и инициалы Р. Б. и Э. Э. Фу.

Я:

– То есть ты действительно с ним встречаешься. С Энди. Я слышала про выпускной.

Рейчел расплывается в медленной медовой улыбке. Потягивается, как будто от одного упоминания его имени у нее просыпаются мышцы и подпрыгивает желудок.

– Он просто чудо, – говорит она. – Такой классный, красивый, просто объедение.

Умолкает. Она ж говорит с прокаженной.

Я:

– А что будет, когда он уедет в колледж?

Р‐р-р, прямо стрела ей в мягкое место. Туча затмила солнце.

– Вообще об этом думать не могу. Больно – сил нет. Он сказал – попросит родителей разрешить ему перевестись в какой-нибудь здешний университет. Например, в Ласаль или в Сиракузский. Буду его ждать.

Чтоб я провалилась.

Я:

– А вы сколько встречаетесь, типа две недели? Три?

По библиотеке пролетает холодный ветер. Рейчел выпрямляет спину и захлопывает тетрадь.

Рейчел:

– А тебе вообще чего надо?

Ответить я не успеваю – на нас налетает библиотекарша. Милости прошу продолжить беседу в кабинете у директора, а хотите сидеть здесь – прекратите орать. Выбор за вами. Я достаю тетрадку и пишу.

Здорово снова с тобой поговорить. Мне очень жаль, что мы в этом году не дружим. Передаю ей тетрадку. Она слегка подтаивает и пишет в ответ.

Да, знаю. А тебе кто нравится?

Да, в общем, никто. Партнер по лабораторным типа ничего, но он просто друг-друг, а не бойфренд, ничего такого.

Рейчел умудренно кивает. Она встречается со старшеклассником. Она настолько выше этих детских «друг-другов». Понятно, кто из нас двоих круче. И мне пора это понять.

Ты на меня все злишься? – пишу я.

Она быстро рисует молнию.

Да вроде нет. Это же давно было. Делает паузу, рисует спираль. Я стою на краешке обрыва и гадаю, упаду или нет. Вечеринка была угарная, – продолжает она. – Но копов ты зря вызвала. Можно было просто уйти. Пододвигает ко мне тетрадку.

Я рисую спираль, завивающуюся в противоположную сторону. Можно все так и оставить, бросить на полдороге. Она опять со мной разговаривает. Теперь только и надо, что не ворошить грязь и уйти с ней за ручку в сторону заходящего солнца. Она поднимает руку, поправить заколку в волосах. На внутренней стороне запястья написано красным: «Р. Б. + Э. Э.». Вдох, раз-два-три. Выдох, раз-два-три. И чтоб рука не дрожала.

Я вызвала копов не чтобы они нас разогнали, – пишу я. – Вызвала… – Кладу карандаш. Беру снова. – …потому что меня изнасиловали. Под деревьями. Я не знала, что делать. Она смотрит, как я вывожу слова. Придвигается ближе. Я продолжаю: — Я была дура, пьяная, сперва не понимала, что происходит, а потом он меня заставил… – Вычеркиваю последнее слово. – …изнасиловал. Когда приехала полиция, все стали орать, я испугалась, сбежала через задворки и пешком пошла домой.

Передвигаю к ней тетрадку. Она вглядывается. Переносит свой стул на мою сторону стола.

Господи, какой ужас, – пишет она. – А почему ты мне не сказала?

Я никому не могла сказать.

А мама твоя знает?

Я качаю головой. Из какого-то скрытого источника просачиваются слезы. Блин. Шмыгаю носом, вытираю глаза кулаком.

Ты забеременела? Он тебя заразил? Жуть какая! Ты в порядке?????

Нет. Не очень. Да, в порядке. Ну типа того.

Рейчел пишет – стремительно, резко. КТО ЭТО БЫЛ???

Я переворачиваю страницу.

Энди Эванс.

– Врешь! – Она неуклюже вскакивает со стула, хватает книги. – Ни за что не поверю. Ты мне завидуешь. Ты больная на голову, ты мне завидуешь, что меня все любят, и я пойду на выпускной, и поэтому ты мне врешь. И это ты мне прислала ту записку, да? Ненормальная.

