Дуглас Бойн

Аларих, король вестготов: Падение Рима глазами варвара

Переводчик Александр Свистунов

Научный редактор Максим Коробов

Редактор Олег Бочарников

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Казакова

Ассистент редакции М. Короченская

Корректоры А. Никульшина, О. Петрова

Художественное оформление Д. Изотов

Компьютерная верстка А. Ларионов

Арт-директор Ю. Буга

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Douglas Boin, 2020

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

Предисловие

Несправедливая империя отказывает в гражданстве талантливому чужестранцу, и в отместку он неожиданно для всех нападает на одну из ее главных культурных столиц – Рим. Его жизненный путь от преисполненного амбиций мальчишки до разочаровавшегося мужчины займет десятилетия. Но к тому времени, когда он умрет, в V в., его будут помнить как чужеземца, заставившего самых влиятельных политиков своего времени думать дважды, прежде чем называть кого-то варваром. Он изменил ход истории, но его собственная версия событий так и не была рассказана. Его звали Аларих, и это его история.

Он родился недалеко от реки, разделявшей две страны, и почувствовал на себе власть пограничной политики, согласно которой дети пришлых поселенцев были вынуждены покидать свои семьи. Он сделал молниеносную военную карьеру и превратился в почитаемого всеми вождя своего народа – готов. Но он так и не смог реализовать свою мечту и получить базовые права римского гражданина. В то время страну сковал политический паралич – это разочарование превратило его в защитника своего народа и врага Римской империи.

Время было беспощадно к деяниям Алариха и готов. Со времен Средневековья и до наших дней каждая новая тенденция, которая каким-то образом отклонялась от норм общества, клеймилась как «готическая». С легкой руки враждебных критиков такое имя получили приводящая в трепет архитектура, леденящие душу истории ужасов и мрачный изломанный шрифт. Затворническая музыка жанра постпанк воспевает готическую хандру, как и современная субкультура, которая приветствует все темное, мрачное и жуткое. И если эпитет «римский», или «романский», всегда означал уважение традиций и приверженность классике, то слово «готический», как правило, отдавало чем-то варварским.

Меня как историка всегда очень интересовали корни стереотипов и грубых обобщений. Использование уничижительных слов и оскорбительных образов лишает многих людей полноценного участия в жизни сообщества, вытесняет их истории на задворки их собственной эпохи и стирает из памяти последующих поколений. Меня крайне тревожит мысль о том, как легко и жестоко можно испортить репутацию целой группы людей, превратить их в карикатуру на самих себя, и я давно подозревал, что имя готов тоже было опорочено подобным образом.

Вопреки мнению римлян, готы действительно внесли значительный вклад в мировую историю. Они ввели в обиход правовые обычаи, которые во многом сформировали современную Испанию, Португалию, Францию и Италию. Они боролись за человеческое достоинство и выступали против фанатизма и предубеждений, которые лежали в основе устаревших представлений о гражданстве. Они с невероятной прозорливостью отстаивали ценность религиозной терпимости, когда многие христиане преследовали еретиков, навязывали обществу драконовские моральные законы и запрещали свободу религиозного самовыражения.

Доступные нам источники о жизни Алариха удручающе скудны. Целые десятилетия его биографии просто исчезли из истории, и то немногое, что мы о нем знаем, дошло до нас из вторых рук. Но последние четыре года я собирал все сведения, которые могли бы поведать о нем или о его семье, все артефакты, которые помогли бы приблизиться к его эпохе: от рукописей, испещренных чернилами, до кроличьих костей, оставшихся от готского ужина.

Многое из того, что уцелело, связано с жизнями людей, которые, вероятно, и подумать не могли, что окажутся на страницах исторической книги. Пожилая вдова, которая жила одна в своем особняке, маленькая девочка, проданная в рабство, сын крестьянина, в короткий срок ставший императором. Подчас от них остались лишь имена: Марцелла, Пассия, Максимин. Истории этих персонажей могут показаться малозначительными или совершенно бесполезными в качестве отправных точек для исследования жизни Алариха. Но их жизненный опыт может о многом нам рассказать.

Мы можем воссоздать историю о том, как семья Алариха поселилась в приграничной области, и с помощью археологических данных увидеть, как готский мальчик проводил там свои дни. Мы можем узнать, когда молодой Аларих вступил в армию и почему он это сделал. Мы даже можем подробно рассказать о политических интригах, которыми был опутан Рим в IV в. Из этих разрозненных фрагментов складывается образ реального человека. Из богатого контекста эпохи возникает живое представление об Аларихе, а вместе с этим – и о мире, который, как мы полагали, нам знаком, но на который мы никогда не смотрели его глазами.

Аларих и его народ были не единственными, кто жил на окраинах Римской империи в IV и V вв. Некоторые из этих других иноземцев заслужили печальную славу и все еще внушают страх. Вандалы, продвигаясь из Северной Европы к своему новому дому в Северной Африке, оставили после себя полосу разрушений, полностью соответствовавших имени этого народа. Другие племена кажутся хорошо знакомыми благодаря их вождям. Аттила, уроженец степей Центральной Азии, вероятно, самый узнаваемый представитель народа гуннов. Но именно готы во главе с Аларихом устроили самое разрушительное нападение на город Рим за более чем тысячу лет его существования. Их история заинтересовала меня сильнее всего.

На протяжении столетий готы, жившие в долине Дуная, извлекали выгоду из тесного контакта со своими соседями. И все же римское пограничье всегда было спорной территорией, где разгоралась открытая вражда и зрели ксенофобские настроения. Сам Аларих был родом с противоположного берега реки Дунай, которая служила одной из северо-восточных границ Римской империи. Хотя людей из этой области часто называют вестготами, чтобы отличить их от остготов, которые пришли покорять Италию, во времена Алариха такого разделения не существовало. Оно было изобретено позже. Даже предыстория королевского титула Алариха сложнее, чем кажется. Слово «король» было кличем его преданных последователей, а не официальным титулом с обязательными атрибутами в виде скипетра и трона.

Сам Аларих уже в юности решил поступить на военную службу – возможно, для того, чтобы сделать карьеру. И невероятно в этом преуспел. Со временем став испытанным солдатом, который сражался на стороне императора-революционера, он объединял в себе два мира и говорил на двух языках: языке своих братьев по оружию и языке власти – языке Рима. Эти инструменты и таланты помогли ему продвинуться по служебной лестнице и внушили надежду получить доходную правительственную должность в растущем политическом и дипломатическом центре, восточной столице империи – Константинополе. Но мнение Алариха о его «приемной» родине в последние годы IV столетия было испорчено: разгул фанатизма в римских городах, а также нежелание императора вознаградить готов за их службу подтолкнули Алариха к радикальным мерам. На заре V в. он убедил своих соратников искать отмщения.

Его нападение на Рим разворачивается на фоне событий, которые можно назвать одними из самых значительных в мировой истории: подъема христианства, роста могущества Персидской империи и распада некогда единого мира Средиземноморья. У этой эпохи есть и мрачная сторона: именно в это время фанатичные христиане разожгли гражданскую войну и превратили Римскую империю в одно из первых христианских государств. На волне своего триумфа они истолковали трехдневную осаду Аларихом Рима как предвестие конца света и, основываясь на Священном Писании, описали те семьдесят два часа как бедствие библейских масштабов. За несколько десятилетий они сделали страх – перед какой-либо другой катастрофой, перед чужеземцами – орудием, которое помогало им противостоять быстро меняющемуся миру, в то время как единственный политический порядок, который они когда-либо знали, лишил Рима центрального места, и власть устремилась к новым глобальным горизонтам.

Этот период не был жестоким «темным веком» коллапса городской цивилизации. Не был он и обнадеживающим «веком духовности», временем взбудораженного обращения к вере, когда люди стекались в церковь. Повсеместный фанатизм, поддерживаемое государством насилие со стороны христиан и иррациональная ксенофобия были повседневной реальностью последних лет существования Рима. На самом деле, именно это открытие ожидало Алариха и готов, когда они впервые вступили в контакт с империей. Это была эпоха экстремизма – время, когда сторонники умеренных взглядов повсюду теряли политическую опору, а радикальные представления о религиозной идентичности, государственных границах и культурном обмене пропитали собой воздух, беспрепятственно распространившись по трем континентам. Политический, культурный и социальный распад Римской империи мог быть мог быть шокирующим событием для людей той эпохи, в которой жил Аларих, но он не был таким уж неожиданным. Их поколение на протяжении всей своей жизни было свидетелем социальной разобщенности и упадка государственной системы. И одной из самых острых проблем был вопрос о гражданстве и о том, могут ли чужеземцы стать римлянами.

Пришло время глубоко и по-новому задуматься о жизни маргинализированных групп, слишком часто игнорируемых в наших учебниках истории. Вот почему в этом рассказе о временах поздней Римской империи главным героем является не римлянин, а переселенец – человек, которого римляне сочли бы «беженцем», тем, кого они называли profugus. В конце концов Аларих сказал свое слово, когда нанес устрашающий удар. Но если вести рассказ с его точки зрения, падение Рима кажется не таким пугающим, как это событие обычно воспринимают. Эта готическая сказка – суровый урок о реалиях взросления.

Глава 1

Семьдесят два часа

Любой, кто нападает на один из городов, нападает на все сразу{1}.

ЛИБАНИЙ АНТИОХИЙСКИЙ

День двадцать четвертого августа в Вечном городе начался как самый обыкновенный в череде ему подобных. Когда летние празднества длиною в месяц со скачками и фестивалями стали подходить к концу, рыночные лавки вновь открылись. Владельцы выставили наружу прилавки; жизнь наконец возвращалась в привычное русло. Давным-давно римляне воздали честь этому месяцу, даровав ему бессмертное имя своего первого императора Августа. Что касается этого двадцать четвертого августа, то оно выпало на пятнадцатый год правления императора Гонория, сорок второго по счету носителя этого титула{2}. Уже много позже один христианский монах предложит отказаться от языческого летоисчисления, и год станет называться 410-м от Рождества Христова.

В ночь нападения Марцелла была дома. Пока другие римляне наслаждались роскошными обедами, она предпочитала проводить время в окружении своих книг. Пестрое многообразие жизней и судеб было скручено в свитки и стиснуто жесткими переплетами томов, сложенных на полках библиотеки Марцеллы{3}. Сейчас ей было почти восемьдесят, но она еще с раннего возраста осмеливалась думать не как все.

Пока другие римляне ее возраста выставляли книги на всеобщее обозрение как символ высокого статуса, она окружила себя мыслителями былых времен, такими как Платон, чтобы найти ответы на мучившие ее извечные вопросы: что есть добро, что есть справедливость и что происходит с душой после смерти. Большинство ее любимых авторов давно умерли, но любопытство Марцеллы будило в ней страсть к исследованиям. Захватывающие истории об отшельнике, который боролся с демонами в египетской пустыне, вдохновили ее озаботиться чистотой собственной души. В ее распоряжении были средства, накопленные несколькими поколениями ее семьи; она овдовела спустя всего семь месяцев брака и, подобно святому Антонию, на собственном опыте убедилась в тщетности мирских богатств. Она отвергла всех женихов и больше никогда не выходила замуж. Община женщин-христианок стала почитать ее как наставницу. И одна из этих молодых девушек была с ней в ту самую ночь, когда Марцеллу похитили.

С Авентинского холма, где располагался квартал, в котором жила Марцелла, открывался вид на величайший стадион Рима – Circus Maximus[1]. Несколько раз в месяц рев толпы прокатывался по улицам района, окаймленным кипарисами и пиниями. Дельцы и политики в своих тогах и туниках приходили попариться и помыться в местных банях. Состоятельные горожане обедали в элитных заведениях на холме, собирались в подземных банкетных залах, где их посвящали в тайны Митры, языческого бога звезд, история жизни которого помогала им постигать тайны эзотерической астрологии. Неподалеку в молитвенных домах собирались обращенные в христианство, которое все еще оставалось относительно молодой религией.

Но в ночь на двадцать четвертое августа 410 г. все меры безопасности, призванные обеспечить неприкосновенность городских стен, оказались напрасны. Деревянные створки и опускные решетки основных городских ворот на ночь было принято запирать. Их охраняли солдаты, а ночная стража посменно патрулировала город. Кроме того, жителей Рима успокаивал мерцающий свет факелов в переулках: на улицах всю ночь дежурили пожарные отряды. Но ни одна деталь в этом механизме городской защиты не сработала в ту ночь, которую римские историки отнесли к «1164 году с момента основания Рима», когда чужаки вломились внутрь через Соляные ворота – по маршруту, который когда-то пользовался популярностью у иностранных гостей столицы{4}.

За тысячу лет до описываемых событий выходцы из италийского племени сабинян шли в Рим по этой же самой дороге, чтобы обменять злаки и ремесленные товары на соль. К тому времени, когда жила Марцелла, сабиняне считались одним из множества коренных народов, чьи имена римляне сначала увековечили, а затем быстро забыли. Но Соляные ворота все еще стояли – все их знали, и все ими пользовались. Шедшая от них дорога, вымощенная базальтовой брусчаткой, стелилась по желтовато-бурым холмам Умбрии, вела в Северо-Восточную Италию, к побережью Адриатического моря и дальше, где встречалась с каменистым ландшафтом Балкан, соединяя сердце Римской империи с ее границей.

На этот раз Соляная дорога привела в Рим совсем других чужестранцев: эти люди пришли грабить и уводить в плен добропорядочных граждан, поджигать дома и общественные постройки. Они тщательно спланировали свое нападение так, чтобы вселить в сердца римлян как можно больше страха и ужаса.

Тишина, царившая на вилле Марцеллы, была роскошью, которую мало кто мог себе позволить в этом пестром многоязычном городе, чье население, вероятно, доходило до миллиона человек. Должно быть, она услышала доносившийся с подножия холма шум, более громкий и резкий, чем звуки игр на стадионе, прежде чем нападавшие ворвались в дом, выволокли ее из спальни{5} и потащили в холодную мраморную церковь за городскими стенами{6}. То, что происходило в городе и во всей империи потом, в бесчисленном множестве книг описывается как три дня паники, всепоглощающей неизвестности и переговоров между правителями. В эти же дни Марцелла умерла. На известие о ее трагической кончине откликнулся письмом с соболезнованиями крупнейший христианский мыслитель Иероним из Вифлеема: он написал молодой подруге Марцеллы и выразил свое сожаление по поводу неожиданной утраты одного из «славных украшений всего города Рима».

Пожары вынудили множество римлян покинуть свои дома. Возможно, это и было целью нападавших: выкурить горожан наружу, вырвать из привычной апатии и наказать за несправедливость властей. В дело вступила городская пожарная команда – восемь тысяч человек, у которых были при себе ведра, лестницы, багры и покрывала, пропитанные уксусом, но которые никогда не сталкивались с бедствиями такого масштаба. По мере того как пожар распространялся и город превращался в дымящиеся угли, жители покидали свои горящие дома; многие бесследно пропадали. Были потеряны целые состояния.

На рассвете следующего дня, двадцать пятого августа, жители начали осознавать масштабы катастрофы. Захватчики не ограничились богатым кварталом Марцеллы на Авентинском холме. Разрушительной целенаправленной атаке и разграблению подверглись многие городские районы. Что тревожило еще сильнее, так это вседозволенность захватчиков. В течение следующих двух дней эти безжалостные чужаки – сколько их было, до сих пор остается под вопросом – держали гордый город и его жителей в заложниках.

Шестнадцать столетий спустя последние мгновения жизни Марцеллы кажутся завершением целой эпохи мировой истории. В те дни один епископ по случаю произошедшей трагедии прочел проповедь о том, как опасно жить в окружении «диких варваров»{7}. Иероним в своем эпистолярном панегирике Марцелле посетовал на ошеломляющий поворот судьбы, который низверг амбиции честолюбивых римлян с достигнутых городом вершин: Capitur urbs quae totem cepit orbem! – «Берут город, который взял весь мир!»{8} Всего шесть коротких слов на латыни – даже в переводе это восклицание читается как отрезвляющий газетный заголовок. Для некоторых священнослужителей, живших в V в., уже одно это событие – разграбление Рима – означало, что половина некогда могущественной империи ныне стоит одной ногой в могиле. Для других, которые жили на востоке и в относительной безопасности, включая чувствительных, но громких и ярых христианских проповедников вроде Тимофея Элура{9}, нападение явилось знаком того, что предсказания о пришествии Антихриста и скором конце света начали сбываться.

Римские граждане по всей империи были потрясены случившимся. В то время как более состоятельные жители Италии бежали в свои вторые дома в Африке, а тяжело нагруженные корабли отплывали из римской гавани, новости медленно расползались по многочисленным территориальным владениям Рима в Европе, Африке и Азии. В ближайшие дни и недели «величайшие города отдаленнейших стран налагают на себя публичный траур»{10}, писал из небольшого городка к западу от великого африканского порта Карфаген епископ Августин Иппонийский. Известно, что и некоторые друзья Марцеллы пополнили ряды христианских общин в Африке.

Мало кто из римлян ожидал такого разрушительного нападения. Последний задокументированный случай вторжения чужаков в город произошел почти восемью столетиями ранее, в 390 г. до н. э., когда Рим был неожиданно спасен от гибели отрядом пернатых защитников.

Под покровом ночи, как повествует римский автор Тит Ливий, орава волосатых и замызганных галльских воинов решила штурмом взять самую священную цитадель столицы, Капитолийский холм{11}. Скрытые темнотой, незаметно следуя по тускло освещенным улицам, «они даже не разбудили собак – животных, столь чутких к ночным шорохам». Когда галлы приблизились к холму, казалось, что ничто не может остановить уничтожение города – ничто, кроме птиц.

При звуке приближающихся шагов гуси, которые жили на территории храма Юноны и были посвящены этой богине, загоготали и подняли тревогу. Их пронзительные крики разбудили римских солдат, которые тут же бросились на боевые посты. С того самого дня капитолийские птицы всегда почитались как герои первого – и на протяжении столетий единственного – нападения чужеземцев на город.

За эти восемь веков многое изменилось. Старая добрая Римская республика превратилась в империю с населением шестьдесят миллионов человек. Там, где раньше один не терпящий возражений Цезарь казался совершенно непомерной фигурой и оскорблял традиции совместного управления республиканского правительства Рима, со временем два цезаря стали нормой, важным источником политической стабильности для государства, чья власть простиралась на целых три континента. Рим, город, по словам античного автора Плутарха, основанный как убежище, – латинское слово asylum переводится как «убежище для беглецов» – превратился в оплот неслыханного богатства и власти{12}. К III в. римский народ полностью отдался «космополитизму» – это понятие сшито из греческих слов, означающих «всемирный» (κόσμος) и «гражданин» (πολίτης){13}.

Однако по мере того, как Римская империя расширялась и впитывала множество различных культур, сохранялся мучительный страх перед людьми, которые выглядели или говорили иначе. Чужестранцев называли «варварами» – термином, заимствованным римлянами у греков. Стереотипы были обычным явлением, а предубеждения редко кто-то ставил под сомнение. Таких людей, как готы, родившихся в местах с более холодным климатом, сравнивали с медведями, потому что они появились на свет под созвездиями Большой и Малой Медведицы. Северян обычно считали недружелюбными: по общепринятому мнению, их родные места были слишком холодными, чтобы там могли появиться люди с теплыми сердцами.

Сознание римлян было искажено суеверными географическими представлениями, которые они переняли от красноречивых поэтов и сочинителей{14}. Несмотря на существование навигационных схем и карт, по которым ориентировались античные первопроходцы, именно воображение художников, а не точные сведения путешественников и знатоков формировали знания древних греков и римлян об окружающем мире. Страна выжженной земли, которая с легкой руки греческих авторов, таких как Гомер, и дала название Эфиопии, была самой южной точкой на карте, которую многие могли себе вообразить. В эпоху Александра Великого границей мироздания, известного человечеству, считались земли гиперборейцев – мифического племени, живущего на далеком севере, «за холодным ветром». Первые римские императоры отправляли своих разведчиков на восток и северо-запад, и те возвращались с известиями о Месопотамии и Британских островах, а также с предметами роскоши – от груш до жемчуга. Но через два столетия после того, как Цезарь перешел Рубикон, самыми ясными территориальными границами империи все еще оставались реки: легендарный Евфрат на востоке, вытянувшийся с севера на юг Рейн, прикрывающий Галлию, и Дунай, простиравшийся через Восточную Европу. Только в VI в. римский исследователь напишет первый сохранившийся до наших дней рассказ об увиденном в землях Китая.

Центром этого якобы цивилизованного мира был край средиземноморских оливковых деревьев с его умеренным климатом и густонаселенными городами, в которых обитали просвещенные жители. Эти бурлящие центры с общей культурой и ценностями соединяла целая сеть дорог. Люди, жившие за тысячи километров друг от друга, встречались на открытых городских форумах. Для людей IV в. Рим долгое время был средоточием культуры – почти таким же вечным и неизменным, как Земля, которая, согласно представлениям греков и римлян, покоилась в центре Вселенной.

Не было необходимости покидать город, чтобы прикоснуться к богатствам земель, лежавших за его пределами. «Грузовых судов, отовсюду в любое время года{15}, даже в пору осеннего равноденствия, везущих товары, приходит сюда столько, что Город похож на некий всемирный рынок, – заметил один античный автор во II в. – Если кто-нибудь здесь чего-то не увидит, значит, этого не было и нет на свете{16}»[2]. Даже в начале V в. посетители римских рынков могли почувствовать запах дорогих масел и специй, привозимых неиссякаемым потоком грузов из Йемена, Эфиопии и Индии, в том числе хвойно-анисовый аромат ладана и древесной смолы мирры. И величие памятников Рима по-прежнему действовало на людей магнетически. Представители всех сословий приходили посмотреть, как песок на арене Колизея темнеет, впитывая брызги крови экзотических зверей, на которых охотились для развлечения толпы. До многих доходили слухи об ослепительном купольном зале, где император проводил аудиенции, – красочном Пантеоне.

В латыни есть простой способ обозначать объемные понятия. Чтобы кратко указать на трудно поддающиеся определению нематериальные качества, римляне использовали один лингвистический прием, и многие из слов, которые они составили с его помощью, легко распознать. Состояние свободы они обозначили словом libertas, серьезность и важность – словом gravitas. А для самого абстрактного понятия – представления о том, что значит жить под властью императоров, называть одну из ста с лишним провинций своим домом и знать, что границы вашего мира днем и ночью охраняются солдатами на рубежах, – они придумали слово Romanitas.

Римляне, употреблявшие это слово, знали, что они принадлежат к сообществу, которое больше, чем один город, больше, чем они сами. Но ему было почти невозможно дать точное определение. Еще до нападения, случившегося в 410 г., представление о том, что значит «быть римлянином», включало в себя целый набор обычаев, языков, религий и ценностей. В эту общность входили носители латинского и греческого языков, горожане и сельские жители, иудеи, христиане, верующие в греческих и римских богов, а также атеисты. Целые поколения римлян ломали головы, стремясь прояснить значение слова Romanitas, и нередко от них можно было услышать целые нагромождения речевых оборотов, столь же пестрых, как население Афин и Зевгмы.

Но римляне, которым нравилось это понятие, по крайней мере, разделяли воззрения своего общества. Каждый мог стремиться к одним и тем же идеалам – как внутри империи, так и за ее пределами. На самом деле римляне разделяли это надменное этноцентрическое представление о своей культуре, даже если никогда не видели чужих краев. Принадлежность человека к принципам Romanitas определялась товарами, которые он приобретал, принципами терпимости, которые он исповедовал, и его личными амбициями. Посетители средиземноморских городов могли без труда распознать эти римские ценности.

Город Рим был их самым ярким воплощением. В своих богато украшенных спальнях римские жены кичились богатством и «платьями из блестящего импортного шелка»{17}, чтобы произвести впечатление на друзей, в то время как на публике сенаторы спускали состояния на игры для своих сыновей{18} – кровавую охоту и жестокие скачки, – чтобы юноша вышел в свет известным человеком. Один политик потратил две тысячи фунтов золота, почти половину годового дохода самых богатых семей Рима, чтобы отпраздновать избрание сына на должность. Женщины тонко пахли персидским мускусом, их не столь утонченные мужья – вином. Семьи из высшего общества наблюдали, как их вложения приносили доход в виде оливок, винограда и керамики. Каждая из их вилл выглядела как город среднего размера{19}, изобилующий собственными храмами, фонтанами и банями. «Ни один другой город{20}, – говорили о Риме, – никогда не мог по-настоящему называть себя домом правителей мира». Заявление явно было преувеличением, но самовлюбленность, которой оно пропитано, говорит сама за себя.

Тем не менее, несмотря на все старания, даже неистовые ксенофобы не могли оградить себя от соприкосновения с чужими культурами. Каждый день, проведенный на кухне, на овощном рынке и за обеденным столом, приносил новые знакомства с обычаями и странами далеких чужеземцев. В I и II вв. римляне угощались сирийскими финиками и египетскими оливками, а их империя достигла Восточного Средиземноморья. В IV в. при приготовлении популярного пастообразного сыра с травами использовали персидские груши{21}, которые впервые заметил еще Александр Македонский на границе эллинистического мира в Центральной Азии, – теперь их собирали с деревьев, растущих на римской земле. Во времена Марцеллы желанным деликатесом было мясо индийского попугая – своеобразный аналог эскарго[3] или супа из акульих плавников. Вездесущие юристы и их требовательные клиенты заказывали его в быстро растущей восточной столице империи – Константинополе. Вино ввозилось в Италию из Газы начиная с первых дней существования империи и вплоть до V в.

Эпикурейцы, которые любили подобные экзотические блюда (и не были лишены способности к саморефлексии), знали, что Римскую империю построили чужеземцы. Но к IV в. иммигрантов регулярно встречали глумлением и насмешками: римское общество, в котором некогда царило безграничное чувство свободы, оказалось заковано в жесткую двухуровневую систему. Граждане и неграждане по-прежнему жили бок о бок, иногда в одной и той же римской деревне, но у них были совершенно разные юридические права. На языке бюрократии эти иммигранты классифицировались как «союзники» (foederati), «перемещенные» (dediticii) или «удачливые» (laeti). Но они оставались заложниками этих жестких категорий латинского права и не могли получить статус полноправного гражданина. В результате иностранцы постоянно подвергались незаслуженным насмешкам за свою одежду, язык или культурные обычаи, которые они с собой принесли. «Все оскорбляют иммигранта»{22}, – усмехался латинский поэт IV в. Клавдиан.

Рим изменился. Римляне, которых развлекали такие поэты, как Клавдиан, были высокообразованной элитой, уверенной в своем положении, и предпочитали оставаться в стороне от проблем простых людей. Один писатель рассказал историю о двух обедавших вместе римлянах{23}, которые спорили о правильном грамматическом употреблении латинского слова «границы», limites, но опустили более серьезные вопросы о пограничной политике. Другие римляне клялись в своей верности не давнему идеалу Romanitas, а отдельным городам, в которых проживали. «Я гражданин Бордо»{24}, – безапелляционно заявлял один из них, лицемерно игнорируя римские дороги, по которым он путешествовал, римские деньги, которые использовал для покупки письменных принадлежностей, и римские суды, охранявшие его собственность. Местное правительство Бордо не предоставляло ни одну из этих гарантий или удобств. Они появились только благодаря казне Рима. Но для жителя римской Галлии показная гордость за родной город, вероятно, была эффективной стратегией защиты от нежелательного вторжения чужаков.

Когда стихи римских поэтов стали отдавать популизмом и имперскими амбициями, простолюдины последовали их примеру, подливая масла в огонь ксенофобии и культурного превосходства. Они делали это в своей жестокой манере – через насилие в цирке или на ипподроме, где очереди на популярные спортивные мероприятия начинали собираться за несколько дней до начала. Адреналин держал на ногах эти сборища людей, жаждущих вкусить ударную смесь выпивки и азартных игр; к тому времени, когда лошади подходили к стартовым воротам, зрители часто уже превращались в агрессивную толпу. Они со злобой смотрели на возниц, сокрушались из-за потерянных денег и, отчаявшись из-за проигранной гонки, вопили, что чужеземцев нужно изгнать из города. Один современник разумно заметил, что люди на трибунах, обуреваемые страстью, казалось, забыли, что римский народ «ради собственного выживания всегда полагался на помощь этих чужеземцев»{25}.

В чем древние проявляли поистине впечатляющую находчивость, так это в унижении других этнических групп. Некоторые римляне увековечивали свое превосходство военными монументами или высекали на стенках своих саркофагов сцены, изображающие разгром врагов; римские граждане, которые и после смерти хотели демонстрировать свой мирской успех, часто пользовались этим декоративным мотивом. Горожанин мог купить красочные статуи, чтобы украсить сад: вот здесь умирающий галл, а там – «героический дикарь» из Галатии, совершающий самоубийство. Чувство культурного превосходства, укоренившееся среди римлян, пережило даже их собственную империю. В Средние века, спустя столетия после падения Рима, монахи обменивались короткими списками{26}, в которых перечислялись худшие черты характера иностранцев с использованием тропов, позаимствованных из трудов классических авторов. Персы были неверными, египтяне – лукавыми, галлы – обжорами, саксы – глупыми, а евреи – завистливыми. Африканцы были непоследовательными, лангобарды – тщеславными, а греки, которым всегда припоминали того деревянного коня, – лживыми. Некоторые из латинских выражений, должно быть, становились поводом для смеха за средневековым обеденным столом, когда братья-христиане оттачивали свое остроумие на живых мишенях. Их монастыри сохранили лучшее из древних знаний и худшее из римских привычек, чтобы позже европейцы могли сполна воспользоваться этим наследием.

Среди тех, чья жизнь безвозвратно изменилась после нападения Алариха на культурную столицу Римской империи, был двадцатишестилетний молодой человек по имени Гонорий. Будучи вовлеченным в политику с юных лет, он не знал ничего, кроме «золотых ложек» дворцовой жизни, как блестяще заметил один латинский поэт, и пришел к власти после скоропостижной смерти своего отца. Пятнадцать лет он носил почетный титул Августа, или императора, – властелина империи, которая, согласно предсказанию Вергилия, будет простираться «до пределов вселенной»{27}.

В годы, предшествовавшие той ночи двадцать четвертого августа 410 г., юношеская неопытность, которая могла пагубно сказываться на решениях императора, не беспокоила большинство римлян. Опекуны из семейного круга и царедворцы всегда приходили на помощь со своими полезными советами. Но в это кризисное время именно он должен был править Римом, хотя сам в тот момент даже не находился в столице. Соправитель Гонория, его девятилетний племянник Феодосий II, укрылся в Константинополе. Гонорий предпочел дворец на севере Адриатического моря, недалеко от военного порта в Равенне – достаточно безопасное место, где он смог править еще тринадцать лет после нападения Алариха.

Никто не обвинял двух молодых императоров в том, что они решили жить за пределами Рима. В предшествующем столетии так поступали почти все преемники Цезаря – по административным, дипломатическим и стратегическим причинам. Чтобы управлять более чем сотней заморских владений, многие из которых сталкивались с серьезными внешними угрозами, императоры стали обустраивать свои резиденции в разных частях империи.

Вскоре после того, как император, его семья и их свита перебирались в свои новые резиденции, жители городов, которые раньше находились на периферии римского мира, замечали, что их экономический и культурный уровень вырос. Такие города, как Трир на реке Мозель, притоке Рейна, Никомедия в Западной Турции и Антиохия у сирийского побережья Средиземного моря, превратились в респектабельные центры деловой и политической жизни. Ко времени правления отца Гонория обязанности императора обычно были разделены между главами двух областей – западной и восточной – чтобы громоздкому политическому аппарату Рима было легче собирать налоги, управлять своей обширной сетью судебных инстанций и в случае необходимости развертывать войска.

Современные историки, ищущие кратчайший путь к Средневековью, иногда называют эти две части империи византийским Востоком и латинским Западом, чтобы подготовить читателей к геополитическим реалиям, которые утвердились после краха римского государства. Но Рим не был разделен надвое. Для любого римлянина, гражданина или раба, единство империи не подлежало сомнению.

Когда люди Алариха прорвались через Соляные ворота, местным римским политикам, и в первую очередь известным сенаторам, внезапно пришлось взять на себя лидерскую роль, которой они не играли уже не одну сотню лет. Поскольку деликатные переговоры обычно вели императоры, многим из этих до неприличия богатых людей не хватало практики в искусстве дипломатии, и им приходилось дожидаться, когда из дворцов им пришлют инструкции. А простые римляне, ходившие по мощеным улицам города, знали и того меньше. Почему на их город только что напали? Нанесут ли по Риму – или какому-то другому городу – еще один удар? И кто были эти люди, которые посмели совершить этот невообразимый, непростительный, неоправданный акт агрессии против SPQR, «Сената и народа Рима», и их, казалось бы, непобедимой империи?

Когда жители начали искать ответы, священная трибуна в центре городского форума, где жители Рима обычно собирались во времена кризиса, хранила молчание. Ни один оратор не поднялся на эту трибуну, чтобы произнести успокаивающую речь на латыни; даже словоохотливые сенаторы предпочитали держать язык за зубами и не выдавать секретов, о которых им было известно давно. За последний десяток лет многие из них принимали участие в тайных совещаниях и на высшем уровне обсуждали угрозы, стоящие перед империей, в том числе и опасность разбойного нападения{28}. Мы не до конца понимаем вызовы, с которыми столкнулся Рим в начале V в., но латинский автор Клавдиан в эти годы написал две поэмы: «Готская война» и «Панегирик на шестое консульство Гонория Августа», и в обоих этих произведениях угадываются темы тайных обсуждений, за которыми последовало случившееся в 410 г. нападение. Имя одного чужеземца – гота, известного просто как Аларих, – за это время неоднократно привлекало внимание правительства. Стихи Клавдиана представляют собой самое убедительное свидетельство, пресловутое «шило в мешке», которое доказывает, насколько глубоко Рим был обеспокоен существованием этого человека. Советники заверяли императоров, что Аларих не является угрозой для государства и может создавать только локальные неприятности, но многие сенаторы уже начали сомневаться в мудрости этого предположения.

Глава 2

Первопроходец

Будьте же смелыми, чтобы те, кто придет после вас, могли вами гордиться{29}.

ЕВНАПИЙ ИЗ САРД

Давайте на мгновение представим себе любопытного восьмилетнего мальчика, который однажды летом собирается поиграть со своими друзьями в окутанном сумерками лесу. Они бродят вдали от безопасного родительского дома, и именно тогда он впервые в своей жизни обнаруживает широкую и величественную речную полосу – настоящее чудо природы, – буквально разделяющую его мир пополам. Она пересекает горизонт слева направо, напоминая запись на тайном языке, который понятен только ему одному. С этого момента он не может стереть реку из своей памяти. Теперь она становится частью его естества, на самом глубинном уровне вплетается в его судьбу. И все же, будучи ребенком, не помышляющим о серьезных свершениях, он еще не может разгадать смысл этого послания.

В конце концов ему все объясняют родители. Они приводят его на берег и, говоря тихим и, возможно, смущенным голосом, раскрывают ему секрет этой реки. Они говорят, что река – это граница и он родился не на той ее стороне. Как на это реагирует мальчик? Вероятно, сначала он испытывает замешательство. Как так получилось, что его жизнь с самого начала строится вокруг проблемы и дефекта? Позже замешательство могло превратиться в гнев – гнев от осознания, что он живет не на той стороне реки, причем не по своей вине.

Эта река и сейчас продолжает свой бег. Она спускается с далеких Альп и течет через Европу, тянется с запада на восток, а затем впадает в Черное море. Этот барьер – река Дунай, самая длинная река в этой части света. Возможно, когда-то она олицетворяла все преграды, которые в конце IV в. стояли на пути детских амбиций Алариха.

Римляне недолюбливали своих северных соседей. Готы представляли собой полную противоположность римским патриотам. Готы были заросшими щетиной, а римляне – чисто выбритыми. Готы натирали волосы смесями на основе животного жира, тогда как римляне предпочитали мыться в банях. Готы совершенно не разбирались в моде и носили грубо сшитые между собой шкуры животных. Строгая белая тога или красочная туника была признаком цивилизации к югу от границы. В вопросах культуры готы казались невероятно дремучими.

Аларих был выходцем из племени тервингов – одного из двух готских племен, которые обосновались на северных территориях. Другим племенем были грейтунги[4]. Первые исследователи, прибывшие из Средиземноморья, называли их землю одной из «нецивилизованных и варварских», но этот уголок Восточной Европы, где Румыния встречается с Болгарией, Молдовой и южной частью Украины, имеет удивительно сложную историю. За два столетия до рождения Алариха местные жители с ужасом и изумлением наблюдали, как явившиеся с юга чужеземцы переправились через Дунай, вторглись на их землю и провозгласили, что отныне она является провинцией Римской империи. Это знаменательное событие, произошедшее в 106 г., сформирует мир Алариха.

Племена даков, которым во время этого вторжения пришлось хуже всего, вероятно, в конце концов услышали от плененных товарищей, как хвастливый военачальник по имени Траян воздвиг в Риме гигантскую колонну, чтобы злорадно поведать всем о своих завоеваниях. В последующие месяцы даки пополнили ряды самых отъявленных врагов империи, таких как Клеопатра и еврейские повстанцы в Иерусалиме; поверженные народы в знак унижения проводили парадом по улицам Рима. Крутые холмы придунайских земель будут вечно хранить следы этого вторжения, а местные жители сберегли воспоминания о войне, сопротивлении и безвозвратно ушедшей в прошлое старой жизни. Некоторые питали недоверие к Риму, другие хотели использовать открывшиеся возможности. Даже после того, как римские гарнизоны оставили дакийское пограничье, что буквально ошеломило империю в 270-х гг., культура местных жителей сохранила элементы римского влияния.

Спустя столетие, в 370-х гг., в живописном регионе под названием «Сосновый остров»[5], расположенном у побережья Черного моря, – буквально в двух шагах от реки – мать-готка будет убаюкивать своего новорожденного сына. Семья назвала мальчика Аларихом.

Аларих и другие готы, выросшие на римской границе, привыкли чувствовать себя чужаками, далекими от Рима, но живущими в его тени. Этот хрупкий баланс сильно повлиял на воспитание Алариха: в молодости он даже пересек речную границу. Римские краснобаи привыкли называть его родину «захолустьем», но если есть что-то, что мы наверняка знаем о детстве Алариха, так это то, что «Сосновый остров» не был сонной глушью – независимо от того, во что хотели верить римляне.

Римлянам никогда не нравилось жить на этом участке границы. Первые жители империи, отправившиеся на северо-восток в начале I в., терпеть не могли эти края. Безрадостная повседневность, отсутствие роскошных бань и задушевных разговоров за обедом, к которым он привык, заставили Овидия почувствовать «превращение в новые формы»{30}. По крайней мере, так он выразился в своем письме в Рим, которое отправил, находясь в изгнании в Северной Фракии, простиравшейся вдоль восточного Дуная на берегу Черного моря. Будучи плодовитым поэтом, Овидий знал, что для творческого процесса нет ничего лучше тишины и покоя. Но в этой «варварской стране, самой далекой в этом огромном мире», он пытался писать буквально через силу.

Овидий, живя в изгнании, написал сборник поэтических «жалоб», известный как «Скорбные элегии»; в этом сочинении он выразил неумолимое презрение к незнакомой среде и к местным жителям. «Уединение и простота» были в дефиците. «Остов сосновый трещит, скрипят, напрягаясь, канаты», один из множества черноморских грузовых кораблей «стонет от той же беды», писал он. Каждый день «жизнь безотрадна моя». «Скорбные элегии» пропитаны жалостью к себе, которую прерывает только молитва Дионису, богу вина.

Больше всего таких римлян, как Овидий, беспокоило не то, что они оказались в отрыве от цивилизации на границах империи. Проблемы возникали из-за людей, с которыми приходилось сталкиваться, – этнических сарматов, гетов, даков и фракийцев, – а также из-за их разнородных языков, традиционной одежды и культурных обычаев, в которых, казалось, насилие непостижимым образом возводилось в культ. Сам Овидий никогда не выделял одну группу как более устрашающую, чем другие. С некоторой долей поэтического преувеличения он и другие авторы объединили разные народы в один собирательный образ, который римлянам в метрополии наверняка казался ужасным и пугающим.

Местные жители шатались по деревням с оружием: «Сбоку привесив, ножи каждый тут носит дикарь»{31}, и редко можно было встретить всадника без лука, колчана и «стрел с острием, смоченным ядом змеи». Даже их «трёп», как называл это Овидий, заставлял его вздрагивать. «А на людей погляжу – людьми назовешь их едва ли, – сказал он. – Злобны все как один, зверствуют хуже волков».

Небылицы и поверхностные суждения были не единственной частью римских расхожих представлений. Овидий, вероятно, был недоволен тем, что его отправили на границу, изгнали туда при загадочных обстоятельствах, в которых была замешана женщина из семьи императора Августа. Но другие римляне отправились туда добровольно или, по крайней мере, смирились с опасностями и старались воспринимать свои приключения непредвзято. Многие из них были солдатами – людьми, чьи семьи и потомки часто селились вдоль реки во времена Алариха.

Римляне, жившие на Дунае, всегда знали, что ситуация на границе бывает напряженной – как говорил сам Овидий: «Есть перемирья порой – не бывает надежного мира»{32}. Когда после смерти Овидия прошло менее столетия, римская военная машина дошла до Дуная в череде беспощадных военных кампаний, которые впоследствии стали известны как Дакийские войны. Они опустошили этот регион. Неисчислимое множество даков, которые жили в горах, на болотах и среди лугов этого края, римляне пленили, обратили в рабство и переселили.

Сцены, изображенные на военном мемориале императора Траяна, этой мраморной колонне высотой в тридцать метров, сопоставимой с небольшим римским холмом, демонстрировали изобретательность и изощренность римской армии, а также жестокие реалии той войны тем, кто жил вдали от нее. На рельефах римская армия рубит дакийские ивы и строит из древесины мост через Дунай. Император Траян торжественно председательствует на языческом религиозном обряде, а римские солдаты участвуют в охоте на местного вождя даков Децебала, который кончает с собой, чтобы не попасть в плен. Историю первого наступления Римской империи на северо-восток прославляли в общей сложности почти восемьдесят скульптурных панно. В результате завоеваний Траяна к Риму была присоединена новая провинция Дакия, названная в честь людей, чьи земли римляне только что отняли. Ее географическим центром были горы Трансильвании.

Когда римские солдаты, участвовавшие в Дакийских войнах, оставили службу, многие из них осели в этой отдаленной местности, и в результате надежда Овидия на «надежный мир» постепенно воплотилась в жизнь. Затем на берегу Дуная стали возникать города. Вскоре начали прибывать мирные поселенцы из Италии и других регионов империи: многие из них надеялись добыть золото в горах Трансильвании, где еще с каменного века существовали рудники, оказавшиеся под властью римлян в результате их вторжений во II в.

Следующие двести лет в новоприобретенные владения Рима стекались любители приключений. Они принесли с собой надежды на новое будущее, в том числе надежду на лучшее качество жизни – или, по крайней мере, такое же, какое они видели в Средиземноморье. Со временем сюда пришли римские обычаи и достижения: новые технологии, хорошо отлаженная система займов и ссуд, а также бронзовые и серебряные монеты с официальными клеймами монетных дворов Римской империи, которые использовались в повседневном товарообмене. Старая Дакия изменилась – и внешне, и в самой сути. Многие переселенцы и местные жители разбогатели.

Осознать, насколько благополучной была та эпоха, лучше всего помогают археологические находки. В 1786 г. рабочие из городка Рошия-Монтанэ{33}, расположенного на территории сегодняшней Румынии, недалеко от древнего римского города Альбурнус Майор, обнаружили в заброшенной трансильванской шахте двадцать пять древних восковых табличек. Все они были размером с книгу в мягкой обложке. Они представляли собой то, что более поздние авторы назвали триптихами, то есть скрепленные между собой деревянные дощечки с натертыми воском панелями внутри, – римляне пользовались ими, чтобы гарантировать сохранность письменных договоров.

Эти деревянные конструкции работали по принципу древнего аналога двухфакторной аутентификации. Заинтересованные стороны составляли условия контракта и записывали их на двух сторонах панелей. Участники договора ставили свои подписи на документе, а затем две дощечки складывались вместе и закрывались третьей. Во всех трех дощечках были просверлены отверстия: через них пропускали веревку. Когда договор запечатывали, на лицевой стороне оставляли еще одну идентичную версию юридического соглашения, чтобы ни один из участников не мог подделать оригинал, спрятанный внутри. Вся эта процедура была предназначена для того, чтобы не допустить финансовых махинаций.

Эта технология стала настолько эффективным способом предотвращения подделок, что в I в. римский император Нерон издал закон, обязывающий использовать ее в Риме для всех деловых операций. Ко II в. ее применяли и жители далекой Дакии.

Контракты из Дакии помогают получить представление о повседневной жизни римских провинций по всей империи. Хотя римляне заботились о законе и порядке, это было общество, где торжествовали жестокость и стремление к выгоде. И когда в провинцию прибыли римские золотопромышленники, а солдаты оставили службу и осели на земле, предоставленной государством в качестве пенсии, худшие из обычаев Древнего Рима пришли сюда вместе с ними. Мужчин, женщин и даже детей покупали и продавали в рабство. В одном контракте среди множества подобных зафиксирована такая сделка:

Максим, сын Батона, приобрел за 205 динариев девочку-подкидыша, которую назвали Пассия (или как-то по-другому), на торгах с Дасием, сыном Верзона, пирустом[6] из Кавиереция. Ей около шести лет. Гарантируется, что у девочки хорошее здоровье, она не связана с преступлениями, не причиняла обид другому человеку, и не беглая{34}.

Поскольку всегда существовала вероятность, что бывший владелец раба может попытаться вернуть свою потерянную «собственность», для торговцев в римских владениях такие контракты были законным способом возместить понесенный ущерб. Стороны соглашались, что покупателю причитается полное возмещение плюс комиссионные, если он когда-либо будет вынужден отказаться от своей «покупки». Во многих контрактах содержится упоминание Фидес, римской богини верности, что служило гарантом добросовестности каждой из сторон. Многие дакийские мальчики и девочки потеряли свое детство из-за этой «законной» системы торговли людьми.

Покорение даков положило начало долгой истории работорговли на Дунае – эта отвратительная практика не знала различий между народами. Спустя двести лет после того, как маленькую девочку Пассию продали торговцу, – и уже после того, как даки загадочным образом исчезли и готы заселили эти земли вместо них, – многие готы тоже будут обращены в рабство. «Вряд ли найдется область [в империи], в которой не было бы готских рабов»{35}, – хвастался один римский автор во времена Алариха. Труд готов, как и рабский труд даков ранее, считался дешевым из-за избыточности «предложения». Один римский сенатор объяснял своему брату, что на границе повсюду можно найти рабов. У реки «цена [за рабов] подходящая»{36}. Наихудшая репутация была у галатских охотников, и всем было известно, что они отлавливают любых попавшихся готов и «повсеместно продают их в рабство, не разбирая их сословных различий»{37}. В результате готские дети проводили свою юность крутя жернова, подобно тягловым животным, подметая деревенские дома или вспахивая поля. Говорят, что в каждом римском доме во времена Алариха были по крайней мере один-два готских раба{38}.

Первые поколения обитателей дунайской границы были безжалостными, жадными, а также предприимчивыми: они покупали дома{39}, подписывали договоры на аренду мастерских и заключали деловые контракты. Им нужно было наполнить собственные желудки и воплотить в жизнь мечты. Не все были так образованны, как Овидий. И если мы обратимся к латинским надписям на надгробиях и договорах, которые римляне оставили после себя, то без труда придем к выводу, что их грамотность часто оставляла желать лучшего: например, они использовали привычное для провинции написание uxcor вместо правильного uxor, «жена»{40}. Пограничные поселенцы умерли и оставили своих вдов гадать, что с ними будет. Многие родители прожили долгую жизнь: одна мать скончалась в шестьдесят лет, ее муж – в семьдесят. Их дети, которые никогда не знали жизни в другой провинции, оплакали их, воздали им почести и остались жить на этой земле.

Шумная суета этих колониальных форпостов привлекала все больше гостей и поселенцев, и на протяжении II столетия со временем становилось все труднее определить, кто был римским гражданином, а кто нет, основываясь только на одежде, языке или внешности. Новые возможности, которыми пользовались как римские колонисты, так и коренное население, проникали сразу на три континента. Когда Рим основал свои провинции вокруг Средиземного моря, туда пришла и римская культура: римские боги, письменность, право, деловые отношения, мода, стили искусства и архитектуры, предпочтения в вине и даже кухонная утварь{41}. Семена римской культуры, Romanitas, пустили корни во многих регионах и взошли в таких непохожих краях, как пустынные оазисы Иордании и пропитанные сыростью укрепленные лагеря на территории современной Британии.

К началу III в. весь средиземноморский мир, а не только Дакия, превратился в мультикультурное, мультирасовое, полиэтническое общество. Идея о том, что каждый свободный человек, живущий на римских территориях, может стать гражданином Рима, больше не казалась несбыточной мечтой. Фактически в 212 г. мятежный император-ренегат наконец-то воплотил эту идею в жизнь.

Император Каракалла, как и все подобные политические аномалии, сбил с толку своих римских подданных. В то время как римляне в его эпоху ожидали от своих лидеров компетентности, честности и стабильности, он прославился убийством своего брата, пренебрежением к большинству государственных обязанностей и отказом оставить в прошлом свою детскую привычку носить плащ с капюшоном, известный как caracallis, из-за которого и получил свое прозвище. Его семья была родом с побережья Северной Африки, и его отец, тоже император, пользовался уважением за свои управленческие и военные таланты.

Многие римляне критиковали решения Каракаллы в основном из-за того, что ему не хватало политической грамотности, свойственной его отцу. Но так называемый Антонинов указ, который он издал в 212 г. под своим латинским именем Антонин, безвозвратно изменил жизнь античного Средиземноморья. Каждый свободнорожденный житель римских провинций моментально получил гражданство. С подачи Каракаллы десятки миллионов людей на трех континентах начали присягать на верность этому могущественному идеалу – быть римлянином, – точное определение которому так никто и не смог подобрать. Некоторые считали, что этот шаг к радикальному политическому равенству объясняется экономическими потребностями: якобы император всего лишь хотел пополнить римскую казну за счет притока новых доходов, поскольку граждане платили налог на наследство, а поселенцы – нет. Возможно, эти предположения циников были верными, но нет сомнений, что принятие нового закона полностью изменило ситуацию в государстве. Представление о том, что значит быть римлянином, стало другим. В новом мире Каракаллы римлянином мог быть почти каждый.

Случилось так, что угрюмый юноша по имени Максимин, сын готского крестьянина, родившийся и выросший в горах Фракии, к югу от тех краев, которые впоследствии станут домом Алариха, оказался среди первых, кто от этого выиграл.

Законодательные инновации Каракаллы произвели революцию в римском обществе. Веками, в течение самых благополучных и наиболее стабильных лет за все тысячелетнее существование Рима, многим людям, жившим в границах империи, приходилось заслужить право на гражданство. В ранние периоды римской истории жители империи не всегда имели одинаковый правовой статус. Во времена Римской республики, до появления таких правителей, как Юлий Цезарь, гражданство было доступно лишь свободным мужчинам и женщинам, которые жили в столице. Голосовать могли только те, кто физически присутствовал в Риме, а быть гражданином, то есть обладать очень ценным правовым статусом, – только те, кто жил в пределах городских стен. Римские граждане могли быть уверены, что, когда они давали деньги в ссуду, составляли завещания, продавали недвижимость или рабов, их сделки – и любые сопутствующие претензии – могли быть рассмотрены в римском суде.

Однако по мере расширения Римской империи и колонизации Апеннинского полуострова жители небольших италийских городков стали требовать тех же прав, но без необходимости менять место жительства и переезжать в столицу. В I в. до н. э. сенат предоставил им эти права – впервые в истории Рима понимание гражданства изменилось. В конце концов, когда римские поселения вышли за пределы Италии и распространились по Средиземноморью, процедура расширения этих юридических привилегий, названных «италийскими правами», повторилась, хотя и более медленными темпами и в меньших масштабах. Римское гражданство получили только отдельные люди – или в некоторых случаях жители целых городов{42}.

Условия предоставления римского гражданства варьировались в зависимости от профессии или места проживания. Например, ветеран после двадцати пяти лет службы в армии получал его автоматически, и этот статус также пожизненно закреплялся за членами его семьи и их потомками. Место жительства человека также могло сыграть определяющую роль: поселенцы в крупных приграничных городах могли – и часто это делали – ходатайствовать перед императорами за получение «италийских прав», поскольку взяли на себя тяжелую участь жить вдали от Средиземноморья. Награждать их было прерогативой императора, и многие правители с радостью так и поступали в знак благодарности этим новоявленным дельцам и послам-самоучкам. Еще до того, как Каракалла объявил о своей новой широкомасштабной законодательной инициативе, поселенцы в пяти крупнейших городах Дакии и их семьи получили те же юридические права, какими они обладали бы, если бы жили в Италии{43}.

Право на гражданство зажгло в людских сердцах новые надежды и мечты: для тех, кто жил на границе империи, многие периферийные города, расположенные за тысячи миль от Рима, превратились в маяки, манящие обилием возможностей. Римские города бурно развивались, их центральные улицы заполнялись предприимчивыми купцами, лавочниками и государственными служащими. У крестьянина, живущего по соседству, мог возникнуть соблазн бросить изнурительную работу на полях или оставить в прошлом тяжкие будни скотоводства. Местные жители нередко были готовы променять свои усадьбы на городской образ жизни и скромные городские домишки, рассчитывая извлечь выгоду из следующего провозглашения «италийских прав». Рожденные в иных краях солдаты, которые несли службу в местных гарнизонах, после выхода в отставку тоже оседали на окраинах империи. Эти смешанные сообщества породили новые эксперименты с понятием Romanitas. «Мы стали блистательной колонией военных ветеранов»{44}, – хвастался один римский юрист. Новые поселенцы, прибывающие в его тихую деревушку в провинции Нумидия, уже населенную представителями местной народности, известной как гетулы, вызывали у него чувство гордости.

Молодой Максимин каждый день был свидетелем этого динамичного взаимодействия римской и местной культуры на дакийской границе, и это, вероятно, пробудило в нем желание вырваться из провинциального маленького городка. Необузданные амбиции всегда были наиболее характерной чертой жителей римского пограничья. Оно предоставляло своим обитателям свободу действий и шанс на перемены. «И пусть теперь другой увидит, сможет ли он пройти по моим стопам»{45}, – бросал вызов один римский солдат с пограничья со своего надгробия. Он получил награду за свою военную доблесть, совершил впечатляющий подвиг, переплыв Дунай «в полном вооружении», а также мог натягивать тетиву и стрелять из лука, как никто другой. «На моей памяти, – хвастался он, – я первый, кто смог совершить подобное». Поколения провинциальных юношей брали пример с этого героического хвастуна, в том числе и молодой Максимин.

Родители Максимина воспитывали в нем уважение к Риму с момента его рождения{46}. Они были представителями разных народностей, но дали сыну понятное латинское имя. Его отец, Микка, был готом, мать – аланкой[7], представительницей одного из множества коренных народов, населявших берега Дуная. Они оба, вероятно, питали надежду, что их мальчик, с его звучным римским именем, получит такие возможности, которых у них не было никогда. Бесчисленное количество чужеземцев по всей империи думали точно так же.

То, что провинциальный крестьянский мальчик проложил себе путь в самые высокие коридоры римского государства, многое говорит о его личности: по словам одного из более поздних биографов императора, он отличался упрямым характером, твердым умом и любовью к соперничеству. Основы классического образования, такие как чтение и письмо на греческом и латинском языках, никогда не были для него приоритетом. В остальном юность Максимина была не особенно примечательной. Он пас скот, возделывал отцовские поля и втайне жаждал получить шанс – который в конечном итоге пришел к нему в виде римской военной процессии. Через Фракию шла армия. Было объявлено, что вместе с войсками следует сам император. Ожидались представления с участием возничих, борцов и гладиаторов.

Юный Максимин так загорелся мыслью увидеть настоящих солдат и профессиональных атлетов, что сразу помчался в город. Там он наткнулся на императора Септимия Севера, отца Каракаллы. Юный провинциал, прибывший из тех краев, где латынь была в лучшем случае вторым или третьим языком, изо всех сил пытался завязать разговор с правителем Рима и в конечном итоге был вынужден положиться на «свой родной язык». После нескольких неудачных попыток Максимину все же удалось выразить желание поучаствовать в одном из намеченных на этот день бойцовских состязаний.

Рожденный в богатом африканском городе Лептис-Магна, император был впечатлен поведением этого смелого юноши. За римскими молодыми людьми закрепилась гораздо более скверная репутация. Богатые юные римляне часто были ленивыми и апатичными: они предпочитали дожидаться своего наследства, вместо того чтобы работать. Постоянной проблемой было и сексуальное насилие: многие юноши из обеспеченных семей растрачивали часы своей молодости, отбиваясь от обвинений в суде{47}. Прямолинейность и честность, серьезность и честолюбие фракийского крестьянского мальчика выделялись на таком фоне и убедили римского императора сделать рискованную ставку на этого «дикого парнишку», как, согласно источникам, назвал его сам Септимий.

Античные биографы всегда обращали внимание на массивное телосложение Максимина; один автор оценил его рост почти в восемь футов[8], и даже с учетом разницы между античными и современными мерами длины в такое трудно поверить. Больше доверия внушают описания силы и выносливости Максимина – двух качеств, которые для крестьянского сына кажутся более чем уместными. В день состязаний фракиец выиграл шестнадцать борцовских поединков «без малейшего отдыха». Император воздал ему должное, сразу же определив Максимина в армию.

В конце концов Максимин заслужил назначение в личную охрану императора, ему были доверены высокие руководящие должности, и после смерти своего покровителя в 211 г. он продолжил служить Каракалле, старшему сыну покойного правителя. В следующем, 212 г. Каракалла издал свой указ, и Максимин, которому было почти сорок лет, тут же стал римским гражданином – как и все иностранные солдаты Римской империи.

Два десятилетия спустя, в 235 г., в период политической нестабильности, последовавшей за убийством последнего выжившего наследника Каракаллы, армия провозгласила Максимина императором Рима – «высочайшее положение в Римской империи», как сказал более поздний готский автор Иордан в своей краткой биографии Максимина, написанной в VI в. Римские и готские читатели его эпохи могли уловить нотки гордости в словах историка – гордости отца-гота, который никогда и не мечтал, что его сын добьется такого впечатляющего успеха.

Максимин был первым человеком, который родился иностранцем, затем стал гражданином по закону Каракаллы и в итоге был провозглашен императором. За три поколения до него Рим пришел на пограничье. В 235 г. пограничье пришло к Риму в лице Максимина.

Боязливые поборники традиций немедленно ухватились за провинциальное происхождение Максимина, чтобы дискредитировать его правление. Многие сенаторы отказывались заседать при этом новом «иностранном» императоре. «Циклоп!»{48} – кричали они ему, пугая народ изображениями сказочного чудища из мира гомеровской поэзии. Очевидно, что те, кто уже был частью богатого истеблишмента, и помыслить не могли, что с ними может поравняться провинциал, и многие из политических сторонников элиты разделяли их возмущение. Они роптали, что Максимин получил титул «благодаря удаче», а не таланту{49}. Римские консерваторы, воспитанные на почтении к mos maiorum, или «традиционным обычаям», дни напролет возмущались по поводу «низкого происхождения» нового императора и, как утверждал современник, то и дело поминали о «чести, что он снискал»{50}.

Однако мальчики, подраставшие на берегах Дуная, внезапно получили образец для подражания. Товарищи и сородичи Максимина больше не будут просто неуклюжими воинами в шлемах, которые рубятся друг с другом в дни гладиаторских игр, как это обычно представляли себе римляне (поклонники турниров давно использовали этническое название «фракиец» в качестве синонима слова «гладиатор»). Максимин смягчил этот образ и превратил фракийцев в настоящих людей. Благодаря указу о гражданстве от 212 г. внешний облик властей Рима радикально изменился: теперь в ряды римских политиков потенциально могли войти представители всех народов империи. Правителем этого нового общества мог быть любой свободнорожденный, даже если он появился на свет на берегу Дуная.

В последующие годы готские семьи, обладающие определенным культурным багажом, – возможно, среди них были и родители Алариха – хранили в своих сердцах историю успеха Максимина, потому что она отражала их собственные чаяния и мечты о будущем детей. Готский историк Иордан в VI в. написал одну из вариаций этой истории, но родители Алариха легко могли рассказать сыну какую-то иную версию биографии Максимина. Задолго до Иордана рассказ о первом римском императоре, который был наполовину готом, вошел в сборник жизнеописаний, известный как «Истории Августов», составленный в IV в. Латинские читатели буквально проглатывали его, и популярность биографии Максимина, несомненно, указывает на то, что жизненный путь первого императора, который получил, а не унаследовал гражданство, вызывал у римлян восхищение. Было много причин, которые делали биографию Максимина популярной по обе стороны границы.

Чтение биографий цезарей всегда вызывало интерес у римских болтунов, и ничто не волновало их больше, чем политические интриги и сплетни. Им нравилось узнавать о застольных привычках своих правителей{51}; даже любовь императора к тем или иным домашним животным могла их развеселить или стать поводом для скандала. Один любитель копаться в грязном белье распространил такой слух: когда в 410 г. император Гонорий узнал, что Рим подвергся нападению, он побежал к загону для кур и вздохнул с облегчением, обнаружив там свою любимую птицу по имени Рим, которая, к счастью, все еще кудахтала{52}.

Дворцовые интриги приводили римлян в восторг, равно как и взлет, а затем и внезапное падение императора Максимина. Когда пошел третий год его правления – вполне достаточный срок, чтобы появились несколько резных мраморных портретов и серия монет, отчеканенных с изображениями его «грозного подбородка и челюсти»{53}, – произошло убийство. В 238 г. группа недовольных преторианских стражей, которые не могли примириться с его радикальными реформами, выманила императора и его сына из их походного шатра. Геродиан, единственный современник, рассказывающий об этом убийстве, торопливо описывает произошедшее только для того, чтобы сказать, что окровавленные трупы императора и его сына «оставили в пищу собакам и птицам»{54}. Голову Максимина отправили в Рим, где сенаторы уже занимались подбором кандидата на освободившееся место. После подозрительно скорых размышлений они объявили о своем выборе: претендентом на императорский титул был назван всеми любимый отпрыск землевладельцев по имени Гордиан, которому в то время было около восьмидесяти лет. Этот выбор ознаменовал собой резкое возвращение к традиционным устоям Рима и, должно быть, показался многим сенаторам вернейшим средством аннулировать реформу Каракаллы, которая перевернула их комфортную жизнь с ног на голову и поставила под вопрос их представления о Romanitas.

