Фред Ульман

Воссоединение

Повесть

Издано с разрешения Vintage an imprint of The Random House Group Limited и Andrew Nurnberg Associates

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав

© Fred Uhlman, 1997

First published as Reunion by Vintage. Vintage is part of the Penguin Random House group of companies

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2021

⁂

Об авторе

Фред Ульман родился в Штутгарте, столице Вюртемберга, в 1901 году. «Воссоединение», написанное в 1960-м, – не автобиографическая книга, хотя в ней есть элементы автобиографии. Школа, учителя и одноклассники главного героя повести взяты из жизни, списаны с гимназии имени Эберхарда Людвига, старейшей гимназии Вюртемберга, где учился Ульман. «Главный герой, разумеется, это я сам, – говорил он. – Но я никогда не дружил ни с каким Хоэнфельсом. Эта часть полностью вымышленная, и семья Хоэнфельсов – собирательный образ немецкого мальчика-аристократа и его родителей».

Ульман говорил, что именно Вюртемберг разбудил в нем художника и поэта, и что он навсегда остался романтиком. Любовь к родине, любовь к Германии, которую Ульман, молодой доктор права и убежденный антифашист, вынужден был покинуть в 1933-м, ощущается в каждой строчке «Воссоединения». Умер Фред Ульман в 1985-м.

Предисловие к первому изданию

Впервые я прочитал эту книгу лет двадцать назад, по совету кого-то из друзей. Но я помню свои впечатления от первого прочтения, словно это было вчера. Восторг и печаль перемешались во мне с такой силой, что я постоянно то плакал, то улыбался. Иногда слезы так застилали глаза, что строчки сливались, и мне приходилось на время откладывать книжку. Иногда меня с головой накрывало волной невероятного счастья. Словно среди адского пламени вдруг начинали петь ангелы.

Я прочел много книг, но лишь считаные единицы ошеломляли меня с такой силой, как повесть Ульмана. Наверное, только «Корона из перьев» Исаака Башевиса-Зингера, «И восходит солнце» старого доброго Хемингуэя и «Парижский крестьянин» Луи Арагона – совершенно невероятная история, написанная в юношеский период сюрреализма, до того как Арагон обратился к коммунизму. В то время я работал на телевидении, в программе, где обсуждали книги. Я тут же помчался к редактору и объявил, что нашел настоящий шедевр, написанный художником-немцем, который жил в Англии.

Эта книга имела невероятный успех во Франции. Прежде всего потому, что она обладает неоспоримыми литературными достоинствами, которые невозможно не оценить. И еще потому, как мне кажется, что каждому из читателей (я сужу по себе) хотелось встретиться с автором и крепко-крепко его обнять.

Самое потрясающее в книге Фреда Ульмана, на мой взгляд, – тонкое взаимодействие двух явлений явно неравных масштабов, но равных по силе эмоционального заряда – подростковой дружбы и восхождения нацизма в Германии. Обе темы раскрыты с удивительной деликатностью, а сама история изложена так искренне, просто и ясно, что это авторское достижение поистине граничит с чудом.

«Воссоединение» начинается, как флоберовская «Госпожа Бовари», сразу же погружая читателя в волшебный мир последних дней детства и непростого, тревожного перехода к отрочеству. В класс приходит новый мальчик: «Он вошел в мою жизнь в феврале 1932-го – и остался уже навсегда». Сразу ясно, что это будет история о судьбе, о детской любви и подростковой дружбе, и сразу мурашки бегут по спине.

Юный Конрадин фон Хоэнфельс очарователен и прекрасен как бог; он становится другом рассказчика, еврейского мальчика Ганса Шварца, сына врача и внука раввина. Мне кажется, тут невозможно не вспомнить о другой дружбе, родившейся в другом месте и при других обстоятельствах, а именно о дружбе Шарля Свана с Германтами у Пруста. Как Сван очарован Германтами, так и юный Ганс Шварц ослеплен аурой благородного величия, окружающей Хоэнфельсов, и его дружба с Конрадином приобретает оттенок романтической страсти, описанной Ульманом с большим тактом. Внук раввина хранит у себя бесценные сокровища: львиный клык, три древнегреческие монеты, зуб слона, осколок римской черепицы с надписью LEG XI; ему не терпится показать их своему новому другу, один из предков которого пытался, хоть и тщетно, спасти Фридриха Барбароссу, когда тот тонул в реке, а другой умер в Салерно на руках Фридриха II Гогенштауфена, получившего прозвище Stupor Mundi[1].

Это проникновенный рассказ о чистой возвышенной дружбе двух мальчиков, разлученных трагическим ходом истории. Гитлер готовится прийти к власти в Германии, страна Гёте и Гёльдерлина вот-вот будет ввергнута в беспримерную дикость и зверство. Простыми словами, которые несут в себе больше силы и смысла, чем проклятия и гневные обличения, Ульман рассказывает читателю о неизбежном приближении катастрофы, которая потрясет мир. Мать Конрадина фон Хоэнфельса горячо поддержала Гитлера. Родители Ганса Шварца совершили самоубийство. Германия, утратив честь и достоинство, лежит в руинах. Ганс Шварц уцелел, потому что уехал в Америку.

Финал книги, ее последние строки – шедевр из шедевров. Внезапно короткая повесть приобретает черты романа эпического размаха; то, что было Bildungsroman[2], историей взросления, получает дополнительную драматическую глубину, сохраняя при этом изящество и простоту небольшого рассказа. На последних строках я сломался; я плакал навзрыд. Ну и пусть – все равно это был уже конец.

Позвольте мне сделать очень краткое личное отступление. В тот период, который описан в повести Фреда Ульмана, мой отец служил дипломатом в Германии. Он ненавидел Гитлера. Он спас многих евреев, таких как Ганс Шварц и его родители. Он также вращался в высоких кругах и был частым гостем в домах, посещаемых Хоэнфельсами, так хорошо изображенными в «Воссоединении». У меня ощущение, что я рос – мне тогда было лет шесть или семь – внутри повести Ульмана, и его персонажи склонялись над моей детской кроваткой в доме на берегу Изара. Читая Ульмана, с замиранием сердца следя за историей Шварца и Хоэнфельса, я думал о папе. И плакал еще сильнее.

Но и радовался тоже. Книга Фреда Ульмана великолепна в том смысле, что в ней показано, как подлость, жестокость и грубость соседствуют в человеке с благородством и чистотой. Повествование погружает читателя в печаль и ужас, но последняя строчка возрождает надежду. И поэтому повесть немецкого еврейского художника, жившего в Англии, встает в один ряд с величайшими произведениями Данте, Шекспира, Мильтона или Паскаля: в каждом есть что-то плохое и что-то хорошее, и среди проклятых всегда находятся праведники, и вот их-то, в последнюю минуту, Бог выводит из темноты к свету.

Жан д’Ормессон, 1997

Глава 1

Он вошел в мою жизнь в феврале 1932-го – и остался уже навсегда. С тех пор миновало больше четверти века, больше девяти тысяч дней – бессмысленных и пустых, пронизанных ощущением бесполезных усилий или работы без всякой надежды, – дней и лет, многие из которых мертвы, как увядшие листья на мертвом дереве.

Я хорошо помню тот день и час, когда впервые увидел этого мальчика, которому суждено было стать источником моего величайшего счастья и моего величайшего горя. Это произошло через два дня после моего шестнадцатого дня рождения, в три часа пополудни, серой, унылой и мрачной немецкой зимой. Я сидел на уроке в гимназии имени Карла Александра, старейшей гимназии Вюртемберга, основанной в 1521-м, в тот самый год, когда Лютер держал речь перед Карлом V, королем Испании и императором Священной Римской империи.

Я помню все до мельчайших подробностей: классную комнату с массивными партами и скамьями, чуть кисловатый, отдающий плесенью запах сорока влажных зимних шинелей, лужицы талого снега, коричневато-желтые пятна на серых стенах, где раньше, до революции, висели портреты кайзера Вильгельма[3] и короля Вюртемберга. Я закрываю глаза и как будто воочию вижу спины своих однокашников, многие из которых позднее погибли в русских степях или в песках под Эль-Аламейном[4]. Я по-прежнему слышу усталый, разочарованный голос герра Циммермана, приговоренного к пожизненному учительству и принявшего свою судьбу с печальным смирением. Это был человек с желтовато-землистым лицом, с щедро тронутыми сединой волосами, усами и остроконечной бородкой. Он смотрел на мир сквозь пенсне на кончике носа с выражением голодной дворняги в поисках пропитания. Вряд ли ему было больше пятидесяти, но нам он казался восьмидесятилетним старцем. Мы его презирали, потому что он был добрым и мягким, и еще потому, что от него пахло бедностью. В его двухкомнатной квартирке, наверное, не было ванной, и он всегда ходил в одном и том же костюме, потертом, лоснящемся, латанном-перелатанном зеленоватом костюме, который носил всю осень и всю долгую зиму (у него был еще один костюм, на весну и лето). Мы держались с ним неуважительно, а иногда и жестоко, как это свойственно молодым и здоровым мальчишкам по отношению к слабым, старым и беззащитным.

Уже смеркалось, хотя было еще не настолько темно, чтобы зажигать свет, и за окном ясно виднелась гарнизонная церковь, уродливое сооружение конца XIX века, но сейчас даже красивое: из-за снега, что покрывал две его башни, пронзавшие тускло-свинцовое небо. Красивыми были и белые заснеженные холмы, окружавшие мой родной город, а там, за холмами, мир как будто кончался, и начиналась великая тайна. Я сидел полусонный, что-то чертил в тетрадке, о чем-то грезил, периодически вырывал у себя из головы волосок, чтобы не заснуть прямо за партой, и тут раздался стук в дверь. Прежде чем герр Циммерман успел крикнуть «Herein[5]», дверь распахнулась и в класс вошел наш директор, профессор Клетт. Но на директора никто не смотрел, все взгляды были прикованы к незнакомцу, вошедшему следом за ним, словно Федр за Сократом.

Мы все уставились на него, словно увидели привидение. Что меня поразило больше всего – и, наверное, не меня одного, но и всех остальных, – не его уверенная манера себя держать, не исходившая от него аура аристократизма, не его тонкая, неуловимо надменная улыбка, а его элегантный наряд. Мы все одевались, прямо скажем, тоскливо. Наши матери полагали, что для школы сгодится любая одежда, главное, чтобы она была прочной и немаркой. Тогда мы еще не особенно интересовались девчонками, и поэтому не возражали, чтобы нас одевали в страшненькие, но практичные, ноские бриджи и пиджаки, купленные в надежде, что они не износятся раньше, чем мы из них вырастем.

Но этот мальчик был одет совсем иначе. Он носил настоящие длинные брюки, прекрасно скроенные и явно пошитые на заказ, а не купленные в магазине готового платья. Его костюм смотрелся дорого: светло-серый, в «елочку» и почти наверняка «гарантированно английский». Голубая рубашка, синий галстук в мелкий белый горошек; по сравнению с ним наши галстуки казались грязными и засаленными удавками. И хотя мы все презирали чистюль и модников, считая их маменькиными сынками, мы все равно не могли удержаться от зависти, глядя на этот образчик достоинства и элегантности.

Профессор Клетт подошел к герру Циммерману, что-то шепнул ему на ухо и исчез, не замеченный нами, потому что все взгляды были прикованы к новичку. Он стоял неподвижно, совершенно спокойно, не проявляя ни робости, ни волнения. Он почему-то казался старше, взрослее всех нас, и было трудно поверить, что это просто еще один новенький мальчик, который будет учиться с нами. Мы бы не удивились, если бы он исчез так же загадочно и безмолвно, как появился.

Герр Циммерман поправил пенсне на носу, устало оглядел классную комнату, увидел свободное место прямо передо мной, спустился со своего возвышения и – к изумлению всего класса – проводил новичка до парты. Потом слегка наклонил голову, словно хотел поклониться, но все-таки не осмелился, и медленно пошел обратно, пятясь спиной вперед и лицом к незнакомцу. Вновь усевшись за учительский стол, он обратился к новичку:

– Назовите, пожалуйста, вашу фамилию, имя, данное при крещении, дату и место рождения.

Новичок встал из-за парты.

– Граф фон Хоэнфельс, Конрадин, – объявил он. – Родился девятнадцатого января тысяча девятьсот шестнадцатого года, в Хоэнфельсе, в Вюртемберге.

И сел на место.

Глава 2

Я смотрел на этого мальчика, с которым мы родились в один день, – смотрел, словно он был пришельцем из какого-то другого мира. Не потому, что он граф. В нашем классе училось немало отпрысков родовитых семейств, но они ничем не отличались от нас, самых обыкновенных ребят, сыновей торговцев, банкиров, священников, портных и железнодорожных служащих. У нас был фрайхерр[6] фон Галл – бедный заморыш, сын офицера в отставке, чьей пенсии хватало разве что на маргарин, но никак не на масло. У нас был барон фон Вальдеслюст, чей отец владел замком под Вимпфеном-на-Неккаре и чей дальний предок был возведен во дворянство за какие-то сомнительные услуги, оказанные им герцогу Эберхарду Людвигу. У нас был даже князь Губерт Шляйм-Гляйм-Лихтенштейн – такой тупой малый, что даже высокое происхождение не спасало его от всеобщих насмешек.