Она разворачивается к библиотекарше.

– Я иду в медкабинет, – объявляет она. – Потому что меня сейчас вырвет.

Переписка

Я стою в вестибюле и смотрю на автобусы. Домой не хочется. Здесь оставаться не хочется. До середины разговора с Рейчел я еще на что-то надеялась – и в этом была моя ошибка. Как будто тебе дали понюхать, как пахнет отличный рождественский ужин, а потом захлопнули дверь прямо в лицо, оставив тебя на холоде.

– Мелинда. – Я слышу свое имя. Отлично. Галлюцинации начались. Наверное, нужно попросить у тьютора, чтобы меня послали к психиатру или какому-нибудь козлотерапевту. Я не отвечаю, при этом чувствую себя просто ужасно. Расскажешь кому – вляпаешься хуже прежнего. Всегда у меня проблемы с золотой серединой.

Кто-то осторожно дотрагивается до моего плеча.

– Мелинда? – Это Айви. – Можешь поехать на следующем автобусе? Хочу тебе одну штуку показать.

Идем вместе. Она заводит меня в туалет – в тот, где она стирала мою футболку, на которой, кстати сказать, даже после отбеливания остались следы маркеров. Указывает в кабинку.

– Вот, смотри.

ПАРНИ, К КОТОРЫМ ЛУЧШЕ НЕ ПОДХОДИТЬ

Энди Эванс

Полный козел.

Сволочь.

Да, не подходить!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Ему место в тюряге.

Думает о себе невесть что.

Сразу зови копов.

Какой там препарат дают извращенцам, чтобы у них не вставал?

Что-то там дипро.

Ему нужно каждое утро давать с апельсиновым соком. Я с ним ходила в кино – он прямо во время ТИТРОВ полез мне в трусы!

Это не все. Разные ручки, разные почерки, диалоги, стрелки, отсылающие к длинным записям. Лучше, чем плакат повесить.

Мне кажется, я сейчас взлечу.

Отпилить лишнее

На следующее утро, в субботу, я просыпаюсь под вой бензопилы – звук проходит уши насквозь, круша планы поспать подольше. Выглядываю в окно. Арбористы – специалисты по деревьям, которых Папан позвал спилить с дуба сухие ветки, – стоят у ствола, один жмет на газ пилы, будто это какой спорткар, другой оглядывает дерево. Я спускаюсь к завтраку.

Мультики не посмотришь. Завариваю себе чая и выхожу на улицу, к Папану и стайке соседских детишек, которые наблюдают за представлением с подъездной дорожки. Один арборист ловко пробирается сквозь бледно-зеленую крону, на толстой веревке затягивает наверх пилу (выключенную). И, точно скульптор, начинает отсекать мертвые ветки. Бр-р-р-ру-у-у-у. Пила вгрызается в дерево, ветки летят на землю.

В воздухе кружатся опилки. Из открытых ран на стволе сочится сок. Он убивает дерево. Оставит голый пень. Дерево гибнет. И ничего не скажешь, не сделаешь. Мы молча смотрим, как дуб ветка за веткой валится на мокрую землю.

Убийца с бензопилой спрыгивает вниз, на роже улыбка. Ему вообще пофиг. Какой-то мелкий спрашивает у Папана, зачем дядя рубит дерево.

Папан:

– Он его не рубит, а спасает. Эти ветки уже давно высохли от болезни. С растениями всегда так. Убрав зараженную часть, он помогает дереву расти дальше. Вот увидишь – к концу лета это будет самое зеленое дерево во всем квартале.

Терпеть не могу, когда Папан прикидывается, будто что-то в чем-то понимает. Он торговец страховками. А не лесник, который знает все про жизнь леса. Арборист закидывает культиватор в кузов своего грузовичка. С меня хватит. Я хватаю велосипед и – прочь отсюда.

Первая остановка на заправке, подкачать шины. Уж и не помню, когда в последний раз ездила на велосипеде. Утро теплое, ленивое – такая медленная суббота. Парковка у продуктового магазина забита. За зданием начальной школы играют в софтбол, но я не останавливаюсь посмотреть. Еду вверх по склону, мимо дома Рейчел, мимо нашей школы. Вниз быстрее и легче. Я даже снимаю руки с руля. На большой скорости переднее колесо не виляет. Поворачиваю влево, снова влево, с холма на холм, сама не понимая, куда направляюсь.