В последующие десятилетия решимость римского народа подверглась серьезным испытаниям: определить, что значит быть римлянином, становилось все труднее. Череда политических взлетов и падений сказалась и на обычных гражданах. И пока город Рим отмечал свой тысячный день рождения, в его прошлом и будущем таились десятки политических убийств. Вскоре после этой даты, когда правительство провозгласило общественный религиозный праздник для сплочения граждан, община христиан, которые считали, что Священное Писание прямо запрещает им участвовать в этом действе, отказалась присутствовать на торжестве, а некоторые епископы воспользовались моментом ради собственной выгоды. Они открыто заявляли о «религиозном преследовании» и стали настраивать против правительства самых ярых членов своих общин. Независимо от того, чем было мотивировано стремление Каракаллы к единству – практическими соображениями или идеализмом, – оно привело к обострению глубоких разногласий среди римского народа.

В эти трудные годы правительство Рима по ряду причин в конце концов отказалось от Дакии. Бушевавшая в регионе золотая лихорадка сошла на нет. Маршруты в горные города и обратно стали слишком ненадежными, а обеспечивать логистику в областях за рекой оказалось чересчур рискованным и сложным делом. Обеспечение безопасности римлян считалось одной из самых важных забот римского императора, и к концу III в. необходимость покинуть Дакию явно перевесила доводы в пользу обратного решения. В городах к северу от реки вспыхнули столкновения между римлянами и местными племенами, жившими на периферии римских владений. Один римский император по имени Деций, который организовал туда экспедицию, был смертельно ранен стрелой{55} и умер в Дакии в 250-х гг. Правители добывали себе все новые и новые военные титулы – Alammanicus («победитель алеманнов»), Germanicus («победитель германцев»), Gothicus («победитель готов»), – и каждый титул занимал место рядом с их именами, подобно тому как спортивные трофеи занимают места на полках атлетов. Но нестабильное положение на границах убедило политиков, что удерживать Дакию слишком хлопотно.

В 275 г., через сорок лет после того, как Максимин был провозглашен императором, государство отказалось от надежды, «что провинцию можно сохранить»{56}, и отдало армии приказ вывезти всех римских граждан из Дакии. Больше не будет ни местных советов, ни судей, ни правовой защиты – завещаний, актов и тому подобного – для всех, кто живет на земле к северу от реки. Линии, которые когда-то с осторожностью рисовали картографы, теперь стерлись. Граница Рима будет проведена по реке Дунай.

Император Аврелиан, правивший в 270-х гг., взял на себя трудную задачу – рассказать римскому народу о политических переменах. Римляне бежали. Строители двинулись на юг и воздвигли огороженные поселки в нескольких минутах ходьбы от реки. Многие из них носили очаровательно обезличенные латинские названия – например, город Ad Salices, что означало «У ив»[9]. В этих поселениях римляне чувствовали себя в большей безопасности.

Северный берег реки по приказу римского правительства покинули рабочие, основные налогоплательщики в лице богатых горожан сбежали. Некогда процветавшие центральные улицы пришли в упадок. Никакое собрание местных жителей, даже хорошо организованное, не могло сравниться с Римом по уровню финансовых вложений в городскую инфраструктуру. Годы забвения превратили дакийские города в руины. К началу IV в. трава, сорняки и цветы заполнили собой заброшенные дома и лавки. К концу века холмистые участки земли – от Карпатских гор до холмов Трансильвании и побережья Черного моря – вновь пережили расцвет, поскольку коренные жители, к которым присоединились новые поселенцы, которых называли готами, обосновались в этих деревнях и сделали их своим домом.

Как бы выглядела жизнь Алариха, если бы римляне поддержали это начинание, приветствуя иностранцев с той стороны Дуная? Распалась бы Римская империя так же стремительно, как это произошло в реальности, когда в 476 г. она раскололась на ряд независимых территорий? Если бы Аларих родился на двести лет раньше на том же самом месте, он, вероятно, стал бы гражданином Рима. Если бы была соблюдена эта небольшая формальность, его жизнь могла бы сложиться совсем иначе. Он мог бы пойти по стопам Максимина, добиться внимания императора и даже заполучить такой же титул. Тогда история готов была бы вплетена в пестрый узор под названием Romanitas. Но этого не произошло.

Глава 3

Украденное детство

Размеренная речь приводит к великой мудрости{57}.

ЕВРИПИД

Дед и бабка Алариха, вероятно, помнили день, когда римское правительство объявило их реку территорией военного значения. Понять их переживания нам помогает рассказ Иордана о том, как готы заселили землю, которую они назвали Готией[10]. Единственная книга об истории готов, сохранившаяся с древних времен, – исторический трактат Иордана «О происхождении и деяниях гетов» – читается как удивительная сказка со страшными ведьмами и мудрыми принцами, которые вызывают в воображении образы легендарных волшебных королевств. Книга позволяет читателю посмотреть на мир с точки зрения готов, завораживает и оставляет неизгладимое впечатление. История, которую она рассказывает, очаровывала любознательных читателей на протяжении всего Средневековья.

По словам Иордана, давным-давно в далекой от Средиземного моря стране готский король Бериг собрал разрозненную группу последователей на загадочном северном острове под названием Скандза, посадил их на три корабля и вместе с ними уплыл в неизвестность. Преодолев много миль, Бериг нашел для них новое пристанище на неведомой земле. Согласно готским легендам, они назвали этот временный дом Готискандза и жили там, пока не сменилось пять королей, прежде чем снова пуститься в дорогу, – по крайней мере, так гласит повествование{58}.

В конце концов обессиленные готы отправились в Ойум, где нашли утешение и радость в мычании коров и облике нетронутых плодородных полей. И когда мост, ведущий в Ойум, рухнул, едва они перешли по нему, готы расценили это как верный знак, что их странствия подошли к концу. Когда улеглась пыль, они обрели свою новую родину, причем многие поселения стояли у великой реки Дунай. Иордан ни разу не упоминает о том, что случилось со множеством даков, которые избежали плена и остались на своей земле после римских завоеваний в начале II в. Даже ученые не могут точно определить, почему они исчезли из исторических источников, но даки, очевидно, нашли некоторую выгоду в том, чтобы оставаться в тени.

Вероятно, готы пересказывали друг другу эти легенды на протяжении многих поколений и сотен лет, прежде чем они дошли до Иордана. Аларих, возможно, слышал в юности какую-то версию сказки о приключениях короля Берига. Судя по всему, эти сказания очаровывали как детей, так и их родителей, соединяя приземленную рутину жизни готов – охоту, рыбалку, приготовление пищи, торговлю – с их более возвышенным прошлым. Даже в IV в. сила повествования делала короля Берига достаточно близким, чтобы он казался настоящим, но вместе с тем и достаточно далеким, чтобы он оставался загадкой. Ничем не доказанное, но часто повторяемое утверждение о том, что готы пришли из Скандинавии, во многом связано с некритическим восприятием этих сказок. Никто до сих пор не знает, где находилась древняя Скандза.

Легенды о происхождении готов дразнили слушателей таинственными подробностями, но также выполняли важную культурную функцию. Они заполнили пробелы в истории народа готов интригующими, хотя и необоснованными утверждениями – например, идеей о том, что юный Аларих родился в семье, называемой Балты, или «Смелые»{59}. По словам Иордана, Балты были одной из богатых и знатных семей Готии. Рассказы Иордана о происхождении Алариха невозможно подтвердить или опровергнуть, но есть веские причины сомневаться в его словах. Иордан, несмотря на обширные познания и общение с другими готами, вложил в свои книги множество фантастических преданий и, к примеру, утверждал, что готы были в родстве с мифическими амазонками, или что готы сражались в Троянской войне, или что они были союзниками прославленного македонского завоевателя Александра. Ни одно из этих утверждений даже отдаленно не соответствует действительности.

Однако Иордан был не понаслышке знаком с топями, лесами и реками Готии, которую он описал как страну, окруженную «зыбкими болотами»[11]{60}. За годы, прошедшие с тех пор, археологи, геологи и ботаники добавили новых красок в описание Иордана. Время и погодные явления изменили дельту Дуная – как и многие другие величественные ландшафтные композиции, например скалы Дувра или Большой каньон. Резко выступающие пласты пород в устье реки – из красного, серого и белого известняка – рассказывают историю, восходящую к триасовому и юрскому периодам{61}. На правом берегу реки вырастают скалы высотой шестьсот-семьсот футов, а к северу, где они сходят на нет, тянется обширная чересполосица болот и полей, которые когда-то были усеяны полевыми цветами. Давным-давно Аларих был всего лишь мальчиком с зеленых лугов.

«Сообщества» растений{62} (если использовать эту милую метафору из биологии) можно было найти на обочине каждой дороги и на вершине каждого холма. Росшие вдоль рек ивы отбрасывали тени на густые заросли тростника и рогоза. На глади пресноводных прудов качались водяные лилии. На соленых болотах росла полынь, а вокруг раскинулись леса белых дубов и сосен. В древнем мире сосна была универсальным товаром: в дополнение к множеству привычных нужд, для которых ее мог применять умелый мастер, древесину можно было использовать как поверхность для письма. Известно, что древние обменивались письмами, записанными на сосновых табличках, и на них также были составлены многие контракты с трансильванских золотых приисков.

Иордан не был ботаником, но его записи до сих пор помогают оживить пейзаж. Он писал, что Готия была землей «удобнейших областей и подходящих мест»[12]{63}, среди которых был один укромный уголок с сентиментальным названием «Сосновый остров»{64}, где якобы стоял дом Балтов. За все эти годы неутомимые лесники, торговцы и солдаты вырубили деревья на древней родине Алариха, превратив некогда густые леса в топливо, строительный материал для новых зданий, доски для плотов и лодок. В результате первоначальное местоположение Соснового острова практически невозможно установить. Естественное изменение ландшафта Дуная, результат сотен лет разливов дельты и других перемен в окружающей среде, – то, что ученые называют изменяющейся геоморфологией реки, – также не позволяет обнаружить точное местоположение острова. Но в начале 2010-х гг. инициативной группе ученых из Румынии пришла в голову хорошая идея пробурить скважины в этой болотистой местности и поискать концентрированные следы пыльцы сосны, чтобы определить, где находилось старое поселение. Они обнаружили большие залежи пыльцы в неожиданном месте – на узком полуострове, который тянется к югу от устья реки и образует за ней широкий залив. Поскольку эта полоска покрытой лесом земли почти полностью окружена водой со всех сторон, ученые предполагают, что греческие мореплаватели, впервые побывавшие в этих краях, приняли ее за остров и что их ошибочное обозначение закрепилось во всех последующих местных наименованиях.

Каждый день в портах и гаванях Соснового острова можно было увидеть новые обветренные и загрубелые лица. Проникнуть в те скромные рыбацкие деревушки нам помогает археология. В Готии мужчины рыли землянки, чтобы укрыться со своими семьями от непогоды, а более предприимчивые готы добывали у моря известняк или рубили сосны, чтобы построить прочные хижины. Археологи нашли следы стен таких домов, заметили эти отверстия в земле и тщательно их исследовали. Дом родителей Алариха, должно быть, представлял собой неприхотливое жилище, где семья могла отдыхать по ночам или укрываться от дождя и ветра. Ничего похожего на роскошный особняк, даже если, как утверждает предание, Балты были богаты.

Повседневная жизнь в основном протекала на открытом воздухе, на глазах у остальных членов племени. Многие женщины в течение дня трудились у очага{65}, чтобы приготовить традиционные блюда, но также по деревням Готии расхаживали и свободолюбивые, покрытые татуировками авантюристки{66}. К временам юности Алариха поколения воинственных мужчин и женщин, живших бок о бок и деливших землю, подобно местному племени агафирсов, давно содержали лошадей и охотились в открытых степях, достигая даже Средней Азии. Они наносили на свою кожу иссиня-черные рисунки, а жало железной иглы было предметом гордости местных жителей и заставляло легковерных греков и римлян, подобных Плинию, недоумевать, зачем кому-то «делать надписи на собственном теле».

Жители Готии охотились, ловили рыбу, исследовали реки, валили деревья и занимались собирательством в «болотах и лесах»{67}, которые, как напоминал своим читателям Иордан, были важными центрами общественной жизни, заменявшими готам города. Именно пребывание на природе, вероятно, учило готских детей – как мальчиков, так и девочек – любознательности по отношению к себе и другим.

Готы времен Алариха переняли наследие многих из этих первопроходцев, чьи имена давно забылись{68}. Некоторые готы занимались астрологией. Другие были травниками, экспериментировали с природными свойствами растений, трав и деревьев Готии, таких как ивы, которые росли вблизи дома Алариха. Римляне называли иву латинским словом salix. Слово, которым ее называл Аларих, никогда не было записано, как и бóльшая часть устной литературы его народа. Полторы тысячи лет спустя немецкий ученый разработал синтетическое соединение, усилившее эффект, которым славились листья и кора ивы, – облегчение головных болей, снятие воспалений и ломоты. Он получил за это Нобелевскую премию[13]; салициловая кислота, которая содержится в коре ивы, является ключевым ингредиентом аспирина.

Воспитание детей у готов не было ограничено строгими формальностями: взрослые учили их во время прогулок по лесу и показывали, какой ручей «до середины пресен и годен для питья»{69}, по словам Иордана, а каких водоемов следует избегать. Во время рыбалки ребенок мог научиться обращаться с сетями и узнать, какие виды рыб обладают «отменным вкусом и лишены костей». Несомненно, это были хрящевые рыбы, водившиеся в этом регионе, такие как миноги, угри и акулы. Для взрослых время делилось на отрезки по дням пути от одной реки к другой. Можно с уверенностью сказать, что обучение детей проходило на открытом воздухе, а в роли учителей выступали родители и другие местные жители. В течение года взрослые могли учить своих сыновей и дочерей, как отличить изящную косулю от благородного оленя или как подкрасться к затаившейся лисе. Во время походов в далекие горы эти маленькие готы, возможно, столбенели от страха при виде стервятника с ужасающе широким размахом крыльев и узнавали, как отличить эту птицу от орла с его белым хвостом (благодаря работе зооархеологов кости этих хищников были обнаружены при раскопках на дунайском городище Дичин, недалеко от древних границ Готии){70}.

Дома, где пейзаж мог показаться обманчиво будничным и невыразительным, встретиться с природой можно было даже во время обычной прогулки. По улицам свободно прохаживались куры и гуси. В прудах Готии обитали утки, а у реки водились водяные полевки, бобры и ласки, чей визг, возможно, заставлял детей визжать в ответ. Кости всех этих животных были обнаружены в районе дельты Дуная. Многие из них сохранились только в виде фрагментов – челюстной кости или когтя, – но эти находки подтверждают и дополняют рассказы Иордана о повседневной жизни готов.

Примерно в то же время, когда родился Аларих, в 370-х гг., в одном из районов далеко вверх по течению реки произошла серия ужасных убийств. Эта земля находилась довольно далеко от Готии, у истоков Дуная, где река, по словам Иордана, «извергалась с сильным шумом»{71}. Народ, на который обрушилась напасть, назывался алеманнами, но слухи об этом происшествии, вероятно, дошли и до Готии.

В течение нескольких ночей некоторые из лучших алеманнских юношей были убиты во сне и обезглавлены, а их трупы оставили гнить возле их хижин и палаток. Каждое утро члены племени узнавали неутешительные новости: было найдено еще одно тело. Ситуация лишь ухудшалась: однажды без вести пропал сын вождя, и подозрения пали на римлян, живших в окрестностях. Вскоре тайна была раскрыта: ко всеобщему удивлению выяснилось, что преступником оказался недовольный член племени по имени Хариеттон{72}. Утверждалось, что он «возвышался над всеми» и его гнев «соответствовал его размерам». По словам римских авторов, задокументировавших убийства, Хариеттон убил своих соплеменников, чтобы наказать их за нежелание идти на компромисс с римским правительством. В отчаянии он даже похитил сына вождя, чтобы использовать его в качестве пешки во время переговоров[14].

Зная об этой череде убийств, легко представить, какой страх за своих детей должны были испытывать готские родители – страх перед чужаками, незнакомцами и безумцами. За пределами римской границы все деревни были сплоченными. Все знали привычки и лица друг друга. А когда ближе к ночи стихал скрип готских повозок, жители деревни снова встречались у костра, чтобы поужинать. Звук кифары вдыхал в лес новую жизнь, барды пели о короле Бериге, а люди делили друг с другом вечернюю трапезу{73}.

Спустя столетия рассказ Иордана об этих трапезах у огня сыграл весьма важную роль. Точно такие же чашки и тарелки – тускло-серые кубки и матово-медные блюдца – были обнаружены в раскопанных гробницах в центральной и восточной Румынии{74}, Молдове, а также в южных и центральных областях Украины[15]. Эти сосуды отличаются от римских своей уникальной и легко узнаваемой формой. И хотя некоторые из них своим внешним видом повторяют образцы римской керамики, химический состав глины, из которой они были изготовлены, позволяет без труда отличить их от изделий, которые производились в римских мастерских. По мере приближения к югу России и востоку Польши эти сосуды встречаются в археологической летописи все реже, и в целом они выглядят иначе, чем посуда, которую римские поселенцы принесли с собой в Дакию. Бóльшая часть этой керамики датируется IV или, в случае самых ранних образцов, III в.

На основании характера распространения керамических изделий и даты их изготовления археологи смогли приблизительно определить территориальные границы Готии при жизни Алариха. Конечно, ни одна граница не является непроницаемой, даже если она обнесена стенами и забором. И культурные произведения того или иного народа – например, керамика – редко остаются только по одну сторону границы, как бы аккуратно мы ее ни проводили. Некоторые из этих неказистых готских чашек, как известно археологам, действительно встречаются по ту сторону Дуная: иногда их можно обнаружить при раскопках римских поселений к югу от реки, что вызывает интерес у археологов, предполагающих, что сфера влияния готов простиралась за пределы их собственных политических владений. Присутствие готской керамики на римской земле фактически можно трактовать как признак активной торговли между готами и римлянами, как свидетельство общности их вкусов в оформлении кухонной посуды или же заключить, что это чашки и тарелки из обихода готов-одиночек и целых групп, которые переправились через реку. Не все эти готы были рабами или беженцами. На протяжении IV в. многие отправлялись на юг по собственному желанию.

В конце концов, что по-настоящему удивительно в довольно таинственном детстве Алариха, так это не то, что почти вся информация о нем была утеряна, а то, что юный Аларих вообще выжил. Множество охотников за головами, подобных Хариеттону, бродили по лесам возле его дома. И так же, как в старой Дакии, работорговцы таились у реки, в которой он плескался. В годы его юности междоусобные распри едва не уничтожили племя тервингов, к которому принадлежала семья Алариха, а гунны, внушавшие ужас кочевники из среднеазиатских степей, вторглись в северные границы Готии, потревожив даже города и общины далеко на востоке, вблизи Китая. В особенно тяжелый период конфликта отчаявшийся готский вождь племени грейтунгов, который не смог защитить свой народ от мародерствующих гуннов, покончил с собой от пережитого позора{75}.

Многие готские семьи как на севере, так и на юге в конце концов приняли решение покинуть свои дома. К 376 г. тысячи таких семей бежали из Готии в Рим. Как это было и с предыдущими поколениями иммигрантов, каждому из этих готов предстояло стать беженцем, profugus{76}. Это простое латинское слово, обычно обозначавшее странника, глубоко сидело в головах римлян, которые помнили его со школьных времен. Поэт Вергилий, этот непревзойденный рассказчик, живший в I в. до н. э., сделал это слово неотъемлемой частью римской идентичности, когда использовал его для описания героя Энея в своей эпической поэме «Энеида». Поколения школьников заучивали первые строки произведения Вергилия и запоминали, что основатели Рима были иммигрантами.

Тем не менее широко распространенная любовь к Вергилию вовсе не гарантировала, что римский народ ответит на беду, постигшую готов, с понимаем и сочувствием. Как в IV в. заметил один современник событий, Вергилий сказал, что Эней иммигрировал «по воле судьбы», fato. Без этой важной оговорки, объяснял Сервий, читатели могли бы дать главному герою поэмы неверную оценку и увидеть в нем опасного преступника или кровожадного захватчика – тем самым подразумевалось, что в Риме IV в. иммигрантов часто причисляли к обеим этим категориям.

Эта всеобщая враждебность может объяснить, почему, когда готы в 376 г. пересекли границу, не имея при себе достаточно денег для покупки еды или воды, что римляне считали «предметами первой необходимости»{77}, многие из них стали жертвами жителей пограничья, воспользовавшихся уязвимостью иммигрантов. В лагерях готам в качестве пищи продавали собачье мясо{78} и обещали дать еду получше, если они отдадут римлянам своих сыновей. В течение двадцати четырех месяцев эти оскорбления оставались без внимания правительства. По словам римлян, новые иммигранты вели себя как дикие животные, сбежавшие из клеток{79}. Готы были хорошими поварами и слугами, но почему они со своими повозками поселились на римской земле?

Деморализованным готским мужчинам, главам семейств, пришлось учиться осторожности. Радушные римские солдаты присылали им приглашения на ужин, якобы для укрепления товарищества, но приглашенные готы так и не возвращались домой после предполагаемой трапезы{80}. Насилие против иностранцев и даже убийства, одобряемые государством, стали уродливым пятном на повседневной жизни римлян. Устранить могли даже знатных иноземцев, если того требовали обстоятельства.

Готы не знали, что в эти же годы император Валент, опасаясь, что Армения, ключевой союзник Рима в борьбе против Персии, перейдет на сторону противника, приказал убить молодого армянского царя по имени Пап. За два года до того, как готы погрузились на лодки, чтобы пересечь Дунай, молодой надежде Армении пришлось спасать свою жизнь на самодельном плоту. Император пригласил Папа в римский город Тарс – якобы для того, чтобы убедить его занять более агрессивную позицию по отношению к их общим соседям-персам. На самом же деле император планировал его убить. Заподозрив Валента в измене, молодой армянин вместе со своей свитой бежал домой через сирийскую пустыню. Оказавшись в ловушке у реки Евфрат, они забрались в дома местных крестьян, добыли несколько матрасов и скрепили с надутыми мехами, чтобы сделать плавучую платформу. Пап переправился через реку и решил, что он в безопасности. Но он ошибся. Римские лазутчики, используя поддельное послание, заманили царя на «банкет», на котором его ожидали вино и «барабанщики, флейтисты, музыканты с арфами и трубачи». В самый разгар застолья римляне вышли, внутрь вошли наемники, и Пап был зарублен одним ударом топора, так что «вино из чаши [царя] смешалось с кровью, которая хлынула из его горла».

На дунайской границе взволнованные жители римских городов все чаще запирали свои ворота, когда видели оборванных готских матерей, которые вели детей на рынок. Иордан говорит, что некоторые родители-готы в это тяжелое время продавали своих детей в рабство, потому что приходили к выводу, что «лучше потерять свободу, чем жизнь»{81}. Один римлянин назвал торговлю людьми неоправданной с точки зрения морали. «Даже в глазах судей, замешанных в этом деле»{82}, полагал он, «столь же постыдные, сколь и неслыханные» деяния солдат нельзя было оправдать никакими мотивами. Но понимание приходило медленно.

Наконец вмешалось правительство Валента. Рим согласился устроить для беженцев раздачу еды и позволил некоторым из сотен тысяч новоприбывших занять свободные поля{83}. После его смерти христианские авторы хвалили императора за «сострадание»{84}. Но принятых мер оказалось недостаточно, чтобы справиться с непрекращавшимися бедствиями иммигрантов – голодом, рабством и смертями.

Новое несчастье не заставило себя ждать, когда примерно в том же году или в начале 377 г. пограничный патруль начал без разбора отнимать мальчиков-готов у их родителей. Правительство приняло решение проводить эту политику насильственного переселения, чтобы молодые готы росли, присягнув на верность ценностям своего нового дома{85}. План, придуманный императором Валентом, состоял в том, чтобы распределить готских детей «по разным городам, дабы удержать их, когда они станут взрослыми», от заговора, который, как опасались многие римляне, мог перерасти в «восстание». Согласно римским авторам, которые были современниками этих событий, данная политика распространялась на готских мальчиков от восьми до десяти лет – «тех людей, которые были слишком молоды для войны»{86}. Согласно обычной римской военной практике, многие из мальчиков постарше, вероятно, были зачислены в резервисты.

Готских мальчишек осматривали, переодевали и отсортировывали – обезличенная пограничная рутина мало отличалась от бесчеловечной дакийской работорговли колониальных времен. Фактически многие римские солдаты использовали общую неразбериху, чтобы обзавестись личными рабами. Они разделили между собой готских женщин и их плененных мужей и овладели незамужними готскими девушками. Сообщалось, что один римский солдат «был поражен ладным и красивым мальчиком», которого постигла иная участь, чем его сверстников, которых римское правительство считало «заложниками».

Вскоре обширные государственные ресурсы были брошены на реализацию политики пограничного размежевания. Чтобы проследить за исполнением программы по насильственному переселению, было создано римское представительство, специальный военный чиновник получал за это государственное жалованье. В качестве территории для расселения детей были выбраны изрезанные плоскогорья и города за Таврскими горами в римской Азии{87}. Детям готов пришлось попрощаться не только с родными местами, но и со своими родителями, бабушками и дедушками, братьями и сестрами. Насколько известно историкам, не велось никакой документации, чтобы установить личности детей или помочь им воссоединиться со своими семьями. На самом деле римское правительство, вполне вероятно, не хотело оставлять никаких следов. Это была целенаправленная жестокость. Многие родители-готы больше никогда не увидели своих сыновей.

В конце лета 378 г. теряющий хватку пятидесятилетний император Валент, намереваясь напасть на Армению и Персию, решил посетить дунайскую границу, чтобы разрешить назревающий кризис. Делегаты от готов попросили у него разрешения возделывать больше римских земель, так как считали, что это даст их семьям надежду на лучшее будущее. Но Валент был не в настроении торговаться. Земля, о которой они просили, принадлежала римлянам, и он ничем не мог им помочь. Когда стало ясно, что стороны не придут к соглашению, обиженные готы выстроили свои повозки в круг. Рим, в свою очередь, привел в боеготовность легионы. В начале августа на поле вблизи Адрианополя, недалеко от предместий восточной столицы[16], десятки тысяч римских и готских солдат сложили головы в жестоком сражении.

Вероятно, ночью 9 августа 378 г. измученный и усталый Валент спал, когда готские налетчики подожгли стоявший недалеко от поля битвы крестьянский дом, где он остановился. Объятая пламенем, крыша дома обрушилась. По одной из версий, император погиб в огне{88}. Иордан опровергает эту точку зрения, говоря, что в действительности Валент еще накануне был повержен на поле боя. Но, будучи готом, историк вполне мог сознательно изложить другую версию событий, чтобы оправдать свой народ{89}. История об убийстве путем поджога под покровом ночи, казалось, подтверждала самые страшные опасения римлян по поводу готов – это и стало трагическим итогом битвы при Адрианополе. Эти люди, говорили себе римляне, были настоящими дикарями.

Не прошло и года с момента разлуки с родителями, а готские юноши уже были мертвы. После жестокого убийства в крестьянском доме стойкие сомнения в пользе программы убедили главного римского чиновника Юлия по собственной инициативе положить ей – и самим готам – конец{90}. Он приказал представителям Рима в Малой Азии созвать публичное собрание. Было дано заведомо ложное обещание оказать готским юношам материальную помощь. Городским советам поручили собрать детей беженцев в одном месте. Юлий распорядился, чтобы «на крышах домов у соответствующих рынков» разместились лучники. И когда юношей вывели на обозрение, их просто перестреляли одного за другим.

В единственном сохранившемся готском источнике, который написан Иорданом, эта история не описывается, но римляне, которые узнали о расправе над готскими юношами, никогда о ней не забывали. Античный автор, который дает наиболее полные сведения о трагедии – историк Зосим, – писал свои работы уже после смерти Алариха. Откровенный поборник порядков старой империи, Зосим жил в начале VI в., в эпоху политической нестабильности и торжества христианства, он был радикальным ревизионистом и романтизировал более раннюю историю Римской империи – время компетентных правителей, стабильного государственного устройства и религиозной терпимости. Разочарованный реалиями своего времени, он написал работу под названием «Новая история», в которой резко обличал пороки империи. В своем сочинении он оплакивал потерю римских владений и жестко критиковал христианских правителей за их религиозный фанатизм.

Скептики утверждают, что ни один автор, живший спустя два столетия после этих событий, не мог в полной мере описать то, что произошло во время пограничного конфликта 370-х гг. Зосим действительно не был очевидцем тех событий. Более того, известия о произошедших в те дни зверствах практически не нашли отражения в записях современников, а это значит, что Зосим мог додумать некоторые детали. Даже Аммиан Марцеллин, авторитетный римский историк и наследник благородной традиции исторического повествования на латыни, заложенной Ливием и Тацитом, заставший годы юности Алариха и написавший в IV в. свой объемный труд, лишь вкратце коснулся этого эпизода{91}. Он похвалил «мудрую идею»{92} Юлия удерживать молодых чужеземцев в качестве заложников, но не сказал ничего о том дне, когда римские площади превратились в места массовой бойни.

Не вызывает удивления и сдержанность римских источников, предшествующих сочинению Зосима. Учитывая нежелание Рима вникать в затруднительное положение иностранцев, а также бесконечные насмешки над иммигрантами со стороны поэтов и писателей, вполне логично, что во времена Алариха римляне совершенно не хотели признавать произошедшую трагедию. Римские авторы часто заявляли, что ценят объективность, но обычно применяли это правило только в том случае, если это соответствовало их личным интересам и прославляло империю.

Зосим, напротив, был явным нарушителем традиций. Как историк, он решил вытащить на свет некоторые мрачные страницы прошлого своего народа, в то время как бóльшая часть его читателей предпочла бы, чтобы такие скандальные подробности оставались в тени. Его целью была провокация. В своей «Новой истории» он предложил римской публике VI в. иначе посмотреть на жизнь Римской империи: не только как на серию военных побед и культурных триумфов, но и как на череду политических неудач, упущенных возможностей и недобросовестных правителей.

Зосим писал для того, чтобы прошлое не было забыто. И, как и у прочих историков, у него были свои предубеждения и личные взгляды. Тем не менее он, похоже, также осознал кое-что, в чем с ним согласились бы его современные коллеги. История – не просто скучный перечень событий, которые нужно вывесить ровной линией, словно белье на веревке. Вопрос о том, каким люди помнят свое прошлое и почему они предпочитают забывать некоторые его моменты, имеет не меньшее значение.

По этой причине даже с учетом того, что Зосим жил позже событий, пришедшихся на детские годы Алариха, было бы несправедливо отвергать его выводы. Он мог обнаружить доказательства, которые намеренно игнорировались более ранними авторами, такими как Аммиан, или просто были им недоступны, – это могли быть частные письма, военные дневники или официальные меморандумы, которые сохранились к его времени, но, как и большинство таких письменных артефактов, до нас уже не дошли. Если это так, то вполне возможно, что Зосим ничего не приукрашивает, а является образцом объективности{93}. Он описывал, насколько хладнокровно и методично было спланировано истребление юношей: организаторы отправляли в Константинополь секретные доклады и клятвой обязали всех причастных «хранить тайну» об этом злодеянии. Вероятно, Зосиму удалось задокументировать событие, которое предыдущие поколения римлян сочли слишком болезненным, чтобы о нем писать. Зосим также сохранил для нас множество сведений о взрослой жизни Алариха, которые не подтверждены другими источниками, – но из этого не следует, что он был введен в заблуждение.

Аларих достиг совершеннолетия именно тогда, когда высокопоставленные политики намеревались предать смерти таких же готских юношей, как он сам; когда лишь немногие простые римляне готовы были признать преступления, которые происходили на их собственных границах, а образованные римляне то и дело называли представителей его народа дикарями. Тем не менее по какой-то необъяснимой причине готский мальчик с Соснового острова вообразил, что на другом берегу реки его ждет лучшее будущее.

Глава 4

Возможность

Все мы здесь приезжие, чужаки и изгнанники{94}.

ПЛУТАРХ

Граждане и чужестранцы из приграничных земель присоединялись к римской армии по многим причинам. Иногда по самым очевидным – из необходимости, как это было в случае со многими жившими на Дунае общинами, оказавшимися в тяжелой экономической ситуации. В хорошие времена гражданин из провинции или гот мог заниматься прибыльным делом, покупая или продавая янтарь, меха и шкуры во множестве римских торговых городов, расположенных на берегах рек, таких как грозная крепость Новиодун[17], чьи каменные стены возвышались над холмами. Солдаты наблюдали за берегом реки с высоких сторожевых башен. Под крутым откосом располагалась пристань для военных кораблей. Более состоятельные жители провинции часто избегали военной службы, предпочитая освоить одну из основных городских профессий.

Форт стоял недалеко от места, где жил Аларих, и в пору его детства многие готские охотники получали кое-какие деньги, относя свои шкуры на рынок, где им приходилось торговаться с римскими покупателями. Постоянно прибывающие и отплывающие корабли обеспечивали процветание Новиодуна на протяжении большей части IV в. Каждый день с холмов в дельте Дуная можно было услышать всплески весел и возгласы обращенных в рабство людей, которые гребли на кораблях, издалека прибывших в гавань по неспокойному морю. Судна с ящиками и кувшинами прибывали ежедневно, привезенные грузы «переправляли на речные баржи и перевозили в прибрежные города, чтобы солдаты получили свои припасы»{95}. К концу IV в. цепь фортов, подобных тому, что был в Новиодуне, растянулась вдоль Дуная: они стояли в таких местах, как Капидава, Суцидава, Ций, Бероя[18], которые располагались на территории современной Румынии. Грузовые корабли снабжали римских солдат на границе хлебом, маслом и вином, а также подпитывали местную экономику.

Но такое положение дел сохранялось недолго. Когда после убийства императора Валента у жителей этой области обострились опасения по поводу преступных деяний готов, многие портовые города закрыли свои пристани и рынки для торговцев из Готии, что в самые тяжелые годы минувших сражений поощряло и само римское правительство. Готов притесняли даже после окончания войны Валента. Так же поступали и римляне, жившие в деревнях недалеко от границы. Последние археологические исследования показали масштабы экономического упадка. В 2014 г., когда группа румынских рабочих начала строительство нового участка для пограничной полиции недалеко от того места, где стоял Новиодун, она обнаружила несколько обрушившихся кирпичных стен (строительство велось на южном берегу реки, на границе с южными областями Украины){96}. Работы прекратились, когда из котлована подняли тачки, полные осколков античной керамики. Строительная бригада наткнулась на римскую гончарную мастерскую. В ее больших печах были обожжены сотни, если не тысячи, светильников и сосудов, которыми могли пользоваться люди в окрестных деревнях недалеко от дома Алариха. Небольшая группа гончаров оказывала жителям региона не менее важные услуги, чем универмаг в маленьком городке.

Однако к концу IV в. ее печи остыли. Мастерская закрылась, и рабочие были вынуждены оставить свое ремесло.

В те годы Рим все еще был империей иммигрантов. Начиная с носителей греческого языка, в начале I в. прибывших в город в качестве наставников и учителей, и заканчивая архитекторами из Дамаска, которые построили некоторые из самых знаковых памятников римского мира во II в., Рим издавна притягивал к себе иностранцев. Не ко всем относились тепло. В этом контексте следует упомянуть и часто упускаемую из виду женщину-политика Зенобию Пальмирскую с Ближнего Востока, претендовавшую на титул Августы в III в. Когда сфера ее влияния распространилась за пределы Сирии и включила в себя Египет, потрясенные представители римской верхушки схватили «царицу» Зенобию, как они издевательски ее называли, и провели по улицам Рима, чтобы наказать за дерзость[19]. И все же гораздо чаще чужестранцам, которые хотели сделать себе имя, аплодировали, воздавали должное и вручали ценные награды.

Многие чужеземцы улучшили репутацию своих семей и сделали себе карьеру, поселившись внутри границ Римской империи: франки, армяне, вандалы, мавры, эфиопы и другие. Если они не были побеждены и обращены в рабство на войне, все мужчины и женщины, жившие в пределах территориальной границы империи, получали статус свободных людей. Они могли сами выбирать, где им жить, чем наслаждаться и как зарабатывать на жизнь, и это поддерживало общество в постоянном движении. Хотя общепринятым языком была латынь, многоязычие оставалось нормой во всем античном мире. Ключевые черты Romanitas возникли из этого разнообразия. Привилегии, образование, богатство и мечты каждого римлянина определяли все остальное.

Тем не менее положение чужестранцев в Риме всегда оставалось в той или иной степени шатким. Как до, так и после принятия закона Каракаллы о гражданстве переселенцы, беженцы и изгнанники встречали неоднозначный прием, куда бы они ни пошли. Плутарх, который говорил на греческом языке, много путешествовал и обладал прекрасной способностью видеть как восхитительное, так и пугающее в жизни людей, в своих биографиях и эссе описал некоторые трудности и проблемы, с которыми сталкивались в Риме иммигранты. Наиболее известен его труд «Сравнительные жизнеописания», который представляет собой серию биографических портретов древних государственных деятелей, как греков, так и римлян. Сочинение выстроено таким образом, чтобы читатель мог извлечь уроки из этого сопоставления. В конце I в. он также написал эссе «Об изгнании», в котором рассматривал затруднительное положение, в котором оказался, попав в новое окружение[20].

Вынужденная необходимость покинуть свой дом – это тяжелое испытание, которому нельзя подвергать ни одного человека, начинал свое сочинение Плутарх. Смена привычного географического положения, по его словам, причиняет несомненные страдания. Все восхищаются древними сочинителями, которые выражали эти ощущения в своих проникновенных стихах и музыке, признавал он. Но трудности, к счастью, никогда не длятся вечно, и обстоятельства нередко меняются к лучшему. Хороший повар умеет щепоткой «сладких и приятных» специй скрыть «отталкивающий» аромат «горького и острого» блюда{97}, а открытость иноземца к экспериментам и его готовность к творчеству составляют основной рецепт выживания в чужой стране. Кулинарное сравнение было особенно уместно для читателей Плутарха, поскольку, в конце концов, именно через еду многие римляне познакомились с культурами народов, живших за пределами имперских границ.

Сочинение Плутарха воспевало гражданские добродетели, такие как тяжелый труд и оптимизм, что побудило многих римских читателей сочувствовать alieni (распространенное латинское определение «чужаков»), с которыми они сталкивались. Примеры, выбранные Плутархом для того, чтобы показать всю боль, которую приносит вынужденное переселение, убедительно показывают, как важно сохранять настойчивость и проявлять радушие. Разве жители Афин в свое время не изгнали мифического героя Тесея из своей общины? Теперь афиняне поклоняются ему как покровителю города. И разве не выходец из Фракии[21] ввел в обиход Элевсинские мистерии, которые превратились в один из самых продолжительных религиозных праздников античного мира? Урок заключался в том, что люди отличаются невероятной способностью привыкать ко всему – «Нет места, способного отнять счастье», – но только если граждане и «чужаки» вместе трудятся ради общей цели.

«Узри в вышине тот бескрайний эфир, / Что в мягких объятьях сжимает наш мир, – говорил Плутарх, цитируя для своих читателей уже утерянную греческую пьесу. – То родины нашей граница лежит, / и нет здесь гостей, нет здесь чужих». Он утверждал, что любой недалекий провинциал, который достаточно глуп, чтобы утверждать, что луна лучше выглядит из Афин, чем из Коринфа, заслуживает насмешки. По мнению Плутарха, мир полон чудес, которые не знают географических границ, – идея, которую, несомненно, было легко проповедовать, будучи носителем греческого языка, другом императоров и римским гражданином.

Двести лет спустя, даже несмотря на все недостатки – наследие колониальной и агрессивной внешней политики, безнаказанную злобу по отношению к иностранцам в римских городах, – приезжий мог обосноваться в Римской империи, изучить то или иное ремесло, создать семью и вести достойную жизнь. Для этого порой достаточно было лишь небольшого клочка земли. Возможности, помноженные на терпение, равнялись счастью. К Средневековью эта формула вошла в поговорку: «Рим не в один день строился», – говорили люди{98}.

Амбициозные чужестранцы, как мужчины, так и женщины, чувствовали открывающиеся возможности. Чужестранец, переселившийся в империю в IV в., мог легально поехать куда угодно, заниматься любым ремеслом и стать кем угодно – хотя и был несколько ограничен в правах из-за отсутствия гражданства. У каждой римской провинции было свое неповторимое очарование и особенности: от климата до еды и карьерных возможностей. Обычные, естественные противоречия между местными провинциальными нравами и более глобальными тенденциями, охватывавшими весь бассейн Средиземного моря, толкали Римскую империю в интересном направлении. Интеллектуалы отправлялись на восток, в знаменитые города, которые славились своей культурой, такие как Афины, Антиохия и Александрия, где вели свои ученые беседы в тавернах, в которых заправляли сыновья местных землевладельцев. К IV в. предприимчивые жители побережья Северной Африки накапливали целые состояния, вкладывая средства в строительство печей, добывая и обрабатывая местную глину, а также производя керамические сосуды для вина и оливкового масла, которые затем развозили по всему Средиземноморью. Они постепенно наращивали производство и стали изготовлять целую линию товаров для дома, включая чашки, кухонные принадлежности и тарелки, выполненные в стиле, который археологи называют «африканская красная посуда» из-за маслянисто-оранжевого цвета изделий. Вскоре эти дельцы стали доминировать на римском рынке.

Учитывая огромные размеры империи, выбор дома для переселенца ограничивался только его мечтами и личными средствами. Римская империя 380-х гг., охватывавшая три континента, представляла собой раздробленный мир, состоявший из примерно ста двадцати небольших провинций, собранных в двенадцать диоцезов и сгруппированных в четыре префектуры. На каждом уровне администрирования требовались управленцы и сопровождавший их обширный штат помощников, которые выполняли отдельные мелкие задачи. Римская республика, основанная в 509 г. до н. э., никогда не имела такой разветвленной государственной структуры; не было ничего подобного и в империи до тех пор, пока император Диоклетиан не создал эту систему в конце III в., чтобы стабилизировать государство после полувека непримиримых и жестоких политических конфликтов. С новой административной структурой вернулась мирная передача власти, исчезли ужасы гражданских войн, и в сердцах римлян снова воцарилась уверенность в себе.

Жители Римской империи казались почти такими же разными, как и их вкусы. Сирийские купцы с риском отправлялись торговать на северные границы. Римлянин, исповедовавший иудейскую веру, управлял таможенным постом в Интерцизе на Дунае. Пожалуй, при такой повсеместной пестроте стереотипы были неизбежны. Отец императора Валента, чья семья происходила из центральных районов дунайского пограничья, часто хвастался победой в состязаниях силачей – древнем варианте перетягивания каната, – которую в молодости одержал в своей родной провинции Паннония; но римляне даже в лучшие дни считали этот северный угол своей империи дремучим и варварским краем{99}.

Культура в разных римских провинциях широко варьировалась буквально во всем: начиная с глубоко укоренившихся религиозных верований и заканчивая едой, которую подавали на столы местных жителей. Некоторые общины были известны своими богами – например, жители Газы поклонялись эксцентричному божеству по имени Марнас, покровителю урожаев; другие места славились вкусными блюдами, такими как всеми любимая соленая скумбрия из иберийских провинций. В некоторых римских кухнях бал правило оливковое масло, а в других coquus[22] не начинал готовить, не опустив в котел кусочек сливочного. Завораживающие портреты римского народа отражались даже на дне чаш, в которых плескались разнообразные напитки. Бытовало мнение, что римляне в Галлии, Египте, Лигурии и Лузитании наслаждались доброй cervesia{100}, или пивом; римляне в Италии и Греции – бокалом vinum, или вина. Животные тоже подчинялись прихотям своих двуногих соседей. Один современный историк как-то шутливо заметил, что до Иудейских войн свиньи в Иудее{101} «могли ожидать спокойной старости», потому что их мясо очень редко употребляли в пищу[23]. Когда римляне в 70 г. н. э. завоевали Иерусалим и разрушили Второй Храм, меню изменилось и в нем появилось много свинины.

Когда центры торговли на Дунае опустели, а производство местной керамики сошло на нет, к концу IV в. служба в римской армии стала самым привлекательным способом сделать карьеру на северной границе. В ее ряды вступали и готы, и римляне{102}.

Пограничные отряды империи были одновременно и стеной, и зеркалом: в лицах бдительных солдат отражались лица тех, кто жил на противоположной стороне. Римляне долгое время использовали конгломерат «верных союзников», или федератов (foederati), как их называли в терминологии латинского права, для охраны имперских границ. Для Рима это соглашение было выгодным с финансовой точки зрения: иностранцам можно было платить меньше, чем гражданам. Новобранцы получали жалованье монетами, но также приобретали и другие, нематериальные привилегии. Годы службы позволяли им познакомиться с жестоким миром политики: император, даже когда он не выходил на поле битвы, был главнокомандующим армией. Богачи из свиты императора, обладавшие нужными связями, давали этим солдатам полезные житейские уроки о том, какие качества и навыки нужно развивать, чтобы продвинуться по карьерной лестнице, что так ловко продемонстрировал император Максимин.

Дети, выросшие по обе стороны Дуная, всё это понимали. Уровень жизни здесь был ниже, чем в больших городах. У тех, кто родился у реки, возможности были ограниченны. Но, как было известно, юноши из сельской местности нередко становились отличными солдатами. Римские вербовщики отмечали их силу и рвение, а также готовность переносить различные тяготы. Их не пугала необходимость рыть канавы или носить тяжести, и, в отличие от изнеженных аристократов с побережья Средиземного моря, обитатели этих отдаленных земель не боялись испачкать руки. Благодаря приобретенному опыту в семейных ремеслах многие из них умели ковать железо, и, даже если у них не было навыков обработки металла, они, по крайней мере, были «выносливы к солнечному жару, не обращали внимания на ночную сырость, не знали бань, были чужды роскоши»{103}, как сказал римский военный историк IV в. Вегеций.

В одном из своих менее рассудительных замечаний Вегеций называет этих новобранцев «простодушными, довольствующимися малым»{104}. Но даже если он был слишком поверхностным в своей оценке, надо признать, что он искренне пытался сделать комплимент. Из жителей городов тоже получались прекрасные солдаты, но обычно им требовалось больше внимания. Им было нужно время, чтобы приспособиться к простой пище и неудобствам жизни в палатке: впервые столкнувшись с такими условиями, многие из них содрогались.

Солдатская жизнь приносила ощутимые выгоды, и для этого вовсе не обязательно было носить статус римского гражданина. Воинское жалованье – то, что римляне называли словом stipendium, – позволяло в целом достойно существовать и с лихвой покрывало расходы на житейские нужды. Новобранцы получали продовольствие и небольшие премии каждые пять лет от щедрот императора. Полное обеспечение солдата, включая жилье, еду, оружие и снаряжение, обходилось государству в двадцать пять или тридцать solidi[24] в год{105}. Невозможно определить актуальный эквивалент в современной валюте, но, даже если новобранец никогда не видел бóльшую часть этих золотых монет (которые в основном покрывали его накладные расходы), теоретически эта сумма могла оказаться вполне существенной.

На свободном рынке за четыре монеты можно было купить верблюда, а за три – книгу, настоящий предмет роскоши в обществе, где только десять процентов населения умели читать. Годовое жалованье пехотинца, каковым, вероятно, и был Аларих в самом начале своей военной карьеры, могло составлять пять золотых монет, что примерно равнялось 7045 nummi – более удобная форма валюты, использовавшаяся для повседневных расчетов. Эти деньги позволяли время от времени покупать хорошую пищу, когда солдатам разрешалось покинуть казармы. Стоимость заказа в таверне могла составлять от шести до четырнадцати nummi на человека, в зависимости от вкусовых предпочтений. За двадцать четыре nummi можно было до отвала наесться хлеба{106}, купить фунт мяса[25] и запить кувшином вина. В меру обильные вечерние посиделки обходились примерно в один процент от ежемесячного жалованья солдата-новобранца.

Мужчины, которых, как и Алариха, привлекала такая жизнь, основанная на строгой дисциплине, происходили из самых разных народностей. Армия была открыта для всех, и граждане Рима не были обязаны вступать в ее ряды. К IV в. в римских войсках служили многие выходцы с Дуная – не только готы, но и представители таких местных племен, как квады, маркоманы, тайфалы, аланы и свевы. По всей империи можно было наблюдать похожую динамику. Африканские мавры несли службу на границе с Сахарой, исавры – на юге Малой Азии, арабские солдаты – на аравийском пограничье. Даже в IV в. военнослужащие из числа иноземцев получали вполне щедрое вознаграждение, что компенсировало медленное продвижение по карьерной лестнице.

Римское законодательство обеспечивало этим мужчинам множество правовых гарантий при выходе на пенсию: предоставляло сельскохозяйственные инструменты, пахотную землю, налоговые льготы и медицинскую помощь. Согласно имперскому закону, утвержденному в начале IV в., пограничные воинские части на реке Дунай получали «те же привилегии [как конница и пехота] без различия, если они могли доказать, что оставили службу из-за ран, полученных в бою»{107}. Все ветераны – как чужеземцы, так и граждане – получали волов и семена различных зерновых культур, чтобы иметь возможность основать собственные фермы. Предоставленная им земля не облагалась налогами, а законы разрешали дополнительно освободить от налогового бремени отцов и матерей солдат, «если эти их родственники будут живы». Военнослужащим, многие из которых были главами готских семей, облегчение финансового бремени помогало удержаться на плаву к концу года. Все вышедшие в отставку солдаты получали равноценные государственные льготы, независимо от того, родились ли они за границей или были римскими гражданами, cives{108}.

Однако, когда Аларих пересек границу, он, в отличие от других переселенцев его возраста, не сразу стал искать римского вербовщика. Римские источники, обычно враждебно настроенные по отношению к Алариху, в данном случае помогают нам достаточно ясно реконструировать события, произошедшие в начале 390-х гг. В поэме, превозносящей сомнительные заслуги императора Гонория, Клавдиан – самый предвзятый автор своего времени и неофициальный рупор императора – рассказывает, что в 391 г. Аларих уже представлял угрозу, но был мало кому известен, прославившись лишь тем, что терроризировал жителей болотистых краев Южной Фракии: «Родом из-за фракийской границы, он не позволил вашему отцу, императору Феодосию, пересечь воды реки Марицы»{109}.

С тех пор как преемник Валента, император Феодосий, начал свое правление в Константинополе, дороги в Северной Македонии были наводнены людьми. Новый император уговорил давних соратников из римской Испании составить ему компанию в восточной столице, и сыновья его богатых друзей тоже отправились туда в поисках государственных должностей. Даже римская почтовая служба и ее вооруженные курьеры, доставлявшие корреспонденцию императора, вероятно, способствовали постоянному увеличению количества лошадей и экипажей на транспортных путях, протянувшихся через Балканы. Одновременно со всем этим, скорее всего, участились грабежи на дорогах – худший кошмар для любого путешественника.

И хотя понятно, почему искатели возможностей следовали за императором, менее очевидно то, почему они шли за Аларихом, мятежным двадцатилетним готским лидером. Тем не менее люди уже следовали за ним, и это явление, по словам древних, мало чем отличалось от того, как «магнит притягивает железо»{110}. Судя по всему, он был хорошим стратегом и переговорщиком. В 391 г. его небольшой отряд не единожды вторгался в римские владения, а затем скрывался среди лесов и болот. Если верить беглому описанию Клавдиана, люди Алариха с кинжалами у пояса готовились устроить засаду на проходящий мимо военный конвой, чтобы ограбить его, когда столкнулись с кавалькадой самого императора.

Случай на реке Марице – самый ранний из известных фактов о жизни Алариха, но решимость и самоотдача, которые он проявил в тот момент, снискали ему недобрую славу мятежника. К 392 г. конфликт между римлянами и готами начал затухать, и примерно в это же время Аларих поступил на службу в римскую армию.

Император Феодосий, недавно взошедший на престол, чтобы разделить власть с западным правителем, племянником Валента Грацианом, с момента своего назначения соправителем в 379 г. показал себя противником безжалостной пограничной политики своего предшественника. В качестве одного из своих первых решений на посту главы государства Феодосий установил дипломатические контакты с вождем готского племени тервингов, предложил ему нанести официальный визит и в конце концов лично встретил его в Константинополе. Римские граждане и приезжие наводнили обычно немноголюдные площади молодого города, чтобы стать свидетелями масштабного мероприятия. Корабли буквально заполонили Босфор. Вождь тервингов, которого готы наделили почетным титулом «судья», восхищался «приходом и уходом кораблей»{111} и «великолепными стенами города». Престарелый Атанарих прожил достаточно, чтобы помнить о войнах минувших дней, которые поставили его народ на грань уничтожения. В годы правления императора Валента отношения между римлянами и готами обострились, и поэтому гордый вождь, стоя у смертного одра своего отца, дал клятву никогда не ступать на римскую землю. Когда пришло время подписать договор с Римом, он заявил, что сделает это только в том случае, если стороны согласятся встретиться на деревянных плотах посреди Дуная. Теперь по приглашению Феодосия он явился в Константинополь с официальным государственным визитом.

По словам Иордана, который сообщает о торжественном событии, «судью» поразили как великодушие императора Феодосия, так и бесчисленные лица римлян. По словам судьи, толпы, состоящие из такого множества горожан столь разного происхождения, напоминали «пробивающиеся со всех сторон волны, объединенные в общий поток». Самое большое впечатление на вождя, продолжал Иордан, произвело то, что римское общество было настолько разнообразным в этническом, расовом и религиозном отношении, но в то же время столь единым, – превозносимый идеал, который многим готам казался не более чем мифом. «Вот я и вижу то, о чем часто слыхивал с недоверием», – поражался «судья». Через несколько месяцев готы присоединились к римской армии.

По некоторым подсчетам, к концу правления Феодосия на службу поступили более двадцати тысяч молодых готских мужчин, включая Алариха. Как и у всех новобранцев, их имена были написаны на щитах с указанием номера когорты и подразделения. Им остригли волосы, чтобы было удобнее носить шлемы; и если те, которые им выдали, оказывались слишком велики, им советовали купить паннонские колпаки, чтобы шлемы не болтались на головах. Затем их отправляли в лагерь.

Последовавшие за этим месяцы обучения азам военной службы, особенно для юноши вроде Алариха, который все больше и больше набирался уверенности в себе, должны были пройти так же легко, как годы игр в лесах Готии. Некоторые из наиболее банальных наставлений, которые ему и другим готам пришлось бы услышать от своих офицеров, – «Питье испорченной воды, подобно яду, вызывает у пьющих заразу»{112} – были в числе уроков, которые родители-готы, а также бабушки и дедушки регулярно преподавали своим сыновьям и дочерям. Аларих, вероятно, уже умел делать все, что требовали его наставники по строевой подготовке: бегать, прыгать, метать копья, перепрыгивать через лошадей и – без этого не обойтись – плавать. Солдатам приходилось переправляться через потоки вплавь во время «внезапных дождей или таяния снегов».

Занятия для новобранцев проводились дважды в день, утром и днем. На марше они таскали шестидесятифунтовые[26] мешки. Они упражнялись с утяжеленными мечами, которые усиливали удар, и метали утяжеленные копья, благодаря чему, как знал наставник, «возрастает сила рук и приобретаются опытность и навык в бросании копий». И если двадцатилетний Аларих хоть чем-то напоминал идеального новобранца из латинских текстов, он должен был прекрасно справляться со всеми этими задачами. Говорили, что образцовый римский солдат должен обладать «живыми глазами, прямой спиной, широкой грудью, мускулистыми плечами, крепкими руками, длинными пальцами»{113}. В отличие от пухлых гурманов из благородных сословий, он также должен отличаться «умеренным животом; задние части у него должны быть более худые, икры и ноги не чрезмерно толсты от мяса, но подобраны в крепкие узлы мышц». Низкий рост или большой вес всегда можно было как-то компенсировать. «Если ты увидишь все эти признаки в новобранце, – говорил Вегеций, – не гонись чрезмерно за ростом: больше пользы в сильных воинах, чем в высоких».

Место рождения не имело большого значения для римских полководцев IV в., как и талант. Даже если бы Аларих не был прирожденным солдатом, у него было все необходимое, чтобы освоить новый вид спорта или приучить тело к физической нагрузке. И у него была молодость, которую ценили военные. Как известно, солдатская наука «не только скорее, но и лучше усваивается» в юном возрасте{114}. Ни один вербовщик не любил рисковать рекрутскими костями и мышцами, которые «стали вялыми с возрастом». Что касается Алариха, то физические нагрузки, которые он перенес в течение этих месяцев, вероятно, по тяжести уступали только бремени исторических событий – в основном речь идет об убийстве императора Валента его соплеменниками, – которое он и его сослуживцы-готы были вынуждены нести. Тем не менее перед ним открывалась вполне реальная возможность не просто стать наемником-пехотинцем, а добиться чего-то большего.

В казармах римской армии начала 390-х гг. новобранец мог обнаружить головокружительное разнообразие ремесел. Там нашлось место кузнецам, мясникам и охотникам. Врачеватели и их обслуга оказывали помощь больным и раненым. Бригады плотников возводили хитроумные военные орудия – к примеру, платформы на колесах, прикрытые ветвями и окрашенные под деревья, которые можно было подкатить к городской стене, чтобы начать штурм. Одними из самых популярных людей в лагере были повара и пекари{115}, которых любили за кулинарные творения, особенно десерты, – искусство, которое иногда навлекало на них презрение со стороны не жаловавших комфорт командиров, считавших, что солдаты должны «довольствоваться сухарями»{116}. Бюджет нужно было свести, кладовые – заполнить, инвентарь – пересчитать. И если Аларих никогда раньше не пользовался стилусом, в армии он мог этому научиться.

Однако среди множества преимуществ, которые римская армия предоставляла новобранцам, одним из самых ценных было всестороннее, почти гуманистическое образование. Командиры давали солдатам как формальные, так и неформальные уроки географии, математики, инженерного дела, группового взаимодействия, решения проблем, а также помогали освоить новые языки – набор необходимых навыков для всех, кто хотел строить свое будущее в быстро меняющемся мире. Годы жизни под началом командиров и хмельные посиделки в придорожных трактирах также подарили менее обеспеченным людям то, о чем они, вероятно, никогда не мечтали, – сносное знание латыни.

Потребность в латыни, если не в греческом, была очевидна для многих проницательных чужеземцев: они быстро замечали, что без этих языков им будет трудно влиться в римское общество. Римляне уже давно привыкли воспринимать два классических языка как основу своей культуры, выражение человеческого достоинства и ключ к карьерным успехам. Родители считали, что будущее их сыновей и дочерей зависит от превосходного знания одного языка и умения по крайней мере сносно изъясняться на другом.

Они прививали эти ценности своим детям с раннего возраста, и не по годам развитые отпрыски преуспевали в изучении обоих языков – как, например, одиннадцатилетний римский мальчик по имени Квинт Сульпиций Максим{117}, который одержал победу в соревновании на знание греческого. Изображая Зевса, он продекламировал импровизированную поэму, в которой примерил на себя образ царя Олимпа, услышавшего известие о том, что Солнце по глупости одолжило свою колесницу смертному, а тот разбил ее. Выступление Квинта поразило его мать и отца проницательными и зрелыми рассуждениями о природе ответственности – в том числе и потому, что свою речь мальчик произнес на втором языке. Когда он умер – в возрасте одиннадцати лет, пяти месяцев и двенадцати дней, – его родители велели высечь текст отмеченной наградой поэмы на надгробной плите сына. Они установили ее на видном месте в Риме – на старой Соляной дороге, за Соляными воротами.

Три века спустя, когда Аларих проскакал мимо могилы юного Квинта, дети богатых родителей все еще изучали латынь и греческий, прокладывая свой путь к успеху. Но с практической точки зрения юному римлянину в IV в. также было необходимо знать другие языки – хотя бы на базовом уровне, чтобы общаться со своими соседями. Когда границы римского гражданства расширились, пунический язык стал регулярно звучать в общественных банях крупных мегаполисов Северной Африки, таких как Эль-Джем. Многие новые граждане римского Египта предпочитали общаться на коптском языке, чей алфавит сочетал греческие и египетские буквы для записи разговорного языка египтян. В крупные города пришли еврейский и арамейский языки, поскольку римские евреи построили величественные синагоги в Сардах и Остии. Готский язык можно было услышать на северо-восточной границе, а ранние формы арабского языка – на юго-восточной границе с Аравией, на землях набатеев. С таким огромным количеством произношений и диалектов Римская империя IV в. могла напоминать шумный зверинец, описанный сочинителями, – место, где «вой волков раздавался, львов рычащих раскаты, вепрей хрип и бычий мык, и гадов шипенье, хищный рев леопардов»{118}, как однажды написал живший в то время поэт Нонн. Большинство римлян общались друг с другом на греческом и латинском языках в рамках формальных встреч, но за пределами учебных комнат и залов судебных заседаний улицы становились, по выражению Нонна, «гремящей мешаниной звуков»{119}.

Римская образовательная система стремилась не прислушиваться к этим другим голосам, а заглушить их. Ко временам Алариха подобная ограничительная практика уже имела богатую историю. Роль школьных учителей, как метко выразился в прежние годы один чиновник, заключалась в том, чтобы охранять святость латыни, точно так же как римский император отвечал за предоставление гражданства{120}. В сознании римской элиты надлежащее владение языком было обязательным условием приема в политические и литературные круги высшего света.