Но Хоэнфельс – совершенно другое дело. Хоэнфельсы – часть нашей истории. Пусть их родовой замок, располагавшийся между Гогенштауфеном, Теком и Гогенцоллерном, давно разрушен, пусть от него не осталось и камня на камне, но их слава не увядает и по сей день. Я знал об их подвигах, как знал о деяниях Публия Корнелия Сципиона, Ганнибала и Цезаря. Хильдебрандт фон Хоэнфельс погиб в 1190-м, пытаясь спасти Фридриха I Гогенштауфена, великого Барбароссу, когда тот тонул в реке Каликадн в Малой Азии. Анно фон Хоэнфельс был близким другом Фридриха II, величайшего правителя из династии Гогенштауфенов, Stupor Mundi, помогал ему в написании трактата De arte venandi cum avibus[7] и умер в Салерно в 1247-м на руках своего императора. (Его тело и поныне покоится в Катании, в порфировом саркофаге, поддерживаемом четырьмя львами.) Фридрих фон Хоэнфельс, похороненный в аббатстве Хирзау, был убит под Павией, где он взял в плен короля Франции Франциска I. Вальдемар фон Хоэнфельс пал смертью храбрых под Лейпцигом. Два брата, Фриц и Ульрих, погибли под Шампиньи в 1871-м, сначала младший, а следом за ним и старший, который пытался вынести брата из-под обстрела. Еще один Фридрих фон Хоэнфельс погиб под Верденом.

И вот теперь прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки, сидел наследник этого славного швабского[8] рода, в одном помещении, под моим пристальным, зачарованным взглядом. Я жадно ловил каждое его движение: как он открывает свой глянцевый ранец, как вынимает пенал тонкими, белыми, безупречно чистыми пальцами (так непохожими на мои пальцы: короткие, грубые, вечно испачканные чернилами), как выкладывает на парту перьевую ручку и несколько остро заточенных карандашей, как открывает и закрывает тетрадь. Все в нем будило во мне любопытство: как тщательно он выбирает карандаш, как он сидит – очень прямо, словно готовясь в любую минуту подняться и отдать приказ невидимой армии, – как прикасается к своим светлым волосам. Я расслабился только тогда, когда он, как и все остальные, заскучал и заерзал за партой в ожидании звонка на перемену. Как завороженный я смотрел на его гордое, точеное лицо, и поистине, никто из влюбленных мужей не смотрел на Елену Троянскую с таким пристальным вниманием и не сознавал с такой остротой собственную ущербность. Кто я такой, чтобы осмелиться подступиться к нему? В каком из европейских гетто ютились мои давние предки, когда Фридрих фон Гогенштауфен протянул Анно фон Хоэнфельсу свою монаршую руку, унизанную драгоценными перстнями? Что я, самый обыкновенный еврейский мальчик, сын врача, внук и правнук раввина из рода мелких торговцев и гуртовщиков, мог предложить этому златовласому небожителю, одно имя которого повергало меня в благоговейный трепет?

Разве он, озаренный сиянием славы великих предков, сможет понять мою робость, мою настороженную гордость, мой страх, что мне сделают больно? Что есть общего у него, Конрадина фон Хоэнфельса, со мной, Гансом Шварцем, которому так не хватает ни лоска, ни смелости, ни уверенности в себе?

Как ни странно, я был не единственным, кто стеснялся с ним заговорить. Его сторонились практически все одноклассники. Обычно нахальные, грубые и на словах, и на деле, всегда гораздые наградить друг друга обидным прозвищем: Вонючка, Огрызок, Колбасный Обрезок, Окорок или Свинья, – вечно пихавшие друг друга по поводу и без повода, они смущенно молчали в его присутствии и уступали ему дорогу, куда бы он ни пошел. Они тоже как будто подпали под власть неких чар. Если бы кто-то из нас пришел в школу одетым как Хоэнфельс, его бы безжалостно подняли на смех. Но самого Хоэнфельса не трогал никто. Даже герр Циммерман как будто боялся лишний раз его побеспокоить.

И было еще кое-что. Его домашние работы проверялись особенно вдумчиво. На полях моих сочинений Циммерман писал только короткие замечания: «Плохо продумано», «Что это значит?», «Вполне неплохо» или «Будь аккуратнее». Его работы сопровождались подробнейшими пояснениями каждого исправления, что наверняка отнимало немало времени и стоило нашему учителю многих лишних трудов.

Конрадин, кажется, не возражал, что к нему никто не подходит. Возможно, он привык к одиночеству. При этом он не проявлял ни тщеславия, ни гордыни, ни осознанного желания выделяться среди остальных одноклассников. Правда, в отличие от всех нас, он всегда был безукоризненно вежлив, улыбался, если к нему обращались, и придерживал дверь, когда кому-то хотелось войти или выйти. И все же другие мальчишки почему-то его побаивались. Могу только предположить, что они, как и я, внутренне благоговели перед величием имени Хоэнфельсов, отчего делались тихими и стеснительными.

Даже князь и барон поначалу оставили его в покое, но где-то через неделю после его появления в классе вся наша «знать» подошла к нему на перемене после второго урока. Я видел, как это происходило. Первым заговорил князь, потом – барон, а за ним – фрайхерр. Я расслышал лишь несколько слов: «Моя тетя фон Гогенлоэ», «Макси говорит» (кто такой Макси?). Прозвучали и другие имена, очевидно знакомые участникам разговора. Какие-то вызывали всеобщее веселье, какие-то произносились с почтением и чуть ли не шепотом, словно в присутствии королевской особы. Но эта rencontre[9] вроде бы ни к чему не привела. Встречаясь в классе, они кивали друг другу, улыбались и обменивались парой вежливых фраз, однако Конрадин по-прежнему держался особняком.

Через пару дней пришел черед нашего классного «бомонда». Так мы называли компанию из трех мальчишек: Ройтера, Мюллера и Франка, – которые все время держались вместе и больше ни с кем не общались, поскольку считали себя единственными во всем классе, кому суждено заявить о себе миру и оставить свой след в истории. Они посещали оперу и драматические спектакли, читали Бодлера, Рембо и Рильке, вели беседы о паранойе и подсознании, восхищались «Портретом Дориана Грея», «Сагой о Форсайтах» и, конечно, друг другом. Отец Франка был богатым фабрикантом, и вся троица регулярно собиралась у него дома, где бывали актеры, актрисы, художник, который периодически ездил в Париж «повидаться с другом Пабло», а также дамы с писательскими амбициями и обширными связями в литературных кругах. Им разрешалось курить, и они называли актрис не по фамилиям, а по именам.

Единодушно решив между собой, что фон Хоэнфельс достоин войти в их круг избранных, они, хоть и не без волнения, подошли к нему после уроков. Франк, самый смелый из них, обратился к нему на выходе из класса, пробормотал что-то насчет «нашего маленького салона», поэтических чтений, необходимости держать оборону против profanum vulgus[10] и добавил, что они почтут за честь, если он присоединится к их Literaturbund[11]. Хоэнфельс, который впервые услышал о существовании «бомонда», вежливо улыбнулся, сказал, что «вот прямо сейчас» он жутко занят, и поспешно ушел – к вящему разочарованию трех волхвов.

Глава 3

Не помню, когда именно я решил, что Конрадин станет моим другом, но в том, что мы с ним непременно подружимся, я даже не сомневался. До его появления мне было не с кем дружить. Никто из ребят в нашем классе не дотягивал до моего романтического идеала возвышенной дружбы, никто меня по-настоящему не восхищал. Рядом не было никого, кому я мог бы довериться, ради кого был готов умереть, – никого, кто понял бы мою потребность в безоговорочной искренности, верности и самоотверженности. Мои одноклассники, все до единого, казались мне более-менее простоватыми, скучными и заурядными швабами, лишенными всякого воображения, – даже «бомонд» не составлял исключения. В основном это были приятные, славные ребята, и я хорошо с ними ладил. Но как я не питал к ним какой-то особой симпатии, так и они не питали особой приязни ко мне. Никто не приглашал меня в гости, и я никого не приглашал к себе. Вероятно, одна из причин моей отчужденности от остальных была связана с их чрезмерной практичностью. Они все уже знали, кем хотят стать после школы: адвокатами, учителями, военными, священниками и банкирами. Я единственный еще не выбрал себе призвание. У меня не было никаких мыслей – только смутные грезы и еще более смутные устремления. Я знал лишь одно: я хочу путешествовать, и искренне верил, что когда-нибудь стану великим поэтом.

Я не сразу решился написать эту фразу: «друг, ради которого я готов умереть». Но даже теперь, по прошествии тридцати лет, я убежден, что это не было преувеличением, и я действительно был готов – даже рад – умереть ради друга. Принимая как должное постулат, что dulce et decorum pro Germania mori[12], я согласился бы и с утверждением, что умереть pro amico[13] тоже dulce et decorum. В возрасте от шестнадцати до восемнадцати лет некоторые мальчишки сочетают в себе наивную неискушенность, сияющую чистоту тела и духа – и страстную потребность в абсолютной и беззаветной привязанности. Как правило, это быстро проходит, но воспоминание о давнем переживании – ярком, пронзительном, неповторимом – остается с тобой навсегда. Остается как ценный жизненный опыт.

Глава 4

Тогда я знал лишь одно: он будет моим другом. В нем все было прекрасно, все меня привлекало. Прежде всего, его славное имя, которое выделяло его – для меня – среди всех остальных, включая наших «фонов-баронов» (точно так же я был бы скорее очарован герцогиней Германтской[14], чем мадам Менье[15]). Его гордая стать, безупречные манеры, его элегантность и приятная внешность – они никого не оставили бы равнодушным! – все однозначно указывало на то, что я наконец-то нашел человека, который полностью соответствует моему идеалу настоящего друга.

Проблема была в том, чем его привлечь. Что предложить человеку, который вежливо, но твердо отверг и аристократию, и бомонд? Как завоевать его расположение, пробить неприступную стену традиций, укрепленную его врожденной гордостью и приобретенным высокомерием? Тем более что он вроде не тяготился своим одиночеством и не стремился сближаться с другими ребятами, с которыми вынужден был общаться, раз уж его определили в наш класс.

Как привлечь к себе его внимание? Чем мне его поразить, чтобы он разглядел меня в этой скучной толпе? Как мне его убедить, что среди всех я единственный, кто может стать его другом? Это была непростая задача, и я совершенно не представлял, как подступиться к решению. Я знал только одно: мне надо выделиться. Внезапно я стал проявлять интерес к происходящему на уроках. Я никогда не рвался отвечать у доски, никогда не стремился в отличники, предпочитая тихонько сидеть, предаваясь мечтам, в ожидании звонка, который избавит меня от мучительной скуки. У меня не было необходимости производить впечатление на одноклассников. Экзамены я сдавал без особых трудов, а в остальном стоило ли напрягаться? Зачем тратить силы? Зачем впечатлять учителей? Этих измученных, разочарованных стариков, которые вечно твердили нам, что non scholae sed vitae discimus[16], хотя мне казалось, что все как раз наоборот.

Но тут я встряхнулся и ожил. Я сам тянул руку и с готовностью вскакивал из-за парты всякий раз, когда знал, что мне есть что сказать. Я обсуждал «Госпожу Бовари», горячо спорил о том, существовал ли Гомер, критиковал Шиллера, называл Гейне поэтом для коммивояжеров и утверждал, что Гёльдерлин – величайший поэт Германии, «даже больше, чем Гете». Уже теперь, вспоминая того себя, я понимаю, что это было чистейшее ребячество – и все же я определенно взбудоражил учителей, и даже «бомонд» обратил на меня внимание. Я сам удивился, не ожидая таких результатов. Преподаватели, давно разуверившиеся во мне, вдруг увидели, что их усилия все-таки не пропали даром и все труды наконец-то вознаградились. Их взгляды, обращенные на меня, зажглись новой надеждой и трогательной, почти умилительной радостью. Мне поручали переводить и разъяснять сцены из «Фауста» и «Гамлета»; эти задания я выполнял с искренним удовольствием и, хочется верить, с некоторым пониманием вопроса. Я также пытался проявить себя на редких занятиях физкультурой. В то время – возможно, сейчас все иначе – наши преподаватели в гимназии имени Карла Александра считали спорт бесполезной забавой. С их точки зрения, беготня с мячом по полю, как это принято в Америке и Британии, была пустой тратой бесценного времени, которое стоило употребить с большей пользой, а именно для приобретения знаний. Считалось, что двух часов физкультуры в неделю будет достаточно, даже более чем достаточно для укрепления тела. Наш физкультурник, крепко сбитый коротышка Макс Лоэр по прозвищу Мускул Макс, пытался развить наши бицепсы, трицепсы и прочие мышцы настолько активно, насколько было возможно за то короткое время, что имелось в его распоряжении. Для этой цели он использовал три печально известных пыточных инструмента: турник, брусья и гимнастического коня. Обычно урок начинался с пробежки кругами по залу и разминочных приседаний. После разминки Мускул Макс подходил к турнику, своему любимому инструменту из трех, и показывал нам серию упражнений, для него – проще пареной репы, но исключительно сложных для большинства из нас. Затем он просил кого-нибудь из самых резвых мальчишек повторить его показательное выступление, иногда выбирал и меня, но в последние месяцы чаще всех этой чести удостаивался Эйхман, который любил показушничать и вообще хотел стать офицером рейхсвера[17].