Но что-то внутри меня заранее проложило курс: хитроумный внутренний компас повел меня в прошлое. Улочка кажется незнакомой, пока в виду не показывается амбар. Давлю на тормоз, велосипед почти заносит на гравиевой обочине. В телефонных проводах над головой гудит ветер. Белка пытается удержаться на ветке.

На подъездной дорожке ни одной машины. Над почтовым ящиком надпись: «Роджерсы». На стене амбара баскетбольное кольцо. Его я не помню, да и как было разглядеть в темноте. Иду с велосипедом в дальний конец участка, туда, где деревья проглатывают солнце. Велосипед приваливается к покосившемуся забору. Я опускаюсь на землю, совсем холодную в тени.

Сердце стучит, как будто я все еще поднимаюсь по склону. Руки дрожат. Совершенно обычное место, из амбара и дома его не видно, довольно близко к дороге – слышно проезжающие машины. На земле скорлупа от желудей. Хоть приводи сюда детский садик на пикник.

Думаю, не прилечь ли. Нет, не надо. Скрючиваюсь у ствола дерева, поглаживаю кору, отыскиваю шрифт Брайля, ключ, инструкцию: как вернуться к жизни после долгой спячки под снегом. Я выжила. Я здесь. Запуталась, извелась – но я здесь. Как же быть дальше? Может, существуют бензопилы для душ, может, есть топор, чтобы отрубить память и страх? Скребу пальцами землю, сжимаю в ладони комок. Что-то маленькое и чистое внутри меня очень хочет согреться, пробиться на поверхность. Спокойная Девочкамелинда, которой я не видела уже много месяцев. Вот это зернышко я и буду растить.

По окрестностям

Домой я возвращаюсь к обеду. Делаю два бутерброда с яичным салатом, выпиваю огромный стакан молока. Съедаю яблоко, ставлю посуду в посудомойку. Всего-то час дня. Нужно, наверное, пропылесосить и вымыть кухню, но окна открыты, на газоне поют малиновки, и там же дожидается куча мульчи, на которой написано мое имя.

Мама возвращается к ужину и здорово впечатляется. Газон перед домом очищен, подправлен, подстрижен, под кусты насыпана мульча. А я даже и не запыхалась. Мама помогает мне вытащить из подвала пластмассовую садовую мебель, я оттираю ее отбеливателем. Папа привозит пиццу, мы едим ее на веранде. Мама с папой пьют чай со льдом, никто не огрызается и не скандалит. Я уношу грязную посуду, выкидываю коробку из-под пиццы в мусор.

Лежу на диване, смотрю телик, но глаза закрываются, вырубаюсь. Просыпаюсь уже за полночь, кто-то накрыл меня пледом. В доме тихо, темно. Прохладный ветерок шевелит занавески.

Сна ни в одном глазу. Зато под кожей все гудит – мураши побежали, так это называет мама. На месте не усидеть. Нужно чем-то заняться. Велосипед все еще стоит во дворе, под остриженным дубом. Поеду покатаюсь.

Вверх, вниз, поперек и по диагонали; ноги гудят, но я мчусь по улицам сонного пригорода. Кое-где в спальнях мерцают экраны телевизоров. У продуктового магазина стоит несколько машин. Представляю, как там подметают полы, перекладывают хлеб на полках. Проезжаю мимо домов бывших своих знакомых: Хезер, Николь. Поворачиваю за угол, переключаю передачу, сильнее жму на педали – поднимаюсь вверх, к дому Рейчел. Там горит свет: родители ее ждут, когда дети вернутся с волшебного выпускного вечера. Можно постучать в дверь и спросить, не хотят ли они сыграть в карты или типа того. Не, не стоит.

Еду, будто у меня выросли крылья. Никакой усталости. Похоже, сон мне теперь не нужен совсем.