В IV в. элите уже было трудно претендовать на культурное превосходство. Тем не менее родители – как римляне, так и переселенцы – побуждали своих детей изучать классические языки. «Грамота – важнейшее начало понимания»{121}, – наставлял один учитель, написав это предложение по-гречески в верхней части восковой таблички, чтобы ученик мог попрактиковаться в его переписывании. Семьи из Газы посылали своих сыновей в Александрию, чтобы они учились у многомудрых преподавателей естественных наук. Мальчики из нумидийского города Тагасте отправлялись в лощеный Карфаген – если, конечно, у них были деньги на обучение и они могли позволить себе путешествовать. Порой ученик метался «из Греции в Рим, из Рима в Константинополь, из одного города в другой, объезжая практически всю землю»{122}, чтобы продолжать свое образование. Без него шансы на успешную карьеру были равны нулю.

«Все искусства и всякий труд совершенствуются от ежедневного навыка и постоянного упражнения»{123} – так говорили во времена Алариха, и эта максима, несомненно, применима к изучению многих сбивающих с толку склонений и спряжений латинского и греческого языков. Однако не у каждого переселенца было время заниматься учебой или осваивать второй язык. Для этого приходилось выкраивать часы и без того полного событий дня. Два готских церковника в конце IV в. были настолько разочарованы изучением латыни, что составили список вопросов, адресовали их самому авторитетному знатоку языков, о котором они слышали, и передали папирус посланнику, указав в качестве пункта назначения Вифлеем{124}. Они молились, чтобы знаменитый преподаватель языка Иероним[27] дал им ответ[28].

Простой монах, поглощенный работой над новым переводом Библии, латинской Вульгатой[29], получил их письмо и прервал свою ученую деятельность ровно настолько, чтобы им ответить. Готы были озадачены некоторыми библейскими отрывками, значения которых в псалмах они не понимали, и Иероним восхитился их упорством в попытках разгадать смысл этих слов. «Кто поверил бы, что варварский язык гетов хочет выражать еврейскую истину и в ту пору, как греки нерадят о ней, даже оспаривают ее, – сама Германия прилежно изучает изречения Святого Духа?» – написал он им в ответ{125}.

Его снисходительность к готскому языку сочеталась с крайне невысоким мнением об их латыни. «Слово "вода" на латыни надлежит использовать во множественном числе и писать как aquae, а не как aqua в единственном числе»{126}, – отмечал Иероним в одной из нескольких грамматических правок, которые внес в исходный текст их послания. Он оставил готам множество исправлений, помечая ответы на их вопросы, в том числе ставя то asteriskos (звездочку), то obelos (кинжал), – знак работы внимательного редактора. И как же случилось, что они еще не знали разницы между именительным и винительным падежами? Критика, вероятно, задела бы их, но внимательность, с которой Иероним читал письмо церковников, была редкостью для римского учителя. Большинство чужеземцев, особенно те, кто занимался торговлей, никогда не получали таких детальных комментариев и вынуждены были осваивать иностранный язык, с трудом подхватывая новые фигуры речи во время случайных встреч на рынке или в местах поклонения.

Тем не менее ни один язык не получил в Риме официального статуса – вероятно, потому, что за это не выступил ни один римлянин, включая даже самых консервативных в культурном отношении и говоривших на латыни политиков. Но латынь на протяжении веков сохраняла положение главного языка Римской империи – в основном потому, что выполняла полезную общественную функцию. Для шестидесяти миллионов римлян она была основным инструментом официального общения – в залах правосудия, городских советах и военных лагерях – до тех пор, пока правительство в Константинополе в VI в. не заменило ее древнегреческим. В Западной Европе латынью продолжали пользоваться в судах, в коридорах власти и в учебных заведениях на протяжении всего Средневековья.

На успех и признание могли рассчитывать только те чужестранцы, у которых было достаточно времени, денег или амбиций, чтобы упражняться в классических языках, и к 380-м гг. в эту группу преуспевающих людей входили и известные готы. «Если бы многие из нашего народа могли подражать вашему порядочному поведению»{127}, – писал один епископ с востока империи готскому солдату-переселенцу по имени Модарис, пользовавшемуся авторитетом. Характер Модариса и его профессиональные качества произвели впечатление на этого упрямого римского священнослужителя, который признался, что стал по-новому смотреть на готских переселенцев. Модарис, как сказал епископ, показал ему, что «разница между римским гражданином и варваром – это вопрос тела, а не души». Комплимент был довольно сомнительным и не новым для того времени. Что действительно восхищало епископа, так это то, как Модарис развил свои языковые способности и впитал римские культурные обычаи, которые скрывали его готскую натуру, так что он перестал казаться таким уж диким варваром.

Выбор, который в те годы сделали переселенцы, был очень личным и мучительным, и ученые едва ли поймут, почему такие люди, как Модарис, прикладывали столько усилий, чтобы изучить чужой язык и культуру. Некоторые, вероятно, расценивали свои действия как первый шаг к получению гражданства, которое, как они считали, дарует им новый правитель. Однако эта мечта так и не осуществилась. На протяжении всей жизни Алариха статус римского гражданина могли получить только те, кто родился непосредственно в тех границах империи, которые были установлены во времена Каракаллы, а чтобы иммигранта признали римлянином, ему нужно было соответствовать негласным требованиям относительно норм языка, поведения и одежды. Эти косные устои были обузой как для граждан, так и для переселенцев, потому что, по словам одного современного историка, «чужеземец мог стать римским гражданином, только подражая ему во всем»{128}.

Для переселенцев это неписаное правило культурной ассимиляции становилось особенно безжалостной ловушкой. Хотя это правда, что иммигранты всегда могли поселиться где захотят и что римское правительство никогда не закрывало своих границ – даже после всплеска миграции во время дунайского кризиса 370-х гг., – физические характеристики человека («вопрос тела», по выражению епископа) определяли, будут ли его воспринимать как римлянина. После принятия закона Каракаллы достойное обращение с человеком в поздней империи всегда зависело от того, как он одет, как говорит и как себя ведет. Принятие переселенцев во времена Алариха на самом деле совершенно не было связано с терпимостью, отсутствием предубеждений или даже незыблемыми правовыми принципами. В его основе лежало самодовольное чувство римского культурного превосходства. Ничто не гарантировало чужестранцам, что их базовые права будут соблюдаться: в Риме в те времена существовали своды законов и периодически выходили императорские указы, но не было какой-либо формальной проработанной конституции. Если римскому гражданину, находившемуся в самом низу социальной лестницы, не нравилось, как чужеземец выглядит, говорит или ведет себя, то не было никаких способов предотвратить дискриминацию.

Чужестранцы находились во власти этих расовых и этнических структурных предубеждений и сильно из-за них страдали; даже солдаты чувствовали себя ущемленными в повседневных правах. В конце 380-х гг., когда Аларих приближался к совершеннолетнему возрасту, замешанное на ксенофобии происшествие потрясло мир римского спорта и привело к одному из самых громких публичных скандалов той эпохи. В величественном имперском городе Фессалоники, который в IV в. благодаря своему комфортному приморскому расположению стал излюбленной резиденцией императоров, военный чиновник иностранного происхождения по имени Бутерик[30] арестовал знаменитого местного атлета. Это был популярный в народе колесничий, имя которого не упоминается ни в одном из источников и которого бросили в тюрьму за ненадлежащие выпады, «порочащие честь трактирщика»[31]{129}.

Улицы обычно тихого имперского города, где дипломаты прогуливались со своими свитами, а государственные служащие поздравляли друг друга с заключением международных договоров, захлестнуло насилие: неистовые болельщики выплескивали свою ярость по поводу несправедливого, по их мнению, ареста их любимого атлета. Игры и скачки были отложены, пока обвиняемый офицер-чужеземец Бутерик находился под стражей в ожидании суда. Правовое обоснование ареста так и не установили, и Бутерик в конце концов погиб от рук толпы, прежде чем его дело было передано в суд{130}. Дабы без сантиментов продемонстрировать свою власть, римский император Феодосий собрал толпу из семи тысяч взбунтовавшихся горожан, как утверждает один античный автор, и казнил за нарушение римских законов. Тем не менее многие чужеземцы продолжали перебираться в Рим, чтобы начать новую жизнь, несмотря на ужас, который вызвало публичное убийство Бутерика.

«Великое всегда предлагается на волю слушателей»{131}, – говорили в то время в Риме. Но почему Аларих в конечном итоге выбрал солдатскую жизнь, никому не было ясно. Оттепель, наступившая в отношениях между готами и римскими властями в 390-х гг., помогает объяснить – по крайней мере частично – решение Алариха поступить на военную службу. Вербовщики, вероятно, были впечатлены его мускулами. Можно предположить, что Феодосия восхитил его ум. Чтобы устроить засаду на большой дороге, требовалась немалая хитрость. По правде говоря, стратегия Алариха напоминала предписания римских военных трактатов. «Пусть он [военачальник] устроит засаду, так чтобы этого никто не знал, при переправах через реки, у обрывов крутых гор, в узких проходах лесов, у трудно проходимых дорог через болота»{132}, – объяснял Вегеций в своем военном пособии. Аларих, дерзкий двадцатилетний гот, уже прошел это испытание, руководствуясь инстинктом. Парень явно подавал надежды.

Глава 5

Таинство обращения в веру

Природа создает нас свободными и не знающими оков; это мы сами связываем себя, ограничиваем, ограждаем, загоняем себя в тесные и грязные закутки{133}.

ПЛУТАРХ

Когда Аларих начинал проходить основную подготовку, Рим балансировал на грани гражданской войны: эксцентричные религиозные убеждения императора Феодосия и его авторитарное правление толкали общество к пропасти. Но радикализм того времени мог легко ускользнуть от внимания молодого готского солдата. Экономически благополучный, терпимый к другим культурам и в значительной степени независимый мир, которым была Римская империя 390-х гг., практически не проявлял внешних признаков кризиса.

В римском Колизее, источавшем затхлый дух трехсотлетней спортивной арены, несколько раз в неделю проводились кровавые игры и состязания. Парфенон, возведенный восемьсот лет назад, по-прежнему нерушимо стоял над Афинами, хотя технологии его постройки были практически каменным веком для многих римских туристов, которые стекались в Грецию, чтобы им полюбоваться. Пирамиды фараонов теперь оказались трофеями Цезаря. А там, где от легендарных сооружений остались лишь руины, – как, например, на Храмовой горе в Иерусалиме, которая со времен жестоких Иудейских войн I в. пребывала в запустении, – разбросанные древние валуны привлекали толпы христианских паломников с их странными взглядами. Мысли этих людей были прикованы к местам, которые они связывали с казнью, погребением и воскресением Иисуса.

Сплетни, ходившие о римском народе, – которые, вероятно, слышал Аларих – могли только усилить впечатление, что империя по-прежнему была раем для искателей удовольствий. В мире больших общественных бань не ведавшие страха хищники в человеческом обличье нарушали границы благопристойности, с ухмылкой поглядывая на каждую проходившую мимо женщину. «Милая Клеопатра!»{134} – бросали они египетским девушкам. «Дорогая Зенобия!» – окликали они уроженок Пальмиры, и каждое заезженное определение в своем пренебрежительном отношении к достоинству женщины ничем не отличалось от нахального базарного посвиста.

Римляне из высших слоев общества – как мужчины, так и женщины – бесстыдно искали внимания. Родители настолько волновались по поводу будущей карьеры детей, что подделывали свои родословные, чтобы укрепить репутацию семьи{135}. Города превратились в сцены для очень личных и слезливых драм. Стареющие любимицы высшего общества, оплакивающие свою потерянную молодость, закутывались в платья и гордо расхаживали по улицам, а за ними следовали легионы раболепных поклонников. Все в этой грустной труппе выглядели так, будто они «замыкают строй выступающей перед ними армии»{136}, как выразился самый резкий критик общественных устоев Рима IV в. Аммиан Марцеллин.

Он порицал коварных и заносчивых римлян, не имевших ни малейшего представления о скромности. «Где проходит ночная гулянка для избранных? – щебетали они. – Во сколько соседям обошелся ремонт дома?» Безраздельная одержимость собой наполняла каждый час их жизни. Римское общество конца IV в. было поглощено исключительно собственными заботами.

В заведениях высокой кухни на всеобщее обозрение выставляли весы, потому что хозяева думали, что будет любопытно продемонстрировать цены на рыбу, птиц и сонь[32], которых они купили. Таблички и стилусы стали новой утварью римского стола, их использовали для фиксирования веса и объема еды перед ее подачей; у гостей текла слюна, а хозяева что-то строчили. Аммиан жаловался, что подобная погоня за тщеславием не раз портила приятный вечер. У каждого был хотя бы один друг, который мог превратить славный обед в невыносимо скучную лекцию.

У римлян, живших в конце IV в., определенно было чувство юмора. «Сатиры», сборник стихотворений латинского поэта Ювенала, с их непристойными рассуждениями об этнических меньшинствах по-прежнему вызывали смех, хотя автор был более далек от той эпохи, чем Марк Твен от нашей. Однако любовь к этим старым классикам показывает, насколько римское общество застряло в своем развитии. Новые знания, новые языки и другой опыт в целом отвергались обществом. «Им следовало бы читать много различных сочинений», – ворчал Аммиан. Но мало кто из римлян разделял его мечты о более грамотном и образованном обществе.

Легкая беседа больше соответствовала римскому стилю. Римляне шутили о том, как тяжело преодолевать даже самые короткие расстояния в модной одежде в невыносимую жару. Простую прогулку на корабле по заливу называли «плаванием за золотым руном», прибегая к языку мифов, повествующих о путешествии эпического героя. Они безжалостно издевались над людьми с более низким уровнем жизни. Горожане сетовали, что не родились в далекой стране киммерийцев, если видели перед собой муху. Посетители бань не просто брали с собой дополнительную одежду, чтобы облачиться в нее после купания; они приносили целые гардеробы, несколько стопок ярких туник и мантий. Вся жизнь была искусством перевоплощения.

Но в погруженном в забвение и безразличие римском обществе ширились всевозможные трещины и расколы. Непреодолимые разногласия проявлялись в спорах между сенаторами в зале Римской курии, в нервозных сплетнях среди сверстников на гулянках и в напряженных перепалках незнакомцев на улице. В те годы все чаще возникали разговоры о языческом Риме и христианском Риме, о явной пропасти между богатым Римом и бедным Римом, Римом для граждан и Римом для переселенцев. Общественные настроения в конце IV в. были гораздо более поляризованными, чем в течение многих поколений до этого, хотя привилегированные сословия Римской империи сохраняли вполне комфортное положение.

Иной раз могло показаться, что каждая из ста двадцати римских провинций попала в один из двух лагерей: «голубой» Рим или «зеленый» Рим. Распад общественной ткани в империи можно проиллюстрировать на примере двух самых популярных команд, которые участвовали в гонках на колесницах, – «голубых» и «зеленых», – чьи болельщики погружали в хаос обычно спокойные центры городов своими печально известными погромами и хулиганством. «Гори там, гори здесь. Мы собьем с "зеленых" спесь, – раздавались их песнопения. – Поджигай, поджигай, "синим" спуску не давай»{137}.

Поборник морали, любитель классической истории и член британского парламента Эдуард Гиббон обнаружил в откровенных рассказах Аммиана многое, за что Рим можно было любить, и еще больше того, за что его следовало бы осуждать. В эпоху Гиббона, в XVIII в., многие авторы обличали разврат и упадок Римской империи, используя те же самые примеры. Дитя эпохи Просвещения, Гиббон считал иррациональные силы религии и варварства главными причинами, которые привели к окончательному краху Рима; он подкреплял свои доводы, пользуясь блестящим слогом и заражая их обличительной энергией, что до сих пор завоевывает сердца читателей. За столетия, прошедшие с тех пор, как Гиббон в 1776 г. опубликовал первый том своего пространного манифеста «История упадка и разрушения Римской империи», критики любой из мировых империй находили повод процитировать его аналитический труд.

Гиббон, как и плодовитый античный писатель Аммиан, на которого он равнялся, был проницательным критиком культуры, и его описания римской жизни во времена Алариха во многих случаях были абсолютно точными. Но при ближайшем рассмотрении можно заметить явный изъян в том, что Гиббон так доверчиво полагался на слова Аммиана, чтобы выставить Римскую империю IV в. в негативном свете. В книге «История упадка и разрушения Римской империи» Гиббон резюмирует события, которые освещал Аммиан, непосредственно перед тем, как начать собственный рассказ о нападении Алариха в августе 410 г., как если бы выдающийся историк описал римский народ в июне или июле того же года{138}. Но повествование Гиббона вводит в заблуждение и искажает наше понимание военной карьеры Алариха.

Аммиан составил свои занимательные описания римского народа в 370-х или 380-х гг. Если они соответствуют действительности, можно утверждать, что они изображают Римскую империю времен позднего отрочества Алариха и его первых лет в армии, пришедшихся на начало 390-х гг. Аларих вовсе не хотел разрушить то общество распутников, бабников и самовлюбленных сластолюбцев, которое описывает Аммиан, в чем пытается нас убедить Гиббон и на чем настаивали бы современные критики Римской империи. Этот мир был той самой империей, которую Аларих только что поклялся защищать. И нам придется поломать голову над загадкой этого его решения.

Хотя это трудно увидеть с расстояния в тысячи лет, Римская империя обладала и некоторыми достоинствами. Положение «Августа», независимо от родословной семьи отдельно взятого императора, его географического происхождения, а также от того, считался ли он язычником или христианином, определяла когорта соратников и сподвижников, которые помогали ему осуществлять управление империей. Чтобы римское государство эффективно выполняло свои функции, необходима была слаженная работа начальника имперской канцелярии, казначея священной сокровищницы, толкователя законов священного дворца и всех других официальных лиц. И недостатка в кандидатах на эти места не было.

Бюрократия играла существенную роль, и по большей части римляне, получавшие важные должности в таких быстро растущих городах, как Милан, Вьен в Галлии, Трир и Равенна, обладали по крайней мере минимальной квалификацией, а иногда и могли похвастаться большим опытом. Они в достаточной мере владели грамотой и письмом, чтобы обрабатывать письменные прошения от граждан империи и послания армянских и персидских дипломатов, навыками общения – чтобы обосновывать политику императора, а также азами бухгалтерии и права. Некоторым отлично удавалось распоряжаться расписанием императора, что было крайне желанным качеством для популярных политиков, которых засыпали просьбами о публичных выступлениях.

Ограниченное количество вакансий создавало жесткую конкуренцию среди соискателей, но также способствовало повсеместному росту уважения к государственной службе. Было важно поддерживать связи с коллегой, получившим назначение, занимавшим высокое положение другом или бывшим завсегдатаем кулуаров власти. Даже если кандидата отвергали, могла появиться другая возможность отличиться. Людям не нужно было занимать религиозную должность понтифика, или «священника» Рима, чтобы понимать важность наведения мостов (pontifex на латыни буквально означает «строитель мостов» – важная государственная должность в раннем Риме, городе, построенном на реке). Проще говоря, хотя империя была автократической, Рим никогда не был замкнутой системой, и это постоянное давление создавало возможности для гражданских и военных на всех уровнях власти. По этой же причине установилась почти священная связь между римским народом и его правителями. Успешных императоров приравнивали к богам. Такой человек удостаивался посмертного титула divus, если, конечно, он заслуживал подобного бессмертия. Тогда он оказывался в почетном пантеоне рядом с Юлием Цезарем, первым римлянином, получившим этот титул среди прочих громких заслуг за то, что он отстаивал экономическое благосостояние низшего класса.

В течение шестнадцати лет, которые Феодосий носил императорскую диадему, с 379 по 395 г., он использовал все доступные государю инструменты – законы, личные указы, мягкую силу, завуалированные угрозы и реальное физическое давление – для реализации своего представления о монолитном христианском государстве. И он безвозвратно изменил римское общество.

Будучи сыном солдата, он едва ли мечтал стать богом, и это не было тем идеалом, который христианская семья Феодосия могла поощрять. Римская Испания, где проживали родственники императора, отличалась богатством, а политика местных жителей мало интересовала. Деньги делали на оливках, винограде и лошадях. Испанские лошади были одними из самых быстрых в империи, их ценили даже на ипподроме в Константинополе. Отец Феодосия сделал многообещающую карьеру в армии: он сражался в Европе, Британии и Северной Африке, и его юный сын путешествовал вместе с ним{139}.

Солдаты уважали отца Феодосия. Он проявил себя как стойкий воин и настоящий лидер, не снимавший шлем даже знойным ливийским летом{140}. Но дворцовые завсегдатаи с подозрением смотрели на достижения Феодосия-старшего[33], и в 375 г. неизвестно по чьему приказу он был брошен в тюрьму в Карфагене и обезглавлен по воле государства. Хотя в то время считали, что его обвинили в измене, вряд ли это соответствует истине; более вероятно, что трусливый, но безжалостный противник подстроил все так, чтобы его быстро набиравший влияние соперник из провинции покинул сцену. Вскоре политикой занялся его сын. В этом нельзя быть уверенным, но вполне возможно, что он сделал это, намереваясь отомстить за смерть своего отца.

Обычно римляне хорошо знали, какие качества императора вызывали у них восхищение. Высоким политическим профессионализмом обладал тот, кто без устали путешествовал, искренне интересовался положением дел во множестве провинций и способствовал государственной стабильности – тому, что римляне называли securitas. Хороший император мог проявить твердость, когда это было необходимо, и возглавить армию на поле боя. По мнению Аммиана, достойный правитель должен обладать твердыми принципами, быть преданным общему благу в своих общественных обязанностях, распределении пищи и заботе о благосостоянии народа{141}. Обычные римляне тоже надеялись увидеть в своих императорах эти качества – и были рады, когда находили их.

Например, после извержения Везувия в 79 г. н. э. император Тит впечатлил многих тем, что проявил искреннее сочувствие, и его назвали вторым отцом жителей Помпеев, одного из городов, разрушенных вулканом. Он лично принимал семьи беженцев и обещал использовать ресурсы государства, чтобы им помочь. Языческий Рим не закрывал глаза на ключевые потребности своего народа.

Точно так же и в христианском Риме нравственные ориентиры императора продолжали играть важную роль. Безусловная щедрость по отношению к тем, кому не повезло, вызывала наибольшее восхищение, и это восприятие влияло на то, как членам императорской семьи надлежало вести себя на публике. Когда зимой 408 г. в Риме случился голод, вдова императора Грациана и его стареющая теща поспешили на помощь горожанам. Раздача продовольствия нуждающимся римлянам вызвала у народа глубокое уважение{142}. Обе женщины были христианками, но граждане всех конфессий оценивали поведение своих правителей по отношению к подданным именно по таким стандартам (неожиданные перебои с продовольствием, кстати, возникли по вине Алариха).

Заняв императорский престол в 379 г., Феодосий согласился переехать в Константинополь, быстро растущий город, расположенный на берегах Золотого Рога[34], в месте встречи двух континентов, на которые распространялась власть Римской империи. За четыре десятилетия до этого солдаты, сражавшиеся под началом императора Константина, помогли победоносному военачальнику построить вторую столицу Рима, ставшую живым памятником его военных достижений. Не страдавший от лишней скромности христианский владыка назвал город в честь себя и украсил его коллекцией старинных греческих и римских статуй, которую собрал во время путешествий. Величественные, но довольно пустые улицы и открытые площади города все еще хранили эти безделушки, когда тридцатидвухлетний император Феодосий вошел во дворец и принял командование восточной армией. Современники говорили, что Феодосий сделал это «как юноша, унаследовавший новое богатство»{143}. Ему тоже было суждено изменить облик Константинополя.

Все ждали, что новый император докажет, что способен управлять Римом в качестве помощника и партнера своего соправителя, императора Грациана – племянника Валента и человека, который возвел его на трон. Феодосий не только доказал это, но и быстро продемонстрировал два основных таланта успешного римского политика. Он оказался прирожденным оратором и проявлял искренний интерес к делам своих подданных. Alternos cum plebe iocos («Он обменивался шутками с народом»{144}), – говорили после одной из первых поездок императора на стадион. Более замкнутых, менее приветливых императоров критиковали за то, что во время игр они отвечали на корреспонденцию, едва поднимая головы от стилуса и дощечек.

В течение следующего десятилетия Феодосий добивался укрепления своей власти. После смерти первой жены, Флациллы, он вступил в брак с женщиной из семьи западного императора, а затем быстро подавил повстанческое движение, возглавляемое Магном Максимом[35], его политическим оппонентом с чрезмерными амбициями. Если оставить в стороне сражения, прежде не сталкивавшийся с серьезными вызовами император в те годы часто действовал принципиально – вплоть до того, что делал выговоры солдатам за их отвратительное обращение с беженцами. В 380-х гг. благодаря своей чуткости ему удалось предотвратить новую войну.

В 386 г. племя из Готии вступило в переговоры с пограничным патрулем и попросило разрешения переселиться в римские владения – настоящий транспортный кошмар для поселений по обе стороны реки. Стража известила их, что империя удовлетворит просьбу готов, и приказала им возвращаться ночью, когда, как они сказали, будет легче перейти границу. Ничего не подозревающие члены племени подождали, как было сказано, а затем на веслах в темноте добрались до середины Дуная, после чего римский пограничный патруль «подплыл к ним на больших и мощных кораблях с крепкими веслами и потопил всех, кого встретил на пути»{145}. Оставив трупы готов плыть по течению, римляне отправили выживших на торжище рабовладельцев.

Происшествие на границе возмутило Феодосия. Он поспешил загладить свою вину, освободив готских пленников и призвав в армию наиболее способных готских мужчин. Быстрое вмешательство императора предотвратило дипломатическую катастрофу, хотя на улицах Константинополя новости об этом инциденте преподносились совершенно иначе: относительно неопытный император использовал эти известия, чтобы продемонстрировать силу своей новой власти на поле боя. К концу того же года «встреча» с готами на Дунае была представлена публике как военная победа. Чтобы отметить это событие достойным памятным знаком, император распорядился привезти из Египта обелиск, которому было почти шестнадцать столетий и который первоначально был возведен в честь фараона Рамзеса II, и приказал своим слугам установить памятник из розового гранита в центре городского ипподрома – там, где его можно было видеть из окон дворца. В основании древнеегипетского памятника были изображены сцены посрамления чужеземцев, чтобы сохранить те события в памяти римского народа. Этот монумент будто бы наделял все более и более величественное правление Феодосия благословением фараона.

В Риме уже многое изменилось. Утопическое стремление к единству определило логику поступков императора и привело к очевидным достижениям, таким как подписание знаменательного договора с Персией, положившего конец десятилетиям вражды на восточных границах Рима. Но твердая вера в свои убеждения также побудила Феодосия преследовать все более несбыточные идеалы, которые разделяли и некоторые другие граждане империи. В начале своего пребывания на посту Феодосий, а также его единомышленники и соправители, Грациан и Валентиниан II, объявили о принятии закона, который сокращал финансирование общества весталок, – вероятно, так они рассчитывали положить конец этой организации. Сотни женщин всех возрастов были удостоены чести служить в закрытом жреческом сообществе, чья история насчитывала несколько веков и в чьи обязанности входила защита вечного огня – одна из немногих значимых ролей, которую влиятельные женщины могли играть в Риме. Хотя закон и не запрещал вступать в это сообщество, на практике он не позволял институту весталок продолжать свою миссию. В 380 г. императоры заявили, что отныне единственно допустимой религией для граждан Римской империи будет христианство.

Нетерпеливые церковники ускоряли исполнение этого радикального указа, требуя от своих прихожан, чтобы те дали официальную клятву веры, строго соблюдая установленные формулировки, которые были составлены за пятьдесят пять лет до того на собрании епископов в Никее, сопровождавшемся многочисленными спорами. Этот Никейский Символ веры смело заявлял об извечной природе бытия Иисуса – «света от света, Бога от Бога, рожденного, не сотворенного» – и предлагал христианам важные разъяснения относительно личности Сына Божьего. Но его принятие также означало резкую смену церковных устоев, которые на протяжении трех столетий не требовали ни от одного христианина такого подтверждения веры, не говоря уже о том, чтобы навязывать ее римлянам-язычникам. Дерзкий имперский закон, требующий от каждого римлянина признать, что Иисус и Бог «единосущны»», как говорилось в Никейском Символе веры, положил начало новому витку агрессивной политической борьбы за душу империи.

Через десять лет старые образы и ароматы языческого Рима – благовония, курившиеся на открытых алтарях, языческие жрецы, нарядно одетые для посещения величественных храмов, религиозные ритуалы, которые такие люди, как Цицерон и Вергилий, без сомнений назвали бы неотъемлемой частью римского образа жизни, – постепенно исчезли. По улицам городов теперь разгуливали религиозные фанатики. Культовые сооружения, потрясающие архитектурные памятники подвергались нападениям. В 388 г., после того как христиане сожгли синагогу в сирийском Каллиникуме, никто не был привлечен к ответственности; Феодосий не стал наказывать христиан, потому что они считались одними из самых верных его сторонников{146}.

Три года спустя группа воинствующих христиан – возможно, вдохновленных представлениями о том, что искоренение идолопоклонства приблизит возвращение Иисуса, – с топорами в руках ворвалась в чудесный храм Сераписа в Александрии, высокие колонны которого выходили на гавань Клеопатры. В 392 г., после того как единокровного брата Грациана, сменившего его на престоле, обнаружили повешенным во дворце, Феодосий укрепился в роли самого могущественного человека во всем Риме. Десятки тысяч римских граждан наблюдали, как волна религиозной ненависти накрыла их города и как христианство, насаждаемое государством, в те годы охватило империю в результате агрессивного переворота, направляемого Феодосием и осуществленного фанатиками. Римляне всех конфессий – язычники, евреи и христиане – чувствовали гнев и разочарование: их привычный мир рухнул.

Флавий Евгений казался именно тем человеком, вокруг которого могла сплотиться оппозиция. Популярный учитель латинского языка и знаток риторики, чья «высокая репутация в области красноречия»{147} принесла ему желанное положение начальника имперской канцелярии, Евгений приближался к пятидесяти годам и теоретически был идеальным символом борьбы против нарастающей волны христианского радикализма, потому что сам он был умеренным христианином. Хотя многие проповедники учили своих последователей видеть в дымящих римских алтарях не что иное, как прибежище языческих «демонов», Евгений воспринимал Священное Писание с долей разумного сомнения: очевидно, он находил мало практической ценности в его воинственных историях, таких как рассказы о праведных ангелах, сражающихся с демонами в книге Откровения Иоанна Богослова. Оставаясь христианином, Евгений не был склонен демонизировать своих соседей.

Рим в понимании Евгения всегда был обществом, где люди всех вероисповеданий могли поклоняться своим богам так, как им заблагорассудится. Примерно за три десятилетия до его рождения государство взяло христиан под свою защиту, и почти наверняка память о тех годах укрепила приверженность Евгения правовому принципу терпимости. Его учили ценить эти принципы и при необходимости их защищать. Ни один тиран, по мнению Евгения, не может навязывать всему народу свое узкое видение Romanitas и лишать римлян свободы религиозного выбора.

В 392 г., когда культурные конфликты обострились и трон Западной Римской империи освободился, высокопоставленный полководец из чужеземцев по имени Арбогаст при поддержке нескольких влиятельных сенаторов в Риме решил с помощью Евгения ослабить влияние все более деспотического правления Феодосия. Ученый муж согласился с их планом. Видные римляне из числа товарищей Евгения по ремеслу побеждали в спорах и хорошо владели письменной речью. Они разбирались в истории, литературе и искусстве. Но если в более ранние времена эти качества могли выделить кандидата на высокий пост и гарантировать ему определенный успех, то на беспощадной политической арене IV в. ни одно из них не имело значения. В мире Феодосия правили авантюристы, а Евгений всегда был осторожным книгочеем{148}.

Превосходное владение латинской грамматикой и способность к сочинительству, несмотря на весь опыт Евгения, едва ли могли помочь ему руководить быстро растущим народным движением, которое проходило поверх конфессиональных границ. Среди его качеств почти наверняка не было чего-то похожего на героизм, который Феодосий воспитал в себе за годы, проведенные в военных походах вместе с отцом; современники Евгения проницательно отмечали, что он «не приучен к шуму войны»{149}. Его репутация подверглась смертельному удару, когда римский сенат попросил его взять на себя роль соправителя Феодосия, а он робко написал в Константинополь и попросил разрешения разделить власть. Своевольный император согласился, сохранив иллюзию коллегиальности в условиях стремительно ускользающего взаимопонимания и непреодолимого раскола.

В течение следующих нескольких месяцев Евгений и разношерстная группа его сторонников все активнее выступали против политики Феодосия. Они не сомневались, что смогут настроить общественное мнение против самовластного императора: как они уверяли себя, на их стороне сама история. Принцип плюрализма оставался основой правовой системы империи на протяжении поколений и был закреплен в знаменитом указе. «Признали мы нужным… даровать христианам и всем людям, – провозгласили христианский император Константин и языческий император Лициний 13 июня 313 г., – свободу следовать той религии, какой каждый желает, дабы Божество на небесах могло быть милостиво и благосклонно к нам и ко всем находящимся под нашею властью»{150}. Конституционный указ императоров, совместно принятый в Милане и с тех пор носивший имя этого города, гарантировал легальный статус христианства, перечеркнув десятилетия подогреваемой государством дискриминации, но при этом защищал религиозные права всех людей, а не только христиан.

Успехи, достигнутые христианской общиной Рима благодаря Миланскому эдикту, не раз вызывали у толкователей бурные спекуляции на тему того, как христианство быстро увеличивало свое влияние в якобы враждебной языческой среде. Христианские авторы IV в., такие как епископ Евсевий Кесарийский, составитель «Церковной истории», которая охватывает период от казни Иисуса при императоре Тиберии до эпохи Константина, приложили немало усилий, чтобы показать, сколь неустанно христиане проповедовали свою веру и сколь непоколебимо были ей преданы. Хотя в более поздние времена набожные христиане стали объяснять принятие декрета о веротерпимости бескомпромиссным поведением своих предшественников, на самом деле причины резкой смены политического курса в Риме были более приземленными. Развитие ранней церкви в общем и целом направляли обыденные патриотические поступки, которые приносили пользу сообществу.

В I в., когда апостолы Иисуса передали своим ученикам первые устные предания о его жизни и распятии, сложилось новое поколение последователей христианства из самых разных социальных и экономических слоев. Собираясь в домах богатых спонсоров и полагаясь на состоятельных покровителей, которые предоставляли им жилье во время странствий, – таких как Присцилла и Аквила, Хлоя и Стефан, известных из писем Павла, – они создали свое разветвленное сообщество. Эти маленькие общины, в которые часто входила лишь небольшая горстка людей, располагались в крупных римских городах, таких как Фессалоники, Филиппы, Коринф и Эфес. Там эти люди, к ужасу более непреклонных последователей учения, таких как Павел, часто собирались вместе со своими согражданами во время языческих праздников, совершали жертвоприношения и устраивали совместные трапезы. Нередко они присягали на верность самым сомнительным древним установкам и ценностям. В нескольких посланиях, приписываемых Павлу, христианским женам было сказано повиноваться своим мужьям, детям – слушать своих родителей, а рабам – подчиняться своим хозяевам, во всех поступках соответствовать общепринятым стандартам патриархата, родительской власти и рабовладельческого строя, господствовавшим в то время{151}.

Ко II в., когда после сожжения Иерусалима в 70 г. н. э. между евреями и римлянами разверзалась непреодолимая пропасть, раннехристианские апологеты следующих поколений стали посещать еще больше разнообразных торжеств – например, чествования умерших римских императоров{152}. «Почитайте императора», – наставляло своих читателей библейское послание апостола Петра[36], и многие христиане так и поступали. К III в. некоторые христиане уже были настолько уверены в своем непоколебимом социальном статусе, что перестраивали дома и апартаменты под просторные храмы для богослужений – и тем самым вносили вклад в создание первых узнаваемых церковных зданий{153}. Богатство, связи и определенная степень продуманного риска привели этих бесстрашных христиан на главные улицы, где они сносили старые здания и строили новые храмы. За пятьдесят лет до того, как Константин и Лициний предоставили приверженцам христианства официальную защиту, признание этой религии уже стало обыденным явлением для многих городов.

В те же годы многие христиане в Риме подвергались бессмысленному и жестокому насилию. Они навсегда запомнили те трудные времена, когда верующие страдали за свои убеждения, когда члены их общины обвинялись в преступлениях, подвергались судебным преследованиям, а иногда и публичным казням. Жестокая дискриминация, порожденная римским невежеством и страхом, превратила многих христиан в героев: друзья и близкие прославляли их за непоколебимое бесстрашие и веру. Гораздо позже истории об этих martyres («свидетелях»), как называли таких мучеников по-гречески, превратились в фантастические легенды об эпохе повсеместных гонений, которым римляне якобы подвергали раннюю церковь. Но в первые 250 лет существования христианства все было иначе: далеко не каждый христианин в Риме сталкивался с угрозой открытого насилия, подвергался физической агрессии и ввязывался в публичные ссоры и противостояния. Многие находили утешение в Священном Писании – в отрывках, которые напоминали им, что нужно сопротивляться миру. «Зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме»{154}, – учило их Евангелие от Матфея. Другие христиане стремились воплотить в жизнь общепринятые гражданские добродетели, такие как philanthropia, как они выразились бы по-гречески, что означает «человеколюбие». Пользуясь изобразительным языком того времени, языческие художники выражали эту идею в образе заботливого пастыря, несущего овцу на своих плечах. Считалось, что мудрые, благородные, пекущиеся о народном благополучии императоры тоже соответствуют этому идеалу.

Когда в III в. христиане начали использовать этот образ в изображениях на стенах катакомб, гробниц и домов, такой выбор, должно быть, ошеломил упрямых римских традиционалистов – особенно тех, кто привык думать о христианах как об опасных религиозных фанатиках, чьи убеждения в корне противоречат римской цивилизации. Тем не менее с помощью образа «доброго пастыря» и других намеков на популярную культуру христиане исподволь создали собственное понимание Romanitas. Христианские авторы предпочитали умалчивать об этой стороне истории в своих повествованиях о ранней церкви и вместо этого рассказывали о нещадных гонениях, которым подвергалась их вера. Но стоическое самообладание, которое воплотилось в этих и другие патриотических образцах христианской истории, шаг за шагом прокладывало путь к терпимости.

Никто не мог предвидеть предстоящих трудных времен. Ответная реакция пришла быстро. Как бы ни возмущало культурных традиционалистов повсеместное присутствие христиан в общественной жизни, поддержка, которую те получали от языческого общества, вероятно, расстроила их еще больше. Всюду, куда бы ни посмотрели консервативные римляне, казалось, будто их устоявшийся образ жизни быстро исчезает. Поэтому вполне объяснимо, что в кодекс римского права вскоре проникли дискриминационные меры. Во время самых страшных преследований, с 303 по 311 г., почти через столетие после того, как Каракалла расширил рамки римского гражданства, фракция политиков использовала правовую систему, чтобы наказать христиан за их растущую, но, по мнению чиновников, неоправданную самоуверенность. Император Диоклетиан угрожал лишить христианских граждан Рима гражданских свобод, а в некоторых случаях – даже жизни, если они не откажутся от своих библий и не передадут государству церковную казну{155}. Посещение гражданских мероприятий, таких как языческие жертвоприношения, больше не было вопросом личной совести. Оно стало обязательным, как постановил император, и правительство грозило лишить всех христиан «их свободы», если они решат не подчиняться его воле.

Недалекий Диоклетиан издал свои агрессивные и деспотические указы в тот момент, когда гражданская война была обычным явлением, а имперский эксперимент Рима столкнулся с серьезными угрозами. Государь, умеющий эффективно решать проблемы, на сохранившихся портретах которого изображено лицо неутомимого, но, вероятно, загнанного в угол правителя, уже провел радикальную конституционную реформу в 284 г., объявив об учреждении двух должностей императоров. Каждый из них должен был проживать вне столицы и опираться на помощь двух близких помощников. Стремление к более тесному сотрудничеству и восстановление государственного контроля спасли империю от политического краха.

Будучи убежденным в том, что христианство представляет угрозу для Рима, и изо всех сил стараясь сохранить единство империи, Диоклетиан издал свои указы именно в эту напряженную эпоху. К этому времени римляне-язычники и римляне-христиане дружелюбно соседствовали друг с другом в течение вот уже почти трехсот лет, а жена и дочь Диоклетиана, Приска и Валерия, публично называли себя христианками. В результате жестокой политической кампании пострадало огромное количество римских христиан, и законы были впоследствии отменены мужем Валерии, зятем Диоклетиана язычником Галерием. В 311 г. он упразднил эдикты своего тестя и объявил, что христиане могут «снова стать христианами», не опасаясь репрессий. Но когда новый закон вот-вот должен был вступить в силу, Галерий умер. Его внезапная кончина привела к настоящему социальному кризису.

Двумя годами позже, в 313 г., веротерпимость будет окончательно и необратимо закреплена в Миланском эдикте. Евгений и его сторонники стремились поддержать благородный дух многовековой борьбы, которая привела к созданию закона Константина и Лициния.

Не все христиане разделяли их устремления. Во времена Феодосия радикальные христиане утверждали, что их вера все еще подвергается угнетению со стороны доминирующей языческой римской культуры. Они исступленно твердили, что страшный император Нерон восстанет из своей могилы и будет преследовать христиан точно так же, как он якобы делал это в I в. В Милане епископ Амвросий в своих проповедях рассказывал об ожесточенных дебатах в римском сенате и напомнил христианам, что они вовлечены в духовную войну против сил зла. Слушая его красочные апокалиптические поучения, многие христиане пришли к выводу, что ангелы борются с демонами за власть над империей и только император Феодосий заслуживает их безоговорочной поддержки.

Вопрос о том, как, когда и почему преимущественно языческое общество Рима превратилось в христианское, у многих ученых вызывает либо неуместное замешательство, либо чрезмерную доверчивость. В Древнем Риме решения императора могли повлечь за собой далекоидущие системные последствия. Император мог собрать армию для исполнения своего указа, распоряжаться магистратами и судами для преследования своих врагов, а также речами трибунов и риторов, чтобы донести свою волю народу. Императорский приказ был самым верным путем к осуществлению христианского переворота в обществе – именно этим и воспользовался Феодосий.

Христианские рассуждения о культуре, политике и ценностях – следы которых сохранились в проповедях, письмах и теологических трактатах, составленных в то время, – превратили публичное пространство в устрашающее место. Основываясь на собственном понимании библейских отрывков, в которых описывались условия второго пришествия Мессии, христиане потребовали, чтобы римское правительство запретило евреям восстанавливать храм в Иерусалиме. Церковники читали пугающие проповеди и доводили своих прихожан до нравственного исступления, убеждая в необходимости искоренить язычество вместе с его пороками. Больше всего они любили обличать жертвоприношения животных – практику, которую они требовали запретить еще со времен святого Павла, хотя она никак не мешала им проводить собственные религиозные обряды. Их навязчивые жалобы только по одному этому вопросу занимали римских политиков на протяжении почти трехсот лет. Другие христиане сочиняли ложные пророчества, основанные на сборнике широко известных языческих писаний под названием «Оракулы Сивилл», и делились ими с другими христианами, сея беспокойство по поводу грядущего нового века гонений.

Других христиан такие люди приводили в замешательство. Лактанций, христианин и наставник детей императора Константина, который на протяжении своей жизни не раз был свидетелем подобных оживленных споров, для описания таких фанатиков использовал простое латинское прилагательное в качестве существительного: deliri{156}. Они были «сумасшедшими».

Однако к тому времени, когда Евгений и Феодосий делили власть, риторика римских «сумасшедших» христиан угрожала свести на нет любые попытки достижения консенсуса. Сенаторы-христиане, которые договаривались о небольших компромиссах со своими языческими коллегами, были заклеймены как «отступники», отвернувшиеся от своей веры, – так решили члены церкви, которые присвоили себе право надзирать за поведением других политиков. Согласно церковному историку V в. по имени Созомен, самому Евгению во время этих нападок со стороны единоверцев сказали, что даже он не был «настоящим христианином», потому что защищал свободное право поклоняться языческим богам.

Христианская нетерпимость, распространяющаяся со скоростью лесного пожара, ознаменовала ошеломляющий исторический поворот, ведь всего четыре века назад именно языческое правительство казнило Иисуса за попытку восстания. Гиббон находил корни растущего фанатизма и узколобости в самой сути христианства – эта точка зрения, хотя она и ошибочна, была вполне понятна, учитывая общую интеллектуальную неприязнь эпохи Просвещения к религиозному иррационализму. На протяжении всей «Истории упадка и разрушения Римской империи» он подчеркивал недостатки христианства, предпочитал не замечать его искренних приверженцев и осуждал христианскую веру как лицемерную систему убеждений, фальшивую религию миролюбия, под поверхностью которой скрывается уродливый фанатизм. Но все общественные беды и пороки нельзя объяснять одной лишь религией, а христиане Римской империи, как известно, не позволяли легко вешать на себя ярлыки, как и христиане Готии.

Христианство, которое исповедовали Аларих и его последователи-готы, в одном, но важном отношении – буквально на йоту[37] – отличалось от того, во что верили многие христиане в Римской империи Феодосия. Самая маленькая из греческих букв вызвала всплеск богословских разногласий на Никейском соборе, одном из важнейших церковных собраний. Константин созвал его, чтобы определить, были ли Иисус и Бог «единосущны» (homos) или «подобосущны» (homoios). Но участники совета, в том числе Арий Александрийский, который предложил последнюю точку зрения, так и не пришли к согласию по этому вопросу. Когда они отложили принятие окончательного решения, присутствие одной-единственной буквы греческого алфавита в техническом термине создало глубокий раскол среди христиан, присутствовавших на встрече. К середине IV в. будут существовать уже два христианских Символа веры – католический, сформулированный в Никее, и второй, утвержденный в Римини, провозглашенный сторонниками Ария, – а также бесчисленные вариации религиозных таинств. Последствия этого раскола будут влиять на взаимоотношения церквей даже много веков спустя.

Противоречия проникли и через римско-готскую границу, появившись вместе с первыми христианскими миссионерами, прибывшими туда в годы после Никейского собора{157}. Среди них был и знаменитый римлянин, чье готское имя было Вульфила, или Маленький Волк[38]. Наладив диалог с готами, живя в их деревнях и приспособившись к местным обычаям, он тщательно выбрал наиболее подходящие графические варианты греческих и латинских букв, добавил к ним немного рун и разработал готский алфавит{158}. С его помощью он научил готов писать, сделал первый перевод христианской Библии на готский язык и благодаря этим усилиям приобрел славу готского Моисея{159}. Одной из наиболее радикальных его мер было исключение еврейской Книги Царей из своего перевода Библии на готский язык. Он опасался, что воинственное содержание этого сочинения может нанести непоправимый вред и без того некрепкому разуму готов, который «нуждался в обуздании своей агрессивности, а не в разжигании ее»[39]{160}.

В современном английском можно обнаружить слабые отголоски наречия, воплощенного в буквах Маленьким Волком. Готский язык принадлежит к германской языковой семье, и многие слова с готскими корнями находят близкие соответствия в скандинавских и западногерманских языках, к которым относится английский. Готским словом для обозначения входа – например, ворот – было daur (произносится приблизительно как английское door, «дверь»); а человек, которому было поручено охранять его, назывался daurawarda, «привратник» (по-английски дословно door warden). Дети из римской провинции, которые проживали недалеко от границы, хоть в целом и не славились высокими умственными способностями – о чем свидетельствует множество нелестных историй о скандалистах, хулиганах и дебоширах в латинской и греческой литературе, посвященной жизни на окраинах империи, – вероятно, все-таки переняли некоторые готские слова и познакомились с письменностью готов. Возможно, это помогало им и их родителям поддерживать повседневное общение с друзьями-чужеземцами и переселенцами.

Приход христианства в Готию не сразу разделил множество маленьких деревень и общин. Большинство готов обратились в арианство, основанное на учении Маленького Волка, но конфессиональный портрет общества, вероятно, оставался весьма пестрым. Католики тоже нашли в нем свое место – благочестивые мужчины и женщины, такие как Годда, Инна, Римма и Пинна, имена которых дошли до нас, хотя подробности их жизни не сохранились. Проблемы в городах Готии в те годы возникали из-за того, что многие из новообращенных были ярыми поборниками своей веры и бескомпромиссно отдавались ей – как, например, Савва Готский[40]. Ничем не примечательный выходец из малоизвестной готской семьи, чья благочестивая жизнь была описана вскоре после его ранней смерти, Савва был из тех радикальных христиан, под влияние которых так или иначе мог попасть Аларих. Проблемы Саввы начались, когда группа политических лидеров Готии посетила его языческую деревню, чтобы пообщаться с местными готами и разделить с ними трапезу. Когда подошло время и под сводами шатра, как и положено, расставили тарелки с мясом, жители деревни забеспокоились. Уже в течение некоторого времени, как они знали, один из них упорно отказывался есть мясо и любые части тел жертвенных животных. Старейшины опасались, что, если во время такого важного визита проявятся необычные гастрономические привычки Саввы, это может быть истолковано как оскорбление влиятельных сановников. Никто не хотел допустить подобную неловкость на таком важном для племени мероприятии.

Чтобы избежать неприятностей, готы-язычники придумали уловку. Они попросили повара приготовить еще одну порцию еды из мяса зверя, которого не приносили в жертву, и предложили Савве разделить с ними трапезу, притворившись, что это то же самое блюдо. Они тщательно продумали свой план, чтобы ни один гот на собрании племени не чувствовал себя изгоем просто потому, что придерживается иных религиозных убеждений.

Савва, который под воздействием Священного Писания воспринимал мир дуалистически – как место, где добро и зло непрестанно борются за души людей, – придерживался иных христианских ценностей. Он не опрокидывал столы во время трапезы, как поступил с менялами Иисус в Иерусалимском храме. Но он расстроил планы местной общины. «Человек, который ест это мясо, не может быть христианином»{161}, – заявил Савва, отвергая любую надежду на компромисс. Старейшины выгнали его из деревни. На их языке они могли бы сказать, что Савва вел себя как dwala, «дурак».

Согласно легенде, готские дружинники затем ездили из деревни в деревню, сжигая траву за пределами городов и пугая жителей звуками приближающихся повозок, пока не выследили Савву. Инквизиторы[41] нашли его в доме священника, заковали в кандалы и пытали: в какой-то момент его ударили тяжелой дубиной в грудь, словно солдаты, яростно штурмующие городские ворота. Когда он уже буквально истекал кровью, ослушника повели к реке Бузэу, где Савва узрел последнее видение. «Там, на другом берегу реки, я вижу то, чего не видите вы, – сказал он, когда похитители уже были готовы с ним разделаться. – Во славе стоят все святые, явившиеся принять меня»{162}. Готы опустили своего соплеменника в мутную воду и держали его за шею, пока он не перестал дышать. Тело Саввы бросили гнить возле заводи.

В последующие несколько десятилетий, когда христиане в Риме спорили о гибкости своей веры, отношение к истории смерти Саввы стало лакмусовой бумажкой среди готов-христиан и язычников. В окружении блюд с вареной дичью и витавшего в воздухе запаха бульона готы размышляли над выбором, который привел к трагическому концу Саввы{163}. Христианские апологеты почитали и превозносили его. Они настаивали, что он был «сдержанным, умеренным во всем, не притрагивался к женщине, придерживался воздержания, соблюдал все посты, усердно молился, был чужд тщеславию и являл собою добрый пример»{164}. Но другие готы, включая христиан, могли счесть его угрозой, а сам Аларих, как известно, в вопросах веры не следовал примеру Саввы.

Новообращенные готы соединили христианское учение с теми практиками, которые были им хорошо знакомы, и в результате возникла их собственная уникальная религия. Все больше и больше готов оседало в Римской империи, и постепенно их готовность адаптироваться к новому окружению стала вызывать замечания со стороны критиков, которые называли это формой расчетливого обмана. Один римлянин, Евнапий из Сард, предвзято относился к вере переселенцев:

Каждое племя принесло из дома свои исконные предметы поклонения вместе со своими жрецами и жрицами, но они хранили глубокое и непроницаемое молчание об этих вещах и ни слова не говорили о своих таинствах… [Более того] все они называли себя христианами, а некоторые из них изображали из себя христианских епископов. И, облачив таких людей в это почтенное одеяние, с истинно лисьей хитростью вывели их вперед…

Варвары использовали эти уловки, чтобы обмануть римлян, поскольку проницательно заметили, что все это пользуется среди них уважением, тогда как в остальное время под покровом глубочайшей секретности они с благородными и честными намерениями поклонялись своим исконным святыням. Несмотря на все происходящее, римляне впали в такую глупость, что даже те, кто казались разумными людьми, были полностью убеждены, что [эти варварские племена] – подлинные христиане и соблюдают все христианские обряды{165}.

Неизвестно, насколько широко эти подозрения, высказанные Евнапием, были распространены среди других римлян, но опасения, что готы использовали религию как «выдумку и небылицу, чтобы обмануть своих врагов»{166}, подобно грекам, спрятавшимся в нутре деревянного коня, во многом были результатом истерии, охватившей римское общество.

Христианские «сумасшедшие» в Риме в те годы часто читали проповеди о мнимой чистоте ранней церкви, утверждая, что их вера чудесным образом вышла из языческого окружения незапятнанной.

Эти заявления набожных церковников основывались скорее на вере, чем на фактах: они поддерживали однобокий взгляд на христианскую историю – сепаратистский и глубоко воинственный в самой своей сути. Случаи, когда христиане до или после Константина шли на компромисс или принимали непростые решения в публичной сфере, никак не укладывались в их строгие нормы поведения. Неудивительно, что средневековая церковь обычно игнорировала более сложные аспекты христианской истории. Но к IV в. уже невозможно было отделить раннее христианство от хаоса окружавшей его римской действительности: не было той чистой первоначальной церкви, которую христиане могли бы поднять на постамент.

В тех версиях христианства, которые исповедовали готы и римляне, переплетались учение Иисуса, библейские истории, разнообразные толкования проповедников, а также единственные в своем роде обычаи и верования того или иного социального окружения. Хотя римская паства читала Pater Noster («Отче наш»), а готская – Atta Unsar, молитву, сохранившуюся в виде перевода, выполненного Маленьким Волком, прямо под каменистой почвой Рима в IV в. таились прочные узы веры{167}.

В ноябре 393 г. Феодосий дал всем умеренным верующим официальный повод для беспокойства, поставив вне закона почти все аспекты языческих культов{168}. Император объявил, что под угрозой ареста больше нельзя будет зажигать свечи в языческом святилище, оставлять медовые пироги для духов умерших ни на публике, ни у себя дома. Уже в V в. христиане провозгласили эти радикальные нововведения долгожданным триумфом своей религии. Многие глубоко набожные люди – в том числе Сократ Константинопольский, Созомен, Руфин и Феодорит – написали популярные (и глубоко предвзятые) работы по истории церкви, которые учили других христиан рассматривать успехи своей веры в те годы как предопределенный Богом поворотный момент мировой истории. В Средние века церковники часто провозглашали эпоху Феодосия временем, когда глубочайшие истины христианства вошли в основы европейских устоев в качестве цивилизационной силы, призванной защищать мир от опасности, которую несли варвары из-за ее пределов.

Каждая победа на культурном фронте приводила воинствующих христиан в еще большее воодушевление. Языческие жертвоприношения животных, против которых христиане выступали сотни лет, цитируя отрывки из Библии для оправдания своего политического крестового похода, были объявлены вне закона в большинстве римских городов. Служащие императора заперли ворота некогда величественных мраморных храмов. Развеялся густой дым благовоний, который можно было увидеть в святилищах раньше: набожные и суеверные люди боялись совершить любой поступок, который можно было бы интерпретировать как демонстрацию политического сопротивления. Любимые народом мраморные и бронзовые произведения искусства, изображавшие языческих богов и героев, убрали из святилищ подальше от людских глаз – их складывали в ящики и доставляли в дома богатых людей или переплавляли. Многие богато украшенные сооружения, где древние поклонялись своим богам, теперь казались заброшенными и пустыми.

Главная трагедия древней истории заключается в том, что у десятков миллионов римлян – христиан, евреев и язычников – не было другого способа сопротивляться реформам Феодосия, кроме восстания. Если они потерпят поражение, их назовут узурпаторами и казнят – позорная участь, которую на протяжении долгой истории Рима разделили многие знатные люди. Но если они выберут бездействие, если не смогут объединиться, тогда наступит незавидное будущее, которое уже открылось их взорам безо всякой пророческой помощи. Свобода слова и религиозных убеждений, которая была определяющей чертой Римской империи, оказалась под угрозой: на смену ей пришел ограниченный набор библейских ценностей, которые собирались навязать всем и каждому.

Вот в какой напряженной ситуации пребывала Римская империя накануне 394 г., когда Аларих и другие солдаты армии Феодосия получили известие, что их созывают на войну.

Глава 6

Любовь, война и пробуждение

Удел рабов – трусливо прятать мысли{169}.

ЕВРИПИД

Война в древности была грубой, уродливой – и, к сожалению, неизбежной. Когда армии выстраивались в боевой порядок и командиры вели их навстречу противнику, всех участников схватки повергала в ужас перспектива внезапной смерти. На солдатские доспехи едва ли можно было полагаться. Простейшие шлем и щит закрывали череп и тело, но вряд ли были надежной защитой. Со свистом несущиеся стрелы могли пробить глазное яблоко так же легко, как серебряная зубочистка протыкает оливку. В одном из сражений древности летящий снаряд попал солдату в голову, и он «продолжал преследовать врагов с вонзившимся в эту часть тела дротиком»{170}. Когда битва стихла, он около захода солнца вернулся в город, а дротик по-прежнему продолжал покачиваться в его голове.

Иногда солдаты поскальзывались «в крови своих товарищей на грязной и коварной земле»{171}. Некоторые боролись за глоток воздуха в самой глубине схватки, задыхаясь под весом доспехов других солдат. По словам римлян, погибнуть на войне «без ранений» было ужасной судьбой. Если воин отделывался переломом, считалось, что ему повезло. Масштабные сражения, когда два легиона в воинской форме сражались на открытой равнине, как в эпоху доблестных Сципиона и Ганнибала, во времена Феодосия стали старомодной забавой благородных мужей прошлого. Понятно, что римские военачальники делали все возможное, чтобы избежать этих жестоких схваток. Куда разумнее было прибегнуть к неожиданной атаке, еще лучше – устроить рейд. Все знали, что элемент внезапности шокирует врага и снижает потери среди собственных войск.

Жестокая римская культура воспитывала гордость в своих солдатах. Воины римской армии были «самыми храбрыми, сильнейшими и наиболее преданными бойцами», которых когда-либо видел Древний мир. Из-под пера латинских авторов сыпались эпитеты в превосходной степени: fortissimi, nobilissimi, devotissimi{172}. Полевая армия – вроде тех когорт, которым было приказано прийти в боеготовность в конце лета 394 г., когда война казалась почти неизбежной, – обычно насчитывала от пятнадцати до тридцати тысяч человек. Это были люди в возрасте от двадцати до сорока лет, различавшиеся как по опыту, так и по телосложению, – от беспечных новобранцев до сильных и испытанных в боях ветеранов{173}.

Театр боевых действий, на котором, вероятно, должен был сражаться Аларих, в воображении каждого римского солдата занимал особое место. Практически наверняка в то лето он и его сослуживцы отправились к Тигру и Евфрату, двум мощным артериям Ближнего Востока, впадающим в Персидский залив, за пределами сферы влияния Римской империи. Месопотамия была настоящей «горячей точкой» IV в. Император Юлиан, племянник Константина, в середине IV столетия водил в Персию легионы, которые нередко были сформированы из готских новобранцев. Эти люди грабили местные города, строили боевые машины для войны в пустыне и возвращались с рассказами о том, как прятались от львов на болотах. Сухой песчаный ковер под ногами и множество городов-оазисов, как известно, дезориентировали целые поколения римских солдат, в том числе бойцов из болотистой Готии, и сбивали с них спесь.

Персия находилась в эпицентре растущей торговой сети, связывающей Азию, Ближний Восток, Аравийский полуостров и древнее восточноафриканское королевство Эфиопия. Местные цари из могущественной династии Сасанидов – «шахи шахов»[42], как называли их подданные, – безраздельно правили своим государством в течение четырех столетий, пока не пали под ударами вторгшейся в их владения мусульманской армии, которая положила конец их имперским мечтам.

В те времена шахи вышли на мировую арену как искушенные политические игроки. Покровители искусств, литературы и музыки, они создали свое царство по образцу великой Персидской империи V в. до н. э., времен всемогущих Дария и Ксеркса. Шахи поощряли любовь к философии, научным исследованиям и богословским спорам и поручили знатокам зороастризма, официальной религии Персии, исследовать тайну происхождения мира. Они пригласили присоединиться к этим поискам и иностранцев. По просьбе шахов христиане из Римской империи прибыли в Персию и жили при дворе в качестве послов культуры.

Цари Персии воздвигли памятники во славу своих мирских устремлений. В столице государства, городе Ктесифоне недалеко от Багдада, огромные цепные арки взмывали в небо и образовывали большой зал дворца. Высота его каменных сводов внушала благоговение многим иностранным гостям, а элегантные формы его парабол были превзойдены только в современную эпоху{174}. На обедах еду подавали в дорогой серебряной посуде, украшенной сценами охоты. Популярными видами досуга были верховая езда, игра в поло и стрельба из лука.

Власть шаха распространялась даже на тех, кто находился за пределами Персидской империи. Археологи регулярно находят сасанидские деньги в китайских гробницах – это указывает на то, что по Шелковому пути странствовало множество иранских торговцев, – в то время как римские монеты встречаются там невероятно редко. Даже после падения Персидской империи интерес к исследованию мира оставался отличительной чертой местной культуры. Мусульманская династия Аббасидов сохранила эту богатую традицию до XIII в.

Несмотря на достижения Персии и необычайную экспансионистскую энергию шахов, римские армии регулярно перебрасывались к персидской границе еще во времена Феодосия, а сами римляне часто относились к своим восточным соседям с подозрением и недоверием. Персия долгое время была самым непримиримым врагом Рима, разграбляя города с римскими гарнизонами и доставляя императорам проблемы с 250-х гг. Воспоминания о конфликтах сохранялись и в IV в.: напряженное противостояние мешало Риму наложить руку на богатства далекого Востока. В Риме понимали, что Персия заняла «середину земли»{175} на пути в Азию и Китай, но, поскольку персы не пускали иностранных купцов в свою землю без уплаты высоких пошлин, римлянам пришлось проложить еще более опасный маршрут, через Красное море и Индийский океан. Военная цель императора Юлиана состояла в том, чтобы прорвать персидские заслоны. Он так и не вернулся из того похода.