На этот раз я был полон решимости выступить во всей красе. Мускул Макс подошел к турнику, на мгновение замер по стойке смирно, поднял руки над головой, ловко подпрыгнул и схватился за перекладину, вцепившись железной хваткой. Медленно, с удивительной легкостью и мастерством, подтянулся, оперся торсом о перекладину, потом развернул тело вправо, вытянул руки в стороны, вернулся к прежней позиции, развернулся влево и снова вернулся в исходное положение. Внезапно он как будто сорвался и рухнул вниз, но повис на согнутых коленях, почти касаясь руками пола. Потихонечку начал раскачиваться, все быстрее и быстрее, и вот он опять наверху, опирается о перекладину животом – а затем он резко крутанулся, сделал в воздухе невероятное сальто и мягко, почти беззвучно приземлился на ноги. В его исполнении упражнение казалось предельно простым, но, для того чтобы его повторить, нужны были полный контроль, умение удерживать равновесие и изрядная доля смелости. Из этих трех качеств у меня что-то было от первых двух, но я никогда не отличался особенной храбростью. Очень часто в последний момент я начинал сомневаться, что у меня что-то получится. Мне было страшно отпустить перекладину, а когда все-таки приходилось ее отпускать, я даже и не надеялся, что смогу изобразить что-то похожее на выступление Мускула Макса. Разница между нами была примерно такая же, как между профессиональным жонглером, который играючи управляется с шестью мячами, и любителем-самоучкой, который еле удерживает три мяча.

Но в тот день я шагнул вперед сразу, как только Макс завершил свою демонстрацию, и посмотрел ему прямо в глаза. Он на секунду засомневался, но все-таки сказал:

– Шварц.

Я медленно подошел к турнику, замер по стойке смирно, подпрыгнул и подтянулся. Лег животом на перекладину. Огляделся по сторонам. Макс стоял прямо под турником, готовый меня подхватить, если я вдруг сорвусь. Ребята притихли, наблюдая за мной. Я взглянул на Хоэнфельса и, убедившись, что он на меня смотрит, развернулся вправо, развернулся влево и повис на коленях. Страха не было. Было только одно побуждение, одно желание. Я это сделаю. Сделаю для него. Рывком я взметнул свое тело ввысь, перемахнул через перекладину, взлетел, словно птица, а потом – бумс!

По крайней мере, я приземлился на ноги.

Раздались приглушенные смешки, но кто-то даже зааплодировал; у нас в классе учились не такие уж и плохие ребята, по большей части…

Я замер на месте и посмотрел на него. Надо ли говорить, что Конрадин не смеялся. И не хлопал. Но он смотрел на меня.

Спустя пару дней я принес в школу несколько древнегреческих монет – я коллекционировал монеты с двенадцати лет. Я принес серебряную коринфскую драхму, сову Афины Паллады и голову Александра Македонского, и, как только он, Конрадин, вошел в класс, я сделал вид, что изучаю их через лупу. Он это увидел, и, как я и надеялся, его любопытство все-таки возобладало над сдержанностью. Он спросил, можно ли ему тоже взглянуть. Судя по его обращению с монетами, он кое-что в них понимал; он прикасался к ним бережно и рассматривал с почтительным вниманием настоящего коллекционера. Он сказал, что тоже собирает монеты и что у него есть сова, но нет головы Александра. Зато у него были другие монеты, которых не было у меня.

Наш разговор прервало появление учителя, и за время урока интерес Конрадина, похоже, иссяк. Сразу после звонка он вышел из класса, даже не взглянув в мою сторону. И все равно я был счастлив. Он в первый раз со мной заговорил, и я твердо решил для себя, что этот первый раз точно не станет последним.

Глава 5

Ровно через три дня, 15 марта – эту дату я буду помнить всегда, – я возвращался из школы домой. Стоял тихий, прохладный весенний вечер. Вовсю цвел миндаль, на клумбах уже распустились крокусы, небо было пастельно-голубым с легким зеленоватым отливом: северное небо с оттенком Италии. Хоэнфельса я заметил сразу. Он шел чуть впереди и явно не торопился, словно кого-то ждал. Я замедлил шаг – побоялся его догонять, – но мне все равно надо было идти, потому что было бы глупо застыть столбом и он мог бы неправильно истолковать мою нерешительность. Когда я почти с ним поравнялся, он обернулся ко мне и улыбнулся. А потом как-то стеснительно и неуклюже пожал мою дрожащую руку.

– Привет, Ганс, – сказал он, и я вдруг осознал – с изумлением, радостью и облегчением, – что он тоже робеет и так же сильно нуждается в друге, как и я сам.

Я плохо помню, что Конрадин говорил мне в тот день и что говорил ему я. Помню только, что мы бродили по городу целый час, как двое юных влюбленных, еще взволнованных, еще застенчивых друг перед другом; но почему-то я был уверен, что это только начало и теперь моя жизнь никогда больше не будет пустой и скучной – отныне и впредь она будет насыщенной, яркой и полной надежды для нас обоих.

Когда мы расстались, всю дорогу до дома я бежал бегом. Я смеялся и разговаривал сам с собой, мне хотелось кричать и петь во весь голос, я с трудом удержался, чтобы не сообщить маме с папой, как безумно я счастлив: вся моя жизнь изменилась, я больше не нищий, я богат как Крез[18]. К счастью, родители были заняты своими делами и не заметили, как я взбудоражен. Они привыкли к моим переменчивым настроениям – к моим угрюмым, скучающим взглядам, к моим уклончивым ответам и продолжительным периодам молчания – и не обращали на них внимания, полагая, что это обычные «издержки взросления», загадочного перехода из детства во взрослую жизнь. Мама изредка пробовала пробиться сквозь мою глухую защиту, пару раз попыталась погладить меня по голове, но давно оставила эти попытки, обескураженная моим упрямством и нежеланием идти навстречу.

Однако под конец дня эйфория сменилась тревогой. Я плохо спал ночью, потому что боялся грядущего утра. Может быть, он уже обо мне позабыл или пожалел о вчерашней прогулке? Может, я зря перед ним раскрывался, явно давая понять, как отчаянно мне нужна его дружба? Наверное, мне надо было вести себя более сдержанно, более осторожно? Может быть, он рассказал обо мне родителям и ему было велено не водить дружбу с евреем? Так я и терзал себя мрачными мыслями, пока меня не сморил беспокойный сон.

Глава 6

Но все мои страхи оказались напрасны. Стоило мне войти в класс, как Конрадин сразу ко мне подошел и сел рядом со мной. Его радость при виде меня была такой неподдельной, такой очевидной, что даже я, при всей моей врожденной мнительности, вмиг избавился от опасений. Из его слов можно было понять, что ночью он замечательно спал и ни на миг не усомнился в моей искренности, и мне даже сделалось стыдно за свою подозрительность.

С того дня мы стали неразлучны. Мы всегда выходили из школы вместе – мы жили в одной стороне, – а по утрам он дожидался меня на полпути в школу. Одноклассники поначалу опешили, но скоро привыкли и приняли нашу дружбу как должное. Почти все, кроме Боллахера, который прозвал нас Кастором и Полидевком[19], и «бомонда», демонстративно нас не замечавшего.

Следующие несколько месяцев были самыми счастливыми в моей жизни. Пришла весна, вся страна утопала в цвету. Вишни и яблони, груши и персиковые деревья закутались в белую и розоватую дымку, тополя оделись в серебро, ивы развесили на ветвях лимонно-желтые сережки. Холмы Швабии, плавные и безмятежные, с их виноградниками, и садами, и старинными замками, покрылись свежей зеленью; ратуши в маленьких средневековых городках тянули остроконечные крыши к небу, в центре фонтанов на мраморных постаментах, в окружении извергающих воду чудовищ, стояли вооруженные до зубов, важные и усатые швабские герцоги или графы, носящие имена вроде Эберхардта Всеми-Любимого или Ульриха Свирепого; и Неккар ласково обтекал заросшие ивами острова. Все было пронизано ощущением надежности и покоя, все укрепляло доверие к настоящему и давало надежду на будущее.

По субботам мы с Конрадином садились в поезд и уезжали из города на выходные. Ночевали в какой-нибудь старой гостинице, где всегда были дешевые чистые номера, замечательная еда и отменные местные вина. Иногда мы отправлялись в Шварцвальд и бродили по темным лесам, где пахло грибами, и древесная смола отливала янтарным блеском, и в речках плескалась форель. Иногда мы поднимались на вершину горы, откуда уже можно было увидеть долину быстротекущего Рейна, и сине-сиреневые Вогезы, и шпиль Страсбургского собора. Неккар искушал нас

легким бризом, гонцом из Италии,

и тополями на берегах нежно любимой реки,

и Дунай тихо нес свои воды вдоль

деревьев, наряженных белым цветеньем

в буйной зелени темной листвы.

Иногда мы выбирались в Хегау, где семь потухших вулканов, или на Боденское озеро, самое сказочное из озер. Однажды посетили Гогенштауфен, Тек и Хоэнфельс. От последнего не осталось и камня на камне, ни единой тропинки, обозначавшей дорогу, по которой крестоносцы выходили в поход на Византию и Иерусалим. Неподалеку располагался Тюбинген, где Гёльдерлин-Гиперион, наш любимый поэт, провел тридцать шесть лет своей жизни, погружаясь в безумие, entrückt von den Göttern, вознесенный богами в сияющие небеса. Глядя на башню, на дом Гёльдерлина, на его нежную тюрьму, мы читали вслух наше любимое стихотворение:

В желтых цветах висит,

Пестрея шиповником,

В озере берег.

И милый лебедь,

Пьян поцелуем,

Голову клонит

В священно-трезвую воду.

Горе мне, горе, где же найду я

Горькой зимою цвет? Где найду

Солнечный луч

И тени земли?

Стены стоят

Хладны и немы.

Стонет ветер,

И дребезжат флюгера[20].

Глава 7

Так шли дни и месяцы, и ничто не омрачало нашу дружбу. Снаружи, из-за пределов нашего магического круга, доходили какие-то слухи о политических беспорядках, но очаг этих волнений был далеко – в Берлине, откуда поступали тревожные сообщения о стычках между нацистами и коммунистами. Штутгарт вроде бы оставался таким же спокойным и здравомыслящим, как всегда. Да, у нас тоже случались отдельные мелкие инциденты: на стенах малевали свастику, кто-то напал на еврея на улице, избили нескольких коммунистов, – но в целом жизнь шла как обычно. Höhenrestaurants[21], оперный театр и летние уличные кафе были битком. Стояла жара, созревал виноград, яблони гнулись под тяжестью спелых плодов. Люди строили планы на отпуск; мои родители собирались в Швейцарию, и Конрадин сказал мне, что поедет с родителями на Сицилию. Нам казалось, что не о чем беспокоиться. Политика представлялась занятием взрослых; нам хватало своих забот. Нас волновали вопросы вселенских масштабов, нам надо было понять, как прожить жизнь максимально насыщенно, ярко и полно, доискаться до ее смысла, уяснить для себя предназначение человека и его место в необъятном, пугающем мироздании. Для нас это было действительно важно, гораздо важнее, чем какие-то эфемерные и нелепые политические фигуры вроде Гитлера и Муссолини.

Но потом произошло нечто такое, что потрясло нас обоих и произвело совершенно убийственное впечатление на меня.

До того случая я не особенно задумывался о богословских вопросах и принимал за данность существование некоего всемогущего и всемилостивого Господа Бога, создателя Вселенной. Отец никогда не говорил со мной о религии, полагая, что я волен сам выбирать, во что верить. Однажды я случайно подслушал, как он говорил маме, что, несмотря на отсутствие убедительных доказательств, он верит, что существовал исторический Иисус – еврейский учитель морали, человек большой мудрости и доброты, пророк вроде Иеремии или Иезекииля, – но, хоть убей, не понимает, как кто-то может всерьез полагать этого Иисуса «сыном Божьим». Папа считал возмутительным богохульством саму идею, что всемогущий и всеблагой Бог, этот Всевышний «Отец», безучастно взирает с небес на страдания Его сына, умирающего на кресте долгой мучительной смертью, и не делает ничего, чтобы помочь своему ребенку, в то время как любой смертный отец наверняка бы предпринял хоть что-нибудь.

И все-таки, хотя папа не верил в божественное происхождение Иисуса Христа, мне кажется, он был скорее агностиком, чем атеистом, и, если бы мне захотелось принять христианство, он бы не стал возражать – как не стал бы возражать, если бы я вдруг решил податься в буддисты. С другой стороны, я уверен, что он попытался бы отговорить меня стать монахом любого вероисповедания, потому что считал монастырскую жизнь, посвященную созерцанию и размышлению, бессмысленной и бесполезной.