После праздника

К утру понедельника о выпускном уже слагают легенды. Драма! Слезы! Страсти! Нужно немедленно снять про это телесериал! Список ущерба: один промытый желудок, три разрыва давних отношений, одна потерянная бриллиантовая сережка, четыре буйные вечеринки в отелях и пять одинаковых татуировок на задницах у пяти старост выпускных классов. Тьюторы бурно отмечают тот факт, что обошлось без летальных исходов.

Хезер в школу не пришла. Все бурчат, какие говенные были украшения. Наверняка она теперь будет прикидываться больной до конца года. Я бы на месте Хезер немедленно сбежала и пошла в морпехи. Они точно будут обращаться с ней поласковее, чем рой разъяренных «Март».

Рейчел купается в лучах славы. Посреди вечера она бросила Энди. Пытаюсь сопоставить данные разных сплетен и сложить полную картину. Говорят, что поругались они во время медленного танца. Он ее совсем затискал и обслюнявил. Когда они танцевали, он к ней так и лип, она отстранилась. Музыка закончилась, и она его обругала. Говорят, хотела даже дать пощечину, но не дала. Он огляделся, весь такой невинный, а она тут же отчалила к своим приятелям-иностранцам. Потом до конца вечера танцевала с одним парнем из Португалии. Энди, говорят, с тех пор ходит весь такой хмурый. Надрался на какой-то вечеринке и вырубился мордой в фасолевую пасту. Рейчел сожгла все его подарки и рассыпала пепел перед его шкафчиком. Друзья над ним ржут.

Сплетни – единственный смысл ходить в школу. Да, будут еще экзамены, но вряд ли они как-то повлияют на мои оценки. Осталось – сколько там? Две недели учебы? Иногда мне кажется, что вся старшая школа – одна непрерывная спортивная тренировка: хватило крепости ее пережить – тебе позволят стать взрослым. Очень надеюсь, что оно того стоит.

Попалась

Дожидаюсь, когда часы покажут конец ежедневной пытки уроком алгебры, и тут – БАБАМС! – в голову прилетает мысль: не хочу я больше торчать в этом своем закутке. Оглядываюсь – вдруг какой козел с задней парты запустил мне в голову резинкой. Ничего такого – Задний Ряд отчаянно борется со сном. То есть в голову прилетела идея, не резинка. Я больше не хочу прятаться. Ветерок из открытого окна сдувает с лица волосы, щекочет плечи. Первый теплый день – можно надеть футболку без рукавов. Похоже на лето.

После урока тащусь за Рейчел. Ее дожидается Энди. Она на него даже не смотрит. У нее теперь новый нумеро уно – парень из Португалии. ХА! Даже – ХА-ХА! Так тебе и надо, падла. Все на Энди таращатся, но никто не останавливается, не заговаривает с ним. Он тащится за Гретой-Ингрид и Рейчел по коридору. Я следом, отставая на несколько шагов. Грета-Ингрид оборачивается и четко разъясняет Энди, куда именно ему стоило бы пойти. Здорово она за этот год освоила язык. Я собираюсь сплясать победный танец.

После уроков иду к себе в кладовку. Хочу забрать домой портрет Майи Анджелу, а еще не буду выбрасывать некоторые картинки с деревьями и скульптуру из индюшачьих костей. Остальное пусть остается здесь – там не написано, что это мое имущество. Может, на будущий год кому-то еще понадобится безопасное убежище.

От запаха я так и не избавилась. Дверь оставляю приоткрытой, иначе нечем дышать. Снять картинки со стен, не порвав, довольно трудно. День все жарче, а здесь страшная духота. Открываю дверь пошире – кто здесь в такой час появится? Под конец года учителя после звонка сваливают даже шустрее учеников. В школе остались лишь несколько спортивных команд – в зале и на площадках.

Не знаю, что делать с одеялом. Не тащить же эту дранину домой. Нужно было сперва забрать рюкзак из шкафчика – я забыла, что здесь еще и книги. Складываю одеяло, кладу на пол, выключаю свет, иду к двери – мне нужно к шкафчику. Кто-то врезается мне в грудь, толкает обратно в кладовку. Вспыхивает свет, дверь захлопывается.

Энди Эванс поймал меня в ловушку.

Пристально смотрит, не говорит ни слова. Он не такой рослый, как мне запомнилось, но такой же отвратительный. От света лампы под глазами у него тени. Он весь из каменных плит, и запах от него исходит такой, что я того и гляди описаюсь. Похрустывает суставами. Ручищи огромные.