Солдаты, сражавшиеся под его началом, с трудом преодолевали пустыню. «Липкая грязь и болота»{176} Тигра и Евфрата мешали им двигаться дальше, а их лошадям приходилось не легче, поскольку они часто застревали в грязи. Моральный дух упал. В этих землях готские солдаты, в частности, были свидетелями и участниками некоторых из наиболее дерзких и возмутительных деяний римской армии. Они совершили набег на персидские склады. Безудержное мародерство оставалось незамеченным, а иногда даже поощрялось командирами. Зерно выкрали, погрузили на телеги и перевезли на «корабли для отправки армии». Очаровательный личный зоопарк персидского военачальника, «засаженный всякими деревьями, где обитало множество диких зверей», превратился в римский тир, в котором его ценную коллекцию животных – весьма вероятно, «львов с волнистыми гривами, косматых кабанов, страшно свирепых медведей, каковы они вообще в Персии»{177}, – перебили без разбора.

Тем не менее, даже несмотря на эти периодические всплески жестокости, жадности и распущенности, солдаты получили ценный опыт командной работы, стратегического планирования и творческого решения проблем, что дополнило их более прикладные навыки владения мечом и щитом. Они научились сооружать строительные леса для переброски войск через городские стены{178}, поняли, как войти в укрепленный город, прокладывая туннели под ним, и изобрели методы, позволяющие вывести из строя городские ворота, расплавив их железные заклепки. Готы возвращались домой с историями, не менее фантастичными, чем сказки: например, о том, как они вырыли проход под кухней персидской женщины и напугали ее, когда она готовила еду. Многие солдаты из числа переселенцев познакомились в те годы с людьми непревзойденной доблести и авторитета, в том числе – с одним из своих военачальников по имени Гормизд.

Ормизд[43], как его называли в юные годы в Персии, также пересек реку, покинул родную страну и поселился в Римской империи. Выходец из влиятельной персидской семьи, он был на поколение старше большинства своих солдат и достиг совершеннолетия во время случившегося в Персии переворота. Люди, которые пытались свергнуть шаха, схватили его и заключили в тюрьму. В ужасе от мысли, что ее супруг до конца жизни останется в заключении, жена Ормизда задумала освободить его{179}, спрятав тонкую металлическую пилку внутри рыбы, которую она отправила в тюрьму в качестве подарка для мужа. Ормизд, обнаружив инструмент, освободился от цепей и сбежал, а затем добрался до соседней Армении. Оттуда на верблюде он попал в Константинополь, где снискал расположение семьи императора Константина. Он изменил имя, использовав греческое написание Hormisdas (Гормизд), – возможно, для того, чтобы скрыть иностранное происхождение, – и погрузился в мир бань, рынков и празднеств. К 360-м гг. военачальник Гормизд вернулся в Персию в роли командующего римской кавалерией.

Многие готы участвовали в сражениях под его предводительством и были на стороне Гормизда, когда местные персы презрительно бросали ему в лицо: «Предатель!»{180} Свирепость, с которой иранцы упрекали земляка, носившего плащ римского полководца, должно быть, потрясла готов, если к тому моменту они не испытали такой культурный шок на собственном опыте. Переселенец, успешно сражавшийся на стороне римлян, никогда не смог бы благополучно вернуться домой и чувствовать себя в безопасности.

Аларих не знал Гормизда лично, но к 394 г., вероятно, усвоил тот же урок. Многие готы в течение тех лет столкнулись с чем-то подобным. Они спрашивали себя, как долго смогут прожить в римском обществе в качестве неполноправных соседей, изменится ли их политический статус и появится ли когда-нибудь возможность вернуться в Готию, где гражданская война расколола общество, экономические трудности резко снизили уровень жизни, а вторжение гуннов опустошило северные территории. Их ответы на вопрос о том, как проложить путь в будущее для своего народа, оставаясь внутри Римской империи, часто становились поводом для глубоких разногласий среди близких друзей, так что политические противоречия превращались в личную неприязнь.

Незадолго до начала войны два гота, Фравитта и Эриульф{181}, были приглашены на обед во дворец императора Феодосия. Изысканность официального римского застолья заставила поваров хорошенько понервничать. Нужно было выбрать вино и приготовить выпечку. Два гота согласились присутствовать, потому что они уважали императора и знали, что он не повторит трагических ошибок своего предшественника, при котором готы могли считать, что им повезло, если покидали пиршество живыми.

Тем вечером между двумя готами разгорелся жаркий спор о политике. Фравитта всегда призывал своих собратьев к почтению и смирению в повседневном общении с римлянами. По его словам, раз римское правительство предоставило землю некоторым готским переселенцам, в ответ готы должны были проявить снисхождение и признательность. Эриульф, более нетерпеливый и воинственный человек, придерживался противоположной точки зрения. По его мнению, готам нужно было действовать решительнее и не позволять чужому благодушию определять их судьбу. В то время как римляне могли самовольно отбирать у родителей-готов детей и продавать их в рабство, а семьи даже не имели возможности обратиться в суд, если с ними жестоко обращались или наносили ущерб их собственности, готы были вправе не чувствовать себя в долгу перед римлянами.

Алкоголь распалил спорщиков, и разговор становился все более напряженным, пока за криками в конце концов не последовало открытое насилие. В самый разгар ужина Фравитта вонзил свой меч в бок Эриульфа, убив его на глазах у главной семьи Рима, – смелый поступок, который произвел впечатление на Феодосия. «Какой справедливый и добродетельный человек этот Фравитта», – спокойно заметил император, когда рабы бросились наводить порядок. За один только этот удар Фравитта впоследствии получил повышение по службе, жену-римлянку и постоянную поддержку императора. Готы, которым удавалось преуспеть в обществе, часто добивались признания, совершая ужасающие поступки, подобные этому. Это была не последняя резня, окропившая ноги Феодосия кровью готов.

Река Фригид, где разместился отряд Алариха в конце лета 394 г., любому солдату показалась бы странным местом для битвы. Если бы история могла их чему-либо научить, солдаты в отряде Алариха готовились бы переносить месяцы невыносимого зноя персидской пустыни, а не день или два легкого дискомфорта из-за слабых альпийских ветров. Место к северо-востоку от Апеннинского полуострова, до которого им пришлось добираться от Дуная неделями, если не месяцами, не было одной из границ империи. Здесь не пролегали стратегические маршруты и не происходили вторжения. 5 сентября 394 г. это было просто живописное, хотя и труднодоступное ущелье, располагавшееся на территории современной Словении. Весной, летом и осенью местные холмы были покрыты густой темно-зеленой травой. Лишь несколько поселений на этих холмах можно было назвать настоящими городами. Как правило, в долине встречались лишь одинокие крестьянские дома, между которыми перекатывалось эхо йодля.

Противник тоже мог их озадачить. Феодосий приказал воинам сразиться с Флавием Евгением, который после почти двух лет растущего разочарования фанатичной религиозной политикой своего соправителя не смог найти никаких способов мирно разрешить конфликт и остановить усиление христианского государства Феодосия. Пользуясь поддержкой западной армии, союза сенаторов и помощью своего полководца Арбогаста, надежность которого вызывала у всех сомнения, Евгений тем летом отправился к реке Фригид, чтобы начать гражданскую войну, которая теперь казалась неизбежной.

К чести солдат Евгения, битва на реке Фригид вошла в историю как кровавое и затяжное сражение. Римские авторы, которые ее описывали, – никто из них не был непосредственным свидетелем события – подсчитали, что она продолжалась около двух суток. Но как бы долго она ни длилась, к 6 сентября 394 г.{182} Феодосий полностью подавил сопротивление противника. В этой битве пали десять тысяч готских солдат{183}: император принял холодное тактическое решение сокрушить первые ряды вражеской армии, пожертвовав огромным количеством своих готских бойцов-федератов. Аларих был среди немногих, кто выжил. Когда весть о поражении Евгения достигла городов, окрыленные пропагандисты бросились убеждать своих последователей-христиан, что их победоносный император обязан своим триумфом чуду, ниспосланному небесами. Как утверждал один епископ, ураганный ветер неожиданно пронесся над долиной, подхватив вражеские стрелы и швырнув их обратно в лица солдат противника. Так Бог показал, что находится на стороне Феодосия в борьбе с коалицией языческих и христианских сил, восставших против императорской власти.

При желании христиане могли поверить этой пропаганде, но реальные причины гражданской войны были более приземленными, а ее воздействие на общество – более отрезвляющим. Войско Евгения уступало силам противника по численности, проиграло стратегически и тактически в тот момент, когда он осторожно взял на себя лидерскую роль, и, кроме того, Феодосий оказался более успешным военачальником. К концу дня полководец Евгения, переселенец из франков Арбогаст, бросил своих людей, пустился в бега и впоследствии покончил с собой. Евгений, духовный лидер и символ последней надежды на сопротивление, лежал в долине реки обезглавленный. Феодосий насадил его голову на пику и объехал с ней итальянские города{184}.

Древние считали, что утро после чьей-то смерти – подходящее время «взглянуть за туманную завесу»{185} и поразмышлять. И утро 7 сентября 394 г. в этом отношении не стало исключением.

Все воины ищут славы и победы. В древности после битвы посланники доставляли в крупные города отчеты о победах – это был старинный жанр, называемый epinikia. Новостями делились в театрах, на открытых форумах и на стадионах. Во времена Феодосия подробности недавней битвы иногда демонстрировали публике в виде изображений, установленных на ипподроме{186}. Победа стала патриотическим идеалом; на латыни ее называли Виктория, а на греческом – Ника. Императоры добавляли эпитет «Виктор» к своим подписям{187}. Богиню изображали везде, где только можно: на чашах для пиров, столовой посуде, льняных занавесках, шерстяной одежде, шкатулках из слоновой кости, табличках для письма, мозаиках, арках, колоннах и конных статуях. А побежденных обычно запечатлевали поверженными наземь и умоляющими о пощаде; сверху их попирала выпуклая и мускулистая нога полководца.

Император-победитель выглядел эффектно и стильно. Мода была любимой формой самовыражения торжествующего цезаря, и этот победный лоск стал образцом излишеств в эпоху гораздо более простых вкусов. Император был одет в красные кожаные туфли, золотую мантию, богатый пурпурный плащ, наброшенный на плечи, с позолоченными цепями и блестящими брошками. Победители благодарили Бога за его благосклонность и молили о дальнейших успехах. Даже после эпохи Феодосия многие обращались к христианским смыслам, чтобы воодушевить свои войска: «Многочисленность [врагов] да не смущает вас, братья, – прозвучало в VII в. – Если Бог пожелает, то один прогонит тысячи»{188}.

Феодосий разгромил коалицию Евгения в уникальный период римской истории, когда папство только зарождалось, а быстро растущая глобальная религия христианского мира, распространившись до Персии, Африки и Центральной Азии, еще не имела единого лидера. Церковь и государство в те годы постоянно соперничали за власть, и именно римские политики, а не церковники имели право определять христианскую идентичность, вероучительные нормы и допустимые темы. Кровавый триумф Феодосия позволил его версии христианства, сформировавшейся вокруг Никейского собора, с самодовольством победителя уверенно распространяться по территории римской Европы, Ближнего Востока и Африки.

Радикальные христиане, чувствуя, что ветер политики дует в их сторону, следующие несколько лет тратили огромные силы и средства, чтобы изменить облик империи. Внешний вид древних городов стал меняться, в некоторых местах – весьма резко и радикально. Художники-язычники, нуждавшиеся в работе, стремились получить заказы у этого могущественного класса культурных карьеристов, которые внезапно стали арбитрами вкусов и стиля. В последующие десятилетия опытные архитекторы старались произвести на них хорошее впечатление и сотрудничать с финансистами-христианами: они перестраивали центры средиземноморских городов, возводили все больше церквей и тем самым исполняли желание своих покровителей внедрить христианскую символику во все аспекты повседневной жизни. Ремесленники изображали библейские сюжеты на керамических лампах и посуде, а также использовали золотую мозаику, чтобы оживить стены церквей, посвященных Марии, апостолам и многочисленным мученикам. В VI в. римские инженеры, спроектировавшие величественные купола церкви Святой Софии в Константинополе, могли быть уверены, что их творение превзошло по великолепию римский Пантеон. В этой новой, основанной на вере версии классического общества оставалось лишь немного места для светских ремесел. Люди умеренных взглядов адаптировались к новым реалиям.

После победы императора при Фригиде любому жителю империи для сохранения статуса полноправного римского гражданина фактически было необходимо стать христианином. Когда христианство получило статус государственной религии, возникла потребность в новых общественных постройках, называемых баптистериями, где язычники могли обратиться в новую веру, пройдя через крещение водой, как того требовал церковный закон: эта практика очищения и инициации уже давно была позаимствована из иудейской ритуальной традиции. Здания, которые для этого подходили, в классическом мире языческих храмов и святынь встречались довольно редко, но вскоре они превратились в богато украшенные общественные постройки, обычно примыкавшие к городской церкви. Более причудливые сооружения, включая храмы в Равенне и Риме с толстыми стенами из кирпича, украшенные цветным мрамором и сложной мозаикой, не показались бы неуместными даже в гораздо более позднюю эпоху – например, во Флоренции периода Возрождения. Самодовольные епископы любили собирать на них деньги: каждый город стремился превзойти другие своим великолепием, каждая постройка втайне хвасталась богатством своей общины.

Аларих в те дни, возможно, не понимал всех последствий победы Феодосия у реки Фригид, но он определенно был подавлен и испытывал сожаление. Если бы не та встреча с шедшим мимо караваном тремя годами ранее, искатель приключений с болот, вероятно, никогда бы не стал римским солдатом. И если бы он не присоединился к армии Феодосия и не продвинулся по служебной лестнице, то не оказался бы здесь, в долине реки Фригид, где в тишине после битвы пересчитывал и оплакивал своих братьев по оружию. Он легко мог бы числиться среди мертвых сам. На самом деле готам было над чем поразмыслить. Через несколько лет после того памятного сражения римляне станут заявлять, что гибель готских солдат в тот день обернулась «выгодой» для Рима, что любые несчастья, которые обрушиваются на готов, римлянам только на пользу{189}.

В ближайшие недели нужно было похоронить павших солдат обеих армий. По словам римлян, похороны мертвых «укрепляют моральный дух живых»{190}. Но даже ритуалы не помогли многим семьям и родственникам преодолеть непреходящее чувство горя. Дочери и сыновья ждали своих ушедших в поход отцов. Жены молились, чтобы мужья вернулись. Стареющие родители надеялись снова встретить своих подросших сыновей, но многие из них больше не увидели свой дом. Говорили, что весть о смерти солдата всегда поражала как молния{191}.

Хотя в римской армии раненый нередко мог протянуть достаточно долго и скончаться в окружении своих близких, после битвы на реке Фригид, вероятно, так повезло лишь немногим. Во время одной из прежних войн жена некоего солдата ухаживала за ним в последние часы его жизни – он даже успел объяснить ей, как защитить свою собственность от воров, которые часто охотились на вдов; в отличие от многих других пар, они расстались с поцелуем. В 394 г. солдаты находили утешение разве что в воспоминаниях о своих возлюбленных. Как сказал один богослов, помня об ужасах войны:

Сила любви такова, что она объемлет, совокупляет и соединяет не только тех, которые находятся при нас или близко к нам и которых мы видим, но и тех, которые удалены от нас; ни продолжительность времени, ни дальность расстояния и ничто другое подобное не может прервать и прекратить душевную дружбу.

Если в смерти и можно найти какое-то утешение, заметил проповедник в момент трогательного сочувствия, то оно заключается в осознании, что смерть – это не конец. Кончина любимого человека – лишь «некоторое переселение», путешествие из этой жизни в новый дом на небесах. Многие семьи, потерявшие близких, искали путь к успокоению в словах иудейского пророка Осии: «Он уязвил, – сказал Иоанн Златоуст, цитируя ветхозаветный текст, – и Он исцелит нас, поразил – и перевяжет наши раны».

Другой вопрос, останется ли жена верной своему умершему мужу. Римский закон требовал, чтобы вдовы ждали четыре года, прежде чем снова вступить в брак{192}. Некоторые так и поступили – и, как нам известно, после битвы на Фригиде вышли замуж за готских мужчин. Традиционалисты никогда не мирились с этими смешанными браками. В одной полной чрезмерных преувеличений, но поучительной истории, написанной уже после войны анонимным автором, рассказывалось о римской девушке, которая влюбилась в готского солдата; это было убедительное предупреждение об опасностях, которым подвергается всякий, кто общается с переселенцами. Согласно легенде, молодая невеста по имени Евфимия пожалела, что однажды встретила своего будущего мужа{193}.

С самого раннего детства Евфимии ее мать стремилась от всего ее защитить. Когда девочка подросла и в конце концов подружилась с готским солдатом чуть постарше нее, чей отряд расположился недалеко от их города, мать Евфимии отнеслась к его мотивам и моральным качествам с подозрением. Согласно легенде, гот, имени которого мы также не знаем, порой проявлял «пылкий нрав». Но он настойчиво ухаживал за Евфимией и в конце концов убедил ее мать уступить: она позволила дочери выйти замуж. Пара объявила, что проведет медовый месяц в Готии.

Как только они пересекли границу, путешествие молодой невесты моментально окрасилось в мрачные тона. Ускользнув от любопытных глаз своей чрезмерно властной и ревнивой тещи, гот рассказал, что у него уже есть жена-готка. К ужасу Евфимии, он приказал девушке снять свадебное платье и отдать золото, которое ей вручили в качестве приданого; затем он обратил ее в рабство. Евфимия, согласно легенде, была набожной христианкой – помолившись Богу, она сумела вырваться из лап готов. В конце рассказа она благополучно возвращается домой и воссоединяется со своей матерью. Мораль этой истории расшифровать легко: никогда не позволяйте вашей дочери-римлянке выходить замуж за чужеземца, особенно за гота.

Но любовь находила способ пересечь границы: римские граждане и чужеземцы часто вступали в брак и создавали большие семьи. В те годы в Риме не существовало законов, запрещавших межэтнические или межрасовые браки{194}; самое строгое предписание во времена Феодосия ввело запрет на межрелигиозные союзы между людьми из разных социальных слоев. Случаи любовной связи между людьми одного пола тоже были известны, хотя такие отношения и казались большинству римлян весьма экстравагантными.

Один римский гражданин написал трогательное письмо чужеземному красавцу, в котором просил его не обращать внимания на то, что отличает их двоих. По его словам, существует множество вещей, которые простым людям кажутся несовместимыми: душа и тело, соловей и весна, ласточка и домашний очаг. Слоны вызывали ужас у многих римлян. Слухи о фениксе, птице, восстающей из собственного пепла, завораживали жителей Индии, а зимородок редко садился на скалы. Некоторые люди привыкли считать эти явления экзотическими и странными. Он рассуждал так:

Не удивляйся, если я, как иностранец, открою тебе свою любовь. Смотреть – не преступление. Красота, как огонь, распаляет глаза, а то, что прекрасно, должно сиять. Она должна тотчас осветить взоры. Не пытайся отличить глаза иностранца от глаз гражданина или уши иностранца от ушей гражданина. Глаза и уши – посланники души{195}.

«Особенно красивы чужеземцы, – продолжал он. – Если тебе нужен кто-то, кто сохранит свою верность тебе, запиши мое имя в свой список граждан{196}. Будь моим Зевсом и моим Аполлоном, моим защитником горожан, моим хранителем родных городов. И если они спросят, к какому племени я принадлежу, пойди и скажи всем, что мое племя – племя Любви». Многие переселенцы в Римскую империю были шокированы, столкнувшись с войной, фанатизмом и нетерпимостью в своем приемном доме. Но некоторые, если им везло, могли найти искру, которая рождала поэзию.

Конец 394 г. застал торжествующего, но одинокого римского императора в Милане. Город на севере Италии располагался ниже Центральных Альп, недалеко от места сражения. Несмотря на зимние дожди и туман, которые заволокли дымкой его улицы с портиками, в нем можно было найти привычные римские удобства, которые в любое время года позволяли с комфортом отдохнуть и восстановить силы: горячие ванны, теплое вино и множество развлечений. Здесь также располагался полностью обустроенный дворец, где чиновники ждали новых указаний после победы в войне.

Даже в окружении многочисленной бюрократии и богатств Милана император, устранивший соперников, должно быть, чувствовал себя одиноко. Его вторая жена{197}, Галла, будучи беременной, умерла накануне битвы на реке Фригид. Источники сообщают, что Феодосий, озабоченный войной, «оплакивал мертвую императрицу около дня»{198}. Этот ребенок был бы у императора пятым. Его сыновья и дочь, которую также звали Галла, жили либо на востоке, либо в Риме. Казалось, единственное, что могло развеять тоску сорокавосьмилетнего императора, – это его любовь к гонкам на колесницах. Днем 16 января 395 г. на миланском стадионе состоялись игры между «голубыми» и «зелеными», и Феодосий занял свое место на трибуне, где, как и большинство популярных политиков, вероятно, сохранял самообладание, как можно более дипломатично поддерживая обе команды.

А уже 17 января 395 г., через день после того, как он сумел поднять себе настроение, император скончался от неустановленного заболевания, которое древние врачи назвали «водянкой»{199}. Когда шокированные вельможи попытались организовать государственные похороны, в правительстве воцарилось некоторое замешательство. Труп императора оставался в Милане более месяца.

На похоронах скромный собор Милана наполнился имперскими сановниками; епископ Амвросий – вероятно, облаченный в торжественное, но элегантно расшитое платье – поднялся на кафедру и произнес высокопарный панегирик, превознося христианское государство, которое император создал силой своей воли. Непримиримый фанатик Амвросий воспользовался проповедью, чтобы восхвалить Феодосия за его стойкость, воинственность и нетерпимость к язычеству. У христианской общины есть много причин испытывать благодарность, сказал епископ.

Бог даровал римлянам бесстрашного и милосердного правителя, который не уступал величайшим библейским царям. Разве Феодосий не был образцом смирения? В конце концов, после ужасной резни в Фессалониках{200}, которую спровоцировал Бутерик, император искал прощения в церкви: тогда Амвросий, узнав об убийстве семи тысяч горожан, отказывал Феодосию в причастии, пока император публично не преклонил перед ним колени в храме. Поддавшись давлению, император молчаливо признал право епископов требовать от государственных мужей моральной ответственности за свои действия и политику. Все Средние века церковники радовались этому прецеденту.

На похоронах епископ сказал толпе скорбящих: так же как «конь по окончании бега возвращается в стойло»{201}, так и любимому императору пришло время обрести вечный покой, и вскоре, как предсказывал Амвросий, Феодосия будут почитать как «жителя небесного».

Его останки упокоились в земле нескоро. В конце февраля тело императора наконец погрузили в карету, которая направилась в Константинополь; оно прибыло туда девять месяцев спустя – слишком медленно даже по меркам античного транспорта[44].

В каком бы вместилище ни находилось тело Феодосия, когда его везли в Константинополь, и в каком бы физическом состоянии оно ни прибыло туда в ноябре того же года, его похоронили в одном из наиболее почитаемых мест города – в церкви Святых Апостолов{203}. Перед своей смертью в 337 г. благочестивый император Константин послал людей обследовать побережье Средиземного моря в поисках христианских реликвий. Когда они вернулись с коллекцией старых костей сомнительного происхождения, он разложил их на двенадцать кучек, простодушно нарек их «апостолами» и приказал построить для них церковь, а также оставил указание, что и его следует похоронить среди них в качестве «тринадцатого». С того дня эта церковь стала любимым мавзолеем наиболее радикальных христианских правителей империи – особенно тех, кто хотел дистанцироваться от контактов с язычниками и взаимовыгодных отношений с ними, характерных для Рима времен Евгения. Феодосий в роскошной каменной гробнице присоединился к Константину, в то время как заботы об управлении государством легли на плечи двух его сыновей.

Глава 7

Лев и лисица

План военачальника должен быть скрытым{204}.

ВЕГЕЦИЙ

Аларих, шокированный видом десяти тысяч мертвых готских солдат, наверняка задавался вопросом, был ли Феодосий справедливым правителем, действительно ли Римская империя была гостеприимным местом для таких людей, как он, и стоило ли продолжать ей служить. Даже по самым оптимистичным оценкам заслуги Феодосия в решении вопроса с переселенцами были неоднозначными: некоторые получили повышение по службе, возможности в целом становились шире – но, что характерно, готам и другим чужестранцам не спешили предоставлять гражданство. Наставник Алариха, готский вождь по имени Гайна, получил назначение в Константинополь, что, по крайней мере, открыло перед ним новые карьерные возможности. Аларих не обладал таким опытом в военном деле; его будущее было туманным, перспективы – неясными. Настало время принимать какие-то решения.

Вариантов было немного. Несколькими столетиями ранее он мог получить от благодарного императора diploma, бронзовую табличку[45], в обмен на воинские подвиги даровавшую ветеранам гражданство. Но таких наград больше не существовало. Аларих мог бы продолжать получать свое солдатское жалованье и, возможно, постепенно продвигаться по карьерной лестнице. Но ему по-прежнему предстояло провести на военной службе десятилетия своей жизни, прежде чем он смог бы законно получить пенсию или земельный надел, у него не было ясных перспектив получения гражданства, и в результате его юношеское нетерпение, вероятно, обратилось в глубокое разочарование. Даже карьера гражданского чиновника казалась недоступной, если только он не сделает трудный выбор – поступить как Модарис и скрывать свою готскую натуру или, следуя более радикальному подходу Фравитты, заколоть кого-нибудь за ужином. Все, что римляне могли предложить Алариху, – это и дальше сражаться за Рим без признания его заслуг, надеяться на перемены или уйти.

Кажется, в конце концов Аларих предпочел вступить в конфронтацию с римскими властями – выразить открытый протест против несправедливого обращения с готами{205}. К лету 395 г., когда новое правительство без каких-либо дополнительных разъяснений запретило ему «командовать большим количеством солдат»{206}, – недвусмысленное, хотя и запоздалое, признание его способности вести за собой других, – разгневанный Аларих отправился из Альп в далекий Константинополь. Хотя современник тех событий историк Сократ Схоластик признает, что там Алариха ожидал своего рода утешительный приз, отмечая, что «за его службу на войне» он был «удостоен римских почестей»{207}, в чем конкретно состояли эти «почести», не удалось доподлинно установить до сих пор. Была ли это медаль за отвагу? Подарок? Официальный титул, один из множества пустых латинских эпитетов, которые представители римского высшего общества любили добавлять после своих имен: «Выдающийся», «Светлейший», «Превосходный»? Как бы то ни было, Аларих вскоре обнаружил, что ожидавшая его награда не подразумевает продвижения по службе, и, судя по всему, принял это близко к сердцу: он уже представлял, как штурмует дворец и свергает правителей в результате впечатляющего переворота.

Неудивительно, что Аларих, обладавший столь очевидной харизмой, во время своего марша на восток привлекал на свою сторону все больше последователей-готов. Под его знаменами сплотились мужья и жены, семьи и друзья, а также бывшие солдаты, такие как он сам. Поскольку о сторонниках Алариха известно очень мало, помимо того, что их свел вместе случай, ученые часто спорят, что они на самом деле из себя представляли – грозную «армию» или формирующуюся «нацию» готов{208}. В любом случае это была не слишком изощренная попытка создать банду дикарей и мародеров из людей, которые по любым объективным оценкам в основном были нищими и бесправными.

Поход этого войска на Константинополь, вероятно, увенчался бы успехом, но в последний момент с Аларихом связался союзник – Руфин, один из ключевых советников сына Феодосия Аркадия{209}. Он обратился к Алариху, когда тот приближался к городу, и убедил изменить планы. Если Аларих терпеливо подождет за стенами, сказал Руфин, то сможет воспользоваться царящим во дворце хаосом и, возможно, заключит более выгодную сделку. Аларих стал ждать.

Восемнадцатилетний Аркадий, которому служил Руфин, был удивительно напористым молодым человеком – в отличие от своего младшего брата Гонория, который был нерешительным одиннадцатилетним ребенком с тонким голосом, еще не набравшим глубины и мудрости. В течение многих лет Гонорий вместе со свитой перемещался между дворцами в Милане, Равенне и Риме, в то время как Аркадий всегда оставался в Константинополе. Два мальчика, которые потеряли мать и отца и, как говорили, «находились в расцвете юности»{210}, унаследовали контроль над всеми бюрократическими механизмами римского правительства, но их политический опыт был так же невелик, как и их возраст.

Заполучить власть в 395 г., после смерти Феодосия, было мечтой каждого политического деятеля: этой неразберихой и объясняется уверенность Руфина, что он сможет манипулировать новой администрацией и найдет способ перенаправить деньги Алариху. Каждая новая неделя давала заговорщикам очередную возможность проверить характер мальчиков на прочность. Разнообразные идеологи тут же воспользовались этим, буквально завалив дворец просьбами о разъяснениях по поводу внешней и религиозной политики, а также законов, регулирующих культуру и миграцию. Действительно ли отвратительная практика жертвоприношения животных останется вне закона? Положат ли теперь цезари конец гладиаторским играм? Что императоры намереваются сделать с мраморными и бронзовыми статуями, а также расписными украшениями и инкрустированными драгоценными камнями реликвиями из закрытых языческих храмов?

Страсти накалялись. Даже простые горожане находили нестандартные способы выдвинуть свои политические предложения. Один христианин прыгнул с трибуны на арену{211} – так римляне называли песчаный пол Колизея – и прервал гладиаторский поединок в знак протеста против жестокости этих состязаний, которые не запретил Феодосий. Толпа, разъяренная такой помехой, насмерть забросала мужчину камнями. Но воинственные апологеты христианской культуры чествовали его как истинного мученика и использовали его пример, чтобы убедить сыновей Феодосия закрыть школы подготовки гладиаторов. В 399 г. Гонорий уступил их требованиям{212}.

Все в Риме понимали, что стоит на кону в этих спорах. Люди размышляли о том, насколько далеко упали «яблоки от яблони»{213}. За время своего шестнадцатилетнего правления Феодосий осуществил радикальный общественный переворот, но все эти достижения могли быть сведены на нет, если бы юные наследники не начали твердо отстаивать наследие своего отца. Советы сыпались со всех сторон, даже из могилы. «Да уведаешь ты, что у всей земли пред очами жить тебе предстоит»{214}, – писал поэт Клавдиан, рисуя в воображении призрак императора Феодосия, наставляющего будущих правителей. «Ты гражданина, отца знай в себе»{215}, – говорил он, напоминая мальчикам, что их подданные ценят справедливость и последовательность как главные качества государственного мужа.

Другие поэты молили юношей продолжить политику Феодосия. Римская империя постоянно менялась, замечал латинский поэт Пруденций в своем письме к Гонорию, и предыдущие римские императоры, несомненно, построили великое общество. «Мирская слава сделала этих людей знаменитыми, а безрассудная отвага подняла их до легендарных высот», – добавлял он{216}. Но, по словам поэта, эти более слабые языческие императоры оказались «во власти земных суеверий». Бог христиан не знает границ, и сын Феодосия, будучи христианином, должен не позволить Риму вернуться в языческое прошлое.

Христианские аргументы Пруденция были довольно новаторскими для консервативного Рима – общества, которое долгое время основывалось на принципе mos maiorum, или «обычаях предков». Поэт отстаивал идею прогресса, полагая, что римлянам пора отказаться от своих устаревших порядков. Пруденций объяснял, что древние языческие боги пришли в Италию сотни лет назад как «чужестранцы» и «изгои». Старые и седобородые, как бог Сатурн, они были «беглецами» и «изгнанниками» из своего дома на горе Олимп. Римские поэты старательно хранили память о них в своих увлекательных историях, но столетия спустя слепая вера в традиции, предполагал Пруденций, уже не могла объяснить, почему люди должны принимать за чистую монету глупые сказки о «бездомных скитальцах». Неудержимая волна христианского прогресса оставила в прошлом потребность в устаревших религиозных баснях:

Если должны передать мы потомкам

Накопленный опыт древнейших времен,

Тогда отмотаем же время к истокам –

Различия с нынешним днем там найдем.

Не сразу смогли мы возделывать нивы,

И плуг оказался не даром богов,

Так если мы прошлое чтим столь ревниво,

Нам желуди должно есть вместо плодов{217}.

Пришло время менять традиции, призывал поэт. Это значит, что римляне должны принять христианство и избавиться от чужеродных влияний, укоренившихся в обществе: убрать алтарь в честь богини Виктории и положить конец кровавым языческим играм. А также – отделить чужестранцев от настоящих римских граждан.

«Римляне и варвары по природе своей различны, как четвероногое существо отличается от двуногого, а немое – от говорящего», – писал Пруденций{218}. Он был не первым и не последним, кто сравнивал чужестранцев с животными. Сыновья императора, подписывавшие большинство своих ранних указов совместно, во многом разделяли его мнение. Чужеземцам, которые надеялись, что новая власть улучшит их неясный правовой статус, снова пришлось ждать. В годы правления Аркадия и Гонория в вопросах гражданства не было предпринято никаких изменений.

Новые молодые императоры выделили средства на восстановление инфраструктуры и ремонт обветшавшей канализации{219}, а также быстро приняли меры, чтобы предотвратить незаконное присвоение общественных благ, – например, когда жители Рима самовольно качали воду из одного из самых мощных акведуков города, Aqua Claudia. Как только в правительстве стало известно о хищениях, императоры приняли закон, запрещающий использовать объекты государственной инфраструктуры для частных нужд, и воры были обязаны платить «столько фунтов золота, сколько дюймов воды было присвоено», – один из самых необычных штрафов в истории уголовного дела.

Чувство гражданственности за эти годы не исчезло окончательно, но чужеземцу вроде Алариха было бы трудно назвать какие-либо другие ценности, сохранившиеся с прежних времен. Когда сыновья Феодосия, воспитанные в строгой христианской морали, лишь ужесточили его радикальные религиозные законы, римляне стали чувствовать себя все более потерянно. Привычные места, где горожане приобщались к духу Romanitas, вроде площадей и улиц вокруг языческих храмов, оставались закрытыми. Некоторые старейшие и величайшие святилища, такие как всеми любимый храм Юпитера на Капитолийском холме, история которого восходила ко временам ранней республики, поросли травой. Другие храмы превратились в склады мраморных торсов, бронзовых конечностей от статуй и расписной керамики.

Тем не менее юные императоры, по крайней мере, стремились хоть немного успокоить глубоко озабоченных граждан Рима: периодически заявляли о пользе религиозной терпимости, наказывали грабителей и поджигателей синагог и, в частности, призвали христиан не сносить языческие памятники. «Как Мы запрещаем жертвоприношения, так повелеваем сохранить украшения общественных сооружений»{220}, – постановили императоры. Но защита памятников культуры оказалась трудной задачей. Христиане сбили языческие статуи наземь, а затем придумали законы для оправдания своих актов вандализма – уловка, которая не обманула молодых правителей. Если христианин «представит рескрипт или какой-либо закон в качестве своей защиты, – заявили они, – да будет такой документ вырван у него из рук и оставлен на усмотрение Нашей мудрости». Значительная часть памятников классического языческого Рима была спасена благодаря законам о сохранении культурного наследия, которые приняли братья.

Римляне из всех слоев общества активно обсуждали политический курс Аркадия и Гонория. Заставший годы юности Алариха великий латинский автор Аммиан, который практически в одиночку документировал дискуссии, закулисные споры и кабацкие сплетни IV в., к тому времени уже был мертв. И после его кончины, случившейся еще в годы правления Феодосия, больше не осталось общепризнанных авторитетных писателей, способных дать оценку текущим событиям. Если бы не два предприимчивых начинающих автора, которые поставили перед собой амбициозную задачу задокументировать события этих лет, современным историкам пришлось бы только гадать, о чем беседовали простые римляне.

Как и все деятели искусства, которые отличались безмерным любопытством, Евнапий из Сард и Олимпиодор из Фив знали, как полезно бывает допоздна сидеть в разнообразных тавернах, слушать местных жителей и смеяться над их шутками. Первый был родом из преуспевающего города Сарды, что на побережье Малой Азии, другой – из богатого южноегипетского города Фивы. Они покинули родные дома, чтобы вести жизнь ученых и писателей, и использовали свое образование и личные связи, чтобы добиваться личных встреч с политиками. Они часами просиживали в городских библиотеках, посещали таверны и побывали во многих городах, где, несомненно, наслаждались жизнью. Но когда веселье заканчивалось, они возвращались к занятиям, сверялись с заметками и писали – со всей своей строгостью, любовью к истории и в своем неповторимом стиле. Хотя они, вероятно, никогда не были знакомы, эти двое стали авторами двух самых захватывающих работ о жизни в поздней Римской империи.

Талант Евнапия заключался в исследовании границ языка. Он писал на греческом и придумал слова, которые можно перевести как «свинейший» и «обезьяний»{221}, причем использовал он их в рассказе о правлении Феодосия и двух его сыновей. Занудствующие поборники академизма осуждали его литературную плодовитость и разнузданность. «Он портит и унижает благородную суть остальной части своего лексикона»{222}, – утверждали они. Но люди читали «Исторические записки» Евнапия, насчитывавшие четырнадцать томов, даже в Средние века. Олимпиодора, который в душе был поэтом, часто видели в местном кабаке, куда он приходил со своим домашним попугаем. Люди хохотали, ведь птица «подражала почти всем человеческим действиям». Говорили, что попугай «плясал, пел, называл всех по имени и вообще проделывал подобные вещи»{223}. Один современный историк предположил, что Оли – так в научных трудах обычно сокращают имя Олимпиодора – должно быть, выглядел так, будто «промышляет пиратством»{224}. Писатель, без отдыха сочинявший «исторические материалы»{225}, как описывал свое ремесло сам Оли, опубликовал широко известную хронику из двадцати двух частей, которая, вероятно, называлась «История» и в которой он рассказывал о правлении сыновей Феодосия. К моменту своей смерти, в первые десятилетия V в., он наслаждался плодами своих литературных успехов на улицах Константинополя.

Евнапий и Оли снискали славу умных, много путешествующих и трудолюбивых авторов. Но почти все их труды оказались потеряны, сохранилось лишь несколько важных фрагментов. Возможно, во времена Византии неизвестный поклонник их творчества переписал одно или два случайных предложения в записную книжку, которая затем хранилась в монастыре и дошла до наших дней. В других случаях фрагменты их сочинений могли сохранить древние библиотекари и книгочеи, переписав ключевые отрывки, как это сделал Фотий Константинопольский в IX в. Зосим, ревизионистский автор «Новой истории», в которой подробно описывалась программа принудительного переселения детей из готских семей во времена Алариха, обильно цитировал Евнапия и Оли.

Евнапий и Олимпиодор описывали деяния своих современников из числа готов, таких как Гайна, Фравитта и Эриульф, и с эмоциональной глубиной и аналитической проницательностью критиковали первые осторожные шаги Гонория и Аркадия в качестве правителей. Они выделили и охарактеризовали других главных политических игроков, таких как военачальник Стилихон и его влиятельная и искушенная в интригах жена-римлянка Серена. Когда в 394 г. сам Аларих уже покинул берега реки Фригид, променяв поле битвы на заслуженный отдых, их взоры обратились и на этого юношу с Соснового острова. Гот, чья пора юности не оставила следов в античных источниках, наконец-то был удостоен упоминания. Римляне слышали о нем и хотели прочесть больше, судя по тому, сколько внимания ему уделили Евнапий и Оли в своих летописях. Действия Алариха, его разговоры, даже его мечты и его неудачи запечатлены на страницах их сочинений. Благодаря им и Зосиму, который включил в свой труд значительную часть их наследия, историки могут реконструировать ключевые эпизоды этого поворотного момента в истории: от похорон Феодосия до рокового вечера 24 августа 410 г.

В каком расположении духа был Аларих, когда двое юношей пришли к власти, десять тысяч готских тел лежали неоплаканными, а Руфин пытался извлечь выгоду из ситуации? Зосим, заимствуя сведения у двух забытых авторов, говорит, что Аларих был «недоволен»{226}, – хороший перевод, но, возможно, слишком деликатный. Слово, которое использовал Зосим, также означает «тяжело больной». В греческих медицинских текстах врачи использовали этот термин, чтобы описать озноб, охватывающий тело, например, когда человек испытывает тошноту.

В конце лета, когда повозка с телом Феодосия еще колесила по балканским дорогам, Аларих в окрестностях Константинополя нетерпеливо ждал новостей от Руфина – самой яркой личности из императорского двора. Хотя Руфин и был ловким и умелым политиком, он не смог улучшить свое положение при дворе, протянув руку помощи готам – народу, к которому его соотечественники повсеместно испытывали недоверие. Его политические противники обвиняли его в сговоре с чужестранцами.

Чтобы обосновать такие серьезные обвинения, требовалось пролить приличное количество чернил, но у поэта Клавдиана их было предостаточно. Он быстро сочинил две эпиграммы в адрес Руфина{227}, намереваясь пристыдить его за переговоры с готами и попытки их умиротворить. Как знал каждый ветеран политических баталий, лучший способ очернить соперника – высмеять его, и в карикатурном изображении Клавдиана Руфин изменился почти до неузнаваемости. Используя литературную магию, которая обеспечила ему бронзовую статую в Риме, Клавдиан превратил честного служаку при дворе Аркадия в человека сомнительных нравов, который вместо тоги, одеяния настоящего римлянина, предпочитал носить шкуры животных:

Сам же он, варваром быть желая даже наружно,

Шел посреди, покрыв себе грудь рыжеющим мехом,

В сбруе, как гет, с огромным колчаном, с натянутым луком,

Варварский вид приняв и варварский дух выдавая.

И не зазорно ему, блюстителю римских уставов,

Консульскую сменить колесницу на гетский обычай!

Страждет латинский закон, принужденный сменить одеянье,

Скорбно склоняя чело пред судьею, окутанным в шкуру[46]{228}.

Терпеть сторонника готов во дворце – непозволительный риск для римского правительства, возмущался Клавдиан. Писатель Евнапий, до которого тоже дошли слухи о поспешно организованной встрече с Аларихом, предполагал, что Руфин замышляет заговор, чтобы самому стать императором{229}.

Чтобы понять масштабы антииммигрантских настроений, охвативших Римскую империю, не стоит буквально воспринимать это броское описание, которое обрело широкую популярность после убийства Руфина. И если Руфин был политиком, готовым прислушаться к Алариху, то меха и колчан, возможно, были не более чем искусной поэтической выдумкой, предупреждением, что людям, одетым в шкуры животных, нельзя доверять высокие должности и «консульские колесницы». Благодаря своим посланиям, подчеркивающим патриотизм молодых римских императоров, и стихам, наполненным негативными стереотипами о чужестранцах, Клавдиан укрепил шаткое положение Аркадия и Гонория.

В ноябре Руфин получил от советников Аркадия странное предложение встретиться в уединенном месте за высокими стенами Константинополя. Руфин прибыл туда в условленное время и обнаружил Гайну, который по команде своих господ убил его. Фрагменты трудов Евнапия и поэмы Клавдиана оставляют неясной общую картину произошедшего. Нигде нет объяснения, почему такой чуткий к политике гот, как Гайна, согласился принять участие в преступлении, – довольно трудно поверить, что это действительно произошло. Даже если учесть, в каком зловещем виде он предстает у Клавдиана, осторожное доверие, которое Руфину оказал Аларих, позволяет предположить, что Руфин был самым высокопоставленным союзником готов – римлянином, который был свободен от предубеждений и мог поддержать их политику, и, следовательно, тем, кого могли бы поддержать и они. Гайна вряд ли согласился бы убить Руфина, если бы заговорщики не пообещали готскому военачальнику щедрую награду. Возможно, он ее получил.

Римские политики всегда полагались на предсказания, трактуя, например, полет птиц как предвестие успеха. Но начало нового правления можно было счесть одним из самых неблагоприятных за последние десятилетия. С момента похорон Феодосия не прошло и двадцати дней, а уже случилось одно убийство{230}. Вполне возможно, таким результатом обернулся замысел Руфина, пусть туманный и неопределенный, привлечь Алариха на свою сторону в борьбе против сыновей Феодосия. Убийцы ловко избавились от тела Руфина на окраине столицы. Его жена и дети укрылись в церкви в поисках защиты. В том же году его семья попросила политического убежища за пределами Константинополя{231}.

После убийства Руфина Аларих остался в изоляции. К концу года он увел своих людей подальше от негостеприимных ворот Константинополя. Согласно римским источникам, следующие два года готы устраивали беспорядки в Греции, но в действительности события 396 и 397 гг. оказались более показательными и менее мелодраматичными.

После холодных казарм Северной Фракии, опасных сражений и капризов судьбы на политической арене Константинополя Афины предложили Алариху передышку от тяжелых военных и государственных дел. На протяжении многих поколений даже богатые римляне приезжали в Грецию и в город Перикла, в частности, для того, чтобы отгородиться от суровой реальности. Афины в Римской империи V в. тоже их не разочаровывали. Еще во II в. до н. э. римские военачальники проявляли стратегический интерес к Греции, и особенно к Коринфскому перешейку между материковой ее частью и Пелопоннесским полуостровом. Это был жизненно важный морской путь в восточное Средиземноморье и обратно. Когда в 146 г. до н. э. Коринф был захвачен римской армией и в том же году Рим уничтожил своего заклятого врага, финикийский город Карфаген, несколько полисов в материковой части Греции и на полуострове, которые некогда были гордыми и независимыми, превратились в римскую провинцию под названием Ахея. Афины, город, который вознесся во время правления Перикла в V в. до н. э. и поколение спустя пал под натиском своего противника – Спарты, в итоге был разграблен римским полководцем Суллой в I в. до н. э. Тем не менее Афины оставались яркой звездой среди множества греческих городов. Богатые римские семьи гордились тем, что отправляли своих сыновей учиться в местные школы.

В тени афинских садов долгое время преподавали знаменитые мыслители. Само олицетворение справедливости шествовало по этим аллеям вблизи от оливковых рощ на холме Мусейон и сосен горы Ликавит. Какими бы красивыми ни были Афины в конце IV в., Рим оставил свой грубый след на грандиозных памятниках, построенных великим государственным деятелем Периклом. Афинский рынок – агора, по которой когда-то прогуливался сам Сократ, – во времена Алариха уже не был таким большим, да и население самого города уменьшилось примерно до двадцати тысяч человек. Армия Рима возвела новые невзрачные стены, которые разделили старый город на странные кварталы. Губернаторы жили в аляповатых особняках, построенных посреди некогда скромных районов. Жемчужина города, Парфенон – святилище Афины на Акрополе, – теперь больше походил на крепость: рядом с парадным входом в храм, именуемым «пропилеи», римляне возвели громоздкие оборонительные сооружения.

Тем не менее многие римляне по-прежнему мечтали поселиться в Афинах. Составляя двадцатку лучших для жизни городов, латинский поэт IV в. поставил Афины на пятнадцатое место после восхитительного города «полей, богатств, услад и роскошеств» Капуи и торгового города Арля[47] с живописным каналом. По его словам, поселиться под «мирными оливковыми деревьями» Афин – не самый плохой выбор{232}. Ко временам Алариха греческий город переманивал многих жителей политических центров Римской империи, таких как Константинополь и Трир, в которых жизнь была более напряженной. Хорошие заграничные товары, такие как качественное вино с Родоса и из Газы, стоили в Афинах недорого. Любознательные туристы неизменно включали греческий город в свои маршруты, чтобы посетить места, известные по истории Пелопоннесской войны, которую вела Спарта, стремясь остановить имперскую экспансию Афин. «Это действительно замечательный опыт, – заметил один римлянин, – увидеть легендарную войну давно минувших дней, о которой рассказывают памятники, здесь стоящие»{233}. А прежде всего римляне приезжали сюда для того, чтобы узреть «красоту Акрополя».

Матовый мрамор Парфенона ко временам Алариха уже обветшал, но внешний вид храма едва ли сильно изменился. Афинские художники и архитекторы запечатлели на его фасаде напыщенные и самовлюбленные образы, создав своего рода шовинистический плакат, заявляющий о превосходстве Афин над варварской Персией. Нетрудно понять, почему спустя века его полюбили римляне. Буквально со всех сторон монумент выставлял напоказ хвастовство греков. На барельефах были изображены пьяные кентавры, полулюди-полукони, пристающие к гостям на мифической свадьбе. Благородные люди, лапифы[48], которые оказали им сопротивление, без труда отбили атаку – излюбленный сюжет греческих историй. Тот факт, что люди могли отражать такие угрозы, будучи полностью голыми, говорил о силе самообладания, которую Перикл культивировал в своих гражданах. Классическая нагота символизировала героизм, и Афины всегда без малейшего намека на скромность считали себя цивилизованным обществом, подвергающимся вражеским угрозам. Так воспринимали мир и римляне.

Если верить Зосиму, красота Акрополя поразила и Алариха{234}. Когда гот подошел к предместьям города в 396 или 397 г., он якобы заметил богиню Афину, шагающую по городским стенам, а рядом с ней шествовал дух великого воина Ахилла{235}. Зосим говорит, что эти два явления так впечатлили Алариха, что он решил не атаковать город. В романе La vie d'Alaric[49], написанном в 1930-х гг. французским автором Марселем Брионом и изданном на английском языке под названием «Я – Аларих», «варвар» – как Брион иногда называл своего главного героя, – присутствуя на изысканном ужине в Афинах, сначала просит прочитать «Тимея» Платона{236}, а позднее наслаждается исполнением «Персов» Эсхила. Афины очаровали героя атмосферой Парижа эпохи fin de siècle[50] – по крайней мере, в воображении писателя, но нет никаких доказательств, которые бы это подтверждали.

На протяжении долгих лет многие ученые – в том числе скептики, у которых вызывало насмешку само предположение о существовании чего-то божественного, – сомневались в правдивости событий, изложенных Зосимом. Другие, указывая на явные следы вандализма на фасаде Парфенона, были убеждены, что его разграбил Аларих. Кто, кроме разгневанного гота, мог опрокинуть изящно декорированные колонны здания, расположенные с математической точностью, чтобы подчеркнуть красоту Парфенона на расстоянии, и разбить древние статуи, возведенные вокруг храма? «Разрушения такого масштаба и со столь террористическим подтекстом могли совершить только руки чужеземца»{237}, – заявил в наши дни один археолог, изображая Алариха кентавром своего времени.

На самом же деле вопрос о том, кто или что могло повредить Парфенон в древности, по-прежнему остается предметом горячего обсуждения. Одна квадратная мраморная резная плита, выставленная в афинском Музее Акрополя, на которой изображена загадочная встреча двух изящно одетых женщин, фигурирует в этих спорах в качестве главного свидетельства. Слева стоит крылатая, но ныне безголовая женщина, чье платье туго затянуто в талии в строгом классическом стиле, и обращается ко второй безликой женщине, одетой в пышное платье, которая сидит справа. Композиция этого барельефа покажется знакомой даже тем, кто никогда раньше не видел скульптуры из Парфенона. Если бы творца эпохи Возрождения, такого как Джотто или Фра Анджелико, погруженного в христианскую культуру, спросили, что изображено в этой сцене, он мог бы ответить, что речь идет о Благовещении, когда архангел Гавриил открыл матери Иисуса Марии, что она беременна Спасителем. Многие набожные историки верили, что Аларих воспринял это изображение именно так. Увидев эту сцену, безумный гот якобы остановил атаку на Акрополь и приказал своим воинам защитить плиту – одну из тридцати двух панелей с северного фасада крыши здания, – потому что принял ее за сцену из Библии, хотя на самом деле это сюжет из мифа о падении Трои. Это вымученное объяснение должно убедить нас, что даже у такого варвара, как Аларих, где-то в его спутанной шерсти, должно быть, осталась хоть крошка приличия. Но такая реконструкция событий – чистая выдумка.

Мощное сочетание древнего фанатизма и современных предрассудков затрудняет рассказ о более поздней истории Парфенона. Он был церковью и мечетью, служил пороховым складом и к XIX в. превратился в пустую оболочку, след былой славы Афин. Но нет никаких реальных доказательств, которые бы свидетельствовали, что именно Аларих виновен в разрушении его классического облика.

Помимо Афин, многие греческие города, как сообщается, подвергались в эти годы нашествиям готов. В результате их набегов была разорена Спарта, Мегары, Аргос, Коринф и Фермопилы{238}. Почти двухлетнее пребывание Алариха в Греции обернулось катастрофой{239} – говоря на языке Зосима, «весь привычный образ жизни рухнул». Клавдиан нарек Алариха «разорителем ахейского народа»{240}, хотя, насколько нам известно, он основывал свои обвинения на сообщениях из греческих деревень, где бездомные, голодающие готы встречали плохой прием и вынуждены были совершать отчаянные поступки. Как это бывает во время любого массового переселения народов, в эти годы, вероятно, вспыхивали вполне ожидаемые конфликты{241}. И все же то, что произошло в Афинах, было уникальным событием.

Зосим утверждает, что римские жители открыли ворота города готскому пришельцу и приняли его «со всей доброжелательностью»{242}, на что Аларих ответил взаимностью. Афиняне пригласили его освежиться в городских банях, преподнесли ему дары и, вероятно, позаботились о том, чтобы он хорошо пообедал. Причина, которая побудила их, в отличие от жителей других городов, так поступить, многое говорит о противоборствующих политических ценностях в Римской империи того времени, и обнажает линии раскола, разделявшие на части римское общество в более широком смысле.

Иностранцы, как считали римские жители Афин, заслуживают того, что по-древнегречески называлось xenia, «гостеприимство», – это ценность, которую они все еще высоко почитали. Они усвоили ее из рассказов, которые слышали с самого детства. На досуге обычные граждане читали такие эскапистские произведения, как роман «Дафнис и Хлоя», посвященный двум влюбленным, которые были разлучены судьбой и оказались в чужих городах; благодаря заботе местных жителей герои смогли выжить и в конце концов воссоединились. Более образованные римляне вспоминали трогательную сцену в конце «Одиссеи», когда свинопас суетливо накрывал стол для своего бездомного гостя, переодетого Одиссея. «От Зевса приходит к нам каждый странник и нищий», – говорил свинопас, получив в ответ тайное одобрение Одиссея. Римляне IV в. по-прежнему цитировали эту сцену из Гомера, рассуждая о богатстве, привилегиях и о том, как важно помогать своему ближнему{243}. В языческой древности забота о бедных никогда не была исключительно христианской ценностью.

Примерно девяносто процентов граждан империи, которые не умели читать, могли усвоить этот урок в театре – там, где многие люди в древности получали свое гуманитарное образование. Какие качества делают человека хорошим гражданином, что является правильным с моральной точки зрения, что такое справедливость и равноправие – все эти вопросы были основой драм, которые издавна разыгрывались на афинской сцене. Женщина борется с несправедливостью: тело ее брата лежит непогребенным на улице, а царь запрещает его хоронить. «Что ей делать?» – вопрошает у зрителей Софокл в своей пьесе «Антигона». Подавленная мать наблюдает, как два ее честолюбивых сына убивают друг друга в борьбе за власть. «Почему города должны терпеть бессмысленное насилие?» – спрашивает у публики Еврипид в своих «Финикиянках». На протяжении тысяч лет афинская сцена была местом, куда древние приходили в поисках замысловатых историй, чтобы научиться видеть окружающий мир по-новому.

Иногда зрители не знали, чего ожидать, когда садились на каменные сиденья афинского Театра Диониса. В драме Еврипида «Финикиянки», истории о двух враждующих братьях, в роли хора выступает группа странствующих чужеземок, оказавшихся рядом с эпицентром насилия, которое привело к краху греческого полиса. Еврипид назвал пьесу в честь ее главных героинь – этих иностранок. Рассказывая историю их устами, он учил зрителей сопереживанию, предлагал посмотреть на известные события со стороны. Такие оригинальные эксперименты – использование всеми любимых сюжетов, перестановка составляющих и их пересборка для достижения новых результатов – снискали Еврипиду непреходящую славу. Афинские зрители обожали его за это.

Римляне тоже его любили. На протяжении всей истории Римской империи – со времен классических Афин до V в. – Еврипид оставался самым читаемым и востребованным в театре греческим драматургом{244}. Его персонажи, декорации и сюжеты не теряли своей актуальности, хотя к IV в. полноценные представления стали редкостью, а манера постановки изменилась. К тому времени, когда Аларих прибыл в Афины, римские зрители предпочитали смотреть мимы, постановки в исполнении одного или двух безмолвных актеров, или пантомимы – истории, воплощенные в танце. Оба жанра стали популярными формами самовыражения в ранней Римской империи. Но греческие театры никогда не прекращали работу, и эллинские драматурги оставались постоянным предметом культурных и политических дискуссий того времени{245}. Работы трех величайших творцов в греческой литературе – Гомера, насмешника Менандра и Еврипида – продолжали вызывать живое обсуждение в литературных кругах средневековой Европы и Византии.

Возможно, давняя любовь афинян к гостеприимству, которую веками прививала афинская театральная сцена, сыграла свою роль в их решении оказать Алариху радушный прием. Римские современники признавали, что у городов есть свои отличительные черты. «Подобно тому как детей при рождении наделяют разными душами, – сказал кто-то, – так и каждому городу, когда впервые строят его стены, урочный час и день приносят судьбу или гения, под чьей властью он будет жить»{246}. Зосим, оставивший лаконичное описание визита Алариха, отмечает лишь, что сама древность Афин была их главной защитой{247}.

В 396 или 397 г. готы были далеко от своих домов, но под руководством Алариха они чувствовали себя частью большого сообщества. Оли писал, что в эти годы готы регулярно стали называть Алариха своим «племенным вождем», или филархом{248}. Иордан придает этим сведениям более торжественное звучание. Он утверждает, что готы провозгласили Алариха своим «королем»{249}. Ученые часто отвергают эти сведения как выдумку, поскольку в конце 390-х гг. этот титул не имел никакого реального веса. Возможно, в обществе готов-переселенцев, иерархическую структуру которого мы не можем реконструировать, это звание было способом выразить чувство собственного достоинства и гордости за свой народ. Должно быть, для готских мигрантов, поселившихся в Афинах, это имело немалое значение. Личное обаяние Алариха могло подарить им надежду на лучшее будущее. Между тем рассказы о разорении греческих земель, которые встречаются в римских источниках, свидетельствуют о том, что страх и тревога в эти годы витали в воздухе. Учитывая периодические нападения со стороны готов и слухи о том, что они объединились под началом отважного молодого лидера, многие римляне могли иметь все основания для серьезных опасений. И Аларих, вероятно, понимал, что не может оставаться в Афинах навсегда; его разыскивал один из самых выдающихся и блестящих римских полководцев – Стилихон.

Военачальник Стилихон пошел на огромный риск, преследуя Алариха{250}. Феодосий ввел полководца в высшие круги власти во многом благодаря влиянию женщин из его семьи. Мать Стилихона была римлянкой. Была ей и Серена, его жена и племянница Феодосия. Ее отец, брат Феодосия, скончался рано, и девочку растил дядя-император, который очень любил свою племянницу, занимался ее образованием и воспитанием. Именно он устроил для нее брак с верным главнокомандующим из племени вандалов{251}, и, по всей вероятности, именно Серена обеспечила Стилихону успешную карьеру. Ее безупречная родословная вселила в ее мужа-вандала уверенность, которая была ему необходима, чтобы занять влиятельную позицию. В течение двух десятилетий он служил одновременно главнокомандующим и военачальником полевой армии и преуспел в этом; сам Феодосий поручил ему отправиться в Персию для переговоров по подписанию важнейшего соглашения, которое надеялся заключить император. К тому времени, когда Стилихон разменял четвертый десяток, мало кто мог отдавать ему приказы. Но он нес свою службу тихо и незаметно, насколько это было возможно для вандала, а к тому времени, когда император скончался, командовал западной армией.

На похоронах в Милане говорили о последних желаниях Феодосия; по слухам, покойный император назначил Стилихона опекуном обоих своих сыновей{252}. Тогда никто в правительстве не смог подтвердить эту сплетню. Но когда новости о деяниях Алариха на востоке начали распространяться за пределы Греции и Константинополя, Стилихону и другим становилось все яснее, что на нападения готов нужно ответить силой. И Стилихон был не тем солдатом, который ждет разрешения, чтобы действовать. Пока Аркадий спрашивал совета у своих придворных, а Гонорий медлил, терпение Стилихона лопнуло и он сообщил двум нерешительным юнцам, что уладит этот вопрос самостоятельно. Через год после смерти Феодосия тридцатисемилетний полководец-вандал отправился на поиски Алариха в Грецию. Стилихон знал, что Аларих – опытный воин. Этот гот был испытанным бойцом, и Феодосий явно восхищался его талантами. Вероятно, именно поэтому Стилихон пошел по его следу – чтобы возложить на Алариха больше ответственности за происходящее в империи и не допустить, чтобы он выступал против нее. Стилихон мог бы многого добиться, если бы ему удалось загнать Алариха в угол в Греции и предложить свою помощь. А если бы разгорелся серьезный конфликт, военачальник Стилихон остановил бы мятежного гота.

Недовольные советники Аркадия в Константинополе вполне ожидаемо начали роптать, ставя под сомнение право чиновника с запада вести дела на территориях востока, не говоря уже о том, что этим чиновником оказался вандал{253}. Римляне в целом презирали вандалов как народ «подлый, алчный, вероломный и коварный»{254}. Поскольку земли этого племени располагались на севере, за центральным Дунаем, вандалов особенно задевали представления римлян о собственной исключительности и культурной неполноценности других народов. Говорили, что во времена Стилихона они приносили с собой разрушение, пожары и «безумие» – rabies на латыни – слово, которое определило их репутацию в народной памяти. Со времен Стилихона до 435 г., когда в Северной Африке было основано Королевство вандалов, этот народ постоянно подвергался критике и пересудам за свой якобы воинственный характер. Именно от названия народа Стилихона, а не Алариха, произошел термин «вандализм», характеризующий уничтожение культуры.

Через несколько месяцев, если не недель, после убийства Руфина Стилихон уже мчался в Грецию, хотя явно не имел на это дозволения Аркадия, под чьей юрисдикцией она тогда формально находилась. Римское руководство нередко получало почти садистское удовольствие, наблюдая за тем, как этнические группы жестоко враждуют друг с другом; как раз в те дни, когда Стилихон направлялся в римскую Грецию, власти империи посулили денег наемному мавританскому солдату Масцезелю, чтобы тот разделался со своим братом Гильдоном, который начал сеять тревогу в североафриканских провинциях. Ради поддержания порядка в империи часто требовалось достигать сложных договоренностей, принуждать чужеземцев предать свои племена и выступить против своих же собратьев. Но на этот раз выскочку-гота преследовал вандал.