Что касается мамы, у нее в голове была полная каша, но она совершенно от этого не страдала. Ходила в синагогу на Йом Кипур, День искупления, и пела Stille Nacht, Heilige Nacht[22] на Рождество. Давала деньги евреям на помощь польским еврейским детям и христианам – на обращение евреев в христианство. Когда я был совсем маленьким, она научила меня нескольким незамысловатым молитвам, в которых я просил Боженьку помочь мне быть добрым по отношению к папе, маме и нашей кошке. На этом мое религиозное образование завершилось. Мама, как и отец, вроде бы и не нуждалась в религии, но она была трудолюбивой, доброй и щедрой, и они с папой нисколько не сомневались, что их сын непременно последует их примеру. Я рос среди иудеев и христиан, предоставленный сам себе, со своими представлениями о Боге, не особенно истово верил, но и не то чтобы всерьез сомневался в существовании некоей благожелательной верховной сущности, пребывающей во всем мироздании, как не сомневался и в том, что наш мир – уникальный центр Вселенной и все мы – и евреи, и неевреи – возлюбленные Божьи дети.

Так вот, у нас были соседи, герр и фрау Бауэр. У них были две дочки, четырех и семи лет, и сын двенадцати лет. Я сам с ними почти не общался, просто знал их в лицо – мне было неинтересно играть с такими маленькими соседскими ребятишками, – но я не раз наблюдал, и притом не без зависти, как Бауэры шумно возились в саду, дети вместе с родителями. Я хорошо помню, как герр Бауэр раскачивал на садовых качелях одну из своих дочерей, все выше и выше, и ее белое платье и рыжие волосы напоминали горящую свечу, мелькавшую среди свежей весенней листвы на яблонях.

Однажды вечером, когда родителей не было дома, а служанка ушла по каким-то делам, их деревянный дом вспыхнул и сгорел так беспощадно стремительно, что к прибытию пожарных все трое детей уже были мертвы. Я не видел пожар, не слышал криков служанки и матери. Я узнал обо всем лишь на следующий день, когда увидел почерневшие стены, сожженные куклы и обугленные веревки бывших качелей, свисавшие, точно змеи, со сморщенного опаленного дерева.

Я был потрясен, как никогда прежде. Я слышал о землетрясениях, в которых гибли тысячи людей, о потоках горящей лавы, выжигавшей деревни, об океанах, поглощавших целые острова. Я читал о миллионе людей, утонувших в реке Хуанхэ, о двух миллионах, утонувших в Янцзы. Я знал, что в битве при Вердене погиб миллион солдат. Но это были всего лишь абстракции: цифры, статистика, информационные сводки. Ты не болеешь душой за отвлеченные миллионы.

Но этих трех детей я знал лично, я их видел своими глазами – тут все было иначе. Что они сделали, чем провинились? Чем их несчастные мать и отец заслужили такое ужасное наказание?

Мне представлялось, что этому есть всего два объяснения. Либо Бога не существует вообще, либо он существует – чудовищный, если всесильный, и совершенно бессмысленный, если все-таки не всесильный. Так я в одночасье утратил веру в благую разумную сущность, хранящую мироздание.

Все это я высказал моему другу, постоянно сбиваясь с мысли в страстном, отчаянном всплеске эмоций. Конрадин, воспитанный в строгой протестантской вере, не хотел признавать мои доводы, которые на тот момент казались мне единственно возможным логическим заключением: Бога нет, а если он есть, то его не заботит людская судьба, и, стало быть, он такой же бессмысленный и бесполезный, как любой языческий божок. Конрадин согласился, что случившееся ужасно и что у него нет этому объяснения. Но он упорно меня убеждал, что объяснение наверняка существует, просто мы еще слишком юные и неопытные, чтобы найти его самостоятельно. Подобные катастрофы случаются повсеместно, на протяжении тысячелетий, и люди гораздо мудрее нас – простые священнослужители и даже епископы и святые – размышляли об этом и нашли объяснение. И нам надо смиренно принять их верховную мудрость.

Я отвергал все его рассуждения, я с жаром доказывал, что мне не нужна никакая великая мудрость этих старых шарлатанов, потому что ничто, абсолютно ничто не объясняет и не оправдывает всемогущего Бога, который спокойно взирает с небес, как две маленькие девочки и один маленький мальчик сгорают заживо.

– Ты не видишь, как они горят? – кричал я в отчаянии. – Ты не слышишь их криков? И ты пытаешься оправдать этот ужас, потому что боишься жить без своего драгоценного Бога. Зачем мне такой Бог, зачем тебе такой Бог, совершенно безжалостный и бессильный?! Бог, сидящий на облачке и глядящий сквозь пальцы на холеру и малярию, на голод и войны?

Конрадин сказал, что у него самого нет никакого рационального объяснения, но решил спросить у своего пастора и через несколько дней пришел обнадеженный. Все, что я ему наговорил, суть излияния незрелого и неокрепшего школярского ума, и ему, Конрадину, было велено не слушать подобные богохульные речи. Пастор все ему разъяснил, в полной мере.

Но либо пастор объяснял недостаточно четко, либо сам Конрадин не понял объяснений: в его пересказе все это звучало уже совсем сбивчиво и туманно. Он много говорил о зле, о том, что зло необходимо, чтобы мы выше ценили добро, как нет красоты без уродства, так и без зла нет добра, но ему не удалось меня убедить, и наша дискуссия зашла в тупик.

Так совпало, что именно в это время я впервые прочел о световых годах, галактиках и туманностях, о звездах в тысячи раз больше нашего Солнца, о миллионах и миллиардах звезд, о планетах в тысячи раз крупнее Марса, Венеры, Юпитера или Сатурна. Впервые я очень отчетливо осознал, что я всего лишь пылинка в масштабах Вселенной и наша планета Земля – мелкий камушек на необъятном пляже, усыпанном миллионами таких же камней. Это открытие лишь укрепило мою убежденность, что Бога нет, – как бы он смог уделить внимание стольким небесным телам?! Размышления о бесконечной Вселенной вкупе с потрясением от гибели соседских детей сначала повергли меня в безысходное отчаяние, а потом разбудили во мне любопытство. Теперь главный вопрос бытия заключался не в том, что есть жизнь, а в том, как отдельному человеку распорядиться этой ничего не стоящей, но в то же время невероятно ценной жизнью. Как прожить свою жизнь? Для чего? Исключительно ради собственного блага? Ради блага всего человечества? Как максимально использовать свои, в сущности, ограниченные возможности?

Все это мы обсуждали почти ежедневно, неспешно гуляя по улицам Штутгарта, часто глядя на небо, на Бетельгейзе и Альдебаран, которые тоже глядели на нас с расстояния в миллионы световых лет своими сверкающими, льдисто-голубыми, насмешливыми змеиными глазами.

Мы обсуждали и много чего другого. У нас были и более приземленные интересы, и эти мирские вопросы казались гораздо важнее, чем неизбежная гибель Земли, до которой еще миллионы лет, и чем наша собственная смерть, чья перспектива казалась тогда еще более отдаленной. У нас было столько общих увлечений: книги, поэзия, приобщение к искусству, постимпрессионизм и экспрессионизм, драматический театр и опера.

И мы говорили о девушках. По сегодняшним стандартам подростковой акселерации наш подход был предельно наивен. Девушки представлялись нам некими высшими существами сказочной чистоты, которыми следовало восхищаться, как трубадуры восхищались прекрасными дамами, с трепетным рыцарским пылом и обожанием издалека.

У меня было мало знакомых девушек. Дома я изредка виделся с двумя молоденькими кузинами, совершенно унылыми отроковицами, ничуть не похожими на Андромеду или Антигону. Одну из них я запомнил лишь потому, что она постоянно объедалась шоколадными тортами, вторую – потому что в моем присутствии у нее, кажется, пропадал голос. Конрадину повезло больше. Он хотя бы знал девушек с волнующими именами: графиня фон Платов, баронесса фон Хенкель Доннерсмарк и даже Жанна де Монморанси, которая, как он признался мне по секрету, не раз ему снилась.

В школе о девушках не говорили. По крайней мере, такое впечатление складывалось у меня с Конрадином, хотя, возможно, мы просто не знали, что творится в среде одноклассников, потому что мы с ним, как и «бомонд», держались особняком. Но даже теперь, вспоминая то давнее время, я по-прежнему убежден, что большинство тогдашних мальчишек – даже те, кто любил похваляться своими амурными похождениями, – на самом деле побаивались девчонок. Тогда у нас еще не было телевидения, чтобы привнести сексуальное просвещение в каждый дом.

Я вовсе не сетую на упадок нынешних нравов, я лишь вспоминаю о нашей юношеской невинности как об одном из аспектов тогдашней мальчишеской жизни. Я просто перечисляю наши главные интересы, радости и печали, и волновавшие нас проблемы, чтобы было понятнее, чем мы жили, о чем мечтали и к чему стремились.

Все наши проблемы мы старались решать в одиночку, своими силами, без помощи взрослых. Нам даже в голову не приходило обратиться к родителям за советом. Мы были убеждены, что они существуют отдельно, в каком-то совсем другом мире, они нас не поймут и уж точно не воспримут всерьез. Мы с Конрадином почти и не говорили о наших родителях; они казались далекими, как космические туманности, слишком взрослыми, слишком консервативными, застывшими в своих давно сформированных убеждениях. Конрадин знал, что мой отец – врач, я знал, что его отец служил послом в Турции и Бразилии, а остальное нам было не очень-то интересно, чем, наверное, и объяснялось, почему мы с ним никогда не бывали друг у друга в гостях. Все наши дискуссии происходили во время прогулок по городу, или на лавочках в парке, или под арками зданий, когда надо было укрыться от дождя.

Но однажды, когда мы стояли перед моим домом, готовясь прощаться, мне вдруг пришло в голову, что Конрадин еще ни разу не видел мою комнату, мои книги, мои коллекции, и я выпалил на одном дыхании:

– Зайдешь ко мне в гости?

Он на секунду замялся – не ожидал приглашения, – но пошел следом за мной.

Глава 8

Дом моих родителей, скромная вилла из местного камня, с небольшим садом, яблоневым и вишневым, располагался в квартале, который тамошние жители называли штутгартскими Höhenlage[23]. В этом районе селилась зажиточная и богатая буржуазия одного из самых красивых и процветающих городов Германии – в окружении холмов и виноградников, в долине настолько узкой, что лишь немногие улицы пролегали по ровной земле; большинство улочек начинало взбираться по склонам холмов, сразу как только сворачиваешь с Кёнигштрассе, главной улицы Штутгарта. С холмов открывался чудесный вид: тысячи особняков, старые и новые Schloss[24], Stiftskirche[25], оперный театр, музеи и парки. Höhenrestaurants[26] были повсюду, с большими открытыми террасами, где жители Штутгарта предпочитали сидеть жаркими летними вечерами, попивая неккарские или рейнские вина и поглощая еду в неимоверных количествах: телятину с картофельным салатом, Schnitzel Holstein[27], Bodenseefelchen[28], форель из Шварцвальда, горячие кровяные колбаски с Sauerkraut[29], Rehrücken[30] с Preiselbeeren[31], турнедо под беарнским соусом и бог знает что там еще. И под конец – непременно десерты, огромный выбор тортов и пирожных со взбитыми сливками сверху. Если кто-то из едоков все-таки удосуживался оторваться от трапезы, он видел сады и лавровые деревья, а за ними – леса, растянувшиеся на многие километры, и Неккар, неспешно текущий мимо скал, виноградников и тополей, мимо замков и древних германских городов, к самому Гейдельбергу, Рейну и Северному морю. С наступлением темноты вид становился таким же волшебным, как если смотреть на Флоренцию из Фьезоле: все сверкает огнями, жаркий воздух напоен благоуханием жасмина и сирени, отовсюду доносятся голоса, песни и смех довольных горожан, сонных от переедания или, наоборот, возбужденных от выпитого вина.

Улицы изнемогавшего от жары города носили громкие имена, напоминавшие швабам об их богатом культурном наследии: Гёльдерлин, Шиллер, Мёрике, Уланд, Виланд, Гегель, Шеллинг, Давид Фридрих Штраус, Гессе, – укрепляя их убежденность, что за пределами Вюртемберга не существует достойной жизни и что никакие баварцы, саксонцы и уж тем более пруссаки не сравнятся со славными швабами. И эта гордость была обоснованной. В нашем городе с населением меньше полумиллиона были великолепная опера, прекрасные театры, замечательные музеи с богатейшими коллекциями – и более полная и интересная жизнь, чем в Манчестере или Бирмингеме, в Бордо или Тулузе. Штутгарт оставался столицей даже без короля, стоял в окружении маленьких процветающих городков и замков с такими названиями, как Сан-Суси и Монрепо; неподалеку располагались замки Гогенштауфен, Тек и Гогенцоллерн; и Шварцвальд, Черный лес, и Боденское озеро, и монастыри в Маульбронне и Бойроне, и барочные церкви в Цвифальтене, Нересхайме и Бирнау.

Глава 9

Из нашего дома виднелись только сады и рыжие черепичные крыши особняков, чьи владельцы, гораздо богаче нас, могли позволить себе роскошные виды из окон, но мой отец был настроен решительно и нисколько не сомневался, что когда-нибудь мы встанем вровень с патрицианскими семьями. А пока нам приходилось довольствоваться скромным домом с центральным отоплением, четырьмя спальнями, столовой, зимним садом и большой комнатой с отдельным входом, где папа принимал пациентов.