Энди Гад:

– А ты в курсе, что слишком много болтаешь? Рейчел кинула меня на выпускном, несла какую-то чушь, что я там тебя изнасиловал. Сама знаешь, что это вранье. Никого я никогда не насиловал. Оно мне надо. Ты не меньше моего хотела. А потом обиделась, пошла трепать всякую чушь, и теперь все девчонки в школе считают меня извращенцем. Ты эту хрень трындишь уже несколько недель. Что, завидуешь, уродина? Ни одному парню ты не нужна?

Слова гвоздями падают на пол – тяжелые, острые. Мне мимо не проскользнуть. Он загораживает дверь.

– Ну нет, никуда ты не пойдешь. Ты меня капитально подставила.

Он тянется за спину, запирает дверь. Щелк.

Я:

– Сама знаешь, какая ты ненормальная сука? Извращенка. Вообще не понимаю, почему они тебя слушают.

Хватает меня за запястья. Я пытаюсь вырваться, он сжимает так крепко, что кости вот-вот треснут. Притискивает меня к запертой двери. На меня смотрит Майя Анджелу. Говорит мне: кричи погромче. Я открываю рот, набираю побольше воздуха.

Гад:

– Не будешь ты кричать. В прошлый раз не кричала. Тебе понравилось. А теперь приревновала, что я выбрал не тебя, а твою подругу. Знаю я, чего ты хочешь.

Губами тычется мне в лицо. Я отворачиваюсь. Губы мокрые, зубы стучат мне о скулу. Я снова пытаюсь вырвать руки, он прижимается ко мне всем телом. Ног у меня больше нет. Сердце скрючилось. Зубами впивается в шею. Я могу только скулить. Он дергает руками, чтобы зажать оба моих запястья в одной ладони. Освободить вторую руку. Я помню я помню. Металлические руки, руки как раскаленный нож.

Нет.

И из меня вырывается звук.

– НЕ-Е-Е-Е-Е-ЕТ!!!

А я – вслед за звуком – отталкиваюсь от стены, отталкиваю Энди Эванса, и он, покачнувшись, натыкается на сломанную раковину. Ругается, разворачивается, кулак все ближе, ближе. Взрыв в голове, кровь во рту. Он меня ударил. Я все кричу, кричу. Почему не падают стены? Кричу так громко, что сейчас рухнет вся школа. Нашариваю хоть что-то, баночку с попурри, швыряю в него, баночка отскакивает от пола. Книги. Снова ругательства. Дверь заперта дверь заперта. Он хватает меня, рывком поднимает с пола, одной рукой зажимает рот, другой обхватывает за горло. Наклоняет над раковиной. Плевать ему на мои кулаки – безобидные лапки отбивающегося крольчишки. Наваливается всем телом.

Я машу рукою над головой, нащупываю ветку, сучок – хоть что-то, за что можно зацепиться. Доска – основание моей скульптуры из индюшачьих костей. Впечатываю ее в портрет Майи. Слышу хруст. ОНО не слышит. ОНО дышит как дракон. ОНО сдергивает руку с моего горла, набрасывается на мое тело. Я еще раз бью доской по портрету, по зеркалу, что под ним.

Осколки текут по стене в раковину. ОНО озадаченно отстраняется. Я вытягиваю руку, хватаю треугольный осколок. Приставляю его Энди Эвансу к шее. Он замирает. Я прижимаю плотнее, до первой капли крови. Он поднимает руки над головой. Моя рука дрожит. Хочется вогнать стекло ему в горло, услышать его крик. Поднимаю глаза. Вижу щетину у него на подбородке, клок пены в углу рта. Губы его парализованы. Он больше не может говорить. Мне этого довольно.

Я:

– Я же сказала: нет.

Он кивает. Кто-то колотит в дверь. Я отпираю, она распахивается. Снаружи Николь, а с ней вся команда по лакроссу – вспотевшие, злые, с клюшками наперевес. Кто-то отделяется от группы и бежит звать на помощь.