Весьма вероятно, хотя и не точно, что эти двое мужчин в конце концов встретились в один из дней 397 г. Ионическое побережье Эпира с его редкими рыбацкими деревушками, рассыпанными у подножия крутых холмов на западе Балкан, было бы идеальным и безопасным местом для дипломатических переговоров между двумя закаленными в боях солдатами. Пока каждый осторожно прощупывал другого – учтем, что Стилихон был на десять лет старше Алариха, – тон их разговора, должно быть, был сдержанным и вкрадчивым. Разве Аларих не хочет занять более высокую должность, возглавить собственную армию, спросил Стилихон. За деньгами дело не станет. Гонорий подпишет приказ, и Аларих сможет командовать войсками. Ему нужно будет захватить оружейные мастерские в Иллирике, и тогда Стилихон сможет аннексировать эту балканскую территорию для Гонория{255}. Задача не лишена опасности, но хороший солдат никогда не откажется принять вызов, верно? Правительству, конечно, придется перерисовать политические карты, да и Константинополь этого не одобрит. Так что, Аларих в деле?

Такой ход разговора – не просто домыслы. Зосим, используя свидетельства Оли, утверждает, что Аларих прибыл в Эпир после беспорядков в Греции{256}. Стилихон якобы намеревался захватить западные провинции Иллирика, а Аларих знал об этом дерзком замысле и даже сам участвовал в его реализации. Единственный сомнительный момент в сообщениях Зосима – дата. Он отмечает, что предложение, которое Стилихон сделал Алариху, поступило не в 397 г., а несколько лет спустя, в начале V в. Но эта деталь вряд ли имеет такое уж большое значение. Если у Стилихона действительно были грандиозные планы по захвату провинций – а в этом сомневаться не приходится, – было бы разумно нащупать точки соприкосновения с Аларихом во время их первой встречи в Эпире.

Но предложение Стилихона не дало нужного результата. Еще до того, как воины смогли обменяться какими-либо обещаниями, информация о планах вандала, если не о реальной встрече двух заговорщиков, дошла до ушей императора. Советники Аркадия немедленно изгнали Стилихона со своих территорий. Независимо от того, что их к этому побудило – точные данные или голые подозрения, – они почти наверняка догадывались о заговоре Стилихона и, чтобы ему помешать, сделали встречное предложение{257}. Восточный дворец был готов сделать Алариха римским полководцем. Аларих согласился{258}.

В те дни в окружении Стилихона ходила одна история. Некогда в былую эпоху два военачальника оказались втянуты в противостояние. Каждый ребенок во времена Стилихона знал их имена: Марий и Сулла. Умершие за пять веков до описываемых событий, они жили в период Римской республики, когда правительство столкнулось с совсем другими трудностями. Жители маленьких италийских городков, которые помогли Риму расширить свою территорию, требовали права гражданства за то, что служили столичному правительству, хотя сами и жили за пределами Рима. Никогда прежде сенату не приходилось менять свои священные правовые традиции, чтобы даровать гражданство новым людям.

Эти требования вызвали настоящую политическую бурю. Римляне и италийские племена в I в. до н. э. вступили в войну, известную как Союзническая, – она продолжалась почти четыре года, пока спор наконец не разрешился. Римские солдаты практически разгромили своих противников на поле битвы, но, когда военные действия прекратились, чтобы обеспечить прочный мир, было оговорено, что все взрослые мужчины в Италии навсегда получат статус римских граждан. Рассказывая истории о той эпохе радикальных перемен, римляне всегда вспоминали двух самых выдающихся полководцев противоборствующих сторон – Мария и Суллу.

«Римлянин Марий говорил о своем сопернике Сулле, будто тот один стоит пары диких зверей»{259}, – гласила история. Военачальник Сулла сегодня мог быть жестоким, беспощадным и яростным, а завтра – осторожным, хитрым и коварным. Как соперник, говорил Марий, этот человек был одновременно львом и лисой, а сам Марий «больше боялся лисицы». Урок, который мог бы извлечь из этой истории такой опытный солдат, как Стилихон, заключался в том, что самый опасный противник может воплощать в себе две силы одновременно.

Глава 8

Путь в лабиринте

Иду я за отчизну

На праведный и благородный бой{260}.

ЕВРИПИД

В 397 г. люди Аркадия назначили Алариха военачальником в Иллирике. У него было жалованье, собственная свита и, вероятно, небольшой кабинет с откидным окном, дорогой мраморной облицовкой и искусно выложенным елочкой полом из кирпича, который от сырости всегда можно было прикрыть хорошим ковром. Это говорит о парадоксах Римской империи: в эти трудные годы, когда многие готские переселенцы выполняли черную работу на римских виллах, а другие познавали ужасающие реалии рабства, Аларих мог наслаждаться своим первым повышением по службе и всеми вытекающими из этого привилегиями.

К концу IV в. тридцать тысяч готов называли город Рим своим домом; множество других рассеялось по всей империи. Некоторые жили как свободные люди и пользовались благами цивилизации, которые предлагали их города. Но другие, привезенные в империю работорговцами, служили в качестве привратников, поваров и посыльных, и качество их жизни зависело от личности и нравственности их хозяев. Быстрый, почти сверхскоростной взлет Алариха означал, что теперь он поддерживал в городе порядок, передавал указания и отвечал на прошения вместе с преторианским префектом и дуксом, то есть высшими гражданским и военным чиновниками Иллирика.

Главы четырех имперских префектур Рима правили своими собственными небольшими империями{261}. Они собирали налоги, осуществляли строительные проекты и обеспечивали функционирование почтовой службы. Военные участвовали в решении этих вопросов, и дни Алариха, вероятно, были наполнены увлекательными, равно как и утомительными задачами. Из всех четырех префектур в Иллирике действовала самая запутанная система управления. Официально его делами заправлял Константинополь, но этот регион во многом был промежуточным звеном, где влиятельные люди задерживались редко. В отличие от других префектур, названия которых точнее соответствовали их местоположению, – префектуры Галлии, префектуры Востока и префектуры Италии и Африки, где территории двух континентов были настолько тесно связаны экономически, что римляне управляли ими как единым целым, – Иллирику удалось осуществить почти невозможное, одновременно прикоснувшись к Дунаю и Средиземному морю. Регион был известен своими военными мастерскими и портами на Адриатике – козырями, которые Стилихон предлагал отнять у людей Аркадия.

Но настоящей наградой для Алариха, когда он приступил к исполнению своих обязанностей, могла стать эмоциональная связь с родиной. Северная граница Иллирика была западным продолжением Дуная. Он был одновременно и близко, и далеко от дома своего детства и связанных с этим воспоминаний, и по мере восхождения Алариха по римской служебной лестнице стало ясно, что он по-прежнему опирался на готские ценности. Этот баланс свидетельствовал о его ярких лидерских качествах, сильном ощущении готской идентичности и личных приоритетах.

Это был настоящий медовый месяц, причем сразу по двум причинам. К тому времени он, скорее всего, женился на девушке-готке. В античных источниках нигде не упоминается имя его жены – даже у Иордана, который сам был готом и явно симпатизировал Алариху. Единственная подробность дошла до наших дней в нелестных стихах Клавдиана, который изобразил ее невероятно жадной женщиной. Поэт называл ее «настырной» готской женой{262}, обожающей дорогостоящие ювелирные изделия, которые, как она надеялась, ее муж отнимет у римских аристократов.

Когда Аларих освоился в своих новых ролях – официального представителя властей и мужа, – многие другие готы присоединились к нему в Иллирике, сохранив верность человеку, который в Греции боролся за их неотъемлемые права и потребности. Ученые, исследующие эти годы, традиционно называют его верных соратников «вестготами», чтобы отличать их от других готских племен, проживавших по всей империи. Но это слово, которое в переводе означает «западные готы», не существовало в конце IV столетия. Его придумали уже в VI в.: оно послужило удобным способом различить вестготов и остготов, или «восточных готов», которые придут руководить Италией после падения последнего императора[51]. Тем не менее в годы правления Алариха в Иллирике между людьми, которых позже назвали вестготами, возникли крепкие узы, даже если это товарищество во многом сформировалось в результате невзгод и напастей.

Ревнивые римляне не доверяли чужеземцам, которые получали повышение по службе. «Варвар по происхождению»{263}, возможно, не смог бы сдержать свой «грубый и жестокий нрав»{264}, если бы ему предоставили больше полномочий, сказал пылкий христианский епископ Синезий. Готы, по его мнению, устрашающий, свирепый и звероподобный народ, и правительству следует «не допускать никаких дружеских отношений с этими чужеземцами», а лучше «изгнать их» из общественной жизни{265}. Даже самые талантливые из них были не более чем дикарями в звериных шкурах, приводившими в смущение настоящих «мужчин, которые носят плащ римского полководца». Вся история республики балансировала на «тончайшем острие ножа»{266} из-за миграционного кризиса, и политикам следовало принимать жесткие меры. Как сказал Синезий: «Пастух остерегается помещать волков вместе с собаками, ибо, хотя взятые молодыми и, по-видимому, прирученные, они со временем сделаются опасными для стада». Более радикальные римляне считали, что переселенцы принимают решения, основываясь только на своей этнической принадлежности, и обвиняли Гайну{267} – наставника Алариха, а ныне римского военачальника, несущего службу в восточном Средиземноморье, – в том, что он раздал «главные армейские должности своим родственникам»{268}.

То, что должность Алариха досталась именно ему, готу, не могло остаться незамеченным. Во время своего пребывания в Иллирике епископ Синезий, обеспокоенный растущим числом готских выдвиженцев, написал аллегорию, призывающую к защите римской культуры от чужестранцев. События, о которых Синезий рассказывает в «Египетской басне»[52], происходит в Древнем Египте: история повествует о двух братьях, которые борются за власть. Добрый брат хочет защитить Египет от влияния злобных «скифов»{269} – племени, пришедшего из холодных северных земель, чьи сомнительные моральные качества затмили разум его злого брата (в римской литературе наименование «скифы» часто обозначало готов, потому что оба эти народа пришли с севера). Независимо от того, задумал ли Синезий свою историю как выпад в адрес Алариха, «Египетская басня» нашла аудиторию среди тех римлян, которые презирали чужестранцев.

Другие граждане Рима переиначивали главы и стихи почти священного текста Гомера, чтобы привести его в соответствие со своими фанатичными убеждениями. По их словам, для того, чтобы Римская империя восстановила свою военную мощь, правительство должно было запретить чужеземцам продвигаться по службе, а императоры должны были действовать агрессивно, чтобы «изгнать этих неистовых псов»{270}. В «Илиаде» Гомера эта грубоватая фраза приписывается троянскому принцу Гектору, который пытается сплотить свои войска в борьбе против греческих захватчиков, сравнивая тех с животными. Гомер использовал монолог Гектора, чтобы подстегнуть эмоции своей греческой публики, шокировать ее нарушением элементарных приличий.

Но упрямых римлян во времена Алариха не волновало, правильно ли они понимали стихи Гомера. Любая цитата из творчества любого известного автора, которая могла бы подкрепить их антииммигрантские взгляды, считалась в этих спорах вполне дозволенным оружием – за исключением, как ни странно, слов Иисуса. В Евангелии Иисус сказал: «Я был странником, и вы приняли Меня»{271}. Но очевидно, что римские христиане никогда не упоминали эту точку зрения во время интенсивных дебатов по вопросам миграции, развернувшихся в начале V в. А к 399 г. сторонники радикальных мер нацелились на свою следующую мишень – выходца из Армении по имени Евтропий, который стал известным политиком в Константинополе.

Евтропий вошел в чертоги римской власти нетрадиционным путем, хотя его родители, возможно, прочили своему мальчику карьеру политического советника: в юном возрасте он был кастрирован. Придворные евнухи были бесценными придворными и помощниками в Персии и Риме: политики считали их заслуживающими доверия, что было весьма желательной чертой в коридорах власти любого дворца. Жены политиков регулярно поверяли им свои секреты. Но несчастье сорвало планы родителей Евтропия. Работорговцы на восточной границе Римской империи схватили их кастрированного мальчика и продали его, еще не достигшего подросткового возраста, в рабство{272}. Позже благодаря денежной поддержке щедрого хозяина он смог купить себе свободу. Счастливчикам из числа римских рабов часто удавалось это сделать, и, хотя эта точка зрения оспаривается, он, вероятно, действительно получил римское гражданство сразу после своего освобождения. В конце концов он поселился в Константинополе – очаровательном городе с утонченной культурой, массой правительственных чиновников и иностранных дипломатов. Он буквально ворвался на политическую сцену.

Благодаря навыкам убеждения, знанию географии и хорошему владению иностранными языками, которые могли понимать немногие римляне, Евтропий быстро оказался в числе наиболее способных советников императора Аркадия. От императора он получил назначение на должность консула, или главного представителя власти, в Константинополе, что стало беспрецедентным успехом для переселенца армянского происхождения.

Радикалы глумились над этой «обезьяной» в модной одежде{273}. «Было бы менее постыдно, если бы у руля встала женщина»{274}, – говорили они. (Хотя женщинам был дозволен ряд других свобод – например, они могли распоряжаться собственными финансами или стать жрицами, – занимать консульскую должность им все-таки не позволялось.) Руфин откровенно симпатизировал готам, но он хотя бы был настоящим мужчиной, сетовали другие. А этот же едва справлялся со своей ролью{275}. Оппозиция безжалостно обрушила на Евтропия серию бестактных вопросов, на которые еще не приходилось отвечать ни одному римскому политику. Сколько владельцев, по его воспоминаниям, у него было? В скольких списках рабов он фигурировал?{276} Вопросы исходили от богатых, высокопоставленных представителей властной элиты, для которых, как выразился поэт Клавдиан, «горше нет ничего, чем низменный, в выси восшедший»{277}.

«Сколь то прекрасный был вид, когда, обескровленны члены, / Тогою отягощен и препоясаньем, напрягши, / В злато облекшися, шел, став еще непристойнее, старец»{278}, – дерзил поэт Клавдиан в памфлете под названием «Против Евтропия». Читатели смеялись над карикатурным изображением трудолюбивого римского консула. Но к концу года клика заговорщиков в Константинополе отстранила Евтропия от власти. В 399 г. они казнили его.

В этой ядовитой атмосфере не уцелело даже окружение евнуха. Противники Евтропия высмеивали его друзей и союзников за то, что те устраивали расточительные банкеты с экзотическими павлинами, попугаями и дорогими сортами рыбы. «Ни Эгейское море, ни глубокая Пропонтида{279}, ни далекое озеро Меотида не могут удовлетворить их аппетиты», – сказал Клавдиан. Обычно обеденное меню политиков не привлекало столь пристального внимания общественности, поскольку предполагалось, что все должностные лица ведут себя подобным образом. Но это была банда распутников, пренебрегающих традиционными ценностями, настаивали их противники. Они говорили, что, если империя когда-либо подвергнется нападению, если дикие гунны будут штурмовать городские ворота, сторонники Евтропия едва ли смогут защитить людей. Как можно доверять безопасность империи кому-то из них, если их достоинство уже запятнано связью с таким неблагонадежным человеком? Критики пришли к выводу: они презирают Рим.

Ситуация складывалась самым неблагоприятным образом, и не только для армян. В то время как Клавдиан дерзко сравнивал мигрантов с «язвой», пожирающей «нашу землю»{280}, другие группы меньшинств внутри империи – к примеру, римские евреи – беспомощно наблюдали за распадом гражданского общества. После трех Иудейских войн, которые в I и II вв. существенно сократили численность еврейского населения Иудеи и Египта, идея открытого сопротивления властям империи потеряла для них привлекательность. По мере того как болезненные воспоминания о войне стирались из памяти, еврейские общины стали все активнее заявлять о своем присутствии. Они собирали деньги на ремонт синагог, хоронили своих умерших в ярко украшенных гробницах и наносили на свои здания важные символы, такие как менора – светильник, который служил ясным напоминанием о разрушенном Храме в Иерусалиме. Самосознание евреев сформировалось в условиях тяжелых испытаний; они вошли в число многих сообществ, получивших выгоду от знаменательного Миланского эдикта.

Во время правления Аркадия и Гонория негласная дискриминация и открытое насилие угрожали свести на нет эти с трудом завоеванные победы. 11 апреля 399 г. императоры объявили еврейскую веру{281}, хотя формально еще законную, «недостойным суеверием» и приказали еврейскому патриарху, духовному лидеру древней общины, прекратить сбор финансовых пожертвований в местных синагогах. «Мы присваиваем [эти деньги] и [упраздняем] эту практику»{282}, – говорилось в законе. Участились нападки на евреев: как словесные, так и физические атаки. Это требовало от дворца как-то прокомментировать ситуацию публично.

Евреев следует оставить в покое в их синагогах, писал Аркадий губернатору Иллирика в 397 г.{283} Антиеврейские настроения в империи зачастую распространялись с церковного амвона: христианские проповедники сеяли семена подозрительности по отношению к евреям в умах своих доверчивых прихожан. Поэтому не исключено, что Аларих, который тогда осваивался на своей новой должности в Иллирике, не раз замечал, как из местной церкви выходит провокатор и разжигатель межэтнической розни.

Ситуация достигла предельного накала в культурной столице империи – Риме. Спустя два года после императорского декрета Аркадия, который приказал прекратить нападки на евреев в городах Иллирика, новые законы запретили жителям Рима носить два предмета одежды, tzangae и bracchae{284}, чьи названия звучали на латыни так же странно, как могли выглядеть люди, прогуливающиеся в них по выложенным вулканическим булыжником улицам города. Эти слова означали «сапоги» и «штаны». Едва ли императоры приняли этот закон, чтобы наказывать римских граждан за соблюдение последних модных тенденций. Запрет на иностранную одежду стал вопиющим нарушением культурных обычаев Рима, которые обычно отличались весьма высокой терпимостью: этот закон сильнее всего ударил по переселенцам, которые предпочитали свою национальную одежду.

Чужеземные обычаи, которые могли вторгнуться в их жизнь, действительно глубоко беспокоили многих римлян: это побуждало юных императоров оградить свой народ от такого внешнего влияния. Клавдиан описал одного из таких встревоженных римских граждан, трудолюбивого фермера из северной Италии, имени которого история не сохранила. Ему было около пятидесяти или шестидесяти лет, когда Клавдиан разговаривал с ним, и он гордился тем, что не выбирался дальше пыльных дорог вокруг своего родного города Вероны. Он сказал поэту: слава, политика и изысканная городская жизнь – все это предназначено для других людей. Он мечтал о простых житейских удобствах, как ясно дал понять Клавдиан в своем коротком описании этого человека:

Счастлив тот, кто свой век провел на поле родимом, –

Дом, где ребенком он жил, видит его стариком.

Там, где малюткою ползал, он нынче с посохом бродит;

Много ли хижине лет –    счет он давно потерял.

Бурь ненадежной судьбы изведать ему не случалось,

Воду, скитаясь, не пил он из неведомых рек.

Он за товар не дрожал, он трубы не боялся походной;

Форум, и тяжбы, и суд –    все было чуждо ему.

Мира строенья не знал он и в городе не был соседнем,

Видел всегда над собой купол свободных небес.

Он по природным дарам, не по консулам год свой считает,

Осень приносит плоды, дарит цветами весна.

В поле он солнце встречает, прощается с ним на закате;

В этом привычном кругу день он проводит за днем.

В детстве дубок посадил –    нынче дубом любуется статным,

Роща с ним вместе росла –    старятся вместе они.

Дальше, чем Индии край, для него предместья Вероны,

Волны Бенакских озер Красным он морем зовет.

Силами свеж он и бодр, крепки мускулистые руки,

Три поколенья уже видит потомков своих.

Пусть же другие идут искать Иберии дальней,

Пусть они ищут путей –    он шел надежным путем[53]{285}.

Поэма Клавдиана напомнила многим римлянам о глубоких противоречиях, лежащих в основе их общества, и выразила ностальгию «простого человека» по римскому образу жизни, который давно ушел в прошлое под напором новых сложных обстоятельств. Хотя города империи привлекали людей всех рас и этнических групп, многие граждане все еще не были готовы гостеприимно встречать людей из-за границы. Новизна несла с собой беспокойство и, как заметил крестьянин, ненужные тревоги. Впрочем, к началу V в. эти изоляционистские настроения уже на протяжении десятилетий определяли иммиграционную политику Рима, и ни граждане, которые придерживались этих взглядов, ни императоры, которые их поощряли, не выказывали готовности изменить курс.

Почти наверняка именно жестокий римский фанатизм в те годы стал причиной гибели наставника Алариха, Гайны. По мере того как чужеземцы добивались больших политических успехов и недовольство переселенцами росло, многие готы стали считать реакцию правительства неадекватной. Целые общины готских переселенцев нуждались в земле, пище и работе. У них не было никакого способа защитить свои права – в отличие от людей с римским гражданством, иностранцев законы не защищали от обращения в рабство: императоры и сенат либо не хотели предоставлять им такие гарантии, либо не имели возможности это сделать. К концу 390-х гг. бедственное положение готских общин – в частности, в Малой Азии – стало стало проблемой, требующей неотложного решения. В отчаянии готы избрали человека по имени Трибигильд, чтобы тот выразил их недовольство и отстаивал их интересы. Когда же он начал устраивать беспорядки в близлежащих городах, римское правительство приказало Гайне вмешаться.

Вместо того чтобы уладить конфликт, Гайна присоединился к восстанию{286}. Вероятно, невозможность продвинуться по карьерной лестнице после убийства Руфина убедила его встать на сторону Трибигильда{287}. Горячий протест бунтовщиков произвел на Гайну сильное впечатление: он встретился с мятежным лидером готов, и они разработали план. Гайна отправил во дворец Аркадия письмо и от имени восставших потребовал немедленной отставки нескольких политиков из ближайшего окружения императора, которые относились к готам особенно враждебно. Удивительно, но люди Аркадия согласились, и в начале 400 г. Гайна вернулся в Константинополь, полагая, что он и Трибигильд добились определенных успехов. Трибигильд скончался в том же году. Но, поскольку большинство самых нетерпимых к чужестранцам политиков Константинополя были досрочно отправлены на пенсию, Гайна предполагал, что положение готов должно улучшиться. Однако он ошибался.

Представители политической элиты не столь снисходительно восприняли возвращение Гайны в Константинополь. Из злобы или по незнанию к началу 400 г. они распространяли по городу слухи о том, что его возвращение в столицу приведет к неминуемому нападению врагов. Сократ Схоластик, современник событий и церковный автор, сказал, что Гайна вернулся в город, «чтобы сжечь царский дворец»{288}. Жестокий гот надеялся превратить Константинополь в могилу для христианских душ, не подозревающих о своей тяжкой участи{289}. Горожан охватила паника.

После того как однажды ночью в конце весны или в начале лета того же года группа готов перебила патруль у городских ворот, поползли ничем не подтвержденные слухи о том, что готы пытались пронести в город оружие{290}. Также упоминалось, что они якобы намеревались ограбить банкиров Константинополя. Ни одна из сплетен так и не нашла подтверждения. По всей видимости, столь же вероятно, что охранники, не пустившие готов в город, основывались лишь на собственных глубоко укоренившихся предрассудках, а насилие вспыхнуло само собой в напряженный момент взаимного недоверия.

Что бы ни случилось, Аркадий поспешно попытался восстановить порядок и объявил Гайну врагом государства. Жители Константинополя, уже встревоженные происшествием с убитыми стражниками, узнав об этом, превратились в неистовую толпу и выгнали проживавших в городе готов из их домов. Многие готы укрылись в местной церкви. Днем 12 июля 400 г. к ее деревянным дверям подошла разъяренная толпа римских горожан с факелами и «сожгла ее дотла». По сообщениям, семь тысяч готских христиан погибли в огненном аду{291}.

У Гайны больше не было выбора. Император публично осудил его, восточная столица превратилась для готов в тлеющий костер, а его бывший союзник Трибигильд был мертв. В час, когда смирение, судя по всему, соединилось с осознанием поражения, он поспешил на север, в Готию, думая, что сможет сбежать, вернувшись домой. Безжалостный готский солдат Фравитта, который ударом меча на государственном обеде несколько десятилетий назад положил начало своей успешной карьере, отправился в погоню. Возможно, без ведома Гайны гуннские военачальники – вот уже несколько лет они опустошали Готию – к тому времени заняли другой берег Дуная. Выхода не было. Не столь важно, был ли он схвачен на римской земле или на готской территории, но к началу 401 г. Гайна был мертв{292}. Фравитта прошествовал по улицам Константинополя с его засоленной головой в руках{293}. Три года спустя смерть наконец настигнет и бессовестного убийцу Гайны – в Константинополе, где Фравитта падет жертвой очередной вспышки насилия, направленного против чужеземцев.

Молодой Аркадий, не теряя времени, решил присвоить себе лавры за успешное подавление восстания Гайны. Ремесленникам было поручено вырезать барельефы для монумента в честь победы по образу и подобию колонны Траяна в Риме. На изогнутых панелях мастера изобразили каждый эпизод охоты на Гайну – от бегства последнего до расчленения его тела: вот римляне собрались на улицах Константинополя, чтобы воздать должное успеху Фравитты; а вот нагие жители Готии дрожат при виде приближающейся римской армии. В других сценах были запечатлены командующие римским флотом, стоящим на якоре в Геллеспонте, готовые пресечь попытку Гайны бежать морем{294}. А на вершине колонны поместили статую Аркадия{295} и его брата, обнимающих друг друга, – это изображение было узнаваемым олицетворением принципа concordia, или гармонии. Их силуэт на фоне горизонта скреплял связь между восточными и западными территориями, чем мог бы гордиться их отец. В 420-х гг. работа над памятником Аркадию была завершена; в этом монументе вновь дал о себе знать ура-патриотизм, знакомый по более ранней эпохе римских завоеваний. Монумент торжественно возвысился над Константинополем, являя собой триумф всего того, что римляне называли искусством.

Как-то раз в самый разгар охватившей Рим битвы за свободу вероисповедания сенатор-язычник Симмах заметил: «Истина сокрыта в конце множества разрозненных дорог и тропинок»{296}. Он имел в виду таинственную ratio, или причину, лежащую в основе иногда необъяснимых событий, которые потрясают нашу жизнь. Взгляды Симмаха были скромными, непредвзятыми и духовно возвышенными. Но это были не те идеи, которые могли бы поприветствовать его бескомпромиссные политические оппоненты. Многие христиане в то время придерживались более жестких взглядов: фанатизм и нетерпимость к другому стали стойкой основой их убеждений.

Например, христианский поэт Пруденций отказался предоставить языческому сенатору последнее слово в дискуссии по вопросам веры. К своим пятидесяти годам, когда Гайна уже был убит, Пруденций, посвятивший свою жизнь сочинительству, был твердо убежден, что терпимость сенатора к другим религиозным верованиям в корне опасна. Христиане не должны были выбирать, во что верить. «Разрозненные пути ведут к опасным поворотам и еще больше запутывают»{297}, – резко ответил Пруденций сенатору в стихотворении «Против Симмаха».

Пруденций знал, что людям приходится делать выбор и что в какой-то момент жизни каждый сталкивается с трудными решениями. «Я не отрицаю, что на развилке можно свернуть в обоих направлениях»{298}, – признался он. Но что касается религии, перед каждым римлянином стоял один-единственный главный выбор: в кого верить – в христианского Бога или в языческих богов. Для Пруденция существовал один, и только один путь к пониманию Бога, и он стремился донести важность этого послания до многочисленных христианских читателей, которые с восторгом встретили его религиозный эпос Psychomachia («Битва душ») – поэму, которая оставалась популярной среди христиан даже в Средние века.

Будучи римлянином, Пруденций не обращал внимания на тяжелое положение готских переселенцев. И как человек веры, считающий, что мир пребывает в состоянии непрестанной духовной войны, он был убежден, что его версия христианства предлагает единственный путь к спасению. Но как личность и как писатель Пруденций также осознал некую мудрость: любой человек в каждом своем поступке свободен строить свое будущее.

Почему события складываются так, а не иначе – вопрос, который был постоянной темой разговоров в философских, научных и литературных кругах Рима. Рассуждения о мире природы, происхождении материи и границах нашего восприятия привели к важным спорам о том, как мы формируем наши моральные принципы, – эти темы волновали римлян и греков на протяжении сотен лет. В стихотворении, написанном Клавдианом в первые месяцы правления Аркадия и Гонория, он тоже размышляет о происхождении Вселенной и описывает разочарование от того, что не знает, какое место мы в ней занимаем:

Часто я размышлял и часто надвое думал:

Точно ли над землей державствуют боги? иль в мире

Правящих нет, и случай царит над течением жизни?

Если пытался вникать я в стройный устав мирозданья,

Видел моря в черте берегов, движение года,

Смену ночи и дня, – то все мне казалось скрепленным

Божией волей: она по путям предназначенным движет

Звезды, она на земле порождает свой злак в свою пору,

Это она переменной Луне повелела светиться

Светом чужим, а Солнцу –    своим, замкнула пучину

Сушею, шар земной в середине подвесила неба.

Но обращаясь на то, каким окутаны мраком

Все людские дела, как страждет честный и добрый,

А процветает злодей, – я вновь и вновь колебался

В вере природной моей и склонялся к чужому ученью –

Будто частицы текут в пустоте без цели и смысла,

Будто не замысел их сочетает друг с другом, а случай,

И о богах над землей возможно двоякое мненье:

То ли их нет, то ли знать не хотят о наших заботах[54]{299}.

Здесь Клавдиан свел воедино все очарование философской системы под названием «эпикурейство», которая получила свое имя в честь эллинистического философа и одного из провозвестников научного мышления, который считал, что «атомы» составляют основу мира природы. Римляне, жившие в эпоху республики, такие как поэт Лукреций, автор книги «О природе вещей», с теплотой относились к идеям Эпикура, потому что они подчеркивали, насколько мы обязаны своей жизнью случаю и, как следствие, насколько тщетно наше беспокойство о будущем. Во Вселенной, состоящей из неразрушимых частиц и «пустоты», как говорит Клавдиан, в точности повторяя основные положения эпикурейского учения, не имеет никакого смысла бояться боли или смерти{300}. Без богов, которые могли бы нас наказать, и без надежды на загробную жизнь мы просто проживаем свою жизнь, а затем вновь обращаемся в прах.

В то время как Пруденций и Клавдиан сочиняли свои поэтические строки, Аларих, застрявший в нейтральном Иллирике, оказался перед необходимостью сделать собственный трудный выбор. Как римский военачальник он должен был оставаться в курсе событий и знать, что происходит за пределами его лагеря. Военные трактаты призывали полководцев быть «бдительными, разумными и сдержанными»{301}. Это также означало, что им следует знать «привычки врага». Но Гайна был другом, товарищем по оружию и готом. И шокирующая весть о его убийстве, а также описание его «засоленной» головы должны были быстро достичь Иллирика в начале 401 г.

Новость о смерти Гайны ознаменовала для Алариха начало страшной весны. Сложные ситуации требовали бдительности, и здесь военные трактаты также предлагали некоторые наставления, рекомендуя проявлять «осторожность и осмотрительность». Прежде всего в военное время важно было наладить надежную разведку. Римский полководец должен был «о каждой отдельной мелочи расспрашивать поодиночке людей разумных, пользующихся уважением и знакомых с местностью»{302}. «Для установления истины» следовало «собирать сведения от многих, чтобы иметь точные данные».

Аларих, вероятно, провел свое беспокойное лето именно за этими занятиями. Учитывая недавний поджог церкви в Константинополе, массовые убийства членов готской общины города и демонстративный подъем антиготских настроений после поимки Гайны, стало очевидно, что готы больше не могут оставаться в безопасности на улицах многих римских городов. Ни один переселенец не мог чувствовать себя желанным гостем, стоя у подножия устрашающей колонны Аркадия, даже когда ее еще не достроили. Но если готы ожидали, что Аларих воспользуется своим положением, чтобы выступить от их имени или разработать план, у них в запасе было мало хороших вариантов. Возвращаться в Готию, как это сделал Гайна, было слишком опасно, а оставаться в Иллирике – слишком ненадежно. Но бездействие было еще менее привлекательным вариантом: хотя поначалу Аларих попытался выбрать именно его, вскоре пришли печальные новости.

Без каких-либо объяснений Аларих был лишен всех военных полномочий в Иллирике. Ученые предполагают, что советники Аркадия, стремясь укрепить власть своего императора, решили перекроить границы провинций в префектуре, перераспределить военные и финансовые ресурсы и сконцентрироваться на защите земель ближе к Константинополю{303}. Поскольку Аларих больше не подпадал под юрисдикцию столицы, ему сказали, что он может идти на все четыре стороны. Неясно, лукавили ли люди Аркадия относительно причин такого решения, но они лишили его первой и единственной должности на службе империи почти так же быстро, как назначили на нее. В то время как многие готские семьи начали признавать его своим «королем», мечте Алариха о государственной карьере пришел конец. Осенью ему пришлось лихорадочно размышлять о том, как поддержать людей, которые от него зависели.

В годы правления Евтропия, когда страну раздирали противоречия, кто-то сказал, что «выгодным общее быть презрение может»{304}. Иными словами, человек, от которого ничего не ждут, всегда может рассчитывать на эффект неожиданности, делая следующий шаг. Аларих, возможно, в точности еще не представлял, как добиться возмездия, но у опытных военачальников, как говорят, всегда есть запасной план. А опытный стратег должен знать, когда следует сделать паузу и изменить свои намерения.

Давайте представим, что Аларих обращается к своим картам, как мог бы сделать любой загнанный в угол полководец в его положении. Некоторые военные «карты» в древности представляли собой не что иное, как необработанную таблицу чисел, в которой указывались расстояния между теми или иными местами и городами. «Предусмотрительные вожди, – говорил Вегеций, – как утверждают, имели планы тех провинций, которые были ареной их военных действий, не только размеченными, но даже разрисованными»{305}, что свидетельствует о высокой степени искушенности и мастерства. Хотя ни один из этих рисунков не сохранился со времен Алариха, из письменных свидетельств следует, что на них была изображена разветвленная сеть дорог и городов, что помогало полевым командирам подготовиться к войне. На военных картах «не только были обозначены числом шагов расстояния от одного места до другого», но также были точно описаны «характер дорог, сокращения пути, все перепутья, горы и реки». Возможность изучить топографические особенности будущего театра военных действий на столе в собственной палатке в древности давала участнику сражения очевидное преимущество перед противником. По прошествии двух десятилетий после смерти Алариха талантливые картографы хвастались императору, что уменьшили эти рисунки, сделав их более удобными для армии на марше{306}.

Но использование этих приемов и инструментов всегда таило в себе некоторую опасность. Шпион мог увидеть в задумчивом взгляде генерала, рассматривающего свиток папируса, самовольное планирование военной кампании – или, что еще хуже, начало мятежа. План сражения мог легко выйти на поверхность самыми банальными путями – например, в чьей-то «путевой болтовне иль за чашами шумного пира»{307}. Предполагалось, что военные должны скрывать свои планы от всех, кроме самых важных осведомленных. «Считается, что самая безопасная политика в походах – держать людей в неведении относительно того, что им предстоит делать»{308}, – отмечал Вегеций. Если и существовало проверенное правило военного планирования, то оно гласило, что следует всегда стремиться к конфиденциальности. «Главнейшая мера предосторожности должна состоять в том, – писал Вегеций, – чтобы никому не было известно, в какие местности и какими путями пойдет войско».

Требование соблюдать строгую тайну побудило римлян нанести изображение Минотавра на свои армейские штандарты. Согласно легенде, знаменитое чудовище из греческих мифов, получеловек-полубык, обитало в центре хитроумно устроенного лабиринта, из которого не могло выбраться{309}. Римские солдаты увидели в образе зверя и лабиринте метафору тщательного планирования и секретности всех операций. «Подобно тому как это чудовище держалось во внутренних и самых недоступных тайниках лабиринта, – объяснял Вегеций, – точно так и план военачальника должен быть скрытым».

Днем 18 ноября 401 г. Аларих со своими последователями прибыл в Италию, пройдя через Альпы, ограждающие полуостров, возле портового города Аквилеи{310}. Горы, которые когда-то обозначали самую раннюю границу Рима и служили внушительной оборонительной стеной на пути враждебных галлов, больше не были серьезным препятствием. Земли по обе стороны от них принадлежали империи, и там не было стражи, охранявшей горные проходы, как у сторожевых башен на подступах к Риму, Константинополю и другим крупным городам. Аларих и его готы могли легко проскользнуть мимо и спуститься на дороги Северной Италии. Через адриатический порт можно было быстро добраться к старой римской дороге Via Postumia, которая вела прямо к эпицентру римской власти в западной части империи – Милану. Города меньшего размера с немалым количеством достопримечательностей – например, Верона с ее впечатляющим каменным амфитеатром – также лежали вдоль этой дороги, которая на многие мили растянулась по Италии через долину реки По. Ответвление этого пути, Via Aemelia, вело на юг, в Римини, где сливалось с Via Flaminia, а дальше – с Via Salaria, Соляной дорогой.

В течение следующих шести-девяти месяцев поступали сообщения о нападениях готов на северных италийских дорогах. Поскольку положение готов в Иллирике было довольно шатким, Аларих, их «король», не мог оказать им никакой поддержки, кроме слов ободрения. Представители восточного дворца к готам были равнодушны, если не враждебны, поэтому Аларих отправился просить о помощи на запад. Оказавшись в Италии, он тут же связался с Гонорием. Согласно сообщениям Иордана об их переписке, Аларих просил молодого императора «разрешить готам мирно поселиться в Италии»{311}. Если Гонорий согласится с условиями, уточнял Аларих, то готы «жили бы с римлянами так, что можно было бы поверить, что оба народа составляют одно целое».

К сожалению, рассказ Иордана о том, что произошло в конце 401 г., вводит в заблуждение. Якобы Гонорий так стремился заключить мир с племенами, беспокоящими провинции Западной Европы, среди которых были свевы, вандалы и франки, что немедленно предоставил готам земли в Испании и Галлии. «К тому времени, – писал Иордан, – империя почти потеряла [эти земли]»{312}.

Все это неправда. Хотя в городах этих далеких регионов и участились межплеменные конфликты, империи вовсе не угрожала утрата целых областей ее территории, и между Гонорием, Аларихом и готами не было никаких переговоров – по крайней мере, в записях ни одного из римских авторов в 401 г. они не упоминаются. Гнев Алариха было не так просто унять. По правде говоря, Иордан, вероятно, выдумал этот договор, основываясь на фактах, которые к тому времени были известны всем. В течение этого короткого периода беспорядков в Италии, с конца зимы до следующей весны, многие римские горожане видели Алариха и готов на дороге, ведущей в Галлию и Испанию, Via Postumia. Аларих, как известно, столкнулся там со Стилихоном – недалеко от небольшой итальянской деревушки в Пьемонте под названием Полленция.

В пасхальное воскресенье, 6 апреля 402 г., на холмистом участке широко раскинувшихся полей недалеко от этого северного итальянского города Аларих и отряды его сторонников-готов столкнулись с римской армией, посланной, чтобы остановить их. Алариху почти удалось избежать этого столкновения, потому что сражение пришлось на религиозный праздник. Вместо того чтобы ринуться в бой, он призвал отступить «из уважения к религии»{313}, как объяснил один римский современник, латинский историк Орозий. Полководца Стилихона такие моральные принципы не ограничивали. Он вынудил готов драться и тем самым, по словам Орозия, оскорбил один из «самых почитаемых дней в году». Действия Стилихона в битве при Полленции могли вынудить Алариха покинуть Италию – убедить его, что он не может рисковать и вести готов дальше на юг. Но тот факт, что битва состоялась в важный религиозный праздник, огорчил многих римлян, которые сетовали, что ради легкой победы империя пожертвовала своими христианскими ценностями.

Вооруженные конфликты тянулись месяцами после того, как Аларих вошел в Италию. Он и Стилихон снова и снова сражались недалеко от Вероны, вблизи нескольких городов за пределами Милана и неподалеку от небольших деревень на северо-западных холмах Италии, вплоть до Асти. В захватывающих рассказах и разрозненных историях, написанных в то время Оли, Филосторгием и Орозием, Аларих перемещается по всей Северной Италии{314}, но хронологический порядок событий никак не устанавливается. Более поздние авторы, в том числе Сократ Схоластик, Созомен, Иордан и Зосим, не исправляли ошибок своих предшественников – либо же были полностью удовлетворены их изложением событий. В результате теряется точность, датировки не совпадают. По версии гота Иордана, Аларих одержал победу в битве при Полленции. Если верить Клавдиану, он ее проиграл. Один современный ученый назвал это «ничьей». Древних читателей, возможно, не особенно смущала такая хронологическая и географическая неразбериха. Никто не удивлялся разрозненности повествования. В историографии имена и даты всегда были «полны ошибок и противоречий»{315}, как заметил Евнапий, и подробный рассказ о том, кто что сделал, когда и почему, всегда приводил к острым разногласиям. Евнапий признал, что даже собрание учтивых ученых мужей могло превратиться в «сборище без председателя».

Но к 403 г. Стилихон одержал верх, и побежденный Аларих тогда же бежал из Италии, не имея ничего, чем он мог бы подкрепить свои угрозы. Римские политики возрадовались. Клавдиан почти сразу же вплел актуальные события в рассказ о превосходстве римлян и военной доблести Стилихона.

Аристотель однажды сказал: «Поэзия есть область одаренного человека или одержимого»{316}. Клавдиан, неутомимый драматург V в., возможно, был и тем и другим. Ни один автор того времени не мог превзойти Клавдиана в умении передать характер персонажа. Хотя по двум его поэмам, которые пересказывают историю тех лет, трудно восстановить детали произошедшего, они придают мешанине разрозненных событий ясный смысл и человеческое звучание. Нехватка достоверных фактов никогда не смущала фанатичного поэта, и Клавдиан заполнил исторические пробелы своими собственными домыслами и идеями, создав живой образ заклятого врага Рима.

Клавдиан закончил предпоследнюю поэму под названием «Готская война», когда после битвы при Полленции боевые действия утихли. Образованным римлянам, присутствовавшим во время первого чтения произведения при императорском дворе, пришлось выслушивать пространный рассказ о достижениях Стилихона. Они услышали об ужасных событиях на севере Италии, о диких захватчиках и об упавшем моральном духе чужеземного вожака. Они также узнали о жене Алариха и ее любви к роскоши. Но лучше всего Клавдиан изобразил облегчение, которое испытали сенаторы, император и придворные, когда стало известно, что Аларих разбит.

Свирепый воин, алчный выскочка, жаждущий завоеваний, и дерзкий солдат, уверенный, что одолеет уступающего ему Стилихона, – Аларих в изложении Клавдиана заворожил римскую публику. Латинский поэт наполнил его образ выдуманными мыслями, чувствами и мотивами, и «человек с Соснового острова», как назвал его Клавдиан, чтобы подчеркнуть провинциальное происхождение Алариха, стал ярким олицетворением злодея в воображении римлян, которые больше привыкли к своим молчаливым готским рабам. В драматическом монологе, который больше сгодился бы для афинской сцены, Клавдиан показал, как Аларих, охваченный жадностью, в 401 или 402 г. рыщет по богатым городам северной Италии и даже не подозревает, что Стилихон в конце концов его победит:

АЛАРИХ: Если бы скудна умом и чувств лишенная старость

К ней снисхожденья явить не внушала, – сих поношений

Мерзостных, буду коль жив, неотмщенно не нес бы Данувий.

Августов стольких бежать принудивый –    Гебр в том свидетель –

Тя ли стерплю, отступить увещающа, хоть преклонилась

Вся в послушанье природа пред мной? Расстилались под нашей

Горы стопой, иссохшими мы узревали потоки.

Гетские боги того не допустят и отчие маны,

Чтобы прочь я понес стопы, со стези совратяся.

Землю сию иль владычеством я, победитель, иль смертью

Буду, погибший, держать. Столько градов прошел и племен я,

Альпы расторг, победительным Пад впивал я шеломом;

Кроме мне Ромы, что остается? В мощи великой

Наш был и прежде народ, упованья в оружье не знавший;

Ныне ж, после того, как в управу мне предан Иллирик,

Стал как их я вождем, – мечи и дроты толь многи,

Стольки я шлемы трудом уготовал великим фракиян,

В распоряженье мое привергнуть подать железом

Римские грады я повеленьем принудил законным.

Толь мне склонны судьбы: все те, кого долголетно

Я разорял, днесь блюсти мя должны: злотворны оружья

Мне они дали, стеня; огнем и искусством скованна –

В бедство ему –    от стенящего сталь кузнеца обагрилась.

Также богов ободренья причти. Не сон оказал нам

И не пернаты, но глас провещал нам явный в дуброве:

«Медленья все, Аларик, прерви: в сей год, безустанен,

Ввергшись сквозь Альпы в Италию, ты до града достигнешь».

Путь дотоле мне дан. Вняв сему, ужель кто смутится,

Косный, и пренебрежет небесна послушаться зова?»[55]{317}

Клавдиан, написавший эти строки после поражения Алариха, знал, что тот уже сбежал из Италии, и поэтому мастерски заигрывал с ожиданиями аудитории. В его интерпретации Аларих был мнительным сторонником пророчеств, легковерным готом, который жаждал напасть на Рим, потому что откликнулся на некий якобы пророческий «голос в роще». Глупый солдат услышал искаженное предсказание, утверждал Клавдиан, и перепутал город Рим – столь знаменитый, что его называли просто «Город», Urbs{318}, – с рекой за пределами Полленции с созвучным названием Орба. Аларих, описанный Клавдианом, был бестолковым идиотом, но римлянам льстило их собственное умение разгадывать языковые загадки[56].

Менее чем через два года поэт вернулся к тому же материалу для своего последнего творения – произведения под названием «Панегирик на шестое консульство Гонория Августа». Императоры регулярно занимали одну из двух консульских должностей в Риме в знак коллегиальности и готовности сотрудничать с порой непокорными сенаторами, которые тем не менее помогали императорам управлять государством в качестве советников. Императоров эта должность не наделяла никакими дополнительными полномочиями – это был в значительной степени символический жест. Но символы играли важную роль в таком государстве, как Рим, которое не знало письменной конституции: они формировали ожидания, помогали достигать единодушия и давали гражданам общую, хотя и упрощенную, основу для понимания власти гражданских институтов, в полномочиях которых иначе было бы совершенно невозможно разобраться в череде бесконечных законов и кодексов. Гонорий получил свое первое консульство, когда ему было два года, – назначение было устроено его отцом, который использовал эту возможность, чтобы основать собственную династию. В 404 г., в возрасте двадцати лет, Гонорий в шестой раз занял пост консула, что послужило поводом для усиления пропаганды и стало предметом последней известной поэмы Клавдиана.

Эта поэма, состоявшая из почти семисот строк на латыни, для некоторых римлян и наиболее строгих литературных критиков, несомненно, была утомительным, бессвязным и сырым произведением; другие, вероятно, сочли ее высшим достижением Клавдиана, триумфом художественного самовыражения и неоспоримым доказательством того, что именно он является главным поэтом империи. В этой поэме появляется призрак Феодосия. В ней фигурируют Аркадий и Гонорий, а также герой Клавдиана Стилихон, его жена Серена и их маленький сын Евхерий. Сам город Рим деликатно упрекает Гонория за то, что он решил поселиться в Равенне, вдали от мраморных залов старого дворца на Палатинском холме, где когда-то жили уважаемые императоры. По его словам, скромный гражданин – каким, несомненно, был сын Феодосия – мог считать себя достойным жить в чертогах своих великих предшественников{319}. В поэме есть и говорящие реки, и подробные описания пышных зрелищ, которые можно было увидеть в Большом цирке, и сцены с юными римлянами, которые забрались на крыши городских домов, чтобы поприветствовать своего ровесника – императора.

Последняя поэма Клавдиана показывает глубочайшее падение Алариха. В одной из самых запоминающихся метафор стихотворения Клавдиан сравнивает его с выброшенным на берег пиратом, чей корабль затонул.

Так бездельные вспять уклонил устрашенья от Града,

В бег от Италии он обратясь –    и та, что приступльшим

Прежде доступна была, уж бегущим трудна и жестока.

Замкнуты мнит все дороги боязнь, и оставленных сзади

Рек ужасается он, для него толь презренных недавно.

Тут в волношумном своем дому, в пещерах кристальных,

Дел сих не зная еще, вращал заботы безмерны

В персях отец Эридан: какой исход ожидает

Брани? призрит Юпитер ли вновь на закон и державу,

Жизни на римский покой, иль, уставы возненавидев,

Снити осудит века к стародавним он скотским пристрастьям?[57]{320}

Отчаяние поглотило вождя готов, продолжает поэт. Прежде яркая харизма Алариха потускнела, и ему некуда идти; в этот момент трудно сказать, хотел ли Клавдиан, чтобы его аудитория осудила Алариха или посочувствовала ему. Как утверждал Аристотель, выступая в ипостаси литературного критика, хорошие поэты всегда умели доводить двусмысленность своих произведений до предела. Вот как Клавдиан изобразил опального гота, который стоял перед стеной Альп около 403 г. и оглядывал территорию Италии, размышляя о своих неудачах и оплакивая итоги последнего столкновения со Стилихоном.

АЛАРИХ: Область, для гетов, увы! злотворная; земли, при тяжких

Знаменьях попранны мной! Враждебников ты удоволься

Гибелью и преклонись впоследок к нашим ты казням!

Се, уж я, кто над всем возвышаясь шествовал миром,

Прежде чем счастливо внити к тебе, – как изгнанный законом,

Как осужденный злодей, – теснит мне женущих дыханье

Близкое в спину. Коих сперва, злосчастному, коих

После мне ослезить мертвецов? Не Полленция токмо,

Не утрата казны мне мучительна: жребий се строгий

Судеб, се Марса премена творит; не вовсе оружьем

Я погублен; и досель вкруг меня соборища конны,

Неистреблен отступил к горам я с оставшею силой,

Имя которым дано Апеннин (таковым нарицает

Житель гряды, что, простершися вплоть до сикульска Пелора,

От лигурийских краев племена италийски объемлют

Все, и с боков обоих рубежи держащу пространны

Хлябь разделяют они непрерывною цепью двойную).

Если б по сим пуститься хребтам мне в бег неустанный,

Как в уме исперва раздраженном замышлено было,

Уж, отчаяся в свете быть, я решил бы: что дальше?

Все окрест запалив, мне бы сгинути с вящею славой!

И, умирая, тебя я зрел бы, Рома, толь близко,

И сама между нив возделанных наша коль горькой

Смерть победителю верно б была! – Но наших в неволе

Чад и любезных жен, и добычу римлянин держит?

Так, свободяся сих толп, ударить мне было б сподручней!

Козньми какими, увы! каким мя обнес хитроумьем

Присно мне роковой Стилихон!{321}

К тому времени, когда были написаны эти строки, Аларих уже вернулся в Иллирик, и римляне полагали, что он мертв{322}.

Глава 9

Крушение

Кто мог поверить, что Рим, вознесенный победами над всем миром, рухнет и станет одновременно матерью и могилой своих народов?{323}

ИЕРОНИМ ВИФЛЕЕМСКИЙ

Это было последнее деяние Стилихона. Пока его бывший подопечный, император Гонорий, публично праздновал изгнание готов из Италии, за кулисами дворца царили мрачные настроения. Советники Гонория еще много лет назад надеялись, что полководец Стилихон покончит с этой проблемой. Когда этого не случилось – сначала в Греции, а теперь и в Италии, – придворные стали что-то подозревать. Дважды этот вандал позволял Алариху ускользнуть, не так ли? В то время как среди членов двора ходили слухи об измене, Италию потрясло новое вторжение. Дерзкий племенной вождь по имени Радагайс{324}, выходец со Среднего Дуная и, возможно, гот, переправился через реку, миновал пограничную армию и необъяснимым образом достиг окраин Флоренции, прежде чем Стилихон остановил его. Грубый промах в системе обороны укрепил и без того глубокое недоверие западной властной элиты к мужу Серены.

Возможно, надеясь взять под свой контроль ситуацию, которая быстро становилась для него всё более неблагоприятной, и помня беспрецедентное вторжение Радагайса, которое все еще было живо в памяти людей, Стилихон обратился к Алариху с предложением о сотрудничестве. Двое мужчин встретились или, возможно, завязали переписку. Аларих согласился принять меры, если на пограничных территориях возникнут какие-то новые угрозы, и помочь Стилихону наконец подчинить власти западного дворца всю префектуру Иллирик{325}, а не только отдельные территории, которые люди Аркадия захватили пять лет назад, когда Аларих лишился своей должности. Они достигли неофициальной договоренности приблизительно в 406 г. Аларих должен был оставаться в Эпире, пока его не призовет Стилихон. Наконец-то появилась надежда получить оплату: король готов и его последователи отчаянно нуждались в деньгах.

Ни приказов, ни денег не поступило. Отчаявшись, Аларих собрал пожитки и направился в Италию, по пути написав Стилихону. Не мог бы Стилихон в ближайшее время прислать жалованье за те дни, которые Аларих в бездействии провел в Эпире? Зосим только вкратце касается содержания этого письма, но определенная вежливость со стороны его автора была бы вполне уместна, учитывая, что это был крайне гордый иноземец и верный государственный служащий, который хотел скрыть свое тяжелое финансовое положение. В то время он не только не получал жалованья – ни у него самого, ни у его последователей также не было земли, и все члены общины опасались за свое положение.

В начале 408 г. Стилихон созвал собрание сенаторов в Риме и поднял вопрос о том, чтобы возместить Алариху расходы. Властным мужам сама идея использовать государственные финансы для облагодетельствования мятежных готов показалась смехотворной и возмутительной. Один политик, сенатор Лампадий{326}, выступил против этого плана, процитировав одну из старых тирад Цицерона против Марка Антония: Non est ista pax sed pactio servitutis! – «Это рабство, а не мир!» Самовлюбленная элита всегда была не прочь приправить свою речь литературными аллюзиями; играть латинскими словами было проще, чем решать проблемы реальных людей.

Когда трудолюбивый вандал, преданный муж Серены, гордо выполнивший свою роль опекуна взрослых детей Феодосия, покинул заседание сената без каких-либо гарантий, что он сумеет получить для Алариха деньги, всерьез пошли пересуды о том, что он, должно быть, вражеский агент{327}. Говорили, что только предатель мог подорвать безопасность Рима, заключив такой сомнительный договор. По словам Олимпиодора, также имели место скрытые опасения, что Стилихон хочет посадить на престол своего сына{328}. 22 августа 408 г.{329} группа заговорщиков из дворца Гонория{330} устроила засаду на Стилихона возле Равенны и убила его. Его сына Евхерия они преследовали до Рима и уже там расправились с юношей{331}. Неясно, планировали ли они это семейное убийство с явного или молчаливого разрешения молодого императора. Но Серена пока что осталась жива.

Античный мир, возможно, был несправедлив к Серене, но манера поведения этой влиятельной женщины позволяет судить о том, что происходило за пределами полей сражений, где царили мужчины, и понять, как гендерные роли и семейные отношения формировали ценности людей накануне Средневековья. От жены или дочери римского императора ожидали следования определенной роли; на протяжении всего своего брака со Стилихоном Серена служила каналом передачи информации, выслушивала предложения сенаторов и распространяла сплетни среди своих знакомых и в окружении мужа. Чуткая жена также могла привнести в решения тирана толику человечности. Первая жена Феодосия, Флацилла{332}, обслуживала больных в лечебницах, раздавала им суп, хлеб и лекарства, мыла грязные миски. Феодосий наградил ее почетным титулом Августа и фактически сделал своей соправительницей незадолго до ее кончины. На похоронах императрицы ей воздавали честь за скромность и сострадание.

Серена, несомненно, понимала, что консервативное общество Рима требовало от нее сдержанного поведения, но ловко нарушала сложившиеся ожидания. Некоторые черты характера римская женщина никогда не должна была демонстрировать на публике – например, склонность к новшествам или риску. Римские мужчины тоже избегали этих опасных качеств, но у римлянок любой намек на прогрессивность был вызовом и поводом для серьезного скандала. За десять лет совместной жизни жена Аркадия, Евдокия{333}, приобрела репутацию настолько властной женщины, что стала объектом частых политических нападок со стороны церковников. Но она реализовала свои амбиции в семье: родила своему мужу нескольких сыновей, один из которых, Феодосий II, названный в честь своего деда-реформатора, станет соправителем Гонория в тот самый год, когда будет убит Стилихон.

Уверенно шагая впереди императорских процессий{334}, Серена тоже не боялась смелых поступков. Во время одного из победных парадов Феодосия она сорвала дорогое ожерелье{335}, подношение от набожного римлянина, со статуи языческой богини. Пожилой человек, который это заметил, тут же сделал Серене выговор, но ее религиозный вандализм понравился дяде. Ведь он хотел положить конец языческим культам. Женщина в положении Серены могла не бояться высказывать свое мнение.

После смерти дяди она стала вести себя скромнее. Почти двадцать пять лет она старательно играла роль заботливой жены Стилихона, и ее муж-вандал, должно быть, был благодарен ей за то, что она в него верила. Нет никаких сомнений, что она была самым ценным доверенным лицом своего мужа и главным источником его поддержки. Вместе супруги служили Феодосию и защищали его сыновей, даже когда эти обязанности ложились чрезмерным бременем на их собственную семью. За годы, которые Стилихон провел в походах, они привыкли жить порознь. Поскольку и муж и жена путешествовали, они иногда оказывались за тысячи миль друг от друга, в разных городах. Они устроили экстравагантный и пышный праздник, чтобы отметить свадьбу своей дочери Марии с молодым Гонорием. Клавдиан описал церемонию в льстивых стихах, как будто это был визит олимпийских богов. Римляне осыпали юных царственных молодоженов «тучами пурпурных цветов»{336}, а принцепс[58] подарил своей невесте фамильную реликвию – четырехсотлетние драгоценности императрицы Ливии{337}. Стилихон и Серена еще сильнее укрепили свое положение в имперских властных кругах.

Возможно, именно Сирена из всех римлян и римлянок во всех тавернах империи с первого взгляда напомнила бы Алариху самого себя, если бы они когда-нибудь встретились. Она была ровесницей Алариха{338}, их обоих постигла незавидная участь родиться в неподходящее время. Она – римская женщина, которая понимает, что значит оставаться в тени; он – гот, который понимает, что значит, когда тебе не воздают по заслугам. История никогда не давала Серене возможности быть на равных с наследниками ее дяди мужского пола – Аркадием и Гонорием. И Аларих мог только служить другим, но не более того. Чтобы увидеть сходство между ними, не обязательно воспринимать ситуацию из сегодняшнего дня. Сами римляне интуитивно его чувствовали. Среди нагромождения «исторического материала», который оставил после себя Оли, можно обнаружить одно провокационное замечание: именно из-за Серены, «как считалось, Аларих отправился в поход на Рим»{339}.

Теперь уже практически невозможно понять, как такое утверждение могло быть правдой. Что могла сделать или сказать жена Стилихона, чтобы спровоцировать нападение Алариха? И когда? Ни один источник не подтверждает факт их знакомства, но Оли все-таки сделал эту запись. Зосим ставил ее под сомнение, но, если в том утверждении есть хотя бы намек на правду, можно предположить, что Серена видела в Аларихе человека, очень похожего на ее мужа – чужестранца, который поднялся по карьерной лестнице настолько высоко, насколько позволяла несправедливая система, и в высшей степени одаренного мужчину, который не по своей вине не мог ожидать дальнейших успехов без ее опытного вмешательства.

Удивительно, как одна-единственная строчка в историческом сочинении может быть настолько захватывающей, что выявляет все возможные варианты развития событий. Может быть, Аларих и Серена действительно встретились. Возможно, Зосим был неправ, сомневаясь в замечании Олимпиодора. Вероятно, поддержка властной римской женщины, пусть и на расстоянии, действительно дала Алариху какие-то преимущества. Серена не оставила после себя каких-либо записей, но у нас нет причин сомневаться в ее могуществе. Можно представить, как она поигрывала украденным ожерельем в решающие моменты, когда задумывалась, при каких условиях и как она сможет воспользоваться своим влиянием.

В дни, последовавшие за смертью Стилихона, по улицам городов империи прокатились бурные ксенофобские волнения. Воодушевленные публичным убийством вандала, римляне, копившие злость на чужеземцев, открыто обрушили на них свой гнев{340}. В самом Риме они без разбора нападали на готских мужчин, женщин и детей. В ответ тридцать тысяч готов – почти все готское население исторической столицы – вышли на улицы, протестуя против жестокости и требуя политических перемен. Император Гонорий, комфортно уединившийся среди заводей северного побережья Адриатического моря, так и не услышал их голосов.

Спустя несколько недель правительство Гонория, не желавшее как-то изменять свою политику, затаилось в надежде, что уличные волнения постепенно улягутся сами собой. С наступлением осени обстановка разрядилась и римляне вернулись к своим повседневным делам. Но ненадолго. Зимой 408 г. начались перебои с продовольствием: жители империи оставались без еды сначала на недели, а потом и на целые месяцы.

От элиты сената до скромного дворника – все в городе страдали от голода. Обычный «обед работяги»{341}, и без того водянистый римский свекольный суп, подавали без привычных добавок – вина и перца. В этом году римским юристам пришлось обойтись без изысканных праздничных подарков – ладана, луканских колбасок, ливийского инжира. Самшитовые мельницы для перца на кухнях наиболее богатых вилл пустовали. Римляне резко вернулись к более простым и скромным временам, в эпоху до расцвета империи, когда, как выразился Плиний, «не было спроса на индийский перец и предметы роскоши, которые мы завозим из-за границы»{342}. В те дни на римских холмах теснились скромные кварталы, где небогатые семьи собирали травы в крошечных садах, а опрокинутый цветочный горшок считался признаком серьезного разлада между соседями. Но в каждой римской кладовой хранилось хоть немного приправ. Не было ничего более страшного для римских устоев за всю долгую историю города, чем «удручающе однообразная»{343} пища.