Моя комната располагалась на втором этаже, и я обставил ее в соответствии с собственным вкусом. На стенах висели немногочисленные репродукции: «Мальчик в красном жилете» Сезанна, несколько японских гравюр и «Подсолнухи» Ван Гога. Книги на полках: немецкая классика, Шиллер, Клейст, Гёте, Гёльдерлин, разумеется, «наше все» Уильям Шекспир, а также Рильке, Демель и Георге. Моя коллекция французских авторов включала Бодлера, Бальзака, Флобера и Стендаля; из русских – полные собрания сочинений Достоевского, Толстого и Гоголя. В углу, в застекленном шкафу, хранились мои коллекции: монеты, розово-красные кораллы, гелиотроп и агат, топаз, гранат, малахит, кусок лавы из Геркуланума, львиный клык, тигриный коготь, кусочек тюленьей кожи, древнеримская фибула, два осколка римского стекла (стянутые из музея), осколок римской черепицы с надписью LEG XI и коренной зуб слона.

Это был мой мир, в котором я чувствовал себя защищенным. Я был уверен, что он незыблем и вечен. Да, я не мог проследить свою родословную до времен Барбароссы – никто из евреев такого не сможет. Но я знал, что Шварцы жили в Штутгарте как минимум две сотни лет и, скорее всего, даже дольше. Однако доподлинно ничего не известно. Никаких записей не осталось. Неизвестно, откуда пришли мои предки в германские земли: из Киева или Вильнюса, Толедо или Вальядолида? В каких заброшенных безымянных могилах между Иерусалимом и Римом, Византией и Кёльном гниют ныне их кости? Можно ли с полной уверенностью утверждать, что наш род не древнее Хоэнфельсов? Не то чтобы меня волновали все эти вопросы. Они представлялись такими же неактуальными, как песни Давида царю Саулу. Тогда я знал только одно: это моя страна, мой дом, без начала и без конца, и быть евреем, по сути, не более примечательно, чем родиться черноволосым или рыжеволосым. В первую очередь мы были швабами, потом – немцами и только потом – евреями. Как еще я мог себя ощущать? Как еще мог себя ощущать мой отец? Или дед моего отца? Мы были не бедными Pollacken[32], спасавшимися от преследований царя. Разумеется, мы не могли и не стали бы отрицать свое «еврейское происхождение», точно так же как не стали бы отрицать, что мой дядя Генрих, которого мы не видели уже десять лет, был членом нашей семьи. Но это «еврейское происхождение» проявлялось лишь в том, что единожды в год, на День искупления, мама ходила в синагогу, а отец не курил и не ездил по городу. Не потому, что был строгим приверженцем иудаизма, а потому, что ему не хотелось задевать чувства верующих.

Я до сих пор помню яростную дискуссию между отцом и одним сионистом, который пришел собирать деньги для Израиля. Отец на дух не выносил сионизм. Сама идея казалась ему совершенно безумной. Заявлять права на Палестину по прошествии двух тысяч лет представлялось ему столь же нелепым, как если бы итальянцы вдруг заявили права на Германию на том основании, что когда-то она находилась под властью Древнего Рима. Это все приведет к бесконечному кровопролитию, и евреям придется сражаться с целым арабским миром. И что за дело ему, коренному штутгартцу, до Иерусалима?

Когда сионист упомянул Гитлера и спросил у отца, неужели его не страшит происходящее в стране, отец ответил:

– Ни в коей мере. Я знаю мою Германию. Это временная болезнь вроде кори. Все пройдет, как только поправится экономическая ситуация. Вы всерьез полагаете, что соотечественники Гёте и Шиллера, Канта и Бетховена купятся на эту чушь? Как вы смеете оскорблять память двенадцати тысяч евреев, отдавших жизнь за нашу страну? Für unsere Heimat?[33]

Когда тот сионист назвал папу «типичным ассимилянтом», папа гордо ответил:

– Да, я ассимилянт. А чем это плохо? Я здесь родился, я не мыслю себя без Германии. Я бы выступил за полную ассимиляцию евреев, если бы был абсолютно уверен, что она принесет пользу Германии, но у меня есть сомнения. Я убежден, что евреи, сохраняя свою автономию, выступают катализатором, обогащающим и удобряющим почву немецкой культуры, как это было всегда.

Тут сионист возмущенно вскочил. Его душа больше не вынесла. Он постучал указательным пальцем по лбу, выкрикнул: «Совсем meschugge[34]», собрал свои брошюрки и ретировался, продолжая стучать себя пальцем по лбу.

Я ни разу не видел отца, тихого, миролюбивого человека, в таком бешенстве. Для него тот сионист был предателем Германии, страны, за которую папа, дважды раненный в Первую мировую войну, без малейших сомнений сразился бы снова.

Глава 10

Я хорошо понимал (и до сих пор понимаю) отца. Как человек, живший в двадцатом веке, мог всерьез верить в дьявола и огненный ад? Или в злых духов? Зачем ему было менять Рейн и Мозель, Неккар и Майн на скудные воды реки Иордан? Нацизм представлялся ему временной кожной болезнью на здоровом теле, досадной экземой, которая запросто лечится парой уколов: пусть пациент соблюдает покой, и природа возьмет свое – все пройдет. С чего ему было тревожиться? Он был известным врачом, уважаемым и евреями, и неевреями. В день рождения, в сорок пять лет, его пришла поздравлять делегация видных гражданских чиновников во главе с мэром. Stuttgarter Zeitung[35] опубликовала его фотографию. Благодарные пациенты из неевреев спели ему Eine Kleine Nachtmusik[36]. И у него был надежный оберег. Железный крест первой степени, который висел на стене у него над кроватью вместе с его офицерской саблей и картиной с изображением дома Гёте в Веймаре.

Глава 11

Маме, женщине деятельной, никогда не сидевшей без дела, было недосуг размышлять о нацистах, коммунистах и всех прочих малоприятных личностях. Уж если у папы не было ни малейших сомнений в том, что он немец, то у нее и подавно. Ей просто не приходило в голову, что кто-то в здравом уме мог усомниться в ее праве жить и умереть в этой стране. Она родилась в Нюрнберге, где родился и ее отец, уважаемый в городе адвокат, и до сих пор говорила по-немецки с франконским акцентом (Gäbelche – вилочка, вместо Gäbele и Wägelche – вагончик, вместо Wägele). Раз в неделю мама встречалась с подругами, в основном женами врачей, банкиров и адвокатов: они ели домашние шоколадные торты mit Schlagsahne[37], пили нескончаемый кофе mit Schlagsahne и говорили о слугах, о семейных делах и спектаклях, которые посмотрели недавно. Раз в две недели она непременно ходила в оперу, раз в месяц – в драмтеатр. У нее почти не оставалось времени на чтение, но она периодически заходила ко мне в комнату, жадно рассматривала мои книги, брала с полки одну или две, смахивала с них пыль и возвращала на место. Потом спрашивала у меня, как дела в школе, на что я всегда отвечал недовольным голосом, что у меня все хорошо, и она уходила, забирая носки, которым требовалась починка, или туфли, нуждавшиеся в ремонте. Иногда она клала руку мне на плечо, нервно и как бы не очень уверенно, но это случалось все реже и реже. Видимо, она чувствовала мое внутреннее сопротивление даже столь малому проявлению материнской любви. Только когда я болел, я был рад ее обществу и с благодарностью сдавался на милость ее робкой нежности.

Глава 12

Я думаю, мои родители были красивой парой. Отец с его высоким лбом, седеющими волосами и аккуратно подстриженными усами был видным мужчиной и внешне настолько не походил на еврея, что однажды случайный попутчик в поезде, убежденный нацист из штурмового отряда, предложил ему вступить в национал-социалистическую партию. И даже я, сын своей матери, не мог не заметить, что мама, обычно скромно одетая и не гнавшаяся за модой, была очень красивой женщиной. Я никогда не забуду тот вечер, когда мама вошла ко мне в детскую, чтобы поцеловать перед сном. Мне тогда было лет шесть или семь. Она нарядилась для бала, и я даже не сразу ее узнал. Сначала мне показалось, что это какая-то незнакомая тетя. Я схватил ее за руку и не хотел отпускать. Я расплакался в голос, что ее очень расстроило. Не знаю, поняла она тогда или нет, что я плакал не потому, что капризничал или болел, а потому, что впервые увидел маму не в приложении ко мне (ее ребенку, которому, как мне казалось, она принадлежит безраздельно), а как совершенно отдельное, невероятно красивое существо, у которого есть своя жизнь, без меня.

Мы с Конрадином вошли к нам в дом, и я сразу повел его к лестнице, собираясь пойти прямиком в мою комнату и не знакомить Конрадина с мамой. Я даже не знал, почему не хотел их знакомить, почему я пытался провести Конрадина тайком, но теперь понимаю, в чем было дело. Мне почему-то казалось, что он принадлежит только мне, и не хотелось делить его с кем-то еще. И может быть – даже теперь мои щеки горят от стыда, – мне казалось, что мои родители недостаточно «благородны». Я никогда их не стыдился – наоборот, я всегда ими гордился – и теперь с ужасом осознал, что из-за Конрадина повел себя как отвратительный мелкий сноб. На секунду я почти возненавидел своего друга, потому что из-за него превратился в мерзавца. В его присутствии я гнушался родителей, по сути, я их предавал, а значит, предавал и себя самого. Но когда мы уже подходили к лестнице, меня окликнула мама. Наверное, услышала мои шаги. Скрыться было уже невозможно. Я должен был их представить друг другу.

Я провел Конрадина в гостиную, застеленную персидским ковром, просторную комнату с массивной дубовой мебелью, расписными мейсенскими тарелками и бокалами синего и лилового стекла на комоде. Мама сидела под каучуковым деревом в зимнем саду, штопала носок и как будто ни капельки не удивилась, увидев, что я не один. Я сказал:

– Мама, это Конрадин фон Хоэнфельс.

Она улыбнулась и подала ему руку, которую он поцеловал. Она задала ему несколько вопросов, по большей части – о школе, о планах на будущее, об университете, куда он собирается поступать, и сказала, что ей очень приятно видеть его в нашем доме. Она вела себя именно так, как мне бы хотелось, и сразу было понятно, что Конрадину она понравилась. Потом мы поднялись в мою комнату, и я показал ему свои сокровища: книги, монеты, древнеримскую фибулу и осколок римской черепицы с надписью LEG XI.

Внезапно из коридора донеслись шаги, и ко мне в комнату вошел папа, впервые за несколько месяцев. Я не успел их представить друг другу; папа щелкнул каблуками, встал очень прямо, чуть ли не по стойке смирно, протянул руку и сказал:

– Gestatten[38]. Доктор Шварц, к вашим услугам.

Конрадин пожал ему руку, слегка поклонился, но ничего не сказал.

– Для меня это большая честь, господин граф, – сказал папа, – принимать в своем доме потомка столь славного рода. Я не имел чести знать вашего уважаемого отца, но я знал многих его друзей, в частности барона фон Клумпфа, который командовал вторым эскадроном 1-го Уланского полка, Риттера фон Тромпеда из гусарского эскадрона и Гриммельсгаузена, также известного как Бауц. Ваш отец наверняка вам рассказывал о Бауце, который был близким другом кронпринца? Вот, к примеру, однажды – так мне рассказывал Бауц – его императорское высочество, чей штаб тогда располагался в Шарлеруа, вызвал его и сказал: «Бауц, милый друг, сделайте мне одолжение. Гретель, моя шимпанзе, так и ходит в девицах и отчаянно хочет замуж. Надо бы подыскать жениха. Хочу устроить ей свадьбу, созвать гостей. Берите машину, поезжайте в Германию и найдите мне здорового, привлекательного самца». Бауц щелкает каблуками, отдает честь и говорит: «Jawohl[39], ваше императорское высочество». Потом садится в «даймлер» кронпринца и едет на поиски по зоопаркам всей Германии. И две недели спустя возвращается с огромным самцом шимпанзе по имени Георг Пятый. Была пышная свадьба, все упились шампанским, и Бауц получил Ritterkreuz[40] с дубовыми листьями. А вот еще презабавная история. Однажды Бауц сидел рядом с гауптманом Брандтом, который в гражданской жизни был страховым агентом, но всегда пытался быть plus royaliste que le roi[41], как вдруг… – Отец продолжал говорить без умолку, пока не вспомнил, что его ждут пациенты. Он снова щелкнул каблуками. – Надеюсь, господин граф, теперь мы будем иметь удовольствие видеть вас у себя постоянно. Кланяйтесь от меня вашему уважаемому отцу. – Сияя от гордости и удовольствия, он кивнул мне, давая понять, что он мною доволен, и вышел из комнаты.