Final cut

Мистер Фримен наотрез отказался вовремя сдавать ведомость с оценками. Положено за четыре дня до окончания занятий, а он сказал, что не видит в этом смысла. И вот в самый-самый последний день учебного года я осталась после уроков, чтобы довести свое дерево до ума.

На стене, где были оценки, мистер Фримен рисует панно. Строчку с моим именем он не тронул, а все остальное закрасил валиком быстросохнущей белой краской. Напевая, смешивает цвета на палитре. Хочет изобразить рассвет.

В открытое окно влетают каникулярные голоса. Занятия почти закончились. В коридоре хлопают двери шкафчиков и раздаются вопли: «Буду скучать – помнишь мой номер телефона?» Я включаю радио.

Дерево дышит, стопудово: короткими мелкими вдохами, как будто только нынешним утром проклюнулось из земли. Это дерево несимметричное. Кора на нем шершавая. Я стараюсь сделать так, будто на нем уже давным-давно вырезали инициалы. Одна из нижних веток болеет. Если такое дерево и правда где существует, то поскорее бы эта ветка отсохла, а то она убьет все остальное. Из земли торчат корни, крона тянется к солнцу – могучая, здоровая. Молодая листва получилась лучше всего.

В окно лезет сирень, на ней несколько ленивых пчел. Я вырезаю, а мистер Фримен смешивает оранжевую и красную краски, чтобы поточнее передать оттенки рассвета. На парковке визжат колеса отъезжающих машин, звучит еще одно негромкое прощание. А у меня впереди летняя школа, так что спешить мне некуда. Но я хочу закончить это дерево.

Входит парочка выпускниц. Мистер Фримен осторожно их обнимает – то ли потому, что весь в краске, то ли потому, что учителю за обнимашки с учениками могут настучать по голове. Я занавешиваю лицо волосами и смотрю сквозь них. Они болтают про Нью-Йорк – девчонки уезжают туда учиться. Мистер Фримен записывает им какие-то телефонные номера, названия ресторанов. Говорит, что у него много друзей на Манхэттене и надо бы им как-нибудь в воскресенье встретиться на бранч. Девчонки – женщины – подпрыгивают и пищат:

– Ого, неужели все это взаправду?

Одна из них – Чирлидерша Эмбер. Вот поди и пойми что.

Прежде чем уйти, выпускницы смотрят в мою сторону. Одна – не чирлидерша, просто девчонка – кивает и говорит:

– Молодчина. Надеюсь, ты в порядке.

До конца учебного года всего несколько часов, а я вдруг стала знаменитостью. Благодаря длинным языкам девчонок из команды по лакроссу все еще до конца дня узнали, что случилось. Мама повезла меня в больницу наложить швы на порез на руке. Когда мы вернулись домой, на автоответчике ждало сообщение от Рейчел. Она просила ей перезвонить.

В дереве чего-то не хватает. Я подхожу к учительскому столу, беру кусок крафта и мелок. Мистер Фримен рассказывает про художественные галереи, а я учусь рисовать птиц – стремительные всплески цвета на бумаге. С забинтованной рукой рисовать неудобно, но я не сдаюсь. Рисую, не думая: полет, полет, перо, крыло. На бумагу падает капля, птицы расцветают в ярком свете, и перья их обещают что-то очень важное.

ОНО случилось. Этого не изменить и не забыть. От этого не убежишь, не улетишь, не спрячешься даже под землей. Энди Эванс изнасиловал меня в августе, когда я была пьяной и слишком маленькой, чтобы понять, что происходит. Я в этом не виновата. Он причинил мне боль. Я в этом не виновата. Но я не позволю ему меня убить. Я вырасту.

Смотрю на свой скромный рисунок. Все в нем на месте. Видно даже сквозь воду, застилающую глаза. Далеко от совершенства, но тем даже лучше.

Звенит последний звонок. Мистер Фримен подходит к моему столу.

Мистер Фримен:

– Время вышло, Мелинда. Ты закончила?

Я подаю ему рисунок. Он берет его, рассматривает. Я снова шмыгаю носом, вытираю глаза кулаком. Синяки видно отчетливо, но они пройдут.