В 408 г. со столов пропали не только соль, вино и деликатесы. Не было зерна для выпечки хлеба, оливкового масла и свинины – основных продуктов питания, которые в обычное время регулярно поставлялись с ферм Северной Африки. Не было ни песчаных бурь в Африке, ни ранних заморозков на плодородных полях Южной Италии, что могло бы предупредить о скорой засухе. В самом городе на случай чрезвычайной ситуации имелся обширный запас продовольствия, спрятанного в кирпичных хранилищах со сложной конструкцией: по замыслу инженеров они были приподняты над землей и защищены от плесени и гниения. Но horrea, огромные склады в гаванях Порта и Остии, по какой-то таинственной причине оставались запертыми. Капитанов встречали возле маяка и приказывали им разворачивать свои корабли, независимо от того, какой груз они перевозили. Разгружать корабли не дозволялось.

В конце концов, разочарованный бездействием политиков, Аларих со своими людьми прибыл к морскому порту рядом с устьем Тибра: именно они останавливали любые лодки и баржи, следовавшие в столицу{344}. «Гнев и негодование»{345} были одними из самых эффективных орудий в арсенале полководца, и Аларих, несомненно, умело использовал эти эмоции, чтобы сплотить своих сторонников и устроить организованное нападение. «Нужно рассказать о том, что вызовет ненависть к врагам и зажжет души наших воинов гневом и негодованием», – рекомендовали военные трактаты, и той зимой Аларих так и поступил. Когда до готских лагерей дошли известия, что римляне собирают местные войска, чтобы прорвать блокаду, эта новость, по сообщению Зосима, вызвала у Алариха восторг. «Чем гуще трава – тем легче косить»{346}, – съязвил он. Вооруженная готская стража несколько месяцев держала склады Порта под замком.

Основы военной подготовки научили Алариха, что голод всегда «страшнее меча»{347}, потому что он приводит ничего не подозревающее население в «непоправимое замешательство». Оли говорит, что Аларих устроил блокаду Рима из-за «казни Стилихона»{348}.

К концу ноября или началу декабря всеобщее недоумение народа по поводу нехватки продовольствия переросло в панику: люди начали задаваться вопросом, что происходит и когда это закончится. Кто был этот «острый как перец»{349} грабитель (как начитанные римляне называли ловких воров), задерживающий поставки? Государственные мужи, более заинтересованные в поиске козлов отпущения, чем в борьбе с растущим голодом, обвинили Серену в сговоре с врагом, что и спровоцировало продовольственный кризис, – бездоказательное обвинение, которое тем не менее могло послужить подовом для замечания Оли о том, что именно из-за нее, «как считалось, Аларих отправился в поход на Рим»{350}. Пока Аларих блокировал проход в гавань, отряд линчевателей направился из дворца Гонория к ее вилле. Той зимой они задушили Серену.

Она пережила почти всех своих близких: дядю-императора, активно насаждавшего христианство; юную дочь Марию, которую она выдала замуж за представителя императорской семьи и ранняя смерть которой, должно быть, разбила ей сердце; юного сына Евхерия, который погиб из-за того, что его отца назвали предателем. И она пережила убийство собственного мужа, Стилихона, – беспокойного человека, чьи амбиции оказались неспособны противостоять силам, лежащим вне его власти. Серена умерла спустя четыре месяца после безвременной кончины супруга, вскоре после наступления 409 г. Она оставила после себя младшую дочь Ферманцию, на которой после внезапной смерти Марии женился Гонорий.

Клавдиан в начальных строках своей последней поэмы описал поиски счастья и удовлетворения. По его словам, людей всегда преследуют навязчивые идеи: от повседневных забот до надежд на лучшее будущее. Но иногда, писал седеющий поэт, мы оказываемся в ловушке наших самых сокровенных желаний:

Ловчий хоть на одре упокоит томное тело,

Все к дубровам своим вспять поспешает душа.

К судьям тяжбы их, к возничим во сне колесницы,

Коней блюдущим ночных призрачной меты вблизи;

Рад свиданью любовник, сбывает товар корабельщик,

И неусыпный скупец ищет уплывше добро,

И вотще немощным, горящим жаждой, подносит

Хладной приятну струей чашу свежительный сон[59]{351}.

Клавдиан признавал, что даже поэтов по ночам преследовали ритмы и созвучия. Писатели видели во сне совершенные строки, запечатленные на бумаге. Но после пробуждения они тут же возвращались к рутинному повседневному труду: топили перья в чернильницах и тщились найти верные слова, желая, как и все остальные, познать счастье.

Что заставило Алариха вновь покинуть Иллирик, снова вступить в пределы Италии и напасть на Рим? Многие римляне, если бы в те годы им задали этот непростой вопрос, дали бы на него весьма тривиальные ответы. Они бы сказали, что готы просто ничего другого не умеют; что эти люди – варвары. Некоторые христиане объяснили бы, что совершить этот чудовищный поступок Алариха побудили силы зла{352}.

В те дни христиане могли представить абстрактные, духовные и глобальные мотивы человеческих поступков. Созомен, автор популярной книги под названием «Церковная история», рассказал своим читателям легенду об иноке, который, встретив Алариха на пути в Рим, умолял его не брать город в осаду. Аларих признался, что «он так действует не по своей воле, что кто-то никогда ему не дает покоя, повелевая разорить Рим»{353}. Хотя эта история, вероятно, придумана задним числом, чтобы успокоить духовные терзания христиан и снять с них ответственность за их политическое безразличие, многим римлянам она вполне могла показаться правдоподобной. Для них было бы легче объяснить нападение Алариха смутным ощущением «чего-то беспокоящего», чем честно признать, что их мир построен на неравенстве.

В течение трех десятилетий готские семьи были лишены правовой защиты, на которую могли рассчитывать их соседи-римляне. Некоторые, как мы можем предположить, нашли работу и обосновались на одном месте. Другие, как и большинство последователей Алариха, похоже, скитались между городами, нигде не задерживаясь подолгу, здесь и там получали подачки от благотворителей, чтобы прокормиться. Но независимо от того, какого успеха они добились, все готы находились в шатком положении: по прихоти правительства их могли лишить собственности и личных прав, и с юридической точки зрения всем им приходилось довольствоваться статусом граждан второго сорта. Рим не предпринял никаких действий, чтобы поправить их бедственное состояние.

Однако такой политический паралич не был естественной особенностью Древнего мира. По самым консервативным оценкам, Рим предоставлял гражданство чужеземцам как минимум трижды за всю свою историю: сначала италийским племенам после Союзнической войны, затем жителям колоний в эпоху экспансии и, наконец, народам Средиземноморья во время правления императора Каракаллы. Даже во времена Алариха потеря гражданства была одним из самых суровых наказаний, которые римский судья мог наложить на римлянина{354}. Сами императоры именно в эти годы принимали законы, которые гарантировали, что римские военнопленные могут быстро восстановить статус гражданина, как только вернутся в империю. Упоминания о том, что значит быть «гражданином», появлялись во всех сферах тогдашней культуры, включая любовную поэзию, тенденциозные стихи Клавдиана, философские размышления о свободе воли, панегирик епископа Амвросия императору Феодосию и письма, адресованные погибшими солдатами своим женам. Тем не менее не нашлось ни одного нового Каракаллы, чтобы защитить готов, и, согласно римскому праву, на протяжении V в. было проще предоставить гражданство рабам и военнопленным, чем переселенцам. Римляне упорно отказывались бороться с этой очевидной несправедливостью.

Аларих взял решение этого вопроса на себя. Бóльшую часть из сорока лет своей жизни он боролся за то, чтобы быть частью Римской империи, так что порой у людей создавалось впечатление, что он «больше похож на римлянина», чем на гота{355}. Он разделял с другими готами довольно простые чаяния. Они хотели, как Аларих якобы предложил Гонорию, «жить с римлянами, [чтобы] люди могли поверить, что они вместе принадлежат к одной семье или народу»{356}.

Однако в понимании римлян каждый переселенец должен был пойти на ряд культурных компромиссов, если хотел заслужить признание. Ему следовало перестать говорить на своем родном языке в общественных местах, отказаться от национальной одежды и похоронить свою этническую гордость – требования, которые были столь же нереалистичны в Римской империи V в., сколь и глубоко оскорбительны столетиями позже. Как и многие римские мигранты, готы любили свой язык, гордились своей культурой и имели крепкие связи с родиной. Они не хотели отказываться от своего наследия, чтобы стать частью Рима. Поступки Алариха спровоцировали тяжелый, давно назревший разговор о принятии, социальной принадлежности и правах переселенцев. В этом отношении он был образцовым нарушителем общественного спокойствия.

В течение холодных дней января и февраля 409 г. римские семьи обшаривали свои кладовые в поисках пропитания, в то время как милосердные вдова и свекровь императора Грациана занимались раздачей продовольствия, чтобы хоть немного сгладить последствия голода. Тем временем группа благосклонно настроенных сенаторов связалась с Аларихом и согласилась выслушать его жалобы. Аларих сказал им, что готам следует заплатить. Им нужно было кормить свои семьи. Взрослым и детям не хватало приличной одежды. Дипломаты заверили его, что помогут, если он согласится снять блокаду.

Аларих попросил пять тысяч фунтов золота, тридцать тысяч фунтов серебра, четыре тысячи шелковых туник, три тысячи алых плащей и три тысячи фунтов перца{357}. Последняя просьба, вероятно, говорит о том, что многие готы жаждали почувствовать вкус дома; черноморские торговцы доставили ящики со специями к берегам Готии. К весне Аларих согласился на уступки. Он попросил, чтобы в знак доброй воли римляне прислали хотя бы некоторые из запрошенных товаров в течение нескольких недель, если не дней. Сенаторы пообещали, что вместе с императором помогут решить накопившиеся проблемы. Отношения между сторонами смягчились, когда начался следующий раунд переговоров{358}. Аларих согласился повидаться с Гонорием.

В апреле молодой император отправился на юг, чтобы встретиться с человеком, который стал причиной внезапной паники среди римского народа. Аларих приехал на север и приготовил свое обращение. Эти два лидера были совершенно разными: один достиг средних лет и в последнее время жил в холщовой палатке{359}; другого, двадцати пяти лет от роду, во время путешествий носили на позолоченном ложе. Они встретились в прибрежном городке Римини вблизи Адриатического моря, в сопровождении своих свит и посредников в переговорах. Среди них выделялся дружелюбный римлянин из свиты Гонория по имени Иовий, с которым Аларих сдружился во время службы в префектуре Иллирик. Во время короткого пребывая на этом посту Иовий узнал о проблемах готов и проникся сочувствием к делу Алариха.

Перед тем как началось обсуждение, Иовий убедил императора сделать смелый и великодушный ход{360}. Он посоветовал Гонорию восстановить Алариха в звании военачальника, то есть вернуть положение, которое тот занимал в Иллирике, прежде чем Аркадий лишил его этой должности. Императору также было предложено нанять на службу зятя Алариха, надежного военного командира по имени Атаульф, который заботился о многих готских семьях за время их пребывания в Иллирике. Добросовестный служака всегда пригодится. По замыслу Иовия, это предложение должно было быть воспринято как жест доброй воли и сразу же смягчить застарелую вражду между готами и римлянами в начале переговоров.

Гонорий, твердо придерживавшийся позиции, что ни Алариха, ни кого-либо из членов его семьи нельзя назначать ни на какую высокую должность, сразу отверг эту идею{361}.

Иовий гостил в палатке Алариха, когда пришло известие, что Гонорий отказывается пойти на уступки, и он видел, что Аларих был этим возмущен. Иовий сообщил в ответ, что в этих обстоятельствах урегулирование разногласий с Аларихом не представляется возможным, хотя сам Аларих, когда его гнев утих, убедил себя не терять надежду{362}. Он в последний раз связался с Иовием, выразив готовность к компромиссу, и предъявил императору два требования. Аларих хотел получить «небольшое количество пищи»{363} и «разрешение жить на римской земле»{364}.

Государственное управление в древности зависело от точности слов и фраз, но двое мужчин, передавшие то, что сказал Аларих, – Иордан и Зосим – не были профессиональными дипломатами, чуткими к нюансам государственной службы. Они считали себя искусными историками. Чтобы понять, что произошло на переговорах в Римини, нужно внимательно и критически проанализировать их слова.

Первая просьба Алариха, касавшаяся продовольствия, была вполне разумной. Готы, не имевшие денег, собственных ферм или стабильной работы, несомненно, нуждались в государственной помощи, чтобы выжить. Было вполне разумно просить о немедленной поставке зерна или свинины, и античные авторы, вероятно, не ошиблись, когда об этом сообщили. Но вторую просьбу Алариха, о «разрешении жить на римской земле», они, конечно, изложили неверно, потому что ни Алариху, ни готам для этого не требовалось юридического разрешения. Если мигранты выживали при пересечении границы – а это было не так-то просто в охраняемых окрестностях Дуная, где судьбу беженцев определяли сиюминутные желания римских солдат, – они могли жить, и жили, где хотели; границы Рима с формальной точки зрения всегда были открыты.

Более вероятно, что Аларих потребовал предоставить готам полноценный юридический статус, чтобы они могли жить на римской земле под защитой закона, – статус, который был бы равноценен римскому гражданству. Зосим, хотя и создавал свои труды в VI в., уловил этот важный подтекст. Как он объяснял своим греческим читателям, Аларих искал «дом»{365}, «место для проживания». А для готов иметь «дом» внутри границ Рима означало жить мирно, не испытывая притеснений, как полноправные граждане{366}.

Гонорий отверг оба эти требования. Ни один переселенец никогда не требовал от римского правительства таких прав. Переговоры провалились.

В декабре Аларих во второй раз в жизни стоял перед внушительными каменными стенами Рима. Десятью годами ранее правительство, решив, что городу не помешает комплекс новых защитных сооружений, поручило инженерам-строителям рассчитать периметр стены, чтобы удвоить ее высоту и пристроить к воротам новые башни{367}. Они довольно небрежно измерили длину стен, насчитав двадцать одну милю (на самом деле периметр римских стен составлял около двенадцати миль). Но планы строительства никто не отменял: рабочие обжигали кирпичи, смешивали цемент и добывали мрамор для облицовки башен. Когда работа была закончена, новые городские стены, оплаченные правительством Гонория, достигли пятидесяти футов в высоту. Во многих местах вокруг города они сохранились до сих пор.

Помня о щедрости, проявленной сенатом годом ранее, Аларих вернулся в Рим, чтобы попросить сенаторов помочь выйти из сложившейся тупиковой ситуации. Человек, отвечающий за безопасность улиц Рима, известный политик по имени Приск Аттал, предложил гениально простое решение с далекоидущими последствиями. Если он, Аттал, займет императорское кресло, а Аларих поддержит его, решит ли это проблемы готов?

Аттал, прагматичный интеллектуал{368}, был не из тех, кто легкомысленно предлагает такой драматичный сценарий, как военный переворот. Прежде чем заняться городским управлением, он попробовал свои силы в архитектуре и успешно спроектировал бани для своей собственной виллы, заслужив одобрение взыскательных коллег. Затем он стал префектом Рима, что возложило на него ответственность за руководство четырнадцатью городскими районами и подарило бесценную политическую платформу. Даже будучи продуктом традиционной римской системы образования с ее устоявшимися предубеждениями против иностранцев, а также жителем города, где было немало готских рабов (на потребности которых, как правило, никто не обращал внимания), он чувствовал острую потребность устранить царившую в обществе несправедливость, что кое-что говорит о его моральном облике.

В течение следующих недель и месяцев Аларих, Аттал и коллеги-единомышленники последнего составили план действий. Группа виднейших сенаторов и римских политиков затеяла смелую игру и объявила о своем намерении назначить нового императора, чтобы заставить Гонория капитулировать. Было понятно, что Гонорий и его советники едва ли обрадуются появлению новой оппозиции. Той зимой по Via Flaminia курьеры возили письма, наполненные гневом и раздражением. Когда после празднования Нового года 1 января в римских домах воцарилась усталость, а календари перешли на 410 г., план вступил в силу и Аттал занял императорскую должность. Аларих получил повышение{369}, и члены их с Атталом альянса, несмотря на несколько нерешенных логистических вопросов, приготовились к военному столкновению с Гонорием, который со своими войсками оставался в Равенне. Ранее Аттал предложил воспользоваться моментом, чтобы реализовать еще более амбициозный замысел и вновь подчинить Египет западной части империи, отбив его у константинопольских бюрократов. Аларих возразил: по его мнению, если они собираются открыть второй фронт, альянс должен сосредоточиться на африканском направлении, где у Гонория, по слухам, есть масса сторонников на влиятельных позициях.

Стратегические разногласия не помешали двум мужчинам двигаться к намеченным целям, и следующие недели Аларих провел в сражениях: он объездил всю Северную Италию, стараясь объединить римлян вокруг Аттала. Когда началась неотложная кампания, которая была призвана сплотить народ против правящего императора, Атаульфа вызвали в Рим{370} и пообещали назначить ему государственное жалованье. Альянс предъявил Гонорию ультиматум: император может добровольно удалиться на любой остров по своему выбору, или же его уберут с пути силой{371}.

Дворец встал на защиту своего любимого императора. Военачальникам было приказано разработать планы противодействия любому возможному нападению на приморскую резиденцию Гонория в Равенне. В начале 410 г. Аларих пошел в наступление. Если бы не прибыло подкрепление с Адриатического моря и если бы военачальник Сар, тоже гот, не сумел блестяще остановить Алариха на подступах к городу, император мог бы и не спастись. Поражение деморализовало восставших: Аттала, Алариха, готов и сенаторов, которые их поддерживали. Они пытались получить слишком много – и слишком быстро. Отсутствие единого плана действий раскололо их альянс. В Риме их наспех созданная коалиция распалась{372}. Аларих был разъярен и шокирован тем, что на защиту императора встал гот{373}.

Тем летом повара в Риме посещали близлежащие рынки, чтобы заполнить свои кладовые необходимыми товарами: бобами, колбасами, медом и хлебом. Игроки в нарды усаживались на табуреты возле таверн, кивком приветствовали знакомых и оглядывали окрестные переулки. Готы во главе с Аларихом разбили лагерь в северо-восточном районе города, недалеко от оживленной Соляной дороги{374}. Готские мужья и жены, сыновья и дочери стекались туда минуя Соляные ворота. Никто не сообщал, что видел Алариха.

В августе того же года в Риме стояла обычная летняя жара. Римляне называли этот месяц «жгучим». Усталость от жары проявлялась по-разному, но одним из самых приятных и долгожданных событий стал месячный отпуск. Римляне обожали празднества. Во времена ранней империи календарь включал семьдесят семь праздничных дней: римляне могли увидеть гонки на колесницах, гладиаторские игры, морские сражения и парады, проходящие прямо под их окнами. Лавки закрывались, иногда на несколько дней. Ко временам Алариха эти семьдесят семь дней превратились в сто семьдесят семь{375}. Интеллектуалы постоянно сетовали на то, как много часов римляне тратят на просмотр спортивных состязаний, но стадион был единственным местом, где гражданин регулярно видел своего правителя.

Череда августовских празднеств сопровождалась отдельной заботой: нужно было как-то совладать с жарой{376}. Модным аксессуаром становились веера из павлиньих перьев. Праздники месяца были посвящены чествованию солнца, бога огня Вулкана, речных портов, ледяной воды струящегося с гор Тибра, а также празднованию начала сбора урожая и приготовления первого осеннего вина. В манускриптах, созданных в IV в. и скопированных в Средние века, на рисунках, изображающих август, римляне всегда запечатлены обнаженными: их одежду, как и их заботы, развеял ветер.

В городских стенах Рима было шестнадцать главных ворот{377}: тринадцать из них располагались на восточном берегу Тибра, еще три – на западном. Если бы некий злоумышленник планировал напасть на город, ему бы следовало собрать информацию о каждом из этих путей. Опытный римский полководец поступил бы так же, если бы он атаковал обнесенный стеной город: доступ к военным руководствам, информация от разведчиков и накопленный жизненный опыт помогли бы ему разработать план, чтобы прорвать оборону. К этому моменту Аларих, конечно, имел все вышеперечисленное.

Вид городских стен в Древнем мире внушал трепет перед человеческим жилищем и культурой – перед тем, что римляне называли «цивилизацией». Не всем повезло жить рядом с такими сложными сооружениями. «Первое, что положило грань между жизнью людей еще грубых и некультурных в первобытные времена и их общением с бессловесными и дикими животными, было создание городов»{378}, – писал Вегеций. Городская жизнь держала этих «животных» поодаль, а стены создавали чувство общности, пусть и поверхностное. Каждую ночь ворота Рима запирались, чтобы враждебные силы не проникли внутрь.

Кирпичи, строительный раствор и месяцы тяжелого физического труда, казалось бы, имеют мало общего с передовыми технологиями, но с их помощью римские инженеры смогли создать грозную оборонительную систему. Стены, которые встретил на своем пути Аларих, были неровными: они образовывали «извилистые петли», зигзагообразные изломы, которые могли помешать точному измерению их периметра. Согласно замыслу военных экспертов стены вклинивались в городские кварталы и огибали их, чтобы солдаты могли расположиться наверху и наблюдать за каждым направлением. Городские укрепления выглядели обманчиво простыми. Два параллельных обвода соединялись у крепостных валов, так что враг, который прорвался сквозь одну стену, терял все силы еще до того, как обнаруживал вторую. Они были устойчивы к ударам и стрелам, а спереди висели «двойные циновки или козьи киликийские ковры», которые задерживали любые орудия.

Если у стен Рима и имелось хоть одно слабое место, то это были ворота. Их существовало три разных вида. Самыми узнаваемыми были широкие мраморные арки{379}, украшавшие главные дороги. Одни ворота приветствовали прибывающих людей, а другие провожали уезжающих. Каждый проход закрывался большой железной решеткой, которую опускали и поднимали солдаты, занимавшие башни по обе стороны. Аппиева дорога, Остийская дорога, Фламиниева дорога и дорога на Порт – три из них располагались в южной части Рима – были украшены величественными воротами, через которые можно было попасть в историческую часть города. Существовали также два типа ворот поменьше: скромные закругленные каменные арки, достаточно просторные для одного или двух экипажей, и непритязательные проходы со стенами из кирпича, деревянные двери которых можно было запирать на ночь. К последним относились и Соляные ворота.

Римские полководцы, которые видели стены других городов, – например, в Персии – знали, как спланировать штурм, и могли легко предвидеть, какие ответные меры может применить противник. Можно было подкатить к укреплениям врага «подвижную башню»{380} с многочисленными лестницами и канатами, установленную на колеса, а затем спустить солдат на улицы при помощи выдвижных мостов, что будто предвосхищало современные десантные операции. Но на строительство таких башен уходило много времени. Приходилось рубить деревья, разматывать, разрезать и связывать между собой метры веревок. Армейские плотники старались не отставать от военных планов командующего.

Цели можно было также достичь с помощью точно проложенного туннеля или ударов тарана, но для этого следовало проявлять осторожность и учитывать технологические возможности противника. Персы при виде таранов опрокидывали на солдат чаны со смолой{381}, подземные туннели заполняли битумом и серой{382}, а затем поджигали – в результате выделялся сернистый газ, который отравлял противника, как это произошло с римской армией в битве за Дура-Эвропос. Другие защитники стояли на городских валах и катили на штурмующих солдат огромные деревянные колеса{383}, которые, набрав скорость, давили людей и лошадей. Но если следовать самому консервативному подходу, который наверняка был хорошо знаком готу с римской военной подготовкой, нужно было полагаться на точность, а не бахвальство, как объяснял Вегеций:

Не только во время осад, но и в войнах всякого другого рода особенно важным считается старательно разузнавать все, касающееся привычек врагов, и точно их знать. Иначе нельзя, например, найти удобного момента для засад, если ты не знаешь, в какой час враг прекращает свой упорный труд, когда он оказывается менее осторожным, – а это бывает иногда в полдень, иногда к вечеру, часто ночью, иной раз в то время, когда он принимает пищу, когда воины с той и другой стороны рассеиваются для отдыха или физических потребностей[60]{384}.

Тщательное наблюдение за прибывающими и убывающими у Соляных ворот и за поведением солдат в башнях – может быть, именно этим Аларих занимался весь июль и август, часами терпеливо записывая нужные сведения во время ночных дежурств? Если так, то это был хрестоматийный образец подготовки к тому, чего военные опасались больше всего, – «внезапному нападению». А штурм города ночью 24 августа 410 г., если уж на то пошло, был спланирован искусно и тщательно. К этому дню праздники как раз близились к завершению и дельцы готовились возобновить торговлю. Должно быть, жизнь казалась горожанам спокойной и безмятежной.

В опасный час, который римляне называли «глухой ночью»{385} и считали «неподходящим для ведения дел», богатая матрона приготовилась покинуть свой дом. Проба принадлежала к Anicii{386}, столпам римской деловой среды: ее семья славилась своими ораторами и влиятельными политиками, а также владела поместьями на трех континентах. Бабушка Пробы, в честь которой она была названа, заслужила репутацию одаренного литератора, когда безупречно вплела фрагменты стихов Вергилия в стихи о жизни Иисуса, – достаточно трудная задача даже для латиноязычных мужчин, которые господствовали на литературной сцене Рима, и неслыханное достижение для женщины. Мужчины этой семьи владели прибыльным бизнесом по торговле оливками, маслом и керамикой. В более молодом возрасте Проба родила троих мальчиков, и все они стали успешными политиками. Мы можем представить, как ночью 24 августа она закрывает свои шкатулки с драгоценностями, надевает простую тунику, чтобы скрыть аристократическое происхождение, и проскальзывает через двери своей виллы на темные улицы. Она направляется к Соляным воротам.

Не потревожив ночную стражу, Проба отперла замок, открыла ворота и со всей самоуверенностью женщины, занимающей привилегированное положение, поспешила домой. Аларих вошел в город{387}. Единственный античный автор, рассказывающий эту интригующую историю, Прокопий Кесарийский, жил через столетие после 410 г. и ненавидел семью Пробы, что ставит под сомнение его рассказ о произошедшем той ночью. Но суть события в общих чертах он наверняка передал довольно точно. Готский изгой, каким был Аларих, мог иметь преданных сторонников в Риме – мужчин и женщин, таких как Проба, которые, руководствуясь своими идеалами, личными устремлениями или какими-то скрытыми мотивами, были готовы помочь переселенцам даже ценой больших потерь, потому что они, вероятно, думали, что такой поступок принесет пользу Риму. Незваному гостю не обязательно быть громким, чтобы наделать шуму.

То, что произошло потом, может выглядеть в нашем восприятии истории как череда кадров из голливудского фильма-катастрофы. Дикие и волосатые, одетые в кожу варвары разгуливают по улицам. Состоятельные граждане прячут монеты и драгоценности, предчувствуя грядущее разорение. Знатные сенаторы, опасаясь за свою жизнь, бегут в поисках спасения, пачкая в грязи свои белые тоги. Нападение чужеземцев приводит к гибели древней цивилизации. Тем не менее многое в этом апокалиптическом сценарии было построено на основе умозаключений и предположений, реконструировано по обугленным руинам, найденным при археологических раскопках города, а также печальным новостям о смерти пожилой Марцеллы, которые случайно сохранились в письме святого Иеронима.

Однако одно удивительное описание событий, которые произошли в течение этих семидесяти двух часов, сохранившееся в рассказах жившего в то время латинского автора Орозия из Испании, переворачивает наши представления о случившейся катастрофе. Когда готы в те самые дни совершили набег на Рим, Аларих ясно дал понять, что пощадит римлян, которые найдут убежище в церкви{388}, и эта гарантия безопасности распространялась на каждого жителя города, независимо от его верований и религиозной принадлежности. «Он также сказал своим людям{389}, – отмечал Орозий, – что, насколько это возможно, они должны воздерживаться от кровопролития, как бы ни жаждали добычи».

Многие готы в точности исполнили приказы Алариха. Когда один солдат столкнулся с пожилой римской женщиной, которая вынесла драгоценные сосуды из базилики Святого Петра, чтобы спасти их, он, «страхом перед Богом и верой девы движимый к уважению религии», доложил об этом Алариху, который «немедленно приказал отнести все чаши, что были, в базилику апостола [Петра]». Женщине разрешили вернуться в свой дом невредимой. После того как удалось разрядить напряжение между сторонами, тяжелые золотые и серебряные предметы – набор ламп, чаш и тарелок, используемых для Святой Мессы, – торжественно пронесли по улицам Рима в знак благодарности. Готские мужчины, вооруженные «обнаженными мечами», охраняли торжественное шествие. Римляне и готы, «поющие хором, возносят на виду у всех гимн Богу». Это был потрясающий момент единения двух групп, которые, как обычно считалось, ненавидят друг друга, – и граждане, и чужестранцы сопротивлялись этому стереотипу в тот момент, когда римское правительство подвело и тех и других.

Глава 10

Угасающие амбиции Алариха

Пусть будет прошлое уроком, чтобы грядущее сберечь{390}.

НАДПИСЬ НА РИМСКОМ НАДГРОБИИ

Масштабы потрясения, весть о котором пересекала континенты, передаваясь из уст в уста, встревожили многих священников империи, которые на своих церковных кафедрах и обширных собраниях единомышленников истолковывали нападение Алариха с библейской точки зрения. Навязчивая идея о конце света овладела многими христианами еще в предшествующие годы, научив их верить, что темные времена обязательно должны закончиться, прежде чем сможет наступить новая эпоха, когда воцарится добродетель. Два духовных лидера того времени – Иероним в Вифлееме и Августин в Северной Африке – постепенно сформировали многие устоявшиеся исторические представления о событиях 410 г.

Иероним трудился в монастыре на Святой земле, когда услышал эту новость. «Я пришел в такой ужас и уныние, что ни днем, ни ночью ни о чем другом не помышлял, как только о спасении всех»{391}, – писал он позже. В то время он вернулся к своим книгам, закрыл дверь в свою келью и для утешения перечитывал еврейского пророка Иезекииля. Он признался, что никогда не мог утверждать, будто бы видел «море дыма»{392}, зловещее облако, окутавшее черепичные крыши Рима, о котором ему рассказывали другие. В юности он посетил Рим и общался в другими горожанами в христианских общинах; там, по его воспоминаниям, он однажды встретился с Марцеллой. Во время нападения ему было шестьдесят три года, и умудренный летами Иероним был чувствителен к страданиям людей. Он написал комментарий к книге Иезекииля – сопровождение к тексту пророка, – чтобы смягчить «слезы и стоны»{393} и, возможно, помочь потрясенным христианам извлечь какие-то уроки из трудных периодов ранней еврейской истории.

Иезекииль говорил о страданиях, наказаниях и надеждах во времена царя Навуходоносора, в VI в. до н. э., когда Нововавилонское царство находилось на подъеме. Задолго до Римской империи, до того, как Александр Великий покорил Первую Персидскую империю, евреям пришлось искать свое место в меняющемся мире. В 586 г. до н. э. вавилонская армия разграбила священный город Иерусалим, разрушила Храм и пленила многих еврейских жителей города. Некоторые авторы, в том числе Иезекииль, истолковали эту катастрофу как божественное возмездие за некую «мерзость», царившую в его общине, из-за чего завет евреев с Яхве оказался под угрозой. Стремясь понять причину этого бессмысленного нападения, пророк в своих сочинениях рассказал об утешительном видении, которое ему явилось, – об иссушенных костях, разбросанных по выжженной солнцем Иудейской долине, которые Бог однажды снова вернет к жизни. «[И] вложу в вас дух Мой{394}, и оживете, и помещу вас на земле вашей», – писал Иезекииль, давая своим слушателям надежду на возвращение в Иерусалим.

Вдохновленный историей взятия великого города, Иероним написал собственный плач о разграблении Рима, которое он также изобразил духовной катастрофой. «Берут город, который взял весь мир!» – написал он в своем комментарии к книге Иезекииля, имея в виду Рим. В продолжение он сказал, что Аларих погасил «блестящее светило всех стран»{395}, так что казалось, будто мир обезглавили.

Иероним заимствовал этот яркий образ из христианской книги «Откровение Иоанна Богослова», написанной в I в. загадочным человеком по имени Иоанн Патмосский, который, в свою очередь, черпал мотивы из еврейской Книги пророка Даниила. И христианское, и иудейское Писания рассказывают о четырех царствах, которые будут править землей до конца времен. В Книге Даниила, написанной во II в. до н. э., после смерти Александра Македонского, еврейская община пыталась пройти через период интенсивных перемен, когда преемники Александра ожесточенно боролись за контроль над его царством, а в Иерусалим начали проникать языческие обычаи греков. В видении Даниила о «четвертом царстве» II в. до н. э. представлялся эпохой зла, когда чужеземные верования и культура угрожали разрушить устоявшиеся еврейские традиции. Однако это четвертое царство однажды падет, предсказывал Даниил, утешая своих читателей надеждой, что их тревоги не будут длиться бесконечно.

Чуть более двух веков спустя Откровение Иоанна Богослова произвело сходное воздействие: оно заворожило христиан, превратив «четвертое царство» в Римскую империю, которую Иоанн также называл в своих видениях Вавилонским царством. Иоанн признавал, что христианская община живет в трудные времена, но смысл его пророческого послания, наполненного яркими символами – драконы, звери и женщина, восседающая на семи холмах, – заключался в том, что шаткое и бедственное положение христиан в этом мире не продлится вечно. По его словам, Рим не будет враждовать с ними до скончания веков. «Пал, пал Вавилон великий!»{396} – провозгласил Иоанн в своем пророческом видении. Его предсказание о «падении» Рима побуждало христиан упорствовать в своей вере и не отрекаться от нее.

После 410 г. многие христиане буквально истолковывали эти и другие апокалиптические представления, убеждая себя, что конец света действительно близок. Самые смелые и радикально настроенные верующие утверждали, что Бог наказал Рим за нечестивые деяния, так же как он осудил другие распутные города. Еще в сентябре 410 г. христиане начали сравнивать нападение Алариха с разрушением Содома и Гоморры{397} и старались отыскать в Библии оправдание бедам своего времени. Строка в Книге Иезекииля, предупреждающая еврейский народ о приближении апокалиптического злодея по имени Гог{398}, была интерпретирована как указание на готов. Другие читатели Библии, убежденные в том, что буквальное понимание слов Бога имеет неоспоримый авторитет, толковали слова Иезекииля о Гоге и месте, откуда он появился, – Магоге – как пророчество о двух злых силах, а затем использовали эту идею, чтобы сеять страх перед другими этническими группами. В Средние века и позже христианские проповедники то и дело упоминали этот демонический дуэт, Гога и Магога, в периоды внезапных культурных потрясений – например, когда гунны пришли в Европу{399} с севера, с юга наступали мусульмане, а монголы теснили с востока. «Гог и Магог» больше не ассоциировались с готами и наводили ужас на следующие поколения христиан, внушая им опасения, что очередное вторжение чужеземцев предвещает конец света.

Другие христиане после 410 г. использовали страх перед нападением, чтобы отстоять собственные политические интересы. В эти годы епископ небольшого городка в Северной Африке по имени Августин Иппонийский опубликовал первые пять книг своего эпического манифеста из двадцати двух томов под названием «О граде Божием»{400} – отчасти пастырское наставление, отчасти порицание пороков римского общества. Еще будучи маленьким мальчиком, которого воспитывали родители со скромным достатком, Августин покинул Северную Африку благодаря поддержке хорошо обеспеченного покровителя и учился в Риме и Милане, лелея мечту стать успешным юристом. Но его обращение в христианство в саду в окрестностях Милана нарушило эти планы: к 410 г. он отказался от многообещающей карьеры и стал епископом североафриканского местечка Гиппон, небольшого городка, расположенного на задворках обширного пригорода Карфагена.

Любившие попутешествовать римляне случайно натыкались на прибрежные городки вроде Гиппона; они не выбирали их конечной целью своего маршрута. Но в течение следующих двух десятилетий Августин сделал себе имя, сидя за своим столом в тихой деревушке и вступая в письменные поединки, увлекая за собой проповедью и закрепляя свое интеллектуальное наследие обширными теологическими трактатами. Для мальчика, который якобы отрекся от политики и высокой культуры, – так он представил себя в автобиографии под названием «Исповедь» – это был поистине великий литературный труд.

После 410 г. Августин был больше всего озабочен тем, как предотвратить возврат к языческому прошлому{401}. Как ему было известно, только за последние два десятилетия IV в., во время укрепления власти Феодосия, было опубликовано около двадцати эдиктов против язычества{402}, и Августин не хотел, чтобы умеренная христианская партия в Риме их отменила. Она вполне могла пойти на компромисс. Во время блокады города, которую Аларих устроил в конце 408 г., обеспокоенная языческая община обратилась к главному священнику и епископу папе Иннокентию I, заявив о своем желании совершить языческое жертвоприношение – незаконное в Риме со времен Феодосия. Они утверждали, что в трудные времена возврат к прежним традициям будет уместным и оправданным. Иннокентий, к удивлению многих ревностных христиан, удовлетворил их просьбу, «предпочтя», как объяснил Зосим, «сохранение города своему личному мнению [в вопросах веры]»{403}.

Встревоженный такими публичными религиозными уступками, Августин в трактате «О граде Божием» изложил аргументы в пользу более строгих ценностей – в тот самый момент, когда Рим мог вернуться к своим традициям веротерпимости. Он защищал наследие Феодосия от обвинений в том, что его фанатизм разрушил Рим, и возлагал ответственность за нападение Алариха как на язычников, так и на христиан, которые сопротивлялись политике императора. Истолковывая события 410 г. в соответствии со своими собственными взглядами, Августин настаивал на том, чтобы христианство оставалось официальной религией империи, подразумевая, что Рим рискует столкнуться с новыми катастрофами, если этого не произойдет. Впоследствии светские мыслители в течение сотен лет пытались разорвать связь между христианской церковью и деятельностью государства – связь, которая была основана именно на доктрине Августина.

Яро отстаивая собственную точку зрения, что характерно для церковников его времени, Августин в своем труде «О граде Божием» внушал христианам, что языческий Рим был духовной пустыней, страной ложных богов, городами которой правили демоны. В своих письмах, адресованных многим более состоятельным гражданам, бежавшим из Рима после нападения и сумевшим «достигнуть Карфагена»{404}, он представил идею церкви как общины, в которую без промедления призывались все мужчины и женщины. Он объяснил, что пора оставить позади «душевные язвы и заразу» римской культуры; даже в начале V в. нередко можно было встретить благосклонных магистратов, которые позволяли язычникам выставлять статуи своих божеств на улицах в священные дни. По словам Августина, до тех пор, пока это разлагающее влияние не будет устранено раз и навсегда, христианам придется жить в порочной стране.

На основе этих доводов Августин разработал свою знаменитую теорию о двух «градах»{405}. Одним из них была Римская империя, расположенная на земле и населенная пестрым обществом язычников, христиан и евреев, где культурная неразбериха и беспорядок сбивали с толку набожных христиан. Другим «градом» было небо, новый славный Святой Иерусалим, где истинные верующие наконец соберутся в утешение друг другу после второго пришествия Иисуса Христа. До тех пор Августин призывал всех христиан отказаться от своих душевных терзаний и стремиться стать cives futuros, или «будущими гражданами» небесной церкви. Эту теорию он развивал в течение многих лет в проповедях и письмах, вырабатывая идеи, которые позднее легли в основу трактата «О граде Божием». Тем не менее, даже когда читатели-христиане на протяжении V в. начали знакомиться с духовными представлениями Августина о «будущих гражданах»{406}, ни один римлянин никогда не пытался насаждать эти идеи и применять их к реальному политическому контексту той эпохи.

28 августа, спустя три полных дня после взятия Рима, готы собрали личные вещи и награбленное, разобрали свои палатки и двинулись на юг вдоль побережья итальянского полуострова. Город больше ничего не мог им предложить. Аларих внушил им мечту об обширных землях на континенте, пшеничных полях и более мягком климате – о краях, которые они скоро увидят своими глазами. Новая земля дала бы им пищу и передышку в их бедственном существовании. Он собирался привести их в «спокойную страну Африку»{407}.

Разочарование нарастало. Многие готы были недовольны чередой недавних бедствий, и отчаяние терзало их готскую гордость. Рассерженные люди, в том числе зять Алариха, хотели в те дни, по словам Орозия, чтобы «когда будет истреблено само имя римское, вся римская земля стала бы готской империей и по факту, и по имени, и чтобы, если говорить попросту, то, что было Романией, стало бы Готией». Быстро распространился слух, что готы меняют свои планы и намереваются основать «Готию там, где когда-то было римское государство»{408}.

Шурин Алариха, Атаульф, потребовал от короля дальнейшего обострения конфликта. Несмотря на грозный символизм августовского нападения, многие остались недовольны. Даже если Аларих разделял их мнение или, по крайней мере, сочувствовал им, в конце концов он отверг эти требования. Он все еще верил в Рим, как прежде будучи мальчишкой с пограничья, и был непоколебимо убежден в порядочности римского народа. Римская Африка должна была стать для готов местом, где они смогут вновь почувствовать почву под ногами. Говорили, что Карфаген поражал людей своим «древним богатством»{409}, и, возможно, готы мечтали обрести счастье в этом сельскохозяйственном центре империи.

В правительственных коридорах Карфагена готы, вероятно, вели переговоры с уклончивыми, но влиятельными чиновниками: некоторые из них все чаще откровенно заявляли о своих разногласиях с императором Гонорием. Кроме того, у них был шанс найти могущественных союзников. Военачальник-отступник и ненадежный союзник Гонория по имени Гераклиан{410} еще недавно задержал в порту государственный флот, так что корабли, груженные зерном, не смогли добраться до Рима – коварная попытка политического назначенца унизить своего личного врага, префекта Рима Приска Аттала, за поддержку Алариха. Предвидел он столь печальные последствия или нет, но действия Гераклиана в 409 г. или в начале 410 г. спровоцировали временный голод в Риме, что шокировало жителей города почти так же сильно, как и предыдущая блокада, устроенная Аларихом.

Готы покинули Рим, проследовав по «королеве дорог», Via Appia, двигаясь по маршруту, который использовали большинство странников, направлявшихся на юг. Их фургоны, покачиваясь, двигались по дорогам, вымощенным вулканическими камнями, проезжали мимо акведуков в сельской местности, под могучими соснами Лация – достаточно старыми, чтобы их кроны раскрылись в узнаваемой форме зонтика, – и мимо многочисленных церквей и гробниц. Как свидетельствуют руины, раскопанные археологами, готы оставили эти гробницы нетронутыми – несомненно, как по причине усталости, так и из уважения к мертвым. Сразу за городом находились кладбища, на которых римляне хоронили своих близких и воздавали им почести за семейными застольями.

Оттуда городские ворота казались маленькими, а к югу, за горизонтом, жители небольших городков гадали, не надвигается ли на них «мрачное облако войны»{411}. В течение последнего десятилетия потрясения и тревоги по большей части обходили юг Италии стороной, но прибытие готов нарушило спокойствие местных поселений. Жители небольшого городка Нола недалеко от Неаполя{412} молились своему местному святому Феликсу. Археологические раскопки не подтверждают, что молитвы спасли их, – как, впрочем, и не опровергают это предположение.

Во времена Алариха говорили, что изучать историю – все равно что наблюдать за представлением бродячего балагана с замызганными актерами{413}, которые часто наполняли римские улицы какофонией странных мелодий и напевов. Мужчины и женщины пели хором, высокие голоса дополняли низкие, каждый голос – со своим тембром. Но, по словам писателя Макробия, в конечном счете познание прошлого приносит нам радость из-за того, что мы видим, как сложная череда событий соединяется в осмысленное целое, как если бы мы услышали шум каравана, размеренно едущего по проселочной дороге.

Трудно сказать, сколько семей и фургонов присоединились к Алариху в этом походе на юг. За ним мог пойти кто угодно, а не только готы, поэтому трудно строить догадки об этническом составе этого коллектива. Однако со временем они обрели свой голос, подобно хорошему хору, и сформировали сплоченное сообщество; Иордан называл их вестготами.

Как бы они себя ни называли, в ближайшие годы последователям Алариха отчаянно требовалось хотя бы элементарное чувство солидарности. Некоторым людям в древности не нужно было многого, чтобы довольствоваться жизнью. Вполне бы сгодилась небольшая ферма, вид на море и стабильный доход. «Хотел я, влекомый малым своим суденышком, плыть вдоль тихого берега, – сказал один римлянин, живший в VI в., – и ловить мелкую рыбешку в стоячих водах предков»{414}. Он придумал этот образ как метафору жизни ума. Урок заключался в том, что мудрость приходит с каждым моментом концентрации сознания, как при ловле рыбы нахлыстом. Но такое спокойствие для многих оставалось недостижимой мечтой.

В конце того же года, едва готы отправились с материка в Карфаген, разразился шторм и перевернул несколько зафрахтованных ими кораблей{415}. Многие погибли в море. Капитаны приказали остальным вернуться на сушу, где им сообщили, что мечты об Африке придется отложить. Когда осень сменилась зимой, Аларих, находившийся среди тех, кто все еще ждал благоприятной погоды, внезапно умер.

Оли сообщает, что Аларих погиб от «болезни»{416}, Иордан – что его кончина была «безвременной»{417}. Поскольку у нас нет никакой возможности эксгумировать тело, к любым предположениям о причинах смерти, конечно, следует относиться со здоровой долей сомнения. Некоторые ученые, основываясь на представлениях о болотном климате юга Италии, который мог способствовать распространению паразитарных заболеваний, предположили, что король готов мог погибнуть от малярии, вызываемой Plasmodium falciparum[61]{418}. Но то же самое греческое слово nosos, которое Оли использовал для обозначения «болезни», ассоциировалось с целым рядом недугов, и не все из них были знакомы античным лекарям.

Согласно древнегреческому поэту Гесиоду, nosos – это «недуг», который терзает и мучает душу{419}. Говорили, что люди, одержимые мыслями о своей попранной чести{420}, страдают от этого, как от болезни, замечал меланхоличный драматург Софокл. Еврипид объяснял, что nosos – это «безумие», возникающее из-за слишком сильной любви к чему-то или кому-то{421}. Учитывая, что Аларих страдал от всех трех недугов – душевных переживаний, оскорбленной гордости и неиссякаемой любви к своему народу, – уместнее было бы сказать, что он умер от «осложнений».

В ту зиму, писал Иордан, готы оплакивали Алариха «по своей огромной любви к нему»{422}. В конце года в старой Козенции (ныне Козенца), небольшом городке в Калабрии на юге Италии, его похоронили по необычному обряду. Готские вожди приказали толпе пленных возвести дамбу в водах реки Бузенто{423}, чтобы тело Алариха можно было уложить в ее русле, где его покрыл ил и окутал стремительный поток. Этот обычай был известен в Дакии, хотя ни один гот после Алариха, как говорят, никогда не просил о подобном погребении{424}. После смерти своего высокочтимого вождя готы остались без руля и ветрил. За годы, прошедшие с тех пор, как они связали свою судьбу с мечтами Алариха, они пережили долгие годы скитаний, голода и бедности. Мужчины погибали в боях, чтобы обеспечить своим семьям лучшее будущее, которое так и не наступило. Женщины и дети каждый день боролись за свое выживание, но это не могло продолжаться вечно.

Во время недавней смуты сводная сестра императора Гонория, Галла, присоединилась к готам – удивительный поворот событий, настолько невероятный для римлян, что они утверждали, будто ее захватили в плен. Возможно, она пошла за Аларихом добровольно, и выступить против брата ее побудили собственные моральные представления. Возможно, в военное время она подверглась сексуальному насилию – такая трактовка проглядывает за обеими, римской и готской, версиями изложения событий{425}. По собственному желанию или по принуждению в 414 г. единственная оставшаяся в живых дочь Феодосия вышла замуж за шурина Алариха, Атаульфа: на вилле в Нарбонне в Римской Галлии, недалеко от побережья Средиземного моря состоялась пышная церемония венчания. Сорокалетний гот, который всего четыре года назад пытался убедить Алариха «истребить само имя римское», а сам вернулся в Рим после смерти короля, чтобы разорить его «наподобие саранчи»{426}, стоял рядом с невестой, облаченный в изящную белую парадную форму римского солдата{427}. Приск Аттал, бывший префект города, недолго побывший римским императором, и обладатель множества талантов, помог сочинить свадебную поэму, чествующую жениха и невесту, – привычный элемент церемонии бракосочетания. Гонорий на торжестве не присутствовал{428}.

К 418 или 419 г. муж Галлы, который вернулся на войну, чтобы сражаться с вандалами в Галлии и Испании, был мертв – убит, как говорит Орозий, из-за предательства его же собственных людей{429}. Но Галла сохранила тесные связи с готским обществом. Наконец-то политическое примирение между римским правительством и готским народом казалось возможным.

Гонорий, которому на тот момент было уже за тридцать, был убежден, что создание настоящего и полноценного готского государства – самый надежный способ избежать новых нападений. Он приказал своим советникам тщательно изучить карты империи{430} и найти территорию, которую можно было бы передать готам. Для этой цели выбрали провинцию Аквитания, расположенную на берегу Бискайского залива. Спокойная река Гаронна, которая впадала в бурные воды Атлантики, облегчала сообщение между селениями внутри материка, а окрестности крупных городов, таких как Бордо и Тулуза, изобиловали плодородными полями, которые могли обеспечить готских поселенцев достаточным количеством пищи. Из-за недавних столкновений с местными багаудами, а также вандалами многие граждане уже покинули свои владения. Готы могли заниматься здесь сельским хозяйством сколько угодно и распоряжаться своими жизнями как им заблагорассудится.

Очертания этого нового готского королевства в V в. были расплывчатыми, что было вполне свойственно границам в те времена, и точные юридические договоренности, которые обеспечили его создание, столетия спустя остаются неясными. Но римские императоры уступили свои права на землю, и их решение отдать Аквитанию было первым шагом к распаду некогда единой Римской империи. Готские монархи правили этим уголком Западной Европы в течение трех столетий и во многом сформировали историю континента: это были настоящие короли, а не просто обладатели почетных титулов. Король Эврих создал кодекс законов, в который вошли давно признанные принципы римского права. Он призывал юристов-готов заимствовать все необходимое из римских законов, включая принцип неприкосновенности частной собственности, установление власти судов и сохранение древнего права paterfamilias{431}, которое позволяло отцу как главе семьи управлять делами всего домохозяйства. Готские знатоки юриспруденции также добавили все необходимое из собственных обычаев – в частности, готскую практику наказывать правонарушения штрафами, которые они применяли даже в случае причинения смерти, например, когда у беременной женщины случался выкидыш в результате домашних побоев. Согласно вестготскому закону, мужчина, виновный в убийстве женщины, вынашивающей «сформированный плод»{432}, должен был заплатить 150 солидов; если плод был «несформированным», штраф составлял 100 солидов. Стремление юристов отличить раннюю беременность от более поздней не только показывает, по оценке одного ученого, «прагматичный и относительно сострадательный» подход вестготов к репродуктивному здоровью и справедливости; он также не находит аналогов в римском мире, который после революции Феодосия все чаще предпочитал полагаться на ортодоксальное каноническое право.

В VI в. Аларих II, которого традиционно считают правнуком Алариха, кодифицировал все эти законы в сборнике, названном Бревиарием Алариха II, и предпринял еще один шаг, который вновь подтвердил стремление готов построить общественное пространство, нейтральное по отношению к религии. Он лишил христианских священников права заседать в качестве судей по гражданским делам{433} – привилегии, которую они сохраняли в тогдашнем римском праве. Эти и другие умеренные готские традиции в сочетании с избранными римскими принципами и образцами законов легли в основу правовой культуры средневековой Испании.

В Римской империи дела обстояли не так хорошо. Из-за трудностей с обеспечением безопасности городов Британии римские легионы в V в. покинули остров, как это уже произошло с Дакией в III в. Франки свергли римское правительство в Северной Галлии, и к 430-м гг., менее чем через десять лет после смерти Гонория, вандалы захватили крупный портовый город Карфаген, где установили собственное правление и прекратили поставки зерна в Италию. Римляне, которые привыкли к бесконечному потоку дешевых продуктов питания, субсидируемых государством, впервые за сотни лет были вынуждены платить полную рыночную цену за зерно и оливковое масло. Население Рима сократилось: многие семьи решили перебраться в другие регионы. По некоторым оценкам, в течение V в. Рим потерял около полумиллиона жителей.

Два поколения спустя, когда королевство готов в Аквитании окрепло, Римская империя распалась. Лишившись двигателя трансконтинентальной экономики, который накачивал города деньгами, люди не могли позволить себе такой же богатый выбор специй, одежды и даже строительных материалов массового производства, как раньше. Уровень жизни на западных римских территориях упал. Финансирование городов постепенно сокращалось, и крепкие дома снова превратились в хижины. Италийские семьи расставляли на столах скромную посуду ручной работы – это уже не были причудливые импортные изделия времен Алариха, изготовленные на гончарном кругу. Площадь жилых кварталов сократилась, а неиспользуемые земли превращались в частные городские фермы.

К 476 г., когда явившийся с севера военачальник по имени Одоакр захватил власть в Риме, вынудив западного императора отречься от престола, горожане больше не жили в собственной империи. Все, что осталось от римского мира, – это территория, управляемая восточным императором Зеноном. Это было государство в форме подковы, расстилавшееся по средиземноморскому побережью от Эгейского моря до Египта. В то время как граждане империи и ее лидеры по-прежнему не обращали внимания на судьбы тех, кто находился на ее периферии, эта сильно уменьшившаяся в размерах Римская империя в следующее тысячелетие находилась под властью одной столицы, Константинополя, а не двух и делилась на две имперские префектуры, а не четыре, а также несколько полуавтономных территорий. Но факел Romanitas будет поднят и пронесен сквозь века неожиданных перемен, причем сделает это другой готский мальчик с реки Дунай, по имени Теодорих{434}.

«Юноша скромного облика и высокого роста»{435} в конце V в. получил свою первую должность на службе в Восточной Римской империи, усердно учился, завоевал доверие императора и был назначен на высокий пост в Константинополе. В те годы он преданно служил императору на поле битвы и на государственной должности, несмотря на то что несчастья и беды готов, поселившихся в Иллирике, очень его тяготили. Теодориху казалось бессердечным, заявил он римскому владыке Зенону, «наслаждаться всеми благами в столице, пока племя его живет не совсем благополучно и не в полном достатке»{436}.

Догадливый римский император, желая удержать своевольного гота на безопасном расстоянии, ответил предложением: Теодорих должен собрать своих последователей, сформировать готскую армию и отправиться на запад, в Италию. Если они свергнут военачальника Одоакра, который вынудил западного императора отречься от престола, то Теодорих сможет сохранить исконную римскую территорию в качестве своей личной награды и управлять ею как пожелает. В 493 г. готы одержали верх над Одоакром и провозгласили Теодориха королем Италии, и его правление ознаменовало начало золотого века для готов{437}. Остготы Италии и вестготы южной Галлии и Испании соприкасались границами своих королевств{438}: в VI в. готы могли плыть по реке Тибр и следовать к Атлантическому океану, не покидая границ этой новой «Готии».

Под властью Теодориха воцарился религиозный плюрализм, а его образцом служила сама королевская семья. Мать Теодориха исповедовала Никейский Символ веры, а ее сын, король, предпочитал арианский[62]. Государственные деньги шли на ремонт как италийских церквей, так и синагог. Когда Теодорих посетил базилику Святого Петра, люди говорили, что он сделал это «с таким почтением, как если бы он сам был католиком». Его забота о религиозной терпимости и справедливости произвела на многих впечатление, как тогда говорили, и «завоевала благосклонность соседних народов»{439}.

Экономика Италии наконец восстановилась после десятилетий неумелого управления римских императоров. Готский король, обнаруживший, что финансы государства не превышают «стог сена», быстро пополнил казну за счет повышения налогов. Он сделал систему управления открытой и прозрачной, выделил дополнительные средства на общественные сооружения, отремонтировал италийские акведуки и большие банные залы Рима, Остии, Вероны, Равенны и Павии. Улицы подмели; в оживленных местах были расклеены объявления, чтобы каждый мог прочесть «слова обещания», данные королем своему народу. Италики прозвали этого преуспевшего мальчика с Дуная «новым императором Траяном» – что, конечно, весьма удивило бы готских радикалов во времена Алариха.

Консервативно настроенные христиане, многие из которых в VI в. по-прежнему боялись готов, в эти годы пытались уйти из общества и повести людей за собой. Чтобы привлечь единомышленников к добровольной изоляции, такие люди, как Бенедикт Нурсийский, основали в Европе первые монастыри, когда к власти пришли остготы. Днем и ночью монахи Бенедикта переписывали древние греческие и римские рукописи, молились и занимались самоанализом. Эти действия отвлекали их беспокойные умы от новых реалий жизни за стенами монастыря, где готы и римляне в городах существовали бок о бок и император правил «двумя народами как одним» – duas gentes in uno, как говорили на латыни некоторые. Эта идея, кажется, для многих готов была вдохновляющим девизом, отсылающим к тем временам, когда престарелый «судья» Атанарих совершил государственный визит в Константинополь и восхитился тем, как в Риме множество людских потоков сливаются в один.

В Италию вернулось ощущение гражданственности; между римлянами и готами царил дух товарищества – это можно было заметить на стадионах и общественных рынках, а также в священные праздники. В одном и том же городе люди посещали арианские церкви, католические храмы и синагоги. Когда яркие лучи civilitas{440} засветили вновь, тучи страха рассеялись. «Каждый мог заниматься своими делами в любое удобное для него время, как если бы это было днем»{441}, – хвастались люди. Король, пришедший с берегов Дуная, был настолько предан идее возрождения древнеримских гражданских идеалов, что «ни в одном городе не строил ворот. А там, где уже были ворота, они никогда не запирались». Вероятно, единственное желание Алариха наконец исполнилось.

В то время как остготское королевство Теодориха процветало, вестготские короли успешно защищали свой народ от внешних угроз и отражали вторжения на протяжении большей части V в., пока правнук Алариха, Аларих II, не проиграл крупную битву при Вуйе в 507 г. Вестготы с позором покинули Аквитанию и бежали в Барселону, превратив старый римский город в оживленную готскую гавань. Другие древние города на Пиренейском полуострове, такие как Мерида, Севилья, Кордова и Толедо, возродились под властью готов и процветали, пока последний вестготский король Родерих не потерял свою корону из-за вторжения мусульманской армии арабов и мавров в 711 г. Память о Родерихе сохранится в неожиданном месте.

Небольшой каменный домик мусульманского халифа стоял посреди выжженного ландшафта на фоне камней и высохшего устья реки в иорданской пустыне. Казалось бы, не самое впечатляющее место для правителя молодой, но быстро растущей империи. К тому времени, когда аль-Валид II занял резиденцию в Кусайр-Амре, что в Иордании{442}, войска мусульман уже захватили Сирию, Египет и северо-запад Африки, включая порт Карфаген. Затем они покорили юго-западный край Европы, Пиренейский полуостров. Гордый халиф хотел поразить своих гостей познаниями о чудесах стремительно расширяющегося мира, поэтому заказал серию портретов для своей обители, ютящейся в уголке пустыни. На стенах этого роскошного помещения, где имелась собственная баня, которая снабжалась водой из стоявшей неподалеку цистерны, аль-Валид поручил художникам изобразить несколько человеческих фигур: императора Константинополя, шаха Персии, короля Аксума (в Эфиопии), императора Китая и правителя Согдианы, богатого торгового региона, простиравшегося вдоль Великого шелкового пути. К галерее выдающихся правителей на стенах присоединился и последний король вестготов Родерих.

Можно с уверенностью сказать, что Аларих и представить себе не мог, что лицо гота однажды будет украшать стены мусульманской обители на Ближнем Востоке. Но во многих отношениях именно мусульмане, а не ограниченные церковники Европы или светские гуманисты эпохи Возрождения помогли сохранить историю готов. Именно мусульмане заставили средневековую Европу включить народ готов в формирующуюся картину мировой истории. Исламские правители аль-Андалуса – если использовать средневековое название земель вестготского королевства – запустили этот процесс.

Чтобы создать общество, построенное на сосуществовании разных культур, мусульманские правители вестготской Испании решили понять, как распалась Римская империя, и начали собирать сведения об истории готов. Арабский автор Ибн Хабиб аль-Ильбири{443} рассказывал своим читателям, что аль-Кут, как называли готов арабы, происходят из Персии. Другие ошибочно утверждали, что вестготы жили в Испании «тысячу лет»{444}. Один ученый объяснял, что арабы завоевали Испанию, вытеснив римлян, или аль-Рум. Есть восхитительная ирония в том, что мусульманский писатель ошибочно принимает готов за римлян, учитывая многолетние попытки Алариха объединить эти два народа и упорное сопротивление Рима.

Все эти ранние исламские книги были основаны на смеси искаженных слухов, устных рассказов и сочинений чужеземных авторов, прочитанных в переводе. Но само стремление мусульман собрать этот материал во многом было важнее результата. Исламские ученые осваивали латынь, чтобы изучать историю поздней Римской империи, и искали новые книги, чтобы восполнить пробелы в своих знаниях о том времени. В течение IX и X вв. арабские переводчики сделали первые копии важных латинских текстов, которые они нашли, и передали накопленные сведения жителям аль-Андалуса. Среди самых ценных открытий были сочинения латинского автора Орозия из Испании.

Римлянин, христианин, друг Августина и автор основополагающих сочинений об истории Римской империи, Орозий создал монументальный семитомный труд под названием «История против язычников», который он публиковал в течение десяти лет после нападения Алариха. В нем Орозий представил христианским читателям честный рассказ о том, что произошло в 410 г., – это было одно из первых произведений, написанных латинским автором, который отказался от мрачной картины, созданной Иеронимом и Августином. Орозий хотел показать, что история не останавливается даже после страшных катастроф. Конец света не случился. Жизнь может вернуться в привычное русло – и обычно так и происходит. Текст, в котором достоверно излагались события 410 г., в Средние века стал важным источником знаний для христиан-реалистов, которые устали слышать от своих пастырей апокалиптические проповеди о «падении Рима», разложении общества и грядущем втором пришествии.