Я сидел оглушенный, онемевший от ужаса и стыда. Что это было? Зачем он так сделал? Никогда прежде мой папа не вел себя так возмутительно. Никогда прежде не упоминал о Тромпеде и кошмарном Бауце. И эта скабрезная история с шимпанзе! Может, он все это выдумал, чтобы произвести впечатление на Конрадина, точно так же как я, только более деликатно, пытался произвести на него впечатление? Может, он тоже пал жертвой благородного великолепия Хоэнфельсов? А как он щелкнул каблуками! И перед кем?! Перед мальчишкой! Школяром!

Уже во второй раз в течение одного часа я почти возненавидел своего ни в чем не повинного друга, превратившего моего папу (одним только своим присутствием) в карикатуру на себя настоящего. Я всегда восхищался отцом, всегда относился к нему с уважением. У него были все качества, которых так не хватало мне: здравомыслие, смелость, общительность, – он легко заводил друзей и работал ответственно, самоотверженно, не щадя себя. Да, со мной он был сдержан и не проявлял теплых отцовских чувств, видимо просто не зная, как их проявить, но я знал, что он меня любит и даже мною гордится. И вот сейчас он своими руками разрушил тот образ, который всегда оставался для меня недостижимым идеалом. Впервые в жизни мне было стыдно за собственного отца. Как смешно и нелепо он выглядел, как угодливо он распинался перед Конрадином! Мой отец, человек, которого Конрадин должен был уважать! Теперь эта кошмарная сцена – как он щелкает каблуками, отдает честь, «Gestatten, Herr Graf[42]» – навсегда заслонит прежний образ героя-отца. Для меня он уже никогда не будет прежним, я уже никогда не смогу не испытывать горечи и стыда, глядя папе в глаза; стыда за него и за себя тоже, потому что мне будет стыдно за собственный стыд.

Меня била дрожь, я с трудом сдерживал слезы. У меня было только одно желание: никогда больше не видеть Конрадина. Но он, кажется, понимал, что творилось в моей душе, и сосредоточенно разглядывал книги на полках. Только это меня и спасло. Если бы он тогда посмотрел на меня, если бы попытался со мной заговорить или, хуже того, попытался бы меня утешить, ко мне прикоснуться, я бы точно его ударил. Он оскорбил моего отца и выставил меня снобом, который заслуживал этого унижения. Но он инстинктивно повел себя правильно. Дал мне время прийти в себя. И когда минут через пять он обернулся ко мне с улыбкой, я сумел улыбнуться в ответ, хоть и сквозь слезы.

Через два дня он снова пришел ко мне в гости. Не дожидаясь особого приглашения, он повесил пальто в прихожей и – словно всю жизнь только это и делал – пошел прямиком в гостиную, чтобы поздороваться с моей мамой. Она его встретила точно так же, как в первый раз: спокойно и дружелюбно, почти не отрываясь от своих дел, – словно он был не гостем, а еще одним сыном. Она угостила нас кофе с Streusselkuchen[43], и с тех пор он стал бывать у нас регулярно, три-четыре раза в неделю. Было сразу понятно, что ему нравится у нас дома, и только страх, что отец снова пустится в воспоминания о Бауце, портил мне все удовольствие. Но отец вроде бы успокоился; он постепенно привык к присутствию Конрадина и в конце концов перестал обращаться к нему «господин граф» и стал звать просто по имени.

Глава 13

Мой друг часто бывал у меня, и я ждал, что он тоже пригласит меня в гости, но шли дни, шли недели, а приглашение так и не поступило. Когда я провожал его до дома после уроков, мы всегда останавливались снаружи у кованых решетчатых ворот, увенчанных двумя грифонами, державшими щиты с гербом Хоэнфельсов. Конрадин прощался со мной, открывал тяжелую створку ворот и шел к дому по мощеной дорожке, обсаженной с обеих сторон кустами душистого олеандра. Он стучал в дверь, та бесшумно открывалась, и он исчезал за ней, словно навечно. Иногда я уходил сразу, иногда ждал пару минут, глядя сквозь прутья решетки на закрытую дверь и надеясь, что Сезам вновь откроется, Конрадин выйдет наружу и позовет меня в дом. Но он ни разу не вышел, запретная дверь оставалась закрытой, такая же грозная и неприступная, как два грифона, глядевшие на меня сверху. Их острые когти и раздвоенные языки напоминали безжалостные серпы, готовые вырезать из груди мое сердце. Каждый день я подвергался все той же пытке отчуждением и недопущением, с каждым днем этот дом, где хранился ключ к нашей дружбе, становился все более таинственным и желанным. В воображении мне рисовались несметные сокровища: знамена поверженных врагов, мечи крестоносцев, рыцарские доспехи, лампы, когда-то светившие в Исфахане и Тегеране, парчовые ткани из Самарканда и Византии. Но барьеры, что отделяли меня от Конрадина, оставались незыблемыми. Я этого не понимал. Мне казалось немыслимым, что мой друг – такой внимательный, чуткий, всегда старавшийся не задеть моих чувств, всегда с пониманием относившийся к моей запальчивости, переходящей в почти агрессивную злость, если он не соглашался с моим Weltanschauung[44], – попросту забывал пригласить меня в гости. Слишком гордый, чтобы спросить его прямо, я тревожился, мучился подозрениями, и желание проникнуть в твердыню Хоэнфельсов превращалось в навязчивую идею.

Но однажды, когда я уже собрался уходить, он неожиданно обернулся ко мне и сказал:

– Хочешь зайти ко мне в гости? Ты ведь еще у меня не бывал.

Не успел я ответить, как он толкнул створку ворот, грифоны почтительно отступили, по-прежнему грозные и сердитые, но сейчас абсолютно бессильные, и их хищные крылья встопорщились понапрасну.

Я испугался, потому что был не готов. Мечта исполнилась так неожиданно и внезапно, что в первый миг мне захотелось сбежать. Как можно было предстать перед его родителями в таком виде: в нечищеных ботинках, с сомнительной свежести воротником?! Как можно было показаться его матери, которую я видел однажды, издалека, темную тень на фоне розовых магнолий; ее кожа была не белой, как у моей мамы, а смуглой, оливковой. Глаза с миндалевидным разрезом. В правой руке – белый зонтик от солнца, который она крутила, как огненное колесо. Но теперь у меня не было выбора. Стараясь унять дрожь, я пошел следом за Конрадином. Все произошло именно так, как происходило и раньше – и в моих мечтах, и наяву: он негромко постучал в дверь; послушная его приказу, она бесшумно открылась, впуская нас в дом.

В первый миг мне показалось, что мы очутились в полной темноте. Но постепенно глаза привыкли к полумраку, и я разглядел большую прихожую с охотничьими трофеями на стенах: огромные оленьи рога, голова зубра, кремово-белые бивни слона, чья оправленная в серебро нога служила корзиной для зонтов. Я повесил пальто на вешалку, положил сумку на стул. В прихожую вышел слуга и поклонился Конрадину.

– Der Kaffee ist serviert, Herr Graf[45], – сказал он.

Конрадин кивнул и повел меня к темной дубовой лестнице. Мы миновали второй этаж, я мельком увидел закрытые двери, обшитые дубовыми панелями стены, картину с изображением медвежьей охоты, еще одну – с битвой оленей, портрет последнего короля и пейзаж с замком, похожим одновременно на Гогенцоллерн и Нойшванштайн. Мы поднялись еще выше, на третий этаж, и прошли по коридору, где тоже висели картины: «Мартин Лютер перед Карлом V», «Вход крестоносцев в Иерусалим», «Барбаросса спит под горой Кифхойзер» с бородой, проросшей сквозь мраморный стол. Одна из дверей была открыта; проходя мимо, я невольно заглянул в комнату и увидел женскую спальню с изящным туалетным столиком, на котором стояли флаконы духов и были разбросаны черепаховые гребни, отделанные серебром. Стояли там и фотографии в серебряных рамках, в основном – фотопортреты военных, один из которых выглядел в точности как Адольф Гитлер, что меня напугало и потрясло. Но у меня не было времени приглядеться получше, и я сразу подумал, что наверняка обознался, потому что с чего бы вдруг в доме у Хоэнфельсов стояла фотография Гитлера?

Наконец Конрадин распахнул дверь, и мы вошли в его комнату, очень похожую на мою собственную, только гораздо просторнее. Из окна открывался чудесный вид на ухоженный сад с фонтаном, крошечным дорическим храмом и статуей какой-то богини, заросшей желтым лишайником. Конрадин бросился к застекленному шкафу и с горячностью, выдававшей его нетерпение – сразу было понятно, что он долго ждал этого случая, его глаза горели предвкушением моего восхищения и зависти, – выложил передо мною свои сокровища. Древнегреческие монеты: коринфского пегаса, Минотавра из Кносса, монеты из Лампсака, Агригенты, Сегесты и Селинунта. Но это было еще не все; вслед за монетами появились другие сокровища, ценнее любого из экземпляров моих коллекций. Статуэтка богини из Джелы на Сицилии, крошечная бутылочка с Кипра, цветом и формой напоминающая апельсин с геометрическим орнаментом, фигурка из Танагры – девушка в хитоне и соломенной шляпе, сирийская стеклянная чаша, радужно-переливчатая, как опал, римская ваза цвета бледно-зеленого нефрита и греческая бронзовая статуэтка, изображающая Геракла. Было так трогательно наблюдать радость Конрадина, когда он показывал свою коллекцию и слушал мои восхищенные возгласы.

Время прошло незаметно, два часа пролетели как две минуты, и, когда я уходил, я даже не вспомнил о его родителях и не подумал о том, что их, наверное, нет дома.

Глава 14

Через пару недель он опять пригласил меня в гости. Все прошло замечательно, как и прежде: мы разговаривали, рассматривали, сравнивали, восторгались. Его родителей, видимо, снова не было дома, но я подумал, что это даже и к лучшему: я и вправду боялся с ними встречаться. Но когда то же самое повторилось в четвертый раз, я начал подозревать, что это не совпадение. Кажется, он приглашал меня в гости только тогда, когда его родителей нет дома. Это было немного обидно, но я не решился спросить его прямо.

Однажды мне вспомнилась та фотография – фотография мужчины, очень похожего на Гитлера, – но мне сразу же стало стыдно, что я мог даже на миг заподозрить, что у родителей моего друга может быть что-то общее с таким человеком.

Глава 15

Но настал день, когда не осталось места для сомнений.

Мама взяла мне билет на «Фиделио» с дирижером Фуртвенглером. Я сидел в партере одного из красивейших оперных театров Европы, ждал, когда поднимется занавес. Оркестр уже настраивался, зрители в элегантных нарядах занимали места, и даже сам президент республики почтил нас своим присутствием.

Впрочем, на президента никто не смотрел. Все взоры были прикованы к двери, открывающейся в проход между сценой и первым рядом партера; к двери, сквозь которую медленно и величаво в зал вошли Хоэнфельсы. Первым шел Конрадин. Я не сразу узнал своего друга в этом сдержанном и элегантном молодом человеке, наряженном в смокинг. Следом за ним шла графиня, в черном платье, со сверкающей бриллиантовой диадемой на голове, в блеске бриллиантового ожерелья и бриллиантовых же серег ее оливковая кожа как будто сияла голубоватым светом. Последним шел граф, которого я в тот вечер увидел впервые: седовласый, с седыми усами, с усыпанной бриллиантами звездой на груди, прямо над сердцем. Они сели не сразу, на мгновение застыли в проходе, недосягаемые и величественные; они знали, что люди будут смотреть на них, раскрыв рты, знали, что станут предметом всеобщего благоговейного восхищения – по праву, данному им девятисотлетней историей их славного рода. Наконец они решили пройти на места. Теперь первым шел граф, следом за ним – графиня в ослепительном блеске бриллиантов, похожем на северное сияние, оттенявшее ее утонченную красоту. Шествие замыкал Конрадин. Перед тем как усесться на место, он обвел взглядом зал, кланяясь, если видел знакомых, такой же уверенный в себе, как и его отец. Внезапно он увидел меня, но лишь скользнул по мне взглядом, словно мы незнакомы. Я точно знаю, что он меня видел; я был на сто процентов уверен, что, когда наши взгляды сцепились на долю секунды, он отметил мое присутствие. Потом поднялся занавес, свет в зале погас, и Хоэнфельсы вместе со всеми нами, простыми смертными, погрузились во тьму до первого антракта.

Как только занавес опустился, я вскочил с места и, не дожидаясь, когда стихнут аплодисменты, выбежал из зала в фойе, огромное роскошное помещение с коринфскими мраморными колоннами, хрустальными люстрами, зеркалами в золоченых рамах, густо-красными коврами и обоями цвета меда. Прислонившись к одной из колонн, старательно напустив на себя пренебрежительно-надменный вид, я ждал появления Хоэнфельсов. Но когда они все-таки появились, мне захотелось сбежать. Не лучше ли уклониться от удара кинжалом, который, как мне подсказывала атавистическая интуиция сына еврейского племени, сейчас вонзится мне в сердце? Не лучше ли избежать боли? Зачем рисковать потерять друга? Зачем требовать доказательств, когда еще не поздно усыпить подозрения? Но у меня не было сил убежать, и я остался стоять на месте: морально готовясь к боли, дрожа мелкой дрожью, прислонившись для опоры к колонне, я ждал неминуемой казни.