Мистер Фримен:

– У меня в мастерской плакать не положено. От этого краски портятся. Соль, видишь ли, она засаливает. Въедается, как кислота. – Он садится рядом со мной на табуретку, возвращает мне работу. – Ставлю тебе А+. Ты честно трудилась. – Подает мне коробку с салфетками. – Тебе многое пришлось пережить, да?

Последний кусок льда у меня в горле тает от слез. Я чувствую, как стылая неподвижность внутри отступает, раскалывается на льдинки, а они исчезают в потоке солнечного света на заляпанном краской полу. Откуда-то всплывают слова.

Я:

– Я вам сейчас все расскажу.

Дело было так…

В конце 1996 года я проснулась от кошмарного сна и придумала героиню, которая потом, в романе «Говори», стала Мелиндой Сордино. Я думать не думала, что книгу напечатают, но ее напечатали. И ее прочитало больше миллиона человек. Вот так вот.

Все последние двенадцать лет я пару раз в неделю слышу от читателей вопрос, когда я напишу продолжение «Говори».

Нет. Не совсем так.

Пару раз в день, едва ли не каждый день все последние двенадцать лет читатели задают мне вопрос, когда я напишу продолжение «Говори». Многие предлагают очень интересные идеи для сюжета. Можно написать про судебный процесс, про то, как Энди Эванса признают виновным в изнасиловании Мелинды и отправляют в тюрьму. Можно написать про работу Мелинды с психотерапевтом, по ходу которой она улаживает свои отношения с родителями. А можно рассказать еще об одной травме: она подсаживается на метамфетамин, теряет память в автомобильной аварии, ее похищают сектанты, или, или, или…

Самое лучшее предложение сделал девятиклассник из Южной Каролины, который сказал, что мне нужно написать о том, как Мелинде удалось закончить старшую школу и никого не убить. А назвать продолжение нужно «Заговорила».

Очень здравая мысль.

Но проблема вот в чем: почти все продолжения оказываются чушью. Вот посмотрите (если сил хватит) «Парк Юрского периода‐2», «Челюсти: месть» или «Рембо‐15». Сиквелы сплошь и рядом превращаются в попытку заработать на том, что оказалось удачным, но их делают без того заботливого внимания, которое обеспечило успех первой книги или фильма.

Продолжения книг получаются ничего, если автор с самого начала планировал писать дальше, оставил торчать ниточки нескольких сюжетных линий, которые можно подхватить и сплести в новый рассказ. Да, я знаю, что в конце «Говори» я подвела далеко не все итоги. Я почти никогда так не поступаю. Я люблю, чтобы конец оставался открытым, потому что так оно устроено в реальной жизни.

Но, несмотря на все это, скажу прямо: я всерьез подумываю о том, чтобы написать продолжение. Размышляю об этом очень давно. Мне нравится писать про Мелинду, будет классно снова с ней потусоваться. Она мельком появляется в «Катализаторе», но мы видим ее глазами другой героини, Кейт Мэлоун. Кейт не расскажет нам, что происходит у Мелинды в душе.

Мне иногда кажется, что Мелинда прячется в очередной кладовке, имя которой моя голова. Ждет, когда я отыщу путь к нужной двери. Вопросов много. Насколько серьезными окажутся ее отношения с Дэвидом Петракисом? Появится ли у нее подруга, которой она сможет доверять? Станет ли искусство единственным ее спасением или она все-таки пойдет играть в баскетбол? Разведутся ли ее родители? Станет ли она после этого счастливее или сломается окончательно? Чем она хочет заняться после школы?

И вот последнее: не смогу я написать продолжение, пока не наткнусь на нужную историю, пока Мелинда не разбудит меня снова посреди ночи. Может, этого не случится никогда. Или через год. А скорее всего – в промежутке между первым и вторым.

Я заговорю, когда Мелинда будет готова.

Замечание о цензуре

Мы живем во времена, когда воспитывать подростков страшно. Кому это знать, как не мне. У нас четверо детей. Часть проблемы состоит в том, что в жизнь вступило поколение, на которое в печати и через интернет обрушился беспрецедентный шквал информации о сексе. Они всё видят, обсуждают, выдают гормональную реакцию – и многие оказываются в очень тяжелой ситуации.