Спустя два столетия после смерти Орозия ученые мужи аль-Андалуса, стремясь наладить социальные отношения в государстве, где жили евреи, христиане и мусульмане, искали латинские издания его труда в библиотеках и на рынках, с энтузиазмом переписывали и переводили его книги. Подобно Вергилию и Данте, Хурушиюш{445}, как они называли Орозия по-арабски, стал для средневекового ислама проводником в этот увлекательный затерянный мир. Как мусульманские, так и христианские читатели нашли на страницах сочинений Орозия дорожную карту своего общего будущего{446}. Таким образом, мусульманские ученые аль-Андалуса были интеллектуально на шаг впереди многих более поздних христианских охотников за книгами, которые в большинстве своем превозносили Цицерона и Римскую республику, но высмеивали любые попытки по достоинству оценить эпоху готов и изучить историю Римской империи[63]. Хорошо образованные люди эпохи Возрождения, такие как Петрарка, Джорджо Вазари, Флавио Биондо{447} и их последователи, ценители классической древности, регулярно заявляли, что с приходом готов в Европе наступили мрачные, темные века. В их представлении Аларих и его сторонники были животными, как и говорили Овидий, Пруденций и другие.

Эти и другие самодовольные суждения выставили в неприглядном свете для поколений мыслителей-гуманистов целые главы истории позднейшей Римской империи, включая историю Алариха. Представление о «готике» как о чем-то страшном, странном и отклоняющемся от нормы стало bête noire[64] для Европы. Готика олицетворяла все, что ненавидели гуманисты, поэтому ярлык «готического» стали навешивать на все подряд – от букв до архитектурных форм. Тем не менее это не помешало любознательным людям извлечь вдохновляющие уроки из наследия готов и оценить их вклад в историю. Размышляя о смутных событиях 1492 г., когда мусульманский аль-Андалус превратился в христианское королевство Фердинанда и Изабеллы, испанский поэт XVII в. Франсиско де Кеведо счел совершенно естественным, что корабли «Нинья», «Пинта» и «Санта Мария»[65] с бесстрашным экипажем отправились через Атлантику, чтобы доставить «готов на неизведанный край земного шара»{448}. Для христианских подданных короля и королевы, а также для пестрой международной аудитории понятие готики стало олицетворением новизны и экспериментов: обозначением архитектурного стиля, освобожденного от классических оков, и названием типографского шрифта, не подверженного влиянию классики.

В грядущие века готика станет символом самой свободы – качества, которое высоко ценили члены британского правительства, скептически относившиеся к власти королей и королев; они построили здание своего парламента в готическом стиле. В художественных произведениях готика пришла на смену сладкой атмосфере романсов и погрузила читателей в загадочный мир замков и графов, сердец, предательски и таинственно бьющихся под половицами[66], и жутковатых сказок. Быть любителем готики означало быть рисковым человеком – может, и не отъявленным пиратом, но неугомонным исследователем уж точно.

Тем не менее, хоть мусульмане и несли славу о готах на восток, а Колумб – на запад, репутация самого Алариха так и не была восстановлена. Сорокалетний мужчина рискнул всем, совершил зрелищное и захватывающее нападение, но его имя так и не было реабилитировано. Впервые кто-то осмелился им восхищаться лишь в XVI в., когда немецкие писатели объявили готов предками своего народа. Это утверждение было основано на ошибочном предположении, что, поскольку готский и немецкий языки принадлежат к одной языковой семье, их носители, должно быть, тоже были связаны в далеком прошлом. Это безосновательное мнение проникло в умы доверчивой аудитории и положило начало столетиям якобы научных исследований, в которых история современной Германии переплеталась с древними легендами о добродетельной расе храбрых и патриотичных воинов{449}, которые пришли из Северной и Восточной Европы, как это и описали римский автор Тацит в книге «Германия» о воинской культуре германских племен и Иордан в трактате «О происхождении и деяниях гетов». В XX в. ложные идеи расовой и этнической чистоты жителей Северной Европы были приведены в действие, что привело к ужасающим последствиям. Сложное историческое наследие средневековой и современной Европы во многом связано с деяниями Алариха – смелого, агрессивного, не скрывающего своих убеждений переселенца-идеалиста, который умер, так и не достигнув успеха.

Глава 11

Тлеющие руины и потерянный ключ

История стремится к более верной интерпретации произошедшего{450}.

ЕВНАПИЙ ИЗ САРД

Клавдиан однажды заметил, что богам пришлось бы переписать «неизменные законы Вселенной»{451}, чтобы укротить несокрушимый дух римского народа. Спустя несколько месяцев после нападения Алариха в 410 г. римляне доказали его правоту. Предстояло похоронить тела, оплакать убитых родственников, найти потерявшихся собак и других домашних животных. Подметая осколки разбитых горшков, расчищая улицы от мраморных блоков опрокинутых колонн, осколков кирпича и камней, римляне не могли забыть о более серьезной утрате. «Рубец от большой раны затягивается мало-помалу»{452}, – говорили в V в., и римляне, похоже, осознавали, что судьбоносные потрясения, свидетелями которых они стали, не изгладятся из их жизней так быстро и не исчезнут, как эти обломки.

В те годы еще было принято выделять государственные деньги на ремонт города. Строители расчищали разрушенные районы от завалов, а посетители культурной столицы были поражены успехами римлян. Не прошло и пяти лет после нападения, а все уже выглядело так, как будто «ничего и не случилось»{453}, – как рассказывали они Орозию, который записал их реплики в своем историческом труде. Смесь симпатии, сочувствия и любопытства побудила многих приехать в Рим и увидеть все своими глазами. Примерно в эти месяцы и годы в Риме заговорили об установке мемориала.

Для культуры, которая была склонна к невероятной помпезности, римский памятник, посвященный событиям 410 г., оказался удивительно скромным, но мощным по своему воздействию. Римляне понимали, насколько всепоглощающей может быть память и как она влияет на людей, когда они посещают знаковые места. Знатоки искусства мнемоники – техники, помогающей запоминать нужные сведения, – учили римлян, как улучшить память, раскладывая нужные факты в воображаемом «дворце». Бродя по комнатам своего разума, можно было легче найти необходимую информацию. «Когда, например, по прошествии довольного времени, куда-либо возвращаемся, – заметил Квинтилиан, – не только самые места узнаем, но приводим себе на память, что там делали и кого видели»{454}.

Эмоциональный эффект от пустоты, которая обнаруживается на месте какого-то строения, также может поддерживать воспоминания. Многие древние люди столкнулись с этим явлением во время посещения Афин: греки соединяли архитектурные памятники с воспоминаниями, чтобы увековечить болезненный эпизод своей собственной истории. В 480 г. до н. э. персидский царь Ксеркс разграбил город и сжег его первый храм Афины. Чтобы запечатлеть судьбоносный момент, когда здание рухнуло, афиняне намеренно оставили на его месте обломки{455}. Через пятьдесят лет после этого нападения, когда под руководством Перикла был возведен новый Парфенон, его построили рядом с руинами первоначального здания. Афиняне сравнивали руины с новым храмом и невольно вспоминали об ужасах, которые пережил их город. Подобный расчет привел к созданию римского мемориала, посвященного событиям 410 г.

Семь строений{456}, достойных отдельного упоминания, – хотя их определенно было больше – оказались повреждены во время нападения Алариха, о чем нам точно известно от древних авторов. Среди них было две церкви: небольшая базилика, посвященная Марии, находившаяся в районе Трастевере, и огромное строение недалеко от центра города, некогда принадлежавшее семье Латеран[67]. Эта вторая церковь была посвящена святому Иоанну и служила резиденцией могущественного римского епископа. С впечатляющими мозаиками на стенах, позолоченным сводом и великолепными окнами на потолке, в V в. она была главным городским храмом. По своему статусу и внешнему виду она превзошла даже базилику Святого Петра, связь которой с апостолом некоторые римляне считали как минимум сомнительной{457}. Как бедные, так и богатые христиане собирались на мессу под ее крышей.

Также были разрушены четыре дома, в том числе роскошные резиденции: городской особняк богатой семьи Валериев, дом Марцеллы, дом писателя Саллюстия{458} и вилла, принадлежащая Пробе из рода Анициев, богатой женщине, которая якобы открыла Алариху городские ворота. Наконец, седьмое место, которое пострадало от нападения, – общественная площадь в центре города, расположенная в тени Колизея и названная Форумом мира. Ее деревья и фонтаны находились неподалеку от более древнего военного мемориала, посвященного завоеванию Иерусалима римлянами.

Из этих семи построек именно дом писателя Саллюстия, всегда привлекавший большое количество посетителей, стал основой мемориала, посвященного нападению. Его бывший владелец, несговорчивый комментатор политических событий, написал исчерпывающую историю заговора Катилины – кризиса, который едва не привел к распаду республики в I в. до н. э. В те времена Саллюстий жил в живописной роще за пределами центра города. После его смерти и в связи с расширением столицы тихое пространство вокруг его владений было поглощено большим городским парком, который позже выкупили императоры. Они включили эту обширную виллу в городскую черту и возвели забор вокруг дома и садов, чтобы не подпускать туда бродяг. Стремясь защитить свою частную жизнь, поколения цезарей запирали ворота особняка, но иногда их отпирали для любопытных посетителей, которых в этот тихий уголок Рима привлекало очаровательное сочетание исторической архитектуры и изысканных пейзажей. Отсюда можно было совершить приятную прогулку к термам Диоклетиана; кроме того, в имение частенько забредали прохожие с Соляной дороги, которая располагалась совсем неподалеку.

Во время нападения 410 г. бóльшая часть кирпичного дома обрушилась в результате пожара. Некоторые из его высоких стен сохранились, темный слой сажи покрыл красные и желтые кирпичи. Руины – возможно, из-за их близости к месту вторжения неприятеля – стали наглядным символом нашествия. Хотя не сохранилось никаких свидетельств о том, кто именно решил сохранить остов здания и окружающие его обломки, римляне оберегали их более ста лет. Античный автор Прокопий, посетивший руины в VI в., назвал виллу «полусгоревшей»{459}. Ни один древний источник не объясняет, почему голый остов здания столь долго очаровывал такое количество людей, в то время как другие строения были снесены гораздо раньше. Но причины этого легко установить. Римляне, должно быть, приходили туда в поисках катарсиса.

Римляне не отказались от своего главного исторического города – по крайней мере, в краткосрочной перспективе, – несмотря на изменение политических реалий и начавшийся экономический упадок. В 414 г. количество людей, попадающих под действие городской программы социального обеспечения, продолжало расти. Удивительно, но в тот год государственные служащие зарегистрировали десятки тысяч новых имен в местной программе бесплатной или льготной раздачи масла, вина, свинины и хлеба. Только за один день канцелярия префекта города добавила к списку четырнадцать тысяч человек и немедленно проинформировала Гонория о том, что запасов Рима «не хватает, так как народонаселение очень увеличилось»{460}. К тому времени полмиллиона человек все еще называли Рим своим домом, хотя, как вскоре выяснилось, ни город, ни его правительство не могли их содержать. В 455 г., всего через сорок пять лет после нападения Алариха, вандалы покинули свое новое королевство в Северной Африке и отправились к италийскому побережью. Преследуя неясные политические цели, они сожгли римскую гавань и приступили к разграблению города – и этот набег, второй акт разрушительного нашествия чужеземных народов, стал потрясением, от которого Римская империя так и не оправилась.

Почти каждый период истории Рима сопровождался той или иной катастрофой{461}: от разрушительного пожара в 64 г. н. э. во время правления Нерона, когда были уничтожены десять из четырнадцати районов, до нападения Алариха и разорения города вандалами. В Средние века река Тибр часто выходила из берегов и столица регулярно страдала от наводнений. Жители оставляли отметки на фасадах церквей, чтобы зафиксировать высоту воды, – некоторые из них находятся значительно выше уровня глаз и до сих пор поражают воображение. В XI в. норманнский завоеватель Роберт Гвискар поджег город из-за противостояния с папой и императором Священной Римской империи. В эпоху Возрождения самые известные грабители и налетчики часто сами происходили из среды римских горожан. Папа Урбан VIII, представитель аристократической итальянской семьи Барберини, однажды расплавил высокие бронзовые двери Пантеона и использовал получившийся материал для отделки строений Ватикана. Критики обвинили понтифика-вольнодумца в уничтожении того немногого, что пощадили древние «варвары».

В XVIII в. городская история Рима очаровывала тех, кто искал артефакты классической древности. Каждый эпизод в богатом прошлом города дразнил их, маня заглянуть под мостовые улиц, величественные палаццо эпохи Возрождения и пропитанные сыростью магазинчики в нижней части города. К сожалению, многие антиквары не знали, как отличить последствия пожара, устроенного Робертом Гвискаром в 1084 г., от следов набега вандалов в V в. Руины Рима по большей части оставались для них романтическим беспорядком. Никто из исследователей толком не понимал, на что именно они смотрят, спустившись со своими факелами в темные катакомбы под мраморными монументами{462}. Оставалось лишь гадать. Чтобы исследовать строения под землей и реконструировать их историю в точной хронологической последовательности, пришлось дожидаться XIX в., когда появилась наука археология.

Более тщательные методы исследования постепенно становились нормой. По мере того как энтузиасты стали вести более точные записи, археологическая наука обретала зрелость и вдохновила целое поколение исследователей. Одно знаковое событие римской истории принесло за собой захватывающие возможности для новых археологических открытий. Днем 20 сентября 1870 г. армия итальянских республиканцев прорвалась через городские стены Рима у Porta Pia, недалеко от Соляных ворот, и вынудила папу Пия IX отказаться от власти над городом – как внутри, так и за пределами его исторических границ – и передать управление итальянцам. Папа бежал в свою личную резиденцию в Ватикане, где его преемники основали свое маленькое независимое государство. Через год после ухода Пия Рим стал столицей вновь объединенной Италии.

Итальянцы, жившие в Риме, стремились узнать как можно больше о древнем наследии своего города, и многие иностранцы приезжали изучать его руины в течение десятилетий после зарождения современного итальянского государства. Президент США Вудро Вильсон ступил на базальтовую брусчатку старого города в 1919 г., став одним из первых американцев, осмотревших впечатляющие памятники Римского форума. Но свидетелем некоторых наиболее значительных открытий стала женщина итало-американского происхождения по имени Марчелла – дочь родителей, которые были первопроходцами в изучении римской археологии{463}.

О матери Марчеллы, Мэри Эллен Роудс из Провиденса, штат Род-Айленд, известно очень мало. Но об ее отце, Родольфо, ученые написали целые тома. Он был итальянцем, учился на инженера, позже работал археологом и стал одним из первых, кто привнес в изучение Древнего Рима профессиональные навыки составления чертежей и картографирования. Неутомимый землекоп, порой он щеголял копной вьющихся волос, аккуратно подстриженными седыми моржовыми усами и просторным двубортным плащом. Родольфо и Мэри Эллен работали вместе много лет. Она перевела его исследования на английский язык{464} и отправила ученые записки в Соединенные Штаты{465}, где они были опубликованы в The New York Times под именем ее мужа. Супруги познакомили целые поколения читателей с жизнью Древнего Рима.

В итальянском есть удивительный способ почтительного обращения к уважаемым ученым и артистам. Итальянцы ставят определенный артикль il или la перед фамилиями, что делает их носителей более важными, чем сама жизнь, – единственными в своем роде. Для ученых муж Мэри Эллен, отец Марчеллы, всегда останется il Lanciani. К своим восьмидесяти четырем годам он знал и профессиональные триумфы, и семейные радости{466}. Он стал итальянским сенатором, помог создать Национальный римский музей в здании бывших терм Диоклетиана и организовал приобретение римских артефактов для музеев Чикаго и Бостона – решение, которое вызвало небольшой скандал.

Имена были важны для Родольфо и Мэри Эллен Ланчани, обожавших историю Рима. Профессор сделал себе имя во многом благодаря раскопкам на Авентинском холме – том самом месте, где восьмидесятилетняя женщина тихо сидела над своими книгами в конце лета 410 г., пока ее внезапно не похитили из собственного дома. Семейная пара, посвятившая столько времени и энергии воскрешению древнего прошлого, дала своей дочери имя той женщины из далеких времен. Обе жительницы Рима, носившие имя Marcella, но родившиеся с разницей в сотни лет, связаны с историей Алариха.

Руины Рима говорили с Ланчани. По его словам, всякий раз, когда он спускался под землю, он «более чем когда-либо ощущал огромную разницу между чтением о римской истории в книгах и изучением ее по памятникам в присутствии ее ведущих деятелей; и я еще раз осознал, какая это привилегия – жить в городе, где часто происходят открытия такой важности»{467}. Мрачные и кровавые эпизоды из жизни Древнего Рима приводили его в восторг. «Хотел бы я сказать своим читателям, что мои руки действительно касались костей этих убитых патрициев», – объяснял он во время одной из экспедиций, имея в виду останки тех, кто был убит кровожадной женой императора Клавдия, Мессалиной. Но в тот день его находки были более типичными для рутинной работы археолога: сломанные мраморные плиты, пустые погребальные урны и груды неопознаваемых костей.

Как ученый, Ланчани знал, как трудно будет отыскать следы Рима времен Алариха в развивающейся европейской столице. Значительные фрагменты древнего наследия вписались в современную жизнь – например, стены времен Гонория, которые сегодня занимают ту же территорию, что и в V в. Но он также знал, что большинство древних каменных сооружений города были перестроены, чтобы сформировать облик города современного, и хорошему сыщику потребуются показания очевидца, чтобы отыскать среди запутанных улик хотя бы одно место преступления, совершенного готами.

У Ланчани было семь улик. Это были семь адресов, известных от древних авторов, описавших те или иные детали нападения. Одним из самых многообещающих свидетельств было письмо, которое Иероним написал из Святой земли и отправил Принципии, молодой девушке, которая была с Марцеллой во время ее похищения. Письмо натолкнуло Ланчани на мысль провести раскопки на Авентинском холме. В 1899 г., когда он закончил работу, перед ним открылась ужасающая картина произошедшего.

Я был свидетелем раскопок, проведенных в Vigna Torlonia, среди останков Thermae Decianae [терм императора Деция] и дома Траяна; в Vigna Maciocсhi, среди руин дворца Аннии Корнифиции Фаустины, младшей сестры Марка Аврелия и жены Уммидия Квадрата; в саду [святого] Ансельма, где в 1892 г. был обнаружен дворец Пактумеи; и в саду [святой] Сабины, где когда-то располагались дома Косма, министра финансов при Марке Аврелии, и Марцеллы и Принципии, друзей святого Иеронима.

Наблюдая за этими раскопками, я был поражен тем фактом, что эти прекрасные места, должно быть, исчезли к началу V в., причем по одной и той же причине. Признаки разрушения везде одинаковы: следы пламени, закоптившего красные фрески и обрушившего крыши на мозаичные или мраморные полы первого этажа; разбросанные среди руин монеты, относящиеся, за редким исключением, к IV в.; статуи, которые восстанавливали снова и снова; мрамор, украденный с языческих построек, в основном с надгробных памятников, и использованный для поспешного ремонта; христианские символы на лампах и домашней утвари. Все эти признаки относятся к одному и тому же периоду и указывают на одно и то же историческое событие – захват и разграбление Рима готами в августе 410 г.

Авентин дорого заплатил за привязанность, которую испытывали к нему знатные и богатые горожане. Сокровища, накопленные в его дворцах, пробудили алчность захватчиков и подтолкнули их к таким масштабным грабежам и разрушениям, которые обошли стороной более скромные районы города{468}.

Если выбирать ученого, который несет больше всего ответственности за то, как люди будут воспринимать нападение Алариха, то это определенно был Ланчани. Но, несмотря на живость его сочинений и авторитет, которым подкреплялись эти рассказы, не все, что казалось ему очевидным, подтверждают более поздние исследователи.

Проблема связана с источниками, которые использовал Ланчани. Ни один из этих авторов не присутствовал в Риме 24 августа 410 г., и вполне возможно, что они преувеличивали или искажали масштабы «разрушений», причиненных Аларихом, потому что описывали то, чего сами не видели. Информация об ущербе, нанесенном четырем церквям Рима, взята из анонимного жизнеописания пап, составленного в VI в. Прокопий упоминал грабежи на Форуме мира, но как он мог досконально знать о них в VI в., остается неясным. Даже расположение некоторых построек, указанных в списке, вызывает сомнения. В письме Иеронима к Принципии, на основе которого ученые делают вывод о том, что произошло в ночь похищения Марцеллы, упоминается место жительства пожилой женщины, но отсутствует точный адрес. Хотя Ланчани настаивал, что он обнаружил эту виллу во время раскопок, она могла находиться где угодно на Авентинском холме – возможно, все еще под землей. Аналогичные трудности возникают и при поиске дома Пробы из рода Анициев, а также усадьбы рода Валериев.

Скептический подход к письменным и археологическим свидетельствам не был сильной чертой Ланчани. Люди Алариха были «фанатичными христианами»{469}, объяснял он в своей книге «Разрушение Древнего Рима». Они разграбили драгоценное культурное наследие «римской цивилизации» – это была излюбленная, хотя и весьма сомнительная, европоцентристская концепция времен Ланчани. К 1929 г., когда он умер, чуть ли не каждый разбитый горшок в городе под влиянием его взглядов считался доказательством приписанных готам преступлений. Свидетельства всегда были косвенными, но это не мешало археологам и историкам вписать в заранее готовую историю о «варварах-готах».

Вскоре стали появляться новые примеры учиненных готами разрушений, даже если в древних источниках не упоминалось, что они побывали в тех или иных районах города – например, недалеко от Римского форума. Поскольку в начале V в. там было уничтожено пожаром здание главного городского суда, а более поздний папский биограф предположил, что оно сгорело «во время нападения готов»{470}, ученые возложили ответственность за разрушения на людей Алариха. Однако последнее исследование главного поврежденного памятника – Basilica Aemelia – указывает, что, хотя такая реконструкция событий возможна, «ее нельзя четко подтвердить»{471}.

Не все ученые или антиквары были так враждебно настроены по отношению к готам, как Ланчани. Эннио Квиринио Висконти{472}, охотник за древностями, работавший на папу Пия VI в XVIII в., выделялся среди людей своей эпохи тем, что не решался делать такие голословные заявления. Когда команда Висконти обнаружила на Эсквилинском холме города тайник с серебром, который принадлежал римскому политическому деятелю 360-х гг., исследователи постарались описать свою находку непредвзято. Знаменитое «Эсквилинское сокровище», как его стали называть, состояло из двух подсвечников, пяти тарелок, четырех чаш, тазика для умывания, ламп, чашек, вилок и ложек. Для Висконти причина, по которой владелец закопал эти предметы, оставалась неясной. Ничто в этой картине не указывало, что винить следует именно готов.

Однако спустя столетия Ланчани представил своим читателям ужасающие обстоятельства, которые привели к захоронению коллекции серебра во время нападения Алариха. «Это произошло незадолго до… разграбления 410 г.»{473}, – объяснял он, отметая целые пять десятилетий истории как несущественную погрешность. Он был уверен, что Аларих как-то причастен к пропаже этих сокровищ.

Еще предстоит проделать большую работу, чтобы отделить предположения от фактов, но ясно, что апокалиптические образы, которые использовали для описания событий 410 г. христианские авторы, включая Августина и Иеронима, искажают наши представления о том, что произошло в Риме на самом деле. Когда сегодня археологи находят при раскопках следы пожара или разрушений, научные данные в подавляющем большинстве случаев указывают на середину V в., около 455 г. Древние постройки у небольшой дороги, называемой Vicus Caprarius, похороненные под римским фонтаном Треви, обрушились примерно в то же время – вероятно, из-за нападения вандалов. Ученые также предлагают рассмотреть различные причины геологического характера, которые обычно упускают из виду, – например, землетрясения, – чтобы объяснить серьезный ущерб, нанесенный городу в начале V в. Одно такое землетрясение примерно в 408 г. разрушило трубы в банях, располагавшихся по соседству с домом Марцеллы, – термах императора Деция. Ланчани обвинил в разорении этого комплекса Алариха{474}.

В конце концов, хотя 410 г. оставил неизгладимый отпечаток в душах римлян, последствия этого нападения уже не так просто обнаружить. Как заметил один итальянский ученый, если речь идет о поиске Рима времен Алариха, руины говорят нам quasi nulla{475}, почти ничего, об этих семидесяти двух часах. Однако случайное событие иногда возвращает современный Рим в V в. В 2006 г. инженеры итальянской газовой компании Italgas{476} захотели проложить подземные трубы в центре все еще хорошо обжитого и по-прежнему очень красивого Авентинского холма. Прежде чем углубиться в грунт, они вызвали на место группу археологов. Подобные случаи, когда ученые могут поработать сообща с промышленными компаниями, называются «спасательными раскопками». Причем обычно именно археологи с куда большим энтузиазмом встречают подобные предложения: наконец-то богатый спонсор хочет копать римские недра! Ученые должны действовать со всей своей обычной тщательностью и скрупулезностью, но при этом постоянно оглядываться на часы, чтобы уложиться в срок. Так было и в том случае, когда четырехэтажному кондоминиуму 1930-х гг. постройки с красивыми балконами и зарослями плюща потребовался срочный ремонт газопровода.

«Спасательные раскопки» в XXI в. – непростая задача. Шесть метров земли и щебня – двадцать футов, или почти два этажа, – могут отделять булыжники современной мостовой от старинных улиц. Немногие эксперты могут предсказать, что они обнаружат, когда начнут копать. Во время одной из первых попыток добраться до древних культурных слоев на Авентине Ланчани наткнулся на иезуитскую школу XVII в., погребенную под городской площадью, – удивительное открытие, которое побудило его двинуться еще глубже. В 2006 г. группа ученых во главе с археологом Паолой Кваранта вела раскопки и наткнулась на узор древнеримского пола – узнаваемую россыпь измельченной керамики, перемешанной с цементом и выложенной на земле. Итальянские археологи называют это покрытие cocciopesto, потому что оно получается из cocci, или керамики, измельченной до пастообразного состояния. Древние римляне использовали такое покрытие, чтобы защитить грунт под ногами от постепенного износа, подобно тому как ремесленник посыпает песком пол в мастерской.

Археологи обнаружили старинный дом. Когда они очистили крошечный уголок мастерской от мусора, предмет, который они там нашли, поразил их. Это был шар из оплавленной массы, в которой все еще можно было разглядеть стеклянные стаканы, металлические чашки и инструменты, буквально слипшиеся вместе, – semifusi, как сказали ученые. Это был явный признак пожара. Дальше, во второй комнате – единственном месте, которое археологи успели исследовать до того, как раскоп снова засыпали, – они сделали еще одну примечательную находку. Это был бронзовый висячий замок, все еще крепко сидящий на железной цепи, – словно загадочный реквизит, который зрители могут осмотреть после того, как фокусник выскользнет из своих оков. Замок, запертый в древности, спустя столетия все еще оставалось закрытым. А ключ был потерян.

Сообразительные исследователи из команды сеньоры Кваранта нашли простое объяснение. В мастерской стоял сундук, сделанный из недолговечного дерева и принадлежавший кому-то из жителей старого Рима. После того как в мастерской вспыхнул пожар, огонь сплавил воедино разрозненные предметы на полу и уничтожил сундук, оставив цепь и замок нетронутыми. По однозначным свидетельствам в виде чеканных римских монет, собранных на этом месте, ученые пришли к выводу, что пожар разразился в этом доме через год или два после 408 г. В отличие от соседних бань, стены которых пострадали от землетрясения, а затем были восстановлены, в этих помещениях никогда не расчищали завалы. Со временем, по прошествии месяцев и даже лет, поскольку владелец – кем бы он ни был – так и не вернулся домой, пустующая вилла на Авентине пришла в окончательное запустение.

Легко попасть в ловушку, полагая, что один ключ раскрывает смысл исторических событий. Легко осудить римлян за их нежелание предоставить готам право гражданства. Сами римляне понимали, что последовательность причин и следствий, которые привели к набегу 410 г., нельзя свести к такому простому объяснению. «Очевидно, что захват такого большого города, как Рим, должен был сопровождаться многими происшествиями»{477}, – сказал Созомен в своей «Церковной истории». Тем не менее многие по крайней мере пытались разобраться в причинах случившегося и понять их. Некоторые обратились к своей вере и увидели в нападении Алариха «Божье наказание»{478}. Сократ Схоластик предпочел внимательно изучить действия своего правительства, будучи убежденным, что кошмар 410 г. произошел «в наказание за их несправедливости к гражданам и чужестранцам, которые они [римляне] прежде делали, увлекаясь чрезмерною роскошью и неумеренностью»{479}.

Древние римляне были умнее, чем иногда принято считать. Возможно, они не разработали внятных способов снизить расовую и этническую напряженность в своем обществе, но при этом им удалось выстроить мультикультурное государство, охватывающее территорию трех континентов. У них не было специальных терминов для обозначения религиозной терпимости, но многие язычники, христиане и евреи демонстрировали благородную умеренность в своих убеждениях и повседневных поступках. И хотя римляне жили под властью своевольных, иногда склонных к тирании императоров, многие граждане империи были целеустремленными мужчинами и женщинами, которые разбирались в политических проблемах и могли объединиться для достижения общих целей, когда это было необходимо. Римляне добились всего этого несмотря на то, что жили в мире, где царила ужасающая дискриминация и фанатичная религиозная нетерпимость, а доступ к политической власти был ограниченным.

Аларих стремился к переменам, потому что на собственном опыте десятилетиями сталкивался с фанатизмом и ксенофобией. Такая интерпретация бросает вызов истерическим и беспочвенным представлениям об этом поворотном моменте древней истории. Решение атаковать город, хоть и ставшее, по общему признанию, крайней мерой, было его последним – и, возможно, самым эффективным – способом привлечь внимание правительства, которое отказалось признать его своим полноправным партнером, а его народ – полноценными гражданами. Факт остается фактом: римляне могли предоставить готам право гражданства, но они этого не сделали. Римский народ после 410 г. мог воспользоваться случаем и добиться от своих лидеров перемен, потребовав появления нового Каракаллы или выступив за отказ от государства Феодосия, в котором вся власть была сосредоточена в руках христиан. Вместо этого Рим проводил политику нетерпимости и довольствовался статус-кво.

Эпилог

Кто плачет с нами, нашу боль смягчает;

Осмеянное горе – смерть вдвойне{480}.

ШЕКСПИР. ТИТ АНДРОНИК

Многие люди стремились побывать в итальянском городе Козенца в Калабрии, чтобы удовлетворить свое любопытство и отыскать гробницу Алариха. Некоторые берут с собой исторический труд Иордана и следуют его указаниям, словно двигаясь по карте, на которой обозначены закопанные сокровища. Гиббон назвал захоронение в Козенце «тайным местом»[68]{481}, а Иордан действительно утверждает, что Аларих был похоронен на дне реки Бузенто «со многими сокровищами»{482}, прежде чем ее воды, которые перед погребением отвели с помощью дамб, наконец поглотили его. Среди богатств, которые он якобы забрал с собой, была коллекция предметов из еврейского храма, украденных римлянами во время разрушения Иерусалима в 70 г. н. э. и веками хранившихся на Форуме мира в Риме, пока его не разграбил Аларих.

Мечта заполучить древнюю менору из Храма на протяжении долгих лет разжигала огонь во многих сердцах. Но все, кто за ней охотились, возвращались домой разочарованными, включая нацистов, которые отправились в Козенцу в 1930-х гг. и вернулись в Берлин с пустыми руками{483}. Смерть Алариха до сих пор влияет на жизнь в современной Италии: детям часто представляют его как «варвара», который вероломно напал на империю. Но теперь, спустя тысячу шестьсот лет, это восприятие может измениться.

В 2013 г. предприимчивый мэр Козенцы Марио Оккьюто объявил о планах по строительству музея, посвященного одному из самых оклеветанных персонажей римской истории{484}. Он был убежден, что связь Алариха с городом заслуживает более широкой огласки, и объявил сбор средств на создание выставочного зала, который должен был называться Музеем сокровищ Алариха. Музей планировали построить на берегу протекающей через город реки, а экспонаты должны были дополнить коллекцию артефактов – простых кубков и бронзовых булавок, – которые в основном принадлежали местным народам и хранились в более престижном Музее бруттиев и энотров в Козенце, названном в честь двух племен, которые в древности проживали в этом регионе. Очевидно, мэр надеялся, что новое культурное учреждение привлечет больше туристов в этот сонный уголок Калабрии. Не все поддержали эту идею, и среди критиков были ведущие археологи из Рима, которые тут же возразили, что нет никаких реальных артефактов, которые можно было бы выставить в таком «музее». Планы были отложены на неопределенный срок. Козенца хранит память о смерти Алариха, но не более того.

Отсутствие каких-либо доказательств связи с Аларихом не помешало городу на юге Италии заявить о своей роли в истории другим оригинальным способом. 5 ноября 2016 г. городские власти пригласили журналистов и местных представителей власти на церемонию на реке Бузенто, где еще раз попытались поместить Козенцу на туристическую карту Италии. Они представили авангардистскую конную статую самого известного посетителя города, созданную по рисунку художника Паоло Грассино. Бронзовая скульптура, изображающая обнаженного воина в натуральных пропорциях, с королевской короной, в странной позе стоящего на голове лошади, наверняка собьет с толку случайного прохожего, которого такое художественное решение может весьма озадачить. Но в чем точно нет никакой ошибки, так это в мечтательно-грустном взгляде короля Алариха, который направлен прямо на то место, где два водных потока, реки Бузенто и Крати, сливаются воедино.

Благодарности

В одном из множества дошедших до нас фрагментов своих сочинений римский историк Евнапий говорит о том, как трудно создать реалистический портрет другого человека. Один неверный акцент может бросить тень на всю жизнь, поэтому писатель или художник должен запечатлеть мельчайшие детали – от «глубокой борозды на лбу» до «приметных бакенбард», – чтобы отдать должное своему герою. Я благодарен перечисленным ниже людям за то, что они поделились со мной своим временем и опытом, что позволило мне собрать воедино множество кусочков мозаики, из которых состояла жизнь Алариха.

В Палаццо Траверса в итальянском городе Бра Марко Делларокка познакомил меня с культурой древней Полленции. Доктора Марию Черцозо я благодарю за то, что она провела меня в Музей бруттиев и энотров в Козенце и поделилась своими знаниями о коллекции. Моя благодарность также адресована доктору Анджеле Д'Амелио и персоналу Архива фотографий Музея Рима – вы помогли мне составить представление о Риме XIX и XX вв.; Алессандре Джовенко, архивариусу Британской школы в Риме, и доктору Джону Охсендорфу, директору Американской академии, которая принимала меня в течение двух недель в октябре 2018 г., пока я заканчивал черновой вариант этой книги. Особая благодарность Стивену Кею, Летиции Чеккарелли, Роберту Коутс-Стивенсу, Роберте Бернабеи, Джонатану Леви, Кэти Парла, Дариусу Арье, Барри Строссу и Кристал Кинг за то, что они сделали для меня Рим еще более дружелюбным. Персонал La Rinascente возле Пьяцца Фьюме заслуживает признательности за то, что разрешил мне изучать остатки Соляных ворот с террасы универмага.

Я в долгу перед доктором Йорун Окланд, директором Норвежского института, и членами ее семьи, которые были для меня опытными проводниками по Афинам, экспертами по городским памятникам и историческим персонам.

Особая благодарность Ильзе Юнг из Художественно-исторического музея в Вене.

Этот проект поддержан грантом на развитие факультета Меллона от Университета Сент-Луиса, премией Summer Research в области гуманитарных наук Университета Сент-Луиса, а также Колледжем искусств и наук Университета Сент-Луиса. Я хотел бы поблагодарить декана этого колледжа Кристофера Дункана и заместителя декана Донну Лавуа за их поддержку, а также председателя исторического факультета Чарльза Паркера, Джейми Эмери из библиотеки Университета Сент-Луиса и наших администраторов Криса Пудловски и Келли Гёрш. Я также благодарен моему аспиранту Роберту Олсену, студентам бакалавриата на моем осеннем курсе «Ремесло историка» в 2018 г., аспирантам моего курса «Поздние античные города» и моему младшему научному сотруднику Цзяци Чену за вдумчивые комментарии к рукописи.

Кроме того, я хотел бы выразить благодарность сотрудникам Центральной библиотеки Остина, Шиле Винчестер из Библиотеки Перри – Кастанеды Техасского университета и доктору Лесли Дин-Джонс из Остинского отдела классики Техасского университета за содействие в моих исследованиях. Также я должен выразить благодарность трем ученым за ту поддержку, которую они оказывали мне на протяжении многих лет: Мишель Зальцман и Ноэлю Ленски из Соединенных Штатов и проживавшей в Будапеште Марианне Шаги, которая скончалась, когда эта книга была еще в работе.

Разные люди просматривали черновики этой рукописи и высказывали свои мнения. Я хотел бы поблагодарить Айка Круменахера, который читал текст на ранних стадиях, а также Шакиру Христодулу и Холли Рубино за их предложения в конце работы. Мне повезло, что у меня были такие внимательные слушатели, как Натаниэль Джонс, Сара Рю, Эдриан Осси и Лиза Чакмак, аспиранты по программе истории древнего Средиземноморья в Чикагском университете, Шон Лезербери, а также Адам Ливайн из Художественного музея Толедо.

Карл Галински, Майкл Уайт, Хендрик Дей, Адам Рабиновиц, Лорри Гловер, Торри Хестер, Сильвана Сиддали, Клэр Гилберт, Фабьен Моншер, Торстен Фёген и Питер Джинна ознакомились с этой работой и во многом повлияли на нее. Я также благодарен Шону Боузу, Тейлору Боузу, Салли Куинн и Джону Мичему за их поддержку, Мо Кристу, Бонни Томпсон, Ингсу Лю и всей команде Norton Production за их внимательное отношение к деталям.

Невозможно представить, что я смог бы осуществить этот проект без руководства со стороны двух профессионалов, чьему чутью и проницательности я глубоко доверяю: Алана Мейсона из Norton и Айеши Панде из Ayesha Pande Literary. История Алариха никогда бы не увидела свет, если бы не их поддержка, и я благодарен за терпение, которое они проявили ко мне, и за мудрость, которой делились в течение последних четырех лет.

Наконец, особая благодарность Гардинеру. Ты всегда помогаешь мне понять, по каким струнам нужно ударить.

Рекомендуем книги по теме

SPQR. История Древнего Рима

Мэри Бирд

Краткая история Европы

Саймон Дженкинс

Византия. История исчезнувшей империи

Джонатан Харрис

Плантагенеты. Короли и королевы, создавшие Англию

Дэн Джонс

Примечания

СОКРАЩЕНИЯ НАИМЕНОВАНИЙ ИСТОЧНИКОВ

Я выбирал переводы произведений древних авторов, в основном исходя из их литературной привлекательности, поэтому некоторые тексты указаны с более чем одним переводчиком. Главы и номера строк относятся к современным публикациям или, если перевод мой, к древним текстам. Большинство переводов Клавдиана, включая текст двух монологов Алариха, являются моими собственными, поскольку стандартная английская версия поэзии Клавдиана остается скучным прозаическим изданием перевода Мориса Платнауэра 1922 г. – и я подозреваю, что такой самоуверенный творец, как Клавдиан, если бы его когда-нибудь спросили, настоял бы, чтобы его аудитория слушала его произведения в стихах.

AM

Ammianus Marcellinus: The Later Roman Empire (a. d. 354–378), translated by W. Hamilton (London: Penguin Books, 1986); и Ammianus Marcellinus by J. Rolfe (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1935–1939). Русский перевод: Аммиан Марцеллин. Римская история (Res Gestae) / Пер. с лат. Ю. А. Кулаковского и А. И. Сонни. – 3-е изд. – СПб.: Алетейя, 2000.

Augustine/Августин

CG = The City of God Against the Pagans, translated by H. Bettenson (London: Penguin Books, 1972). Русский перевод: Блаженный Августин. Творения. Т. 3, 4 / Сост. С. И. Еремеева. – СПб.: Алетейя; Киев: УЦИММ-Пресс, 1998.

R = Sermon on the Destruction of the City of Rome, translated by M. V. O'Reilly (Washington, DC: Catholic University of America Press, 1955). Русский перевод: Августин. Слово о разорении города Рима / Пер. с лат. С. А. Степанцова // Вестник древней истории. 2001. № 2.

S = Sermons.

Claudian/Клавдиан

E = Poem Against Eutropius.

F = The Farmer from Verona.

G = The Gothic Attack.

H3 = Poem for Emperor Honorius on Celebrating His Third Consulship, in 396.

H4 = Poem for Emperor Honorius on Celebrating His Fourth Consulship, in 398.

H6 = Poem for Emperor Honorius on Celebrating His Sixth Consulship, in 404.

R = Poem Against Rufinus.

S = In Praise of Serena.

W = Wedding Poem for Maria and Honorius.

Все переводы сделаны автором или были адаптированы из M. Platnauer, Claudian (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1922). Русский перевод: Клавдий Клавдиан. Полное собрание латинских сочинений / Пер., вступ. ст., коммент. и указ. Р. Л. Шмаракова.–СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2008.

Eunapius/Евнапий

Fr. = Fragments in The Fragmentary Classicising Historians of the Later Roman Empire, edited and translated by R. Blockley, volume 2 (Liverpool: Cairns, 1983).

EV

Анонимное сочинение VI в. "Excerpta Valesiana", в Ammianus Marcellinus: History, vol. 3, Books 27–31, и Excerpta Valesiana, translated by J. Rolfe (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1939). Русский перевод: Аноним Валезия. Извлечения // Формы исторического сознания от поздней античности до эпохи Возрождения (Исследования и тексты): Сборник научных трудов памяти Клавдии Дмитриевны Авдеевой / Отв. ред. И. В. Кривушин. Пер. с лат. В. М. Тюленева. – Иваново: Ивановский государственный университет, 2000. – С. 176–193.

J

«О происхождении и деяниях гетов» Иордана в C. Mierow, The Gothic History of Jordanes (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1908). Русский перевод: Иордан. О происхождении и деяниях гетов (Getica) / Пер. с лат., вступ. ст. и комм. Е. Ч. Скржинской. – 2-е изд. – СПб.: Алетейя, 1997.

Jerome/Иероним

L = Letters, found in NPNF 6, translated by W. Fremantle, G. Lewis, and W. Martley, 1890.

Ez. = Commentary on Ezekiel, translated by Thomas P. Scheck (New York: Newman Press, 2016).

М

Macrobius, Saturnalia, 3 vols., edited and translated by Robert A. Kaster (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011). Русский перевод: Макробий. Сатурналии / Пер. с лат. и греч., прим. и словарь В. Т. Звиревича. Под ред. С. П. Пургина. Екатеринбург: Изд-во Уральского государственного университета, 2009.

Oly./Олимпиодор

Olympiodorus's Fr. = Отрывки из The Fragmentary Classicising Historians of the Later Roman Empire, edited and translated by R. Block-ley, vol. 2 (Liverpool: Cairns, 1983). Русский перевод: Олимпиодор Фиванский. История / Пер с греч., вступ. ст., комм. и указ. Е. Ч. Скржинской. Под ред. П. В. Шувалова. – 2-е изд. – СПб.: Алетейя, 1999.

Orosius/Орозий

Seven Books of History Against the Pagans, translated by A. T. Fear (Liverpool: Liverpool University Press, 2010); и The Seven Books of History Against the Pagans: The Apology of Paulus Orosius, translated by I. Raymond (New York: Columbia University Press, 1936). Русский перевод: Павел Орозий. История против язычников. В 3 т. / Пер. с лат., комм. и указ. В. М. Тюленева. – СПб.: Алетейя, 2001–2003.

Ovid/Овидий

Poems from the Black Sea, в Tristia: Ex Ponto, translated by A. Wheeler, revised by G. Goold (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1924). Русский перевод: Публий Овидий Назон. Скорбные элегии. Письма с Понта / Пер. с лат. С. А. Ошерова, С. В. Шервинского, А. В. Парина. Отв. ред. Ф. А. Петровский. – М.: Наука, 1978.

Philostrogius/Филосторгий

Philostorgius: Church History, by P. Amidon (Atlanta: Society of Biblical Literature, 2007). Русский перевод: Филосторгий. Сокращение «Церковной истории» / Пер. с древнегреч. В. А. Дорофеевой // Церковные историки IV–V веков. – М.: РОССПЭН, 2007.

Procopius/Прокопий

H = History of the Wars, vol. 2, Books 3, 4: Vandalic War, translated by H. Dewing (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1916). Русские переводы: Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история / Пер., ст., комм. А. А. Чекаловой. Отв. ред. Г. Г. Литаврин. – М.: Наука, 1993; Прокопий Кесарийский. Война с готами. О постройках / Пер. с греч. С. П. Кондратьева. В 2 т. – М.: Арктос; Вика-пресс, 1996.

Prudentius/Пруденций

S = Two Poems Against Senator Symmachus, in Prudentius, 2 vols., translated by H. Thompson (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1949 and 1953). Русский перевод: Пруденций. Сочинения / Пер. с лат. Р. Л. Шмаракова. – М.: Водолей, 2012.

Saba/Савва

В книге The Goths in the Fourth Century, by P. Heather and J. Matthews (Liverpool: Liverpool University Press, 1991).

Socrates/Сократ

Socrates of Constantinople, Church History, found in NPNF 2, translated by A. Zenos, 1890. Русский перевод: Сократ Схоластик. Церковная история / Пер. СПбДА под ред. И. В. Кривушина. – М.: РОССПЭН, 1996.

Sozomen/Созомен

Church History, found in NPNF 2, translated by A. Zenos, 1890. Русский перевод: Эрмий Созомен Саламинский. Церковная история. – СПб., 1851.

Synesius/Синезий

On Kingship, translation by A. Fitzgerald, in The Essays and Hymns of Synesius of Cyrene (Oxford: Oxford University Press, 1930). Русский перевод: Синезий Киренский. О царстве / Пер. и предисл. М. В. Левченко // Византийский временник. 1953. Т. 6. С. 327–357.

Theodoret/Феодорит

Church History, found in NPNF 3, translated by B. Jackson, 1890. Русский перевод: Феодорит. Церковная история. Переизд. с примеч. М. А. Тимофеева. – М.: РОССПЭН, 1993.

V

Vegetius: Epitome of Military Science, translated by N. Milner (Liverpool: University of Liverpool, 2001); также весьма литературен вариант The Military Institutions of the Romans, translated by J. Clarke (Harrisburg: Military Service Publishing Company, 1944). Русский перевод: Флавий Вегеций Ренат. Краткое изложение военного дела / Пер. С. П. Кондратьева // Греческие полиоркетики. Вегеций. – СПб.: Алетейя, 1996. – С. 153–306.

Z

Zosimus: Historia Nova; The Decline of Rome, translated by J. Buchanan and H. Davis (San Antonio: Trinity University Press, 1967); и по изданию for W. Green and T. Chaplin (London, 1814). Русский перевод: Зосим. Новая история / Под ред. Н. Н. Болгова. – Белгород: Изд-во Белгородского государственного университета, 2010.

Прочие сокращения

CIL

Собрание латинских надписей, опубликованное как Corpus Inscriptionum Latinarum (Berlin: Walter de Gruyter, 1973).

NPNF

The Nicene and Post-Nicene Fathers, edited by P. Schaff and H. Wace. 2nd ser., 14 vols. (Peabody, MA: Hendrickson Publishers, 1994).

ThC

The Theodosian Code and Novels and the Sirmondian Constitutions, translation with commentary by Clyde Pharr with Theresa Sherrer Davidson and Mary Brown Pharr (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1952).

PLRE

Жизнеописания людей поздней Римской империи, опубликованные как The Prosopography of the Later Roman Empire, vol. 1 (a. d. 260–395), edited by A. H. M. Jones, J. Martindale, and J. Morris; vol. 2 (a. d. 395–527), edited by J. Martindale (Cambridge University Press, 1971–1980).

SoR

The Sack of Rome in 410 ad: The Event, Its Context and Its Impact, edited by J. Lipps, C. Machado, and P. von Rummel (Wiesbaden: Reichert Verlag, 2013).

Сноски

1

Большой цирк (лат.). – Прим. ред.

2

Перевод С. И. Межерицкой.

3

Эскарго – французское блюдо из улиток, подаваемое с белым сухим вином. – Прим. ред.

4

Названия «тервинги» и «грейтунги» («гревтунги») в переводе с готского языка означают соответственно «лесные жители» и «жители песчаных степей». Разделение племен или частей одного племени по признаку вмещающего ландшафта на лесные и степные, отраженное в этнонимике, неоднократно отмечалось в лесостепной полосе Восточной Европы (вспомним древлян и полян из древнерусских летописей). – Прим. науч. ред.

5

Имеется в виду остров в дельте Дуная, носивший в античную эпоху имя Певка (греч. Πεύκη, букв. «сосна»). О Певке как родине Алариха сообщает Клавдиан в своем панегирике на шестое консульство Гонория (105–6: Alaricum barbara Peuce nutrierat); впрочем, поэтический контекст не дает оснований понимать это буквально. Скорее, речь идет в широком смысле об областях на нижнем Дунае, населенных варварами, которых античная традиция иногда по имени острова называет «певкинами». – Прим. науч. ред.

6

Пирусты (лат. Pirustae) – одно из иллирийских племен. – Прим. науч. ред.

7

Об этом сообщает «История Августов» (Historia Augusta, XIX.1.6), весьма сомнительный исторический источник конца IV – начала V в., откуда информация могла попасть к Кассиодору и далее к Иордану (Getica XV), на которого ссылается автор. Но готы и аланы на территории римской Фракии во второй половине II в. (Максимин родился ок. 173 г.) – очевидный анахронизм. Родители будущего императора могли происходить из местной более или менее романизированной фракийской среды (Геродиан называет его происхождение «варварским»); в любом случае Максимин не имел никакого отношения к готам. – Прим. науч. ред.

8

2,4 м.

9

В литературе на русском языке город иногда называется Салиций. – Прим. науч. ред.

10

Название «Готия» (Gothia) – латинский экзоним. Исторически он относился к нескольким местам компактного расселения готов. Помимо Готии к северу от Дуная, так одно время назывался регион Септимания в Южной Галлии (так называемая франкская Готия, ранее бывшая частью вестготского Тулузского королевства), а также – и довольно долго – территория вдоль южного побережья Крыма, где готы, по свидетельству фламандского дипломата Ожье де Бусбека, еще в XVI в. говорили на своем языке. Собственное название дунайской Готии – Gutþiuda, «страна народа готов», – дошло до нас благодаря упоминанию во фрагменте готского литургического календаря, рукопись которого (Амброзианский кодекс А) датируется VI в.; при этом топонимика и антропонимика фрагмента указывают, что текст был создан на Нижнем Дунае не позднее начала V в. – Прим. науч. ред.

11

Перевод Е. Скржинской. Иордан описывает здесь легендарный Ойум, находившийся восточнее дунайской Готии. – Прим. науч. ред.

12

Речь в источнике опять же идет об Ойуме, а не о Готии. – Прим. науч. ред.

13

Вероятно, имеется в виду немецкий химик Феликс Хофманн: в 1987 году он впервые синтезировал ацетилсалициловую кислоту в пригодной для лекарственного применения форме. Однако Нобелевскую премию за свое открытие он не получал. – Прим. ред.

14

Хариеттон – довольно интересная и загадочная фигура, и есть иной взгляд на его историю. Хариеттон никак не мог совершить все эти деяния в 370-х гг., ведь, согласно сведениям упоминавших его античных авторов, он погиб в бою с алеманнами в 365 г. Известно, что по происхождению он был германцем, но к какому конкретно племени принадлежал и был ли именно алеманном, мы не знаем. Судя по всему, Хариеттон начинал как главарь разбойничьей шайки, однако затем решил осесть в Августе Тревероруме (в настоящее время – Трир) и оставить кровавый промысел. Более того, как утверждает живший в V в. византийский историк Зосим, впоследствии Хариеттон сам возглавил борьбу местных жителей с германскими налетчиками и на этом поприще прославился своей жестокостью и эффективностью, регулярно привозя в город отрубленные головы разбойников. Тогда им заинтересовался местный римский губернатор Флавий Клавдий Юлиан (будущий император Юлиан Отступник), который принял германца к себе на службу. Таким образом, Хариеттон из вольного «охотника за головами» превратился в римского наемника. По совету Юлиана он стал нападать на селения враждебных германцев по ночам, в то время как римляне действовали против них днем, и вскоре эта тактика принесла плоды: варвары перестали совершать нападения. Римский историк Аммиан Марцеллин также упоминает некоего Хариеттона, занимавшего должность комита обеих Германий и погибшего в бою с алеманнами в 365 г. Вероятно, предприимчивый германец сумел сделать карьеру при содействии своего патрона, императора Юлиана, и окончил свои дни в статусе римского чиновника. В любом случае оба античных автора сходятся в одном: Хариеттон действовал как римский наемник и противостоял набегам враждебных германцев. Такое положение вещей отличается от трактовки, предлагаемой автором, где Хариеттон, подобно серийному убийце, терроризирует мирных алеманнов. – Прим. пер.

15

Первые археологические памятники были найдены в Румынии, в Сынтана-де-Муреш, и на территории бывшего Советского Союза, в Черняхове (сегодня Черняхів на Украине). Когда специалисты увидели сходство в этих артефактах, они стали называть людей, создавших их, носителями культуры Черняхов-Сынтана-де-Муреш. Сегодня существует единое мнение, что эти находки знаменуют собой важный момент в истории народа готов, хотя ведутся горячие споры по поводу того, откуда они произошли. – Прим. авт.

16

То есть Константинополя. – Прим. пер.

17

Новиодун (лат. Noviodunum) – название, имеющее кельтские корни и означающее «новый форт». Оно происходит от кельтских слов nowyo-, что переводится как «новый», и dūno-, что можно перевести как «городище», «крепость на холме». Слово dūno- является родственным английскому town, «город». – Прим. пер. Кельтские формы уточнены по Matasović, Etymological Dictionary of Proto-Celtic, Brill, 2009. – Прим. науч. ред.

18

Формы топонимов у автора взяты из позднеримской Notitia Dignitatum («Списка должностей», составленного в конце IV – начале V в.). Согласно этому документу, в перечисляемых крепостях были размещены кавалерийские части, подчиненные командующему провинции Малая Скифия (dux Scythiae). Суцидава – вероятно, описка вместо «Сацидава» (Sacidava) – располагалась на месте нынешней деревни Дунэрени в Констанце, Румыния. Ций (лат. Cius) принято отождествлять с совр. Гырличу, Bireo – искаженное Beroe (так в Итинерарии Антонина) – с Пятра Фрекэцей (не путать с фракийской Beroe, ныне Стара-Загора в Болгарии). Капидаве уже в Новое время было возвращено ее историческое название. – Прим. науч. ред.

19

Зенобия была супругой царя Пальмиры и римского вассала Луция Септимия Одената. Она была почитательницей египетской культуры и, согласно сведениям некоторых римских источников, считала себя потомком династии Птолемеев и лично Клеопатры VII (которую знают просто как Клеопатру). Римские источники также сообщают, что Зенобия якобы подстроила смерть своего мужа Одената и его сына от другой женщины и соправителя Герода для того, чтобы возвести на трон Пальмиры своего сына Вабаллата. Однако император Галлиен отказался признавать за Вабаллатом титулы, принадлежавшие его отцу, после чего Зенобия провозгласила независимость Пальмирского царства от Рима. Новый римский император Аврелиан в 272 г. разбил войска Зенобии, ее саму пленили и в 274 г. доставили в Рим, где в золотых цепях провели по городским улицам во время триумфального шествия Августа. После этого она жила в Риме в почетном плену, а ее потомки пользовались в городе большим уважением. Впрочем, уже знакомый нам историк Зосим утверждал, что Зенобия не добралась до Рима и скончалась по дороге то ли от болезни, то ли уморив себя голодом. Таким образом, Зенобия была сепаратисткой, поднявшей открытый мятеж, поэтому сложно было ожидать от Рима «теплого» отношения к ней. – Прим. пер.

20

Сочинение «Об изгнании» (De exilio) Плутарха адресовано некоему человеку, который был изгнан из родного города Сарды. Имя адресата не названо, но ясно, что речь идет не о самом Плутархе. – Прим. науч. ред.

21

Евмолп – в древнегреческой мифологии основатель Элевсинских таинств, родоначальник наследственных жрецов храма Деметры в Элевсине. По разным версиям, был сыном Посейдона и Хионы, или Посейдона и Терпсихоры, или Аполлона и Астикомы. Хиона, когда родила его, бросила сына в пучину, чтобы скрыть от отца свою связь с Посейдоном, но Посейдон спас младенца. Евмолп вырос в Эфиопии. Женился на дочери Эндия. Попытался изнасиловать сестру жены, за что был изгнан. Стал царем во Фракии, затем был призван в Элевсин. Очистил в мистериях Геракла перед спуском последнего в Аид. – Прим. пер.

22

Повар (лат.). – Прим. пер.

23

Последователи иудаизма, соблюдающие религиозные предписания, традиционно не употребляют в пищу свинину. – Прим. пер.

24

Солид (от лат. solidus «твердый, прочный; массивный») – римская золотая монета, выпущенная в 309 г. императором Константином. Весила 1 ⁄ 72 римского фунта (4,55 г). Она заменила в качестве основной золотой монеты ауреус. В 314 г. введена в западной части Римской империи, а в 324 г. – на всей территории империи. Длительное время оставалась основной монетой и денежно-счетной единицей Римской империи, затем Византии. – Прим. пер. Готским названием солида было «скиллинг» (skilliggs – слово того же происхождения, что и английский «шиллинг»). До наших дней дошли два замечательных исторических документа середины VI в. (времен остготского королевства в Италии) – купчие грамоты из Неаполя и Ареццо. Оригинал одной из них, к сожалению, был утерян, осталась лишь копия. Грамоты написаны на латыни, но некоторые из резюмирующих подписей к ним выполнены по-готски. В одной из них удостоверяется продажа участка земли в четыре унции (примерно 840 м²) с постройками в местности Кабаллария за 133 золотых солида-скиллинга. – Прим. науч. ред.

25

Приблизительно 0,45 кг.

26

Около 27 кг.

27

Автор имеет в виду святого Иеронима Стридонского (ок. 342–419 или 420) – церковного писателя, аскета, создателя канонического латинского текста Библии. – Прим. пер.

28

Вопросы, с которыми два готских католических клирика, Сунния и Фритила (лат. Sunnia et Fretela), обратились к Иерониму, касаются общих принципов перевода священных текстов. Конкретно речь шла о разночтениях между латинским текстом Галликанской Псалтири и более ранними греческими вариантами перевода. Возможно, их письмо свидетельствует о продолжающейся в начале V в. работе над готским библейским текстом (хотя в ответе Иеронима об этом нет ни слова); также высказывалось предположение, что консультация потребовалась в связи с готовящимся новым переводом Библии на готский, независимым от «еретического» омийского перевода Вульфилы (подробнее об этом – в пятой главе настоящей книги). Вопреки несколько карикатурной картине, которую ниже рисует автор, корреспонденты Иеронима демонстрируют хорошее знание обоих классических языков, а также знакомство с текстуальной традицией. В своем ответе Иероним указывает им на наиболее точные, по его мнению, варианты перевода, нередко с опорой на древнееврейский оригинал Книги псалмов, а вовсе не комментирует снисходительно якобы неправильную латынь самих готов. Текст готской Псалтири считался утраченным, однако в 2010 г. в итальянской Болонье был обнаружен палимпсест с текстом проповеди на готском языке, содержащим цитаты из псалмов, вероятно, в том виде, в каком они были в переводе Вульфилы. В 2015 г. в Крыму на архитектурных фрагментах позднеантичной базилики из города-крепости Дорос (совр. Мангуп-Кале), где некогда располагалась столица Крымской Готии, были найдены граффити IX–XI вв., написанные по-готски. В одном из них цитируется Пс. 77:14–15. – Прим. науч. ред.

29

Вульгата (лат. Biblia Vulgata – «Общепринятая Библия») – латинский перевод Священного Писания, основанный на трудах Иеронима Стридонского. Предыдущим (до Вульгаты) латинским переводам Библии присвоено название Vetus Latina («старолатинские»). C XVI в. Вульгата является официальной латинской Библией католической церкви. Из-за огромного числа не согласованных между собой рукописей Библии папа римский Дамасий в 380-х гг. распорядился привести в порядок латинский перевод, и работа над ним шла по крайней мере до кончины Иеронима в 420 г. Несмотря на то что этот перевод стал в Римской церкви нормативным, старолатинские версии активно использовались и воспроизводились до XII–XIII вв. – Прим. пер.

30

По происхождению Бутерик был готом и занимал должность magister militum (дословно «старший над солдатами») – военный чин высшего уровня в поздней империи, соответствовавший полномочиям командующего армией или всеми вооруженными силами в том или ином регионе. Таким образом, Бутерик был не просто immigrant police officer, или «чиновником по охране правопорядка», а буквально одним из нескольких высших армейских чинов во всей империи. Именно этот факт подчеркивает неординарность произошедших событий. – Прим. пер.

31

Автор «Церковной истории» Созомен, которому мы обязаны знанием подробностей произошедшего (и на которого в описании этого эпизода ссылается автор), гораздо более откровенен относительно причины ареста (Hist. Eccl. VII.25.3: …τὸν οἰνοχόον αἰσχρῶς ἰδὼν ἐπείρασε, καὶ συλληφθεὶς ἐν φρουρᾷ ἦν; в русском переводе (1851): «…питая постыдное чувство к виночерпию, искушал его и, за то будучи взят, содержался в тюрьме»). Все это, включая проблему неверных переводов, подробно разобрано в статье С. Долежаля (Doležal 2014), которую Бойн также упоминает в своем примечании. – Прим. науч. ред.

32

Сони – вид грызунов, похожих на мышей и белок, чье мясо считалось в Древнем Риме деликатесом. Сонь специально откармливали орехами и фруктами, чтобы их мясо приобретало особые вкусовые нотки, после чего употребляли в пищу в жареном виде. – Прим. пер.

33

Отец будущего императора Флавия Феодосия также носил имя Феодосий. – Прим. пер.

34

Длинная узкая бухта в том месте, где пролив Босфор впадает в Мраморное море. – Прим. пер.