Медленно и величаво Хоэнфельсы подходили все ближе и ближе. Они шли бок о бок, графиня – посередине, она кивала знакомым или изящно махала рукой в сверкающих кольцах, блеск бриллиантов осыпал ее искрами хрустального света, похожими на застывшие капли воды. Граф лишь коротко кивал знакомым. Кивка удостоился и президент республики, который ответил глубоким поклоном. Толпа расступалась, давая дорогу их царственной процессии, неприступной, величественной и зловещей в своем величии.

Теперь нас разделяло не больше десятка шагов, их и меня, желающего знать правду. Сбежать было уже невозможно. Пять шагов, четыре шага… Конрадин увидел меня, улыбнулся, поднес правую руку к лацкану смокинга, словно затем, чтобы стряхнуть пылинку, – и они прошли мимо. Прошли торжественно и неспешно, будто следуя за невидимым порфировым саркофагом одного из князей земли, в ритме некоего беззвучного похоронного марша, прошли, улыбаясь и поднимая руки, словно благословляя толпу. Вскоре я потерял их из виду, но через пару минут граф и графиня вернулись в фойе – без Конрадина. Так они и ходили туда-сюда, из одного конца помещения в другой, принимая дань восхищения от почтительных зрителей.

Когда прозвенел колокольчик, возвещавший начало второго акта, я оставил свой пост у колонны, примчался домой, незамеченный родителями, проскользнул в свою комнату и лег в постель.

В ту ночь мне плохо спалось. Мне снилось, что на меня нападают два льва и львица, и я, наверное, кричал во сне, потому что, когда я проснулся, родители были рядом, стояли, склонившись над моей постелью. Папа измерил мне температуру, но не нашел никаких отклонений, и на следующий день я пошел в школу, как обычно, хотя и чувствовал сильную слабость, как после долгой болезни. Конрадина еще не было в классе; я сел за парту и притворился, что проверяю домашнюю работу. Когда он вошел, я даже не поднял головы. Он тоже сразу уселся за парту и, не глядя на меня, принялся раскладывать карандаши и учебники. Но как только прозвенел звонок с урока, Конрадин подошел ко мне, положил руки мне на плечи – он никогда раньше такого не делал – и задал пару вопросов, хотя среди них не было самого очевидного: как мне понравилась вчерашняя постановка «Фиделио». Я отвечал ему как ни в чем не бывало, по крайней мере старался так отвечать, а после уроков он дождался меня на улице, и мы пошли домой вместе, словно ничего не случилось. Полчаса я держался, сохраняя показную беспечность, но я был уверен, что он знает, что творится у меня внутри, иначе он не избегал бы затрагивать тему, исключительно важную для нас обоих: вчерашний вечер. Но когда пришло время прощаться, я все же не выдержал, повернулся к нему и спросил:

– Конрадин, почему ты вчера меня проигнорировал?

Он наверняка ждал, что я об этом спрошу, но все равно мой вопрос стал для него потрясением. Он покраснел, а затем побледнел. Может быть, он подспудно надеялся, что я не стану его расспрашивать, подуюсь несколько дней, а потом благополучно забуду. Одно было ясно: он не был готов отвечать и начал мямлить что-то невразумительное, что он меня «вовсе не игнорировал», что мне «померещилось», что я «слишком чувствительный», а он «не мог отойти от родителей».

Но я не желал слушать.

– Конрадин, – сказал я, – ты прекрасно знаешь, что я прав. Или ты думал, что я не понял, что ты приглашаешь меня к себе в гости, только когда твоих родителей нет дома? Ты всерьез полагаешь, что вчера мне померещилось? Мне надо знать, что происходит. Я не хочу тебя терять… До тебя я был один и снова буду один, если ты больше не хочешь со мной дружить, и, наверное, мне будет еще тяжелее, чем прежде, но мне невыносима сама мысль о том, что ты настолько меня стыдишься, что даже не хочешь знакомить с родителями. Пойми меня тоже. Я не претендую на их внимание, мне вовсе не нужно, чтобы они как-то меня привечали, но можно было хотя бы представить меня твоим матери и отцу, чтобы я не чувствовал себя непрошеным гостем в их доме. К тому же лучше быть одному, чем терпеть унижения. Я ничем не хуже любого из Хоэнфельсов. И я никому не позволю себя унижать – ни графу, ни герцогу, ни королю.

Звучало храбро, но я с трудом сдерживал слезы и, наверное, точно расплакался бы, если бы Конрадин меня не перебил:

– Но я не хочу тебя унижать. Зачем мне тебя унижать? Ты мой единственный друг. Кроме тебя, у меня нет никого, и ты сам это знаешь. Мне тоже было одиноко, и, если я потеряю тебя, я потеряю единственного человека, кому могу доверять. И я совершенно тебя не стыжусь. Вся школа знает о нашей дружбе. Мы постоянно куда-нибудь ездим вдвоем. С чего ты решил, будто я тебя стыжусь? Как ты вообще мог такое подумать?!

– Да, – сказал я уже спокойнее. – Я тебе верю. Верю каждому слову. Но почему ты вчера вел себя по-другому? Ты мог бы со мной поздороваться, как-то признать мое существование. Слишком многого я и не ждал. Но можно было хотя бы кивнуть, улыбнуться, помахать рукой. Почему ты так сильно меняешься при родителях? Почему мне нельзя с ними знакомиться? С моими родителями ты знаком. Скажи мне правду. Должна быть причина, по которой тебе не хочется нас знакомить, и единственное, что приходит на ум: ты боишься, что твои родители не одобрят дружбу со мной.

Конрадин на секунду замялся.

– Ну хорошо, – сказал он, – tu l’as voulu, Georges Dandin, tu l’as voulu[46]. Ты хочешь правды, и я скажу тебе правду. Как ты верно заметил… а ты человек проницательный, чуткий, ты не мог этого не заметить… я боялся знакомить тебя с родителями. Но причина, клянусь всеми богами, вовсе не в том, что я тебя стыжусь – тут ты ошибся, – все гораздо проще и хуже. Моя мать происходит из знатного – когда-то королевского – польского рода. Она ненавидит евреев. На протяжении многих веков для людей ее круга евреев как бы и вовсе не существовало, они были ниже холопов, грязь под ногами, отребье, каста неприкасаемых. Она на дух не переносит евреев. Она их боится до дрожи, хотя у нее нет ни единого знакомого еврея. Если бы она умирала, и твой отец был единственным из врачей, кто мог бы ее спасти, я не уверен, что она бы к нему обратилась. Она не желает с тобой знакомиться. Она ревнует меня к тебе, потому что ты, еврей, подружился с ее сыном. Она считает, что наша дружба – пятно на щите Хоэнфельсов. И она тебя боится. Она уверена, что ты подрываешь мою веру в Бога и состоишь на службе у мирового еврейства, а это всего лишь другое название большевизма, и что я стану жертвой твоих дьявольских махинаций. Не смейся, она говорит всерьез. Я пытаюсь с ней спорить, но она отвечает только одно: «Бедный мой мальчик, неужели тебе не понятно, что ты уже в их руках? Ты уже говоришь как еврей». И если ты хочешь всю правду, мне приходилось сражаться за каждый час, который мы провели с тобой вместе. И вчера я не решился заговорить с тобой в театре, потому что она была рядом и мне не хотелось тебе навредить. Нет, дорогой друг, тебе не в чем меня упрекнуть.

Я смотрел на Конрадина, который, как и я сам, был изрядно взволнован.

– А твой отец? – выдавил я, заикаясь.

– О, мой отец! Тут все иначе. Отцу все равно, с кем я общаюсь. Для него Хоэнфельсы всегда останутся Хоэнфельсами, с кем бы они ни водили дружбу. Возможно, будь ты еврейкой, он бы насторожился. Он бы решил, что ты хочешь меня окрутить и женить на себе. Он был бы против. Хотя, если бы ты был еврейкой из очень богатой семьи, он мог бы рассмотреть возможность женитьбы – но все равно не одобрил бы, чтобы не задеть чувства моей матери. Они женаты уже много лет, но он все еще ее любит.

До сих пор ему удавалось сохранять спокойствие, но внезапно, захваченный бурей эмоций, он прокричал мне в лицо:

– И не смотри на меня глазами побитой собаки! Чем я виноват?! Я не отвечаю за своих родителей! Или ты хочешь меня обвинить за весь миропорядок?! Нам обоим пора повзрослеть, спуститься с небес на землю и стать реалистами. – После этой вспышки он вновь успокоился. – Мой дорогой Ганс, – мягко проговорил он, – прими меня таким, каким меня создали Бог и обстоятельства, над которыми я не властен. Я ничего тебе не говорил, но мне следовало бы знать, что от тебя ничего не скроешь, тебя не обманешь… Надо было сказать тебе сразу, но мне не хватило смелости. Потому что я трус. Я боялся тебя обидеть. Но нельзя винить только меня; ты слишком многого требуешь от людей. Тяжело соответствовать твоему идеалу дружбы! Ты ждешь слишком многого от простых смертных, мой дорогой Ганс, поэтому постарайся меня понять и простить, и давай останемся друзьями.

Я подал ему руку, не решившись посмотреть ему в глаза, потому что боялся заплакать. Потому что боялся, что мы оба заплачем. Ведь нам было всего по шестнадцать лет. Конрадин медленно закрыл створку ворот, которые окончательно и бесповоротно отделили меня от его мира. Мы оба знали, что я уже никогда не смогу пересечь эту границу и что дом Хоэнфельсов закрыт для меня навсегда. Он медленно подошел к двери, нажал на кнопку, и дверь распахнулась, таинственно и бесшумно. Он обернулся и помахал мне рукой, но я не помахал ему в ответ. Я стоял, вцепившись двумя руками в прутья решетки, как узник, молящий об освобождении. Грифоны с их серповидными клювами и когтями равнодушно взирали на меня сверху, победно сжимая в лапах гербовые щиты Хоэнфельсов.

Конрадин больше не приглашал меня в гости, и я был ему благодарен за такую тактичность. Мы общались как раньше, как ни в чем не бывало, он по-прежнему бывал у меня, но все реже и реже. Мы оба знали, что так, как раньше, уже не будет и что это начало конца нашей дружбы и нашего детства.

Глава 16

И конец не заставил себя долго ждать. Буря, начавшаяся на востоке, добралась и до Швабии тоже. Шторм свирепствовал, набирал силу, превращаясь в неистовый торнадо, и не стихал целых двенадцать лет, до тех пор пока Штутгарт не был разрушен почти на три четверти, пока средневековый Ульм не обратился в руины, как и Хайльбронн, где погибли двенадцать тысяч человек.

Вернувшись в школу после летних каникул, которые мы с родителями провели в Швейцарии, я обнаружил, что суровая реальность проникла в стены гимназии имени Карла Александра впервые после Первой мировой войны. Раньше школа всегда оставалась храмом гуманитарных наук, где не было места политике и технологиям нынешних бюргеров. Гомер и Гораций, Еврипид и Вергилий здесь считались важнее, чем все новомодные изобретения и преходящие властители мира. Да, больше сотни бывших учеников нашей гимназии погибли в последней войне, но то же самое произошло со спартанцами в Фермопильском сражении или с римлянами в битве при Каннах. Умереть за отечество означало последовать примеру героев древности, покрывших себя неувядаемой славой.

Да, хорошо умереть для того, кто за землю родную

Бьется и в первых рядах падает, доблести полн.

Тот же, кто, город родной и тучные нивы покинув,

Станет с сумою ходить, – горькую вкусит судьбу[47].

Но участие в политических дрязгах – совершенно другое дело. С чего бы нам было следить за сегодняшними событиями, если на наших уроках истории никогда даже не упоминалось о чем-то, что произошло позже 1870 года? Как нашим бедным учителям было втиснуть в отведенные им два часа на неделе древних греков и римлян, Священную Римскую империю и королей Швабии, Фридриха Второго, Великую французскую революцию, Наполеона и Бисмарка? Разумеется, теперь даже мы не могли пребывать в абсолютном неведении о происходящем за стенами нашего храма. По всему городу висели кроваво-красные плакаты, осуждающие евреев и участников Версальского договора; стены домов были расписаны свастикой или серпами и молотами; по улицам маршировали толпы безработных; но стоило только войти в гимназию, как время вновь замирало и освященная веками традиция брала свое.

Новый учитель истории, герр Помпецки, появился у нас в середине сентября. Он приехал откуда-то из-под Данцига или Кёнигсберга и, возможно, стал первым учителем-пруссаком за всю историю нашей гимназии. Его отрывистая резкая речь звучала странно для ушей мальчишек, привыкших к вальяжному и тягучему швабскому диалекту.