Литература – безопасный и проверенный способ узнать о том, как устроен мир, передать значимые ценности от одного поколения к другому. Книги спасают жизни.

Современная подростковая литература некоторых удивляет, потому что с точностью отображает то, как нынешние подростки говорят, думают, поступают. Но чтобы вызвать отклик у молодого читателя, книга должна быть честной. Американским подросткам страшно не хватает ответственных, чутких взрослых, с которыми можно обсудить вопросы, имеющие для них первостепенную важность. Чтение и обсуждение книг – один из самых проверенных способов заставить подростков думать, разбираться в сложных проблемах их возраста.

Цензура, которую я вижу, по большей части основана на страхе. Это я уважаю. Мир вообще очень страшное место. Самое неподходящее место для того, чтобы растить детей, особенно подростков. Человеческая природа побуждает нас вскармливать и защищать детей до их вступления во взрослую жизнь. Но подвергать цензуре книги, где речь идет о сложных вопросах, с которыми сталкиваются подростки, это не защита. В точности наоборот. Тот, кто остался в темноте, становится особо уязвимым.

Цензура – дитя страха и отец невежества. Нельзя допустить, чтобы от наших детей скрывали истину о мире. Им нужно, чтобы нам хватило отваги снабдить их толковыми книгами, по которым они научатся, как вырасти в тех мужчин и женщин, которыми мы и хотим их видеть.

Лори

Примечания

1

Старшая школа (High School) в США – это последние четыре года среднего образования, как правило, в возрасте от 14 до 17 лет; обучение в старшей школе начинается с девятого класса. Старшая школа отделена от начальной и средней, то есть ученики приходят в новое здание к новым учителям, меняется и состав учащихся. Прим. перев.

2

Имеются в виду две известные американские футбольные команды.

3

Неплохо (фр.).

4

Нет, Мелинда не красивая (исп.).

5

В американской системе вместо баллов используются буквы, от А до F, к ним прибавляют плюсы и минусы. «А» означает отлично, минимальный проходной балл, как правило, С или С—.

6

Слава богу. Пока-пока (исп.).

Content

Лори Холс Андерсон
Говори

Слушай

Первая четверть

Добро пожаловать, старшеклассники

У нас лучшие учителя…

У всех на виду

Убежище

Español

Домашка

Наш бесстрашный лидер

Физра

Друзья

Мне хезерно

Прятаться

Добыча дьяволов

Чирлидерши

Антоним «вдохновения»… «выдохновение»?

Спектакли

Театр за ужином

Синие розы

Ученик в скобках смятения равняется алгебре

Хэллоуин

Имя имя имя

Марты

Кошмар

Мои отметки

Вторая четверть

Вперед,____________(нужное вписать)!

В кладовке

А теперь все вместе

Найди работу

Первая поправка

Блага и дары

Костяная статуя

Фрукт без кожи и косточки

Первая поправка, стих второй

Вомбаты рулят!

Зимние каникулы

Тяжкий труд

Штрафные

Закрашивать за контуром

Королева плакатов

Мертвые лягушки

Моделька

Алгебраическая смерть

Словесная деятельность

Наименование чудовища

Выволочка № 3

Консервы

Искусство мрака

Мои отметки

Третья четверть

Вомбату крышка

Холодная погода и автобусы

Побег

Разгадка шифра

Застряли

Бред в обед

Проспрягаем

Вырезаем сердечки

Богоматерь зала ожидания

Битва титанов

Пуп

Пикассо

Поездка в метель

Кривые зеркала

Проростки

Cпецифическое изгнание

Снегопад и школа как всегда

Глупо глупо

Памятная ночь

Мои отметки

Четвертая четверть

Припечатали

Мокрый сезон

Весенние каникулы

Генетика

Жизнь шпионки

Разреженный воздух

Растущая боль

Молчи в тряпочку

Ни счастья, ни справедливости

Мудрый совет

Гад на охоте

Пропуск по болезни

Опра, Салли Джесси, Джерри и я

Настоящая весна

Заступ!

Школьные альбомы

Больше не волосатая

Подготовка к выпускному

Простыми словами

Переписка

Отпилить лишнее

По окрестностям

После праздника

Попалась

Final cut

Дело было так…

Замечание о цензуре

Примечания