35

По словам уже известного нам историка Зосима, Магн Максим («Большой Максим») был родом из Испании, как и сам Феодосий, и в молодые годы сражался бок о бок с будущим императором. Однако затем, когда Грациан возвел Феодосия в императоры Востока, Максим, по словам все того же Зосима, возревновал к успеху земляка и бывшего боевого товарища, из-за чего поднял восстание среди легионов, расквартированных в Британии. Впрочем, такие авторы, как Орозий и Сульпиций Север, утверждают, что британские легионы сами подняли мятеж и буквально принудили Максима встать во главе восстания. В итоге Максиму удалось добиться своего признания в качестве императора Запада как от Валентиниана, сменившего Грациана в Риме, так и от Феодосия, однако последний, как утверждает Зосим, пошел на это лишь для того, чтобы выиграть время, и тут же стал готовиться к войне. Тем не менее Максим был официально признан другими императорами, и в Константинополе, где правил Феодосий, даже стали чеканить золотые монеты с его профилем. И лишь одержав победу в последовавшей за этим гражданской войне и казнив Максима, император Востока объявил его узурпатором и приказал вымарать его имя из всех официальных документов. – Прим. пер.

36

Первое послание Петра 2:17 [τὸν θεὸν φοβεῖσθε] τὸν βασιλέα τιμᾶτε, Синодальный перевод: «[Бога бойтесь,] царя чтите». – Прим. науч. ред.

37

Йота – девятая буква греческого алфавита. Библейское выражение «не изменить что-либо ни на йоту» возникло из-за размера арамейской буквы «йуд» (י), самой малой во всем арамейском алфавите. Она соответствовала греческой «йоте», которая стояла в этом месте греческого текста Евангелия от Матфея. Во время создания Нового Завета в греческом письме использовались заглавные буквы, поэтому греческая йота была не меньше, чем остальные буквы алфавита. – Прим. пер.

38

Несмотря на то что среди предков Вульфилы в третьем поколении, по свидетельству Филосторгия (Hist. Eccl. II.5), был христианский священник из Каппадокии, захваченный среди прочих в плен и угнанный в Готию, готская этническая принадлежность самого Вульфилы в научной литературе обычно не ставится под сомнение. Понимание его имени как прозвища Маленький Волк, хотя и допустимое формально, все же не совсем точно. Вероятнее, что это стандартная гипокористика, образованная с помощью диминутивного суффикса -il- от двучленного готского имени с элементом «волк» (готск. wulfs), подобного тем, которые носили упоминаемые на страницах этой книги Эриульф и Атаульф. – Прим. науч. ред.

39

Это свидетельство Филосторгия является историческим анекдотом. В любом случае готский перевод Книги Царей (в русской традиции это Третья и Четвертая книги Царств), как и большей части Ветхого Завета, за исключением фрагментов из Книги Неемии и коротких цитат из других книг, до нас не дошел. – Прим. науч. ред.

40

Савва Готский, также известный как Саба, или Сабба, – христианский мученик и святой IV в. – Прим. пер.

41

От лат. inquīsītiō, в юридическом смысле – «розыски», «расследование», «исследование». Термин был широко распространен в правовой сфере еще до возникновения средневековых церковных учреждений с таким названием и означал выяснение обстоятельств дела, расследование, обычно путем допросов, часто с применением пыток. Со временем под инквизицией стали понимать духовные суды над антихристианскими ересями. В первые века существования христианства в обязанности диаконов входило разыскивать еретиков и исправлять их заблуждения. Епископский суд мог отлучить еретика от церкви. Впервые угроза смертной казни была введена в 382 г. в отношении представителей манихейства, а исполнена в 385 г. в отношении последователей христианского писателя Присциллиана, казненного в Трире. Ввел данную меру Феодосий Великий. – Прим. пер.

42

Автор имеет в виду титул «шаханшах», что переводится как «царь царей». Это титул мидийского происхождения, заимствованный царями у династии Ахеменидов, а затем официально принятый правителями из династии Сасанидов. – Прим. пер.

43

Среднеперсидская форма имени Ohrmezd/Ohrmizd отличается от греческой в том числе отсутствием начального придыхания. – Прим. науч. ред.

44

Римлянам были известны простейшие формы охлаждения мертвых тел; кроме того, в древности похоронные работники иногда практиковали бальзамирование. В ходе раскопок, проводившихся в 1962 г. в греческих Салониках, были обнаружены останки богатой римлянки с сохранившимися фрагментами бровей, волос и кожного покрова{202}. Археологи предположили, что после ее смерти, где-то в III в., разложение мог предотвратить ее свинцовый гроб, но также этому могли способствовать масла, смолы и другие вещества, нанесенные на труп и саван, в том числе пачули, спирт и составной ванилин, возможно полученный из гвоздики или стиракса. – Прим. авт.

45

Римский военный диплом обычно выглядел как диптих из двух скрепленных бронзовых табличек с выгравированным текстом императорского указа на внешней и внутренней сторонах и подписями свидетелей, что должно было защитить диплом от подделок. – Прим. науч. ред.

46

Перевод М. Л. Гаспарова.

47

Во времена Римской империи носил название Арелат. – Прим. ред.

48

Лапифы – полумифическое-полуисторическое племя, многочисленные представители которого встречаются в разных мифах, а также в «Илиаде». – Прим. пер.

49

«Жизнь Алариха» (фр.). – Прим. пер.

50

Fin de siècle (с фр. – «конец века»; «фэн де сьекль», иногда «финдесьекль») – устоявшееся обозначение характерных явлений рубежа XIX и XX вв. в истории европейской культуры. – Прим. пер.

51

Названия «остготы» и «вестготы», ставшие традиционными в литературе на русском языке, являются продуктом немецкой историографии Нового времени. Англоязычные историки предпочитают говорить об «остроготах» (Ostrogoths) и «визиготах» (Visigoths), что лучше соответствует формам обоих этнонимов в источниках. Имя визиготов у авторов VI в. (Кассиодора, Иордана, Прокопия Кесарийского) возникло на базе их более раннего самоназвания: лат. Vesi, Visi – от германского корня со значением «хороший, благородный». У Иордана же мы впервые находим псевдоэтимологическое толкование имени визиготов как «западных готов» (Get. XIV… Vesegothae, id est a parte occidua). – Прим. науч. ред.

52

По-русски также «Сказки Египта». – Прим. науч. ред.

53

Перевод М. Е. Грабарь-Пассек.

54

Перевод М. Л. Гаспарова.

55

Перевод Р. Л. Шмаракова.

56

По-латински река так и называлась – Urbs, то есть «Город» (ср. поэтический перевод Р. Л. Шмаракова: «Он к реке приступил, нарицаемой Градом чудесно…»). Орба (Orba) – современное итальянское название. У Клавдиана этот эпизод подан как пример тщетности пророчеств, смысл которых становится ясным лишь постфактум, у Бойна – как построенная на созвучии «языковая загадка». Но ни Клавдиан, ни Аларих, ни их современники-римляне не говорили по-итальянски. – Прим. науч. ред.

57

Здесь и далее перевод Р. Л. Шмаракова.

58

Принцепс – первый в списке древнеримских сенаторов, обычно старейший из бывших цензоров. – Прим. ред.

59

Перевод Р. Л. Шмаракова.

60

Перевод С. П. Кондратьева.

61

Plasmodium falciparum – вид простейших паразитов из рода Plasmodium, вызывающий малярию у людей. Передается самками комаров из рода Anopheles. Малярия, которая вызывается этим видом, иногда называется молниеносной или тропической и является самой опасной формой болезни с самым высоким уровнем смертности. – Прим. пер.

62

В новейшей научной литературе происходит постепенный отказ от употребления термина «арианский» для указания на ту форму субординационизма, которую исторически исповедовали готы и некоторые другие германские народы эпохи Великого переселения. Предпочтение отдается термину «омийский» (англ. Homoean, Homoian, от греч. ὅμοιος, «подобный», как догматическая формула отношения Бога Сына к Богу Отцу), поскольку между учением александрийского пресвитера Ария (†336) и позднейшими омийскими течениями отсутствует прямая историческая и доктринальная связь. В применении к последним термин «арианство» возник как полемический выпад сторонников Никейского Символа веры (в устоявшемся употреблении – католики и православные); при этом сами готские «ариане» могли называть свою веру «католической» (то есть всемирной), противопоставляя ее «римской религии» (Иоанн Бикларский, Chronicon a. 580). В этой связи известная реплика из Анонима Валезия в адрес остготского короля Теодориха «как если бы он сам был католиком» (ac si catholicus), цитируемая автором ниже, у самого Теодориха могла вызвать лишь недоумение. – Прим. науч. ред.

63

«История против язычников» Павла Орозия была хорошо известна в средневековой Европе, часто цитировалась и даже была переведена на древнеанглийский. Нет никаких данных, позволяющих говорить об особой роли арабских переводчиков в знакомстве европейцев с трудом Орозия и с историей готов вообще. В Средние века готская идентичность пестовалась аристократией христианских королевств северной Испании – военных противников мусульман. – Прим. науч. ред.

64

«Черный зверь» (фр.) – явление или человек, к которому испытывают особенно острую неприязнь. – Прим. пер.

65

Корабли, принимавшие участие в первом плавании Христофора Колумба. – Прим. пер.

66

Автор отсылает к рассказу «Сердце-обличитель» Эдгара Аллана По. – Прим. ред.

67

Латеран, или Латерано, – общее название нескольких зданий в Риме. Они когда-то принадлежали семье Латеранус (Латеран) из Римской империи. Латераны потеряли свои владения при императоре Константине, который в 311 г. передал их католической церкви. – Прим. пер.

68

См. в русском переводе В. Неведомского: «[Д]ля того, чтобы то место, где были сложены смертные останки Алариха, оставалось навсегда неизвестным, были безжалостно умерщвлены все пленники, участвовавшие в этой работе». – Прим. ред.

Комментарии

1

Libanius, Selected Orations, vol. 2 (Cambridge, MA: Harvard University Press 1977), 20.49, авторский перевод. Русский перевод по изданию: Либаний. Речи / Пер. С. П. Шестакова. Под ред. М. Ф. Высокого. В 2 т. – СПб.: Квадривиум, 2014.

2

На основании подсчета Orosius 7.35.

3

Подробности жизни Марцеллы собраны в PLRE, vol. 1, 542–543. От Иеронима мы узнаем, что она была заядлым книгочеем и «часто с одобрением цитировала высказывание Платона о том, что философия состоит в размышлении о смерти» (Jerome, L 127.6); эта идея подробно обсуждается в платоновском «Федоне» вместе с идеями блага и справедливости.

4

Orosius 7.40.1, AM 28.4.32, translated by Fear, перевод немного изменен.

5

Jerome L 127; «славных украшений всего города Рима» – 127.1.

6

Базилика Святого Павла, построенная за Остийскими воротами (Jerome L 127.13).

7

Augustine CG 1.1, авторский перевод.

8

Jerome L 127.12.

9

Edward Watts, Interpreting Catastrophe: Disasters in the Works of Pseudo-Joshua the Stylite, Socrates Scholasticus, Philostorgius, and Timothy Aelurus, Journal of Late Antiquity 2 (2009): 92–96.

10

Augustine CG 1.33, о бегстве во вторые дома – 1.32.

11

Livy, The History of Rome from the Founding of the City 5.47, translated by Canon Roberts (New York: E. P. Dutton, 1912). Тит Ливий. История Рима от основания города. Т. I. – М.: Наука, 1989.

12

Plutarch, Romulus 9.3, translated by Bernadotte Perrin in Lives, vol. 1 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1914), адаптировано. Плутарх. Сравнительные жизнеописания в двух томах. Т. I. – М.: Наука, 1994.

13

Ralph Mathisen, "Peregrini, Barbari, and Cives Romani: Concepts of Citizenship and the Legal Identity of Barbarians in the Later Roman Empire", American Historical Review 111 (2006): 1011–1040, на с. 1012.

14

Ptolemy, Tetrabiblos 2.2, in Rebecca Kennedy, C. Sydnor Roy, and Max Goldman, Race and Ethnicity in the Classical World: An Anthology of Primary Sources in Translation (Indianapolis: Hackett Publishing, 2013), 49–51.

15

Aelius Aristides, Oration 26, translated by James Oliver in The Ruling Power (Philadelphia: American Philosophical Society, 1953), 896–897. Элий Аристид. Священные речи. Похвала Риму / Пер. С. И. Межерицкой. – М.: Ладомир, 2006.

16

Aelius Aristides, Oration 26, перевод следует C. Behr, The Complete Works of P. Aelius Aristides, 2 vols. (Leiden: Brill, 1981–1986).

17

Jerome L 127.3.

18

Oly. Fr. 41.2.

19

Oly. Fr. 41.1.

20

Claudian, H6, lines 39–40, translated by Platnauer.

21

M 3.18.12.

22

Claudian H6, lines 199–200, translated by Platnauer.

23

M 1.4.5.

24

Ausonius, "The Order of Famous Cities", in Ausonius, vol. 1, Books 1–17 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1919), 285, авторский перевод.

25

AM 28.4.32, translated by Hamilton.

26

"On Peoples' Qualities", discussed and translated by Andrew Gillett, "The Mirror of Jordanes: Concepts of the Barbarian, Then and Now", in A Companion to Late Antiquity, edited by P. Rousseau (Malden, MA: Wiley, 2009), 393–394.

27

Адаптированный перевод из The Aeneid, translated by Robert Fagles (New York: Penguin, 2006), 56.

28

Claudian H6, lines 133–146.

29

Eunapius Fr. 34.

30

Ovid 1.1, с «варварской страной» в 5.2; «Уединение и простота» и «остов сосновый» в 1.4; и «жизнь безотрадна моя» в 5.1. Здесь и далее пер. С. А. Ошерова.

31

Ovid 5.7 для этой и других цитат в абзаце.

32

Ovid 5.2.

33

Teodor Sambrian, "La mancipatio nei trittici della Transilvania", Diritto e storia 4 (2005), опубликовано онлайн по адресу http://www.dirittoestoria.it/4/Tradizione-Romana/Sambrian-Mancipatio-trittici-Transilvania.htm.

34

Датировано 17 марта 139 г., в Inscriptiile Daciei romane, edited by D. Pippidi and I. Russu (Bucharest: Editura Academiei Romane, 1975), восковая табличка № 6, 212–217, авторский перевод. О продаже см.: Elizabeth Mayer, Legitimacy and Law in the Roman World: Tabulae in Roman Belief and Practice (Cambridge: Cambridge University Press, 2004), 56–57.

35

. The Writers of the Augustan History, "Life of Claudius the Second" 9.5, translated by David Magie (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1932), 169, с небольшими изменениями.

36

Symmachus, Letters 2.78, обсуждается в Kyle Harper, "Slave Prices in Late Antiquity (and in the Very Long Term)", Historia 59 (2010): 223–224.

37

AM 22.7.7. Пер. Ю. А. Кулаковского и А. И. Сонни.

38

Synesius 15.2.

39

. Inscriptiile Daciei romane, edited by D. Pippidi and I. Russu (Bucharest: Editura Academiei Romane, 1975), 226–231, некоторые английские переводы доступны в History of Rome Through the Fifth Century: The Empire, edited by A. H. M. Jones (Boston: Palgrave Macmillan, 1970), 261.

40

CIL 3, 934–935, 950–951.

41

L'année épigraphique 1972, 523; 1972 г., 524 (мужья); 2004 г., 1271 (родители).

42

Adrian Sherwin-White, The Roman Citizenship, 2nd ed. (Oxford: Clarendon Press, 1973), хотя он, с его обширными непереведенными отрывками на латыни и греческом языках и часто сложным английским языком, практически нечитаем для неспециалиста.

43

. Ulpian Digest 50.15.1.8–9. Этот статус также освободил их от уплаты губернатору налога на имущество.

44

Apuleius, Apology, translated in R. Kennedy, C. Roy, and M. Goldman, Race and Ethnicity in the Classical World: An Anthology of Primary Sources in Translation (Indianapolis: Hackett Publishing, 2013), 49. Пер. С. П. Маркиша.

45

CIL 3.3676, translated by Jo-Ann Shelton in As the Romans Did, 2nd ed. (Oxford: Oxford University Press, 1998), 266–267.

46

J 15 об этой подробности и другие цитаты из жизни Максимина.

47

Quintilian, The Lesser Declamations, vol. 1, edited and translated by D. Shackleton Bailey (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006), nos. 245, 247, and 270.

48

Jason Moralee, "Maximinus Thrax and the Politics of Race in Late Antiquity", Greece & Rome 55 (2008): 55–82.

49

Геродиан 7.1.2, translated by Edward Echols in Herodian of Antioch's History of the Roman Empire from the Death of Marcus Aurelius to the Accession of Gordian III (Berkeley: University of California Press, 1961), немного изменен.

50

Геродиан 7.1.2, translated by Echols, с небольшими изменениями.

51

Слуги Галерия регулярно игнорировали послеобеденные распоряжения императора, потому что все во дворце знали, что он слишком много выпил за обедом (EV 4.11).

52

Procopius H 3.2.

53

Цитата из C. Sutherland, "What Is Meant by 'Style' in Coinage? American Numismatic Society: Museum Notes 4, 5 (1950): 6.

54

Геродиан 8.5.9, translated by Echols.

55

J 18.103

56

From the "Life of Aurelian", in Historia Augusta, vol. 3, 39.7, translated by David Magie (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1932).

57

Euripides's The Phoenician Women, line 453, translated by Elizabeth Wyckoff in Euripides IV: The Complete Greek Tragedies, 3rd ed., edited by D. Grene, R. Lattimore, M. Griffith, and G. Most (Chicago: University of Chicago Press, 2013).

58

J 17; «пять королей», мычащие коровы и мост в J 4.

59

J 29.

60

J 4.

61

Andrew Poulter, "The Transition to Late Antiquity", in The Transition to Late Antiquity on the Danube and Beyond, edited by A. Poulter (Oxford: Oxford University Press, 2007), 30.

62

M. Petrescu, V. Cuzic, V. Panait, M. Cuzic, A. M. Rădulescu, and C. Dinu, eds., Danube Delta 5: Studies and Research of Natural Sciences and Museology (Tulcea: Gavrilă Simion Eco-Museum Research Institute, 2014).

63

J 4.

64

G. Romanescu, O. Bounegru, C. Stoleriu, A. Mihu-Pintilie, C. Ionut Nicu, A. Enea, and C. Oana Stan, "The Ancient Legendary Island of Peuce: Myth or Reality?", Journal of Archaeological Science 53 (2105): 521–535.

65

Saba 5.3.

66

Adrienne Mayor, The Amazons: Lives and Legends of Warrior Women Across the Ancient World (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2014), 95–116, с цитатой из Плиния на с. 104.

67

J 5.

68

J 11.

69

J 5 для этой и других цитат.

70

C. Johnstone, "A Short Report on the Preliminary Results from the Study of the Mammal and Bird Bone Assemblages from Dichin", in The Transition to Late Antiquity on the Danube and Beyond, edited by A. Poulter (Oxford: Oxford University Press, 2007), 288–289.

71

J 55.

72

Z 3.7, из которого взяты цитаты и AM 17.10.

73

J 4–5.

74

Kulikowski 2007, 67–68.

75

AM 31.3.

76

Servius's Commentary on The Aeneid of Virgil, line 2, edited by G. Thilo and H. Hagan (Leipzig: Tuebner, 1881).

77

AM 31.5.1, translated by Hamilton.

78

J 26.

79

AM 31.8, Eunapius Fr. 42.

80

Lenski 2003, 328, with pp. 178–81 for Pap. Quotations are from the Armenian Epic Histories Attributed to P'awstos Buzand, translated by N. Garsoïan (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1989), 5.2.

81

J 26.

82

AM 31.4, translated by Rolfe.

83

AM 31.4.

84

Socrates 4.34.

85

Z 4.26 об этом и о «восстании».

86

Eunapius Fr. 42, в котором также есть подробности о «ладном и красивом мальчике» и обсуждение «заложников».

87

АМ 31.16.

88

AM знал обе (31,13), как и Socrates 4,38. См. обсуждение в Lenski 2003, 338–341.

89

J 26.

90

Z 4.26 для цитат в этом абзаце.

91

Michael Speidel, "The Slaughter of Gothic Hostages After Adrianople", Hermes 126 (1998): 503–506.

92

AM 31.16.

93

Franсois Paschoud, Zosime: Histoire nouvelle, vol. 2, part 2 (Paris: Les Belles Lettres, 1979), 390.

94

Plutarch, "On Exile", in Moralia, vol. 7, translated by P. De Lacy (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1959), 569.

95

Z 4.10, translated by Buchanan and Davis 1967.

96

F. Topoleanu and L. Chrzanovski, "O descoperire arheologica unica la Noviodunum: Arhetipuri, tipare § i producerea traitelor", Peuce 14 (2016): 145–158.

97

Plutarch, "On Exile", translated by De Lacy 1959, 523; «счастье», 571; «бескрайний эфир», 529; «луна», 533.

98

Li proverbe au Vilain, edited by A. Tobler (Leipzig: Verlag von S. Hirzel, 1895), 43.

99

Lenski 2003, 84–97.

100

Balsdon 1979, 222.

101

Balsdon 1979, 223.

102

J. Bury, History of the Later Roman Empire: From the Death of Theodosius I to the Death of Justinian I (New York: St. Martin's, 1958), 38–54; A. D. Lee, War in Late Antiquity: A Sourcebook (Malden, MA: Blackwell, 2007); and Hugh Elton, Warfare in Roman Europe, an 350–425 (Oxford: Clarendon Press, 1996).

103

V 1.3. Пер. С. П. Кондратьева.

104

V 1.3. Пер. С. П. Кондратьева.

105

Меньшая цифра – это сумма, которую, как известно, должны были заплатить богатые землевладельцы, не желавшие предоставлять новобранцев; большая цифра – сумма, которая выплачивалась солдату. Обе они обсуждаются в Bury 1958, 50. См. также: Warren Treadgold, "Paying the Army in the Theodosian Period", in Production and Prosperity in the Theodosian Period, edited by Ine Jacobs (Leuven: Peeters, 2014), 303–318.

106

Данные основаны на денежном курсе между 375 и 410 г. K. Harl, Coinage in the Roman Economy, 300 B. C. to A. D. 700 (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1996), 168, at table 7.3.

107

ThC 7.20.4.3, с освобождением от уплаты налогов по 7.20.4.1, 7.20.8, 7.20.11 и базовой экипировкой по 7.20.3.

108

Mathisen 2006, 1026.

109

Claudian, H6, lines 108–109, мой перевод. Евнапий упоминает «македонские болота» (Fr. 55).

110

Eunapius Fr. 43.

111

J 28 для этой и других цитат.

112

V 3.1 translated by Clarke, со «снегом», «мешками» и «бросанием копий» в 1.10–19.

113

V 1.4 translated by Milner; также «Если ты увидишь все эти признаки в новобранце».

114

V 1.4, translated by Clarke.

115

V 1.7.

116

. Augustan History, "Life of Emperor Pescennius", 10.5, авторский перевод.

117

M. Boatwright, Peoples of the Roman World (New York: Cambridge University Press, 2012), 92–95.

118

Нонн Панополитанский, Dionysiaca 2.250–56, translated by W. Rouse (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1940), с небольшими изменениями. Пер. Ю. Голубца.

119

Нонн, Dionysiaca 2.250–56, в переводе W. Rouse.

120

Светоний, Grammarians 22.1, discussed by Robert Kaster, Guardians of Language: The Grammarian and Society in Late Antiquity (Berkeley: University of California Press, 1997), 17–18; сопротивление языковым изменениям, p. 29.

121

Flavius Kollouthos, quoted and translated by Raffaella Cribiore, Writing, Teachers, and Students in Graeco-Roman Egypt (Atlanta: Scholars Press, 1996), 33 and 211, no. 160.

122

Aurelius Harpocration, preserved on a papyrus in Cologne (P. Koln 4533), quoted and translated by Kaster 1997, 22 n. 35.

123

V 3.10, translated by Clarke.

124

Письмо Суннии и Фритилы не сохранилось, но они получили ответ Jerome L 106, translated by M. Metlen, "Letter of St. Jerome to the Gothic Clergymen Sunnia and Frithila concerning Places in Their Copy of the Psalter Which Had Been Corrupted from the Septuagint", Journal of English and Germanic Philology 36 (1937): 515–542.

125

Jerome L 106, translated by Metlen 1937, 515.

126

Jerome L 106 для этой и других цитат; Звездочки и кинжалы в 106.7, относятся к копии Писания, исправленного Иеронимом.

127

Григорий Назианзин, письмо 136, приводится с переводом в Lee 2007, 162.

128

Mathisen 2006, 1037.

129

Sozomen 7.25, авторский перевод; см. также: S. Doležal, "Rethinking a Massacre: What Really Happened in Thessalonica and Milan in 390?", Eirene: Studia Graeca et Latina 50 (2014): 89–107.

130

Theodoret 5.17.

131

Jerome L 66.8.

132

V 3.10. Пер. С. П. Кондратьева.

133

Plutarch, "On Exile", in Moralia, vol. 7, translated by P. De Lacy (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1959), 533, с небольшими изменениями.

134

AM 28.4.

135

Julia Hillner, "Domus, Family, and Inheritance: The Senatorial Family House in Late Antique Rome", Journal of Roman Studies 93 (2003): 129–145.

136

AM 28.4, для этих и следующих описаний. Пер. Ю. А. Кулаковского.

137

Quoted and translated at Alan Cameron, Circus Factions: Blues and Greens at Rome and Byzantium (Oxford: Clarendon Press, 1976), 91.

138

Гиббон резюмирует эпизоды Аммиана: Gibbon 1970 (первоначально 1781), глава 31 в его рассказе о 408 г.

139

PLRE, vol. 1, 902–904.

140

Claudian H4, line 27.

141

AM 28.4.

142

Z 5.39.

143

Eunapius Fr. 46.1.

144

Claudian H6, line 60, quoted at Cameron 1976, 166.

145

Z 4.39.

146

О религиозных событиях в конце IV в. см.: D. Boin, Coming Out Christian in the Roman World (New York: Bloomsbury, 2015), 129–133.

147

Eunapius Fr. 58.2.

148

Philostorgius 11.2, Socrates 5.25, and Z 4.54.

149

Eunapius Fr. 60, «попросил разрешения разделить власть» 58.2.

150

Этот отрывок из «Эдикта терпимости» Константина и Лициния взят из книги: Boin 2015, 94. Перевод в «Истории христианской церкви …» М. Э. Поснова (2005: 278).

151

Boin 2015, 25.

152

D. Boin, "The Memory of 'Peter' (1 Peter 2.17) in Fourth-Century Rome: Church, Mausoleum, and Jupiter on the Via Praenestina", in The Art of Empire: Christian Art in its Imperial Context, edited by Robin Jensen and Lee Jefferson (Minneapolis: Fortress Press, 2015), 87–114.

153

L. M. White, The Social Origins of Christian Architecture, 2 vols. (Valley Forge: Trinity International Press, 1997).

154

Евангелие от Матфея 5:15, Синодальный перевод.

155

Eusebius, Church History 8.2, со ссылкой на «свободу» христиан.

156

Boin 2015, 110–150.

157

N. Lenski, "The Gothic Civil War and the Date of the Gothic Conversion", Greek and Roman Byzantine Studies 36 (1995): 51–87; E. Thompson, The Visigoths in the Time of Ulfila, 2nd ed. (London: Duckworth, 2008), 164.

158

J 51.

159

Philostorgius 2.5.

160

Philostorgius 2.5.

161

Saba 3.4. Готское слово, означающее «дурак», хотя и не используется в рассказе о смерти Саввы, известно из перевода Библии, выполненного Маленьким Волком.

162

Saba 7.4.

163

Несколько костей, найденных в Никополе, позволяют предположить, что дичь варили на «умеренном огне, поскольку следы горения чрезвычайно редки», как поясняется в Mark Beech, "The Environmental Archaeology Research Programme at Nicopolis: Methodology and Results", in The Transition to Late Antiquity on the Danube and Beyond, edited by A. Poulter (Oxford: Oxford University Press, 2007), 233. Большинство готов, живших в этой местности, пили молоко, как сообщает J 51.

164

Saba 2.2.

165

Eunapius Fr. 48.2.

166

Eunapius Fr. 48.2.

167

Евангелие от Матфея 6:9, на готском в Saba p. 172.

168

ThC 16.10.10.

169

Euripides's Phoenician Women, line 392. Пер. И. Ф. Анненского.

170

Procopius H 6.2, translated at Lee 2007, 128–129.

171

AM 16.12, quoted at Lee 2007, 126, там же – «без ранений» и обсуждение скрытых атак.

172

Источники, собранные в Lee 2007, 62–63, авторский перевод.

173

Lee 2007, 77. Полевая армия могла насчитывать от пятнадцати до тридцати тысяч человек (Lee 2007, 76).

174

Ээро Сааринен удостоен этой чести за свою арку Gateway Arch из нержавеющей стали в Сент-Луисе, штат Миссури.

175

Cosmas Indicopleustes, A Christian Map of the World, 2.137, translated by J. McCrindle in The Christian Topography of Cosmas, an Egyptian Monk (London: Hakluyt Society, 1897).

176

Z 3.16, «корабли для отправки армии» в 3.18, зоопарк в 3.23.

177

AM 24.5, описание аналогичной персидской коллекции, цитируется в M. Canepa, The Two Eyes of the Earth: Art and Ritual of Kingship Between Rome and Sasanian Iran (Berkeley: University of California Press, 2009), 176.

178

Z 3.22, туннели и персидская кухня; расплавленные заклепки 2.50.

179

Z 2.27, AM 16.10.

180

По мотивам AM 24.5.

181

Eunapius Fr. 59, предпочтительнее Z 4.5657; обсуждение в Heather 1991, 189–191

182

Rufinus, Church History, 11.32–33, Sozomen 7.22, Socrates 5.25, Theodoret 5.24.

183

Orosius 7.35.19.

184

Eunapius Fr. 60.

185

John Chrysostom, Letter to a Young Widow, section 3, translated by W. Stephens, NPNF, vol. 9.

186

Eunapius Fr. 68.

187

See Lee 2007, 39, 42–47 for Victory's images.

188

Theophanes, Chronicle, quoted at Lee 2007, 129. Пер. В. И. Оболенского и Ф. А. Терновского.

189

Orosius 7.35.

190

Pseudo-Maurice, Strategy, цитируется в Lee 2007, 129.

191

John Chrysostom, Letter to a Young Widow, translated by W. Stephens, NPNF, vol. 9, для этой и других цитат.

192

Закон 330-х гг. был закреплен в Кодексе Юстиниана (5.17.7).

193

F. Burkitt, Euphemia and the Goth with the Acts of Martyrdom of the Confessors of Edessa (Oxford: Williams and Norgate, 1913), 129–153, для всех цитат. Действие истории происходит в 396 г. (Euphemia and the Goth, section 4), но считается, что она была написана столетием позже, как указывает Lee 2007, 150.

194

Ralph Mathisen, "Provinciales, Gentiles, and Marriages between Romans and Barbarians in the Late Roman Empire", Journal of Roman Studies 99 (2009): 140–155.

195

Приписывается Филострату Старшему, Letter 8, lines 1–5, in Alciphron, Aelian, and Philostratus: The Letters, edited by A. Benner and F. Fobes (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1949).

196

Philostratus the Elder, Letter 8, lines 22–24, авторский перевод.

197

"Galla 2" in PLRE 1, p. 382.

198

Eunapius Fr. 60.2.

199

Philostorgius 11.2.

200

Ambrose, On the Death of Theodosius, translated by J. Liebeschuetz with Carole Hill, in Ambrose of Milan: Political Letters and Speeches (Liverpool: Liverpool University Press, 2005), 189–190.

201

Ambrose, On the Death of Theodosius, translated by Liebeschuetz with Hill 2005, 190, «жителя небесного» на с. 203. Пер. И. Харламова.

202

C. Papageorgopoulou, N. Xirotiris, P. Iten, M. Baumgartner, M. Schmid, and F. Ruehli, "Indications of Embalming in Roman Greece by Physical, Chemical and Histological Analysis," Journal of Archaeological Science 36 (2009): 35–42.

203

M. Johnson, The Roman Imperial Mausoleum in Late Antiquity (New York: Cambridge University Press, 2009), 119–128.

204

V 3.6, translated by Clarke.

205

Страсти, кипящие в научных кругах вокруг этого эпизода в жизни Алариха, разоблачают давнее предубеждение против него, причем Томас Бернс настаивает на том, что Аларих был просто «готским выскочкой». Barbarians Within the Gates of Rome: A Study of Roman Military Policy and the Barbarians, ca. 375–425 A.D. (Bloomington: Indiana University Press, 1994, 210). Оценка Бернса: «Сохраняется романтическое ощущение, что по какой-то неустановленной причине Аларих и его последователи обладали определенными благородными качествами» (1994, 187).

206

Z 5.5, авторский перевод.

207

Socrates 7.10, авторский перевод.

208

J. Liebeschuetz, "Alaric's Goths: Nation or Army?", в Fifth-Century Gaul: A Crisis of Identity? Ed. J. Drinkwater and H. Elton (Cambridge: Cambridge University Press, 1992), 75–83; also Halsall 2007, 194.

209

Марцеллин Комит, запись от 395 г., в Brian Croke, The Chronicle of Marcellinus: A Translation and Commentary (Leiden: Brill, 2017), 6.

210

Prudentius S 2, line 7.

211

Theodoret 7.25–26.

212

Но в реальности это мало повлияло на гладиаторские игры, как объясняется в Michele Salzman, On Roman Time: The Codex-Calendar of 354 and the Rhythms of Urban Life in Late Antiquity (Berkeley: University of California Press, 1990), 237–238.

213

Eunapius Fr. 13.

214

Claudian H4, lines 283–286. Пер. Р. Л. Шмаракова.

215

Claudian H4, line 309. Пер. Р. Л. Шмаракова.

216

Prudentius S 1, lines 280–281, о «беглецах» и «изгнанниках» в строках 45–56 и об отсутствии ограничений для христианского Бога в строках 427–429.

217

Prudentius S 2, lines 277–284, авторский перевод.

218

Prudentius S 2, lines 816–817.

219

ThC 15.2.8–9, включая штраф.

220

ThC 16.10.15.

221

Photius, in Eunapius, Testimonia 1, at R. Blockley, The Fragmentary Classicising Historians of the Later Roman Empire, 2 vols. (Liverpool: Liverpool University Press, 1983), 3.

222

Photius, in Eunapius, Testimonia 1, quoted at Blockley 1983, 3.

223

Oly. Fr. 35, с небольшими изменениями. Пер. Е. Ч. Cкржинской.

224

J. Matthews, "Olympiodorus of Thebes and the History of the West (a.D. 407–425)", Journal of Roman Studies 60 (1970): 79.

225

Photius, in Oly. Testimonia 1, at Blockley 1983, 153.

226

Z 5.5.

227

Alan Cameron, Claudian: Poetry and Propaganda at the Court of Honorius (Oxford: Clarendon Press, 1970).

228

Claudian R 2.78–85. Пер. М. Л. Гаспарова.

229

Eunapius Fr. 64 and Z 5.7.5.

230

Socrates 6.1, with Burns 1994, 154.

231

Marcellinus Comes, at 396, in Croke 2017; Z 5.8.2.

232

Ausonius, "The Order of Famous Cities", in Ausonius, vol. 1, Books 1–17, translated by H. Evelyn-White (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1919), город номер 15, Афины; «полей, богатств, услад и роскошеств», город номер 8, Капуя; Арль, номер 10.

233

. Tour of the Known World and Its People 12, in "The Expositio Totius Mundi et Gentium: Its Geography and Its Language", by J. Woodman (master's thesis, Ohio State University, 1964), 40, «красота Акрополя».

234

Burns 1994, 183–223.

235

Z 5.6.

236

Marcel Brion, Alaric the Goth (New York: R. M. McBride, 1930), 57.

237

C. Bouras, "Alaric in Athens", Δελτίον Χριστιανικής Αρχαιολογικής Εταιρείας [Bulletin of the Christian Archaeological Society 33] (2012): 4; справедливо скептически относится к работе Benjamin Anderson, "The Defacement of the Parthenon Metopes", Greek, Roman, and Byzantine Studies 57 (2017): 248–260.

238

Z 5.5; Eunapius: Lives of the Philosophers; Philostratus: Lives of the Sophists, translated by W. Wright (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1921), 436–439.

239

Z 5.5.

240

Claudian, E 2, lines 216–217, авторский перевод.

241

Burns 1994, 167; Heather 1991, 199–206.

242

Z 5.6.

243

Julian, Letter 22, 430c-31b, translated by W. Wright in Julian, vol. 3 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1923). Цитаты из Гомера приводятся в пер. В. В. Вересаева.

244

R. Lauriola and K. Demetriou, eds., Brill's Companion to the Reception of Euripides (Leiden: Brill, 2015).

245

P. Easterling and R. Miles, "Dramatic Identities: Tragedies in Late Antiquity", in Constructing Identities in Late Antiquity, edited by R. Miles (London: Routledge, 1999), 95–111; and E. Scharffenberger, "Phoenician Women", in Brill's Companion to the Reception of Euripides, edited by R. Lauriola and K. Demetriou (Leiden: Brill, 2015), 292–319.

246

Цитата приписывается сенатору Симмаху у Prudentius S 2.71–74.

247

Z 5.5.

248

Oly. Fr. 6.

249

J 29; Comes, запись за 395 г., с обсуждением в Burns 1994, 278, и Kulikowski 2007, 111, 165.

250

Eunapius Fr. 64.1.

251

Oly. Fr. 1.

252

Ambrose, On the Death of Theodosius, translated by Liebeschuetz with Hill 2005, 179–180.

253

События 395 г. at Claudian R 1.174–272, with Burns 1994, 153.

254

Orosius 7.38. Пер. В. М. Тюленева.

255

Wolfram 1988, 143; Heather 1991, 204–205.

256

Сжато у Z 5.26 основано на фрагменте из Oly, материал которого начинается примерно в 407 г. Евнапий, источник Зосима для конца 390-х гг., напротив, не предлагает информации о мотивах Стилихона в Греции, в 5.5–6. Но весьма вероятно, что Стилихон тогда выразил желание захватить Иллирик. См. Halsall 2007, 192–195; Cameron 1970, 85–86; и Burns 1994, 158.

257

Claudian E 2, line 216, and G 535–536.

258

Событие 397 г., обсуждение в Heather 1991, 204; Cameron 1970, 172–180; Halsall 2007, 191; и Kulikowski 2007, 167.

259

Eunapius Fr. 20.4.

260

Euripides's Phoenician Women, lines 779–780. Пер. И. Ф. Анненского.

261

A. Kazhdan, "Praetorian Prefect", The Oxford Dictionary of Byzantium (Oxford: Oxford University Press, 2005, online edition).

262

Claudian G 623–628.

263

Socrates 6.6, Sozomen 8.4.

264

Theodoret 5.32

265

Synesius 15.1.

266

Synesius 14–15 эта и другие цитаты. Пер. В. М. Левченко.

267

Socrates 6.5; PLRE 1, pp. 379–380; и Liebeschuetz 1991, 111–131, 189–194.

268

Socrates 6.6, Sozomen 8.4, and Theodoret 5.32.

269

Peter Heather, "The Anti-Scythian Tirade of Synesius' 'De Regno'", Phoenix 42 (1988): 152–172.

270

Synesius 15.12, quoting Hector's speech at Iliad 8, lines 523–531.

271

Евангелие от Матфея 25:35, Синодальный перевод.

272

Claudian E 2, lines 329–331.

273

Claudian E 1, lines 303–310.

274

Claudian E 1, lines 323–324, авторский перевод

275

Eunapius Fr. 65.

276

Claudian E 1, lines 33–38.

277

Claudian E 1, line 182. Пер. Р. Л. Шмаракова.

278

Claudian E 1, lines 301–302. Пер. Р. Л. Шмаракова.

279

Claudian E 2, lines 307–324, translated by Platnauer.

280

Claudian G, lines 175–176.

281

ThC 16.8.14.

282

ThC 16.8.14.

283

ThC 16.9.12.

284

ThC 14.10.2, with Philipp von Rummel, Habitus Barbarus: Kleidung und Representation spatantiker Eliten im 4. und 5. Jahrhundert (Berlin: de Gruyter, 2007).

285

Claudian F, полный текст поэмы. Пер. М. Е. Грабарь-Пассек.

286

Socrates 6.6, Sozomen 8.4, Theodoret 5.32, and Z 5.14–22.

287

Z 5.13.

288

Socrates 6.6.

289

Eunapius Fr. 67.13.

290

Socrates 6.6 and Sozomen 8.4, оба также упоминают заговор с целью ограбления банкиров.

291

Z 5.19. Liebeschuetz (1991, 112) скептически относится к количеству погибших.

292

Гайна убит на римской территории: Philostorgius 11.8; Гайна убит в Готии, Z 5.21–22.

293

Philostorgius 11.8.

294

Z 5.19.

295

Burns 1994, 174–175; Liebeschuetz 1991, 273–278.

296

Prudentius S 2, lines 843–848, авторский перевод.

297

Prudentius S 2, lines 847–848.

298

Prudentius S 2, lines 847–48.

299

Claudian R 1, lines 1–18. Пер. М. Л. Гаспарова.

300

S. Greenblatt, The Swerve: How the World Became Modern (New York: W. W. Norton, 2011).

301

V 3.9, translated by Milner, с «осторожностью и осмотрительностью» 3.6.

302

V 3.6, translated by Milner.

303

Burns 1994, 178–179, хотя я не поддерживаю его предположение об антагонизме между Гайной и Аларихом. Claudian, E 1, line 139. Пер. Р. Л. Шмаракова.

304

Claudian, E 1, line 139, translated by Platnauer.

305

V 3.6, translated by Milner.

306

Обсуждение в C. Whittaker, Frontiers of the Roman Empire: A Social and Economic Study (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1994), 19–20; и в Richard Talbert, with T. Elliott, N. Harris, G. Hubbard, D. O'Brien, G. Shepherd, and M. Steinmann, Rome's World: The Peutinger Map Reconsidered (Cambridge: Cambridge University Press, 2010), 138–139.

307

Claudian R 2, lines 287–288, пер. Р. Л. Шмаракова.

308

V 3.6, translated by Milner, наряду с «Главнейшая мера предосторожности».

309

V 3.6, пер. С. П. Кондратьева.

310

Сохранившиеся в латинском календаре, Fasti vindobonenses priores названы так потому, что были обнаружены в Вене (Виндобона) и изданы в серии Historical Records of Germania (Monumenta Germaniae Historica) среди древних источников ("Auctores Antiquissimi"), no. 9, 274–299, edited by T. Mommsen (Berlin: Wiedman, 1892), 299.

311

J 30, авторский перевод.

312

J 30, авторский перевод.

313

Orosius 7.37.2, там же об осквернении одного из «самых почитаемых дней в году».

314

Wolfram 1988, 15053 (a «ничья» 152); Burns 1994, 188–195; Cameron 1970, 180–181; Kulikowski 2007, 170–171; Heather 1991, 206–211; and Williams and Friell 1994, 142–158. Dating Verona to 403 is J. Barrie Hall, "Pollentia, Verona, and the Chronology of Alaric's First Invasion of Italy", Philologus 132 (1988): 245–257.

315

Eunapius Fr. 1, там же «сборище без председателя».

316

Aristotle, Poetics 17.1455a in Aristotle, Longinus, Demetrius, edited and translated by S. Halliwell (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995), 88–89. Пер. В. Г. Аппельрота.

317

Claudian G, lines 525–553. Пер. Р. Л. Шмаракова.

318

Wolfram 1998, 152.

319

Claudian H6, lines 55–78.

320

Claudian, H6, lines 133–146. Пер. Р. Л. Шмаракова.

321

Claudian H6, lines 276–322. Пер. Р. Л. Шмаракова.

322

Z 5.27.

323

Jerome's Commentary on Ezekiel, preface to book 3, quoted by J. Pelikan, "The Two Cities: The Decline and Fall of Rome as Historical Paradigm", in Daedalus 111 (1982): 85–86, с небольшими изменениями.

324

Orosius 7.37.4–7.

325

Z 5.29.

326

Z 5.29.

327

Orosius 7.38.

328

Oly. Fr. 5.2.

329

Sozomen 9.4, Orosius 7.38.5, и Z 5.34.

330

Oly. Fr. 5.1.

331

Oly. Fr. 5.2, and Z 5.35.

332

Theodoret 5.18, with Kenneth Holum, Theodosian Empresses: Women and Imperial Dominion in Late Antiquity (Berkeley: University of California Press, 1982), 22–45. Она умерла около 387 г. после поездки на фракийский горячий источник, где надеялась вылечить неизвестную хворь. Ссылка на панегирик Флациллы цитируется у Holum на с. 23.

333

Philostorgius 11.6.

334

Claudian H6, line 552, with Julia Hillner, "A Woman's Place: Imperial Women in Late Antique Rome", Antiquite Tardive 25 (2017): 90.

335

Z 5.38.

336

Claudian W, lines 298–302.

337

Claudian W, lines 12–13.

338

PLRE 1 ("Serena"), p. 824.

339

Oly. Fr. 7.3.

340

Z 5.35, там же упомянуты тридцать тысяч готов.

341

Martial, Epigrams 13.5, in Martial: Epigrams, vol 3: Books 77–74), translated by D. Shackleton Bailey (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1993).

342

Pliny Natural History 19.59, in Pliny: Natural History, vol 5: Books 17–19), translated by H. Rackham (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1950), упоминаются крошечные сады.

343

M 6.5.27.

344

Oly. Fr. 7.5, Sozomen 9.6–7, и Z 5.41–42.

345

V 3.12. Пер. С. П. Кондратьева.

346

Z 5.40.

347

V 3.3, пер. С. П. Кондратьева.

348

Oly. Fr. 6.

349

Martial, Epigrams 8.59.

350

Oly. Fr. 7.3.

351

Claudian, H6, lines 3–10, пер. Р. Л. Шмаракова.

352

Socrates 7.10 и Sozomen 9.6.

353

Sozomen 9.6, авторский перевод, как и «исполнил это, отправившись [в город Рим]»; Socrates 7.10.

354

Mathisen 2006, 1019, обсуждение рабов и военнопленных на с. 1020.

355

Orosius 7.37.

356

J 30, авторский перевод. «Семья» или «люди» как перевод лат. gens имеет больше смысла, чем перевод C. Mierow «раса», поскольку ясно, что Аларих и его сторонники хотели не отказываться от своего готского наследия, а скорее принести его с собой. Я не верю, что Аларих боролся за «готскую государственность», как это утверждает Wolfram 1988, 161. Независимое готское государство стало результатом бездействия Рима, а не изначального стремления Алариха.

357

Z 5.41.

358

Oly. Fr. 11.2.

359

Oly. Fr. 8.1.

360

Oly. Fr. 8.1 and Z 5.48; Carlos Machado, "The Roman Aristocracy and the Imperial Court, Before and After the Sack", in SoR, 49–76.

361

Z 5.37–49.

362

Oly. Fr. 8.1.

363

Oly. Fr. 8.1, Sozomen 9.7, авторский перевод.

364

Oly Fr. 8.1, Sozomen 9.7.

365

Z 5.48.

366

Ученые никогда не обращались к этому вопросу напрямую. В основополагающей книге П. Хизера (Heather 1991) Goths and Romans говорится, что Аларих хотел «полностью признанного положения для своего народа в Западной империи» и «существовать как часть Западной империи» (216), но Хизер никогда не связывает свой анализ с темой римского гражданства, что в то время было понятным упущением. Исследователи когда-то думали, что различия между римским гражданином и негражданином не имели значения после реформы Каракаллы: это различие, как сказал Patrick Geary, обобщая широко распространенное мнение, «ничего не значит»; см. P. Geary, The Myth of Nations: The Medieval Origins of Europe (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2002), 59.

367

Oly. Fr. 41.1 с комментариями издателя на с. 220, примечание 78.

368

PLRE 2 at pp. 180–181.

369

Oly. Fr. 10.1, Z 6.7–10. Очень хорошее исследование Matthews 1975, 284–306.

370

Sozomen 9.8.

371

Oly. Fr. 10.1.

372

Z6.6–12.

373

Sozomen 9.9, но см. также Oly Fr. 6 and 10.2 для понимания последовательности событий.

374

Procopius H 3.2.

375

Alan Cameron, Circus Factions: Blues and Greens at Rome and Byzantium (Oxford: Clarendon Press, 1976), 175–176.

376

D. Boin, Ostia in Late Antiquity (New York: Cambridge University Press, 2013), 210–213.

377

Hendrik Dey, The Aurelian Wall and the Refashioning of Imperial Rome, АD 271–855 (New York: Cambridge University Press, 2011), 29.

378

V 4, пер. С. П. Кондратьева.

379

Dey 2011, 29, «непритязательные проходы со стенами из кирпича» на p. 30.

380

V 4.17, пер. С. П. Кондратьева; выдвижные мосты, 4.21.

381

AM 20.11.

382

Simon James, "Stratagems, Combat, and 'Chemical Warfare' in the Siege Mines of Dura-Europos", American Journal of Archaeology 115 (2011): 94–97.

383

V 4.8.

384

V 4.27, пер. С. П. Кондратьева. Там же «внезапное нападение».

385

M 1.3.15, также «неподходящим для ведения дел».

386

Procopius H 3.2.

387

Не «вломился», как в Orosius 7.39.

388

Augustine CG 1.2, Orosius 7.39.

389

Orosius 7.39 здесь и в других цитатах.

390

С надгробия Квинта Сульпиция Максима, одиннадцатилетнего победителя состязания поэтов, похороненного у Соляных ворот, в переводе J. Raleigh Nelson, "The Boy Poet Sulpicius: A Tragedy of Roman Education", School Review 11 (1903): 386.

391

Jerome Ez.: Preface to the Commentary on Book 1.

392

Jerome L 130.7.

393

Jerome Ez.: Preface to the Commentary on Book 7.

394

Иезекииль 37:14, Синодальный перевод.

395

Jerome Ez.: Preface to the Commentary on Book 1.

396

Откровение Иоанна Богослова 18:2, Синодальный перевод.

397

M. O'Reilly подчеркивает это в своем комментарии к Августину R (81). Августин напомнил своей общине, что Рим наполнен множеством хороших, верующих христиан, которых спас Бог. Он сказал, что Рим не аморальный город.

398

Ambrose, Exposition of the Christian Faith 2.16.137–38, found in NPNF, vol. 10, translated by H. de Romestin, E. de Romestin, and H. Duckworth, 1896.

399

A. Anderson, Alexander's Gate, Gog and Magog, and the Inclosed Nations (Cambridge: Cambridge University Press, 1932), 3–14; also discussed at Christensen 2002, 44–50.

400

James O'Donnell, Augustine: A New Biography (New York: Ecco), 209–243.

401

Michele Salzman, "Memory and Meaning: Pagans and 410", in SoR, 295–310.

402

Цифра взята из предисловия John O'Meara к Concerning the City of God against the Pagans, translated by H. Bettenson (London: Penguin Books, 1984, x).

403

Z 5.41, который говорит, что жертвоприношение в конечном итоге не состоялось, потому что многие члены языческой общины боялись проводить обряды публично, – разумная оговорка, учитывая неблагоприятный политический климат; Geoffrey Dunn, "Innocent I, Alaric, and Honorius: Church and State in Early Fifth-Century Rome", in Studies of Religion and Politics in the Early Christian Centuries, edited by D. Luckensmeyer and P. Allen (Strathfield, NSW: St. Pauls Publications, 2010), 243–262.

404

Augustine CG 1.32, «душевные язвы и заразу» 1.33.

405

Earlier sermons, treatises, and letters contained previews of the idea, as explained by Peter Brown, Augustine of Hippo: A Biography, new ed. (London: Faber and Faber, 2000), 285–96.

406

Augustine CG 1.35.

407

J 30.

408

Orosius 7.43, с небольшими изменениями.

409

Ausonius, The Order of Famous Cities, translated by H. Evelyn-White in Ausonius, vol. 1, Books 1–17 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1919), 269.

410

Oly. Fr. 10.1 and Orosius 7.42.

411

Paulinus of Nola, Carmen 21, quoted in Dennis Trout, Paulinus of Nola: Life, Letters, and Poems (Berkeley: University of California Press, 1999), 119.

412

Trout 1999, 120–121; Augustine CG 1.10.

413

M preface, 9.

414

J preface, 1, пер. Е. Ч. Скржинской.

415

Oly. Fr. 16, J 30.

416

Oly Fr. 11.2.

417

J 30.

418

F. Galassi, R. Bianucci, G. Gorini, G. Paganotti, M. Habict, F. Ruhli, "The Sudden Death of Alaric I (c. 370–410 ad), the Vanquisher of Rome: A Tale of Malaria and Lacking Immunity", European Journal of Internal Medicine 31 (2016): 84–87.

419

Hesiod, Theogony, in Theogony, Works and Days, Testimonia, ed. and trans. G. Most (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2007), line 527.

420

Sophocles, Ajax, in Ajax, Electra, Oedipus Tyrannus, ed. and trans. H. Lloyd-Jones (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1994), line 185.

421

Euripides, Hippolytus, in Children of Heracles, Hippolytus, Andromache, Hecuba, ed. and trans. D. Kovacs (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995), lines 764–766.

422

J 30.158.

423

J 30.

424

Dio Cassius, Roman History, vol. 8, Books 6170, translated by E. Cary and H. Foster (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1925), 68.14.4.

425

Victoria Leonard, "Galla Placida as 'Human Gold': Consent and Autonomy in the Sack of Rome, c. e. 410", Gender & History 31 (2019): 1–19.

426

J 31. свадьба, Orosius 7.43. Иордан утверждал, что они поженились в Италии; see Hagith Sivan, Galla Placidia: The Last Roman Empress (Oxford: Oxford University Press, 2011), 9–36.

427

See Claudian W, lines 304–305.

428

Sivan, Galla Placidia 2011, 21, отсутствие Гонория at p. 9.

429

Orosius 7.43, translated by Raymond.

430

Существует ряд мнений, по большей части спекулятивных, о механизмах, с помощью которых Рим ослабил свою власть над территориями, – от новых налоговых законов до отчуждения земли; see Halsall 2007, 425–447.

431

Guillermo Suarez Blazquez, "La patria potestad en el derecho romano y en el derecho altomedieval visigodo", Revista de estudios histórico-jurídicos 36 (2014): 159–187.

432

Marianne Elsakkers, "Gothic Bible, Vetus Latina and Visigothic Law: Evidence for a Septuagint-Based Gothic Version of Exodus", Sacris Erudiri: A Journal of Late Antique and Medieval Christianity 44 (2005): 37–76, with the quotation at p. 72.

433

E. Thompson, The Goths in Spain (Oxford: Clarendon Press, 1969), 29.

434

Sophie Patoura, "Le rôle historique des Balkans dans le processus de la chute de l'Empire romain d'Occident: Le cas des chefs goths Alaric et Théodoric", Byzantinoslavica 60 (1999): 367–373.

435

EV 10.46.

436

J 57 подробности.

437

David Gwynn, The Goths (London: Reaktion Books, 2018), with bibliography.

438

EV 12–14 для этой детали и других цитат из абзаца.

439

EV 12 эта деталь и другие цитаты, включая «duas gentes in uno».

440

Wolfram 1988, 296.

441

EV 12, упоминаются «ворота, что никогда не закрывались».

442

Garth Fowden, Qusayr 'Amra: Art and the Umayyad Elite in Late Antique Syria (Berkeley: University of California Press, 2004), 197–226.

443

Daniel König, Arabic-Islamic Views of the Latin West: Tracing the Emergence of Medieval Europe (Oxford: Oxford University Press, 2015), 154, with reference to al-Qut at p. 156.

444

Ibn Kaldun, quoted at Konig 2015, 173; displacing al-Rum, the Romans, at p. 183.

445

König 2015, 134–149.

446

Christian Sahner, "From Augustine to Islam: Translation and History in the Arabic Orosius", Speculum 88 (2013): 931.

447

Gwynn 2018, 90–94.

448

Цитируется в Gwynn 2018, 110. Список вестготских королей уже на протяжении столетия или более циркулировал в Испании и Португалии в популярной книге Crónica del moro Rasis. Она была переведена с латыни на арабский, затем на кастильский и португальский и, возможно, вдохновила Кеведо связать славу готского прошлого с мечтой о будущем в Америке; see also König 2015, 164, 185–187

449

Christopher Krebs, A Most Dangerous Book: Tacitus's Germania from the Roman Empire to the Third Reich (New York: W. W. Norton, 2011).

450

Eunapius Fr. 62.2, авторский перевод.

451

Claudian G, lines 54–60, translated by Platnauer.

452

Jerome Ez.: Preface to the Commentary on Book 1.

453

Orosius 7.40, translated by Fear, перевод слегка изменен.

454

Quintilian, in Institutio Oratoria, translated by H. Butler (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1920–1922), 11.3.17. Пер. А. Никольского.

455

Gloria Ferrari, "The Ancient Temple on the Acropolis at Athens", American Journal of Archaeology 106 (2002): 11–35.

456

Помимо домов Саллюстия и Марцеллы, пятью другими объектами являются: дом Латеранов (Book of the Pontiffs 1.233), дом Пробы из рода Анициев (Jerome L 130.7), дом рода Валериев (Life of Melania Junior 14.3), церковь Святой Марии в Трастевере (Book of the Pontiffs 1.205) и Форум мира (Procopius H 1.12). From Riccardo Santangeli Valenzani, "Dall'evento al dato archeologico: Il sacco del 410 attraverso la documentazione archeologica", in SoR, 35–37.

457

В III в. церковь Святого Себастьяна, расположенная за стенами Рима, как утверждалось, тоже хранила мощи Святого Петра.

458

L. Richardson Jr., A New Topographical Dictionary of Ancient Rome (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1992), 202.

459

Procopius H 3.2.

460

Oly. Fr. 25. Пер. Е. Ч. Скржинской.

461

Matthew Kneale, Rome: A History in Seven Sackings (New York: Simon & Schuster, 2018).

462

Paolo Liverani, "Alarico in Laterano e sull'Esquilino: Due casi e qualche riflessione", in SoR, 277–294.

463

Марчелла умерла в 1961 г., а ее муж Адольфо был похоронен рядом с ней на римском кладбище Кампо Верано. История семьи была рассказана Доменико Паломби в книге Rodolfo Lanciani: L'archeologia a Roma tra Ottocento e Novecento (Rome: L'Erma di Bretschneider, 2006) и в более короткой версии того же автора "Lanciani, Rodolfo Amedeo", в Dizionario biografico degli italiani 63: 353–360 (Rome: Istituto della Enciclopedia Italiana, 2004).

464

"Signora Rodolfo Lanciani", New York Times, February 18, 1914.

465

"Discoveries at Rome: Prof. Lanciani Describes His Explorations and Discoveries", New York Times, March 19, 1887 (unattributed); "Glimpses of Old Rome", New York Times, April 2, 1887 (unattributed); "Palaces of Noble Romans: Ground They Preferred – Some Recent Discoveries", December 29, 1889, New York Times (no byline but sourced as "Prof. Lanciani"); "Latest Finds in Rome: Rodolfo Lanciani Describes the Dredging of the Tiber", New York Times, June 26, 1892 (attributed to Lanciani); "The City of Rome", New York Times, January 20, 1900 (under Lanciani's name); "New Tales of Old Rome", New York Times, November 30, 1901 (under Lanciani's name).

466

"Prof. Lanciani Dies: Famous Scientist," New York Times, May 23, 1929, although the paper mistakenly reported that he had been eighty-two.

467

R. Lanciani, Pagan and Christian Rome (Boston: Houghton, Mifflin, 1892), 276. Ланчани раскопал могилу мальчика-поэта, похороненного у Соляных ворот (1892, 280–282).

468

R. Lanciani, The Destruction of Ancient Rome: A Sketch of the History of the Monuments (New York: Macmillan Company, 1899), 57–58, со вставленными разрывами абзацев для ясности.

469

Lanciani 1899, 70.

470

Recorded in the biography of Pope Celestine, discussed by Ralph Mathisen, "Roma a Gothis Alarico duce capta est: Ancient Accounts of the Sack of Rome in 410 CE", in SoR, 87–90.

471

Johannes Lipps, "Alarichs Goten auf dem Forum Romanum? Überlegungen zu Gestalt, Chronologie und Verständnis der spätantiken Platzanlage", in SoR, 116.

472

Открытие Эсквилинского сокровища, сделанное в период с июня 1793 по март 1794 года, описано в Lettera di Ennio Quirino Visconti intorno ad una antica supelletile d'argento scoperta in Roma nell'anno 1793, 2nd ed. (Rome: Le Stampe del Salviucci, 1827).

473

Lanciani 1899, 64.

474

Silvia Orlandi, "Le tracce del passaggio di Alarico nelle fonti epigrafiche", in SoR, 342.

475

R. Santangeli Valenzani in SoR, 38, сравнивает неубедительные доказательства с тяжелым впечатлением, которое произвела атака Алариха.

476

P. Quaranta, R. Pardi, B. Ciarrochi, and A. Capodiferro, "Il 'giorno dopo' all'Aventino: Dati preliminari dai contesti di scavo", in SoR, 185–214, «бронзовый висячий замок» p. 191.

477

Sozomen 9.10, with Mathisen 2013 in SoR, 96–102.

478

Sozomen 9.6, авторский перевод.

479

Sozomen 9.6, авторский перевод.

480

Из шекспировского «Тита Андроника», драматически раскрывающего конфликт между римлянами и готами через жизнь вымышленного римского полководца (акт 3, сцена 1, 253–254). Пер. А. И. Курошевой.

481

Gibbon 1970 (первое издание 1781), 173.

482

J 30.

483

Kneale 2018, 29–30.

484

James Bone, "Romans in Arms over Museum to Visigoth King Alaric the Barbarian", Times (UK), July 5, 2013.

Content

Дуглас Бойн
Аларих, король вестготов: Падение Рима глазами варвара

Предисловие

Глава 1 Семьдесят два часа

Глава 2 Первопроходец

Глава 3 Украденное детство

Глава 4 Возможность

Глава 5 Таинство обращения в веру

Глава 6 Любовь, война и пробуждение

Глава 7 Лев и лисица

Глава 8 Путь в лабиринте

Глава 9 Крушение

Глава 10 Угасающие амбиции Алариха

Глава 11 Тлеющие руины и потерянный ключ

Эпилог

Благодарности

Рекомендуем книги по теме

Примечания

Сноски