– Господа, – начал он свою первую лекцию. – Есть две истории. Одна история – в ваших учебниках, другая – творится на наших глазах и войдет в учебники будущего. О первой вы знаете много, но ничего – о второй, потому что определенные темные силы заинтересованы в том, чтобы держать вас в неведении. На ближайших уроках я разъясню все подробно, а пока будем их называть «темными силами». Они действуют повсеместно: в Америке, в Германии, но главным образом в России. Эти силы более-менее ловко скрываются и подспудно влияют на наш образ жизни, подрывая нашу мораль и отрицая наше национальное наследие. «Какое наследие? – спросите вы. – О чем вы сейчас говорите?» Господа, разве не странно, что вам непонятно, о чем я сейчас говорю? Разве не странно, что вам неизвестно о том поистине бесценном даре, который ниспослан нам свыше? Позвольте, я расскажу, что означало это наследие в последние три тысячи лет. Около тысяча восьмисотого года до нашей эры в Грецию пришли арийские племена дорийцев. В то время Греция была варварской нищей страной, спящей, беспомощной и бессильной, населенной людьми низшей расы, без культуры, без прошлого и без будущего. Но вскоре после прихода арийцев картина разительно переменилась, и Греция, как нам известно, пережила небывалый расцвет и стала поистине выдающейся цивилизацией, самой блистательной цивилизацией за всю историю человечества. Теперь давайте продвинемся ближе к нашему времени. Как вам известно, после падения Рима в Европе настало Средневековье: мрачные, темные века. Вы считаете, это случайность, что Возрождение началось вскоре после того, как в Италии воцарились германские императоры? Разве не более чем вероятно, что именно германская кровь оплодотворила поля Италии, обращенные в бесплодные пустоши после падения Римской империи? Может ли быть совпадением, что две величайшие цивилизации мира появились практически сразу после прихода арийцев?

Так он вещал целый час. Он старательно избегал называть «темные силы» по имени, но мы понимали, кого он имеет в виду, и, как только он вышел из класса, среди ребят развернулась бурная дискуссия, в которой я не участвовал. Большинство моих одноклассников согласились, что это бред сивой кобылы.

– А как же китайская цивилизация? – возмущенно кричал Франк. – Как же инки?! Арабы?! Этот придурок ни разу не слышал о равеннской культуре?

Однако некоторые мальчишки, в основном самые туповатые, считали, что в его теории что-то есть. Иначе как объяснить, что такой небывалый расцвет греческой цивилизации произошел сразу после прихода дорийцев?

Но как бы мы ни относились к Помпецки и его завиральным теориям, с его появлением в гимназии тамошняя атмосфера изменилась буквально в одночасье. До сих пор я ни разу не сталкивался с какой-то особенной враждебностью одноклассников – не больше, чем всякий мальчишка, вынужденный находиться в компании других мальчишек разного социального положения и разных же интересов. Никому не было до меня дела, и я никогда не испытывал на себе никаких проявлений расовой или религиозной нетерпимости. Но теперь все изменилось. Как-то раз я пришел в школу и, подходя к классу, услышал какое-то жаркое обсуждение, происходившее за закрытой дверью. «Евреи, – услышал я. – Евреи». Больше я не разобрал ни слова, но эти «евреи» звучали не раз, и, судя по интонации, можно было не сомневаться, в каком они произносились контексте.

Я открыл дверь, и дискуссия вмиг прекратилась. Шестеро или семеро моих одноклассников стояли, сбившись в тесный кружок. Они уставились на меня, словно видели впервые в жизни. Пятеро разошлись к своим партам, но двое – Боллахер, автор прозвища «Кастор и Полидевк», который с начала учебного года не сказал мне и пары слов, и Шульц, агрессивный и хамоватый верзила, весивший под восемьдесят килограммов, сын бедного сельского пастора, обреченный пойти по стопам своего отца, – остались стоять, продолжая сверлить меня взглядами. Боллахер ухмылялся той самой высокомерной и глупой ухмылкой, которая возникает на лицах некоторых людей, когда они наблюдают за бабуинами в зоопарке, а Шульц вызывающе смотрел на меня, зажав пальцами нос, словно от меня воняло. Я на секунду застыл в нерешительности. В общем-то, у меня были шансы одолеть этого здоровенного борова, но какой смысл с ним драться? Что это даст? Ядом пропитана вся атмосфера гимназии. Одна драка уже ничего не решит. Поэтому я сел за парту и притворился, что проверяю домашнюю работу, как и Конрадин, который старательно делал вид, что занят своими делами и ничего вокруг не замечает.

Боллахер, подзадоренный тем, что я отказался принять вызов Шульца, подлетел ко мне.

– А чего бы тебе не вернуться в свою Палестину? – выкрикнул он, достал из кармана какую-то маленькую листовку с печатным текстом, лизнул ее, как почтовую марку, и прилепил мне на парту, на столешницу прямо передо мной. Там было написано: «Евреи губят Германию. Люди, проснитесь!»

– Убери, – сказал я.

– Убери сам, – сказал он. – Только имей в виду: если отклеишь бумажку, я тебе переломаю все кости.

Тут я не выдержал. Почти все ребята, включая Конрадина, повскакивали из-за парт – посмотреть, что происходит. На этот раз я уже не сомневался. Тут либо пан, либо пропал. Я со всей силы ударил Боллахера по лицу. Он на мгновение оторопел, а потом набросился на меня. Мы дрались без правил; это была жесткая и яростная мальчишеская потасовка – но в то же время и битва нацистов с евреями, и я дрался за правое дело.

Я вряд ли выстоял бы против Боллахера на одном только праведном гневе, но, нанося мне удар, от которого я уклонился, он споткнулся и грохнулся в проход между партами как раз в тот момент, когда в класс вошел Помпецки. Боллахер поднялся на ноги. У него по щекам текли слезы обиды и унижения. Он сказал, указав на меня пальцем:

– Шварц меня ударил.

Помпецки посмотрел на меня.

– Почему вы ударили Боллахера?

– Он меня оскорбил, – сказал я, дрожа от ярости и возмущения.

– Он вас оскорбил? И что же он вам сказал? – тихо спросил Помпецки.

– Сказал, чтобы я возвращался в свою Палестину.

– Понятно, – улыбнулся Помпецки, – но это не оскорбление, мой дорогой Шварц! Это добрый, дружеский совет. Садитесь, вы оба. Если вам хочется драться, деритесь на улице, а не в классе. А вы, Боллахер, запаситесь терпением. Скоро все наши проблемы решатся. А теперь, с вашего позволения, я начинаю урок.

Когда уроки закончились, я замешкался в вестибюле, дожидаясь, когда все уйдут. Во мне еще теплилась слабая надежда, что он меня подождет, поддержит и утешит, ведь сейчас я нуждался в его поддержке сильнее всего. Но на улице было пустынно и холодно, как на пляже зимой.

С тех пор я его избегал. Зачем смущать человека своим присутствием? Ему наверняка будет неловко появляться на людях в моем обществе. Мне казалось, он будет мне благодарен за это решение. Я опять был один. Со мной почти никто не разговаривал. Мускул Макс, который теперь носил на лацкане пиджака маленький значок с серебряной свастикой, больше не вызывал меня к турнику. И все остальные учителя как будто обо мне позабыли. Я был этому даже рад. Долгий, болезненный процесс расставания с корнями уже начался; свет, который меня направлял, начал меркнуть.

Глава 17

В какой-то из дней в начале декабря, когда я вернулся из школы уставшим и мрачным, отец пригласил меня к себе в кабинет. Он сильно сдал за последние полгода, словно состарился раньше времени, и у него появилась одышка.

– Сядь, Ганс. Нам надо поговорить. Тебе наверняка не понравится то, что я сейчас скажу. Мы с мамой решили отправить тебя в Америку. Не навсегда, а на время. Пока не уляжется буря. У нас есть родственники в Нью-Йорке, они о тебе позаботятся и проследят, чтобы ты поступил в хороший университет. Мы считаем, что так для тебя будет лучше. Ты не рассказывал мне о том, что творится в гимназии, но я представляю, как тебе тяжело. В университете будет еще хуже. Разлука будет недолгой! Ты скоро вернешься. Думаю, что уже через пару лет наши люди одумаются и прислушаются к гласу разума. Мы с мамой останемся здесь. Это наша земля, наша родина, и никакой «австрийский пес» ее у нас не отнимет. Мы уже не в том возрасте, чтобы что-то менять. А ты молодой, у тебя впереди целая жизнь. Не спорь со мной, я тебя очень прошу. Нам и так тяжело, и не надо, чтобы было еще тяжелее. И ради бога, не говори ничего.

Так все и решилось. Я бросил школу перед Рождеством и 19 января, в свой день рождения, почти ровно через год после того, как в мою жизнь вошел Конрадин, уехал в Америку. За два дня до отъезда я получил два письма. Первое было в стихах, плод совместных усилий Боллахера и Шульца:

Маленький жиденок – ты катись отсюда,

В ад тебе дорога с Мойшей и Иудой.

Маленький жиденок – здесь ты нам не нужен,

Вздумаешь вернуться, будет только хуже.

Маленький жиденок – уезжай скорее,

А не то получишь по пархатой шее.

И второе:

Мой дорогой Ганс,

это будет непростое письмо. Во-первых, мне очень жаль, что ты уезжаешь в Америку. Тебе, так сильно любящему Германию, будет трудно начать новую жизнь в Америке – в стране, с которой у нас с тобой нет ничего общего, – могу представить, как тебе сейчас горько и грустно. С другой стороны, это, наверное, самое мудрое из решений. Завтрашняя Германия будет совсем не такой, как та Германия, которую мы знали. Это будет новая Германия под управлением человека, который определит нашу судьбу и судьбу всего мира на ближайшие сотни лет. Тебе не понравится то, что я сейчас скажу, но я верю в этого человека. Только он может спасти нашу любимую страну от чумы материализма и большевизма, только с ним Германия сможет вернуть себе моральное превосходство, которое утратила по собственной глупости. Ты со мной не согласишься, но я не вижу другого спасения для Германии. Если выбор стоит между Сталиным и Гитлером, я предпочту Гитлера. Его личность и искренность произвели на меня глубочайшее впечатление. Я познакомился с ним недавно, когда ездил с мамой в Мюнхен. Внешне он совершенно обычный, непримечательный, но стоит только услышать, что и как он говорит, и уже невозможно не восхититься ослепительной мощью его убежденности, его несгибаемой волей, его демонической проницательностью и пророческой прозорливостью. После той встречи мама расплакалась и сказала, что он послан нам Богом. Мне очень больно об этом писать, но на какое-то время – возможно, на год или два – тебе действительно не будет места в этой новой Германии. Но я не вижу причин, почему ты не сможешь вернуться позже. Германии нужны такие люди, как ты, и я убежден, что наш фюрер способен и даже готов сделать выбор между полезными и нежелательными еврейскими элементами.

…Покинуть место тяжело,

когда вблизи источника живешь.

Я рад, что твои родители решили остаться. Разумеется, их никто не обидит, они будут жить в безопасности и покое, а когда придет срок, упокоятся с миром в родной земле.

Возможно, когда-нибудь наши пути снова пересекутся. Я всегда буду помнить тебя, дорогой Ганс! Ты оказал на меня очень большое влияние. Ты научил меня думать и сомневаться, и через сомнения я обрел Господа нашего и Спасителя Иисуса Христа.

Твой Конрадин ф. Х.

Глава 18

Так я уехал в Америку. И прожил здесь тридцать лет.

Я приехал, окончил школу и поступил в Гарвард, где изучал юриспруденцию. Мне это претило. Я мечтал стать поэтом, но мой дядя, двоюродный брат отца, не желал слушать подобный вздор. «Поэзия, поэзия, – сказал он как отрезал. – Ты себя возомнил вторым Шиллером? Сколько ты заработаешь этой поэзией? Сначала выучись юриспруденции. А потом сочиняй на досуге свои стишки сколько влезет».

Я не стал спорить. Я получил высшее юридическое образование, стал практикующим адвокатом в двадцать пять лет и женился на девушке из Бостона. У нас есть ребенок. Как адвокат я устроился «не так уж плохо», как говорят англичане, и с общепринятой точки зрения я добился немалых успехов в жизни.

На первый взгляд так и есть. Если смотреть чисто внешне, у меня есть «все» – квартира с видом на Центральный парк, несколько автомобилей, положение в обществе, – я состою в нескольких респектабельных еврейских клубах и так далее и тому подобное. Но я-то знаю… Я ведь так и не сделал того, о чем мечтал еще с юности: написать хорошую книгу и хотя бы одно хорошее стихотворение. Сначала мне не хватало смелости приступить к литературным трудам, потому что не было денег; теперь деньги есть, но смелости все равно не хватает, потому что уже нет уверенности. Так что в глубине души я считаю себя неудачником. Впрочем, это не так уж и важно. Sub specie aeternitatis[48] мы все неудачники, все до единого. Не помню, у кого я прочел, что «смерть подрывает наше доверие к жизни, демонстрируя, что все совершенно бессмысленно и в равной степени несостоятельно перед лицом окончательной тьмы». Да, «несостоятельно» – верное слово. И все-таки мне грех жаловаться: у меня больше друзей, чем врагов, и бывают мгновения, когда я почти радуюсь жизни – когда наблюдаю, как садится солнце и восходит луна, или вижу снег на горных вершинах. Есть и другие приятные стороны. К примеру, когда я использую свое влияние для поддержки идей, которые считаю правильными и хорошими: расовое равноправие или отмена смертной казни. Я радуюсь своему финансовому успеху, потому что он дал мне возможность немного помочь евреям в создании государства Израиль и арабам – в расселении беженцев. Я посылал деньги даже в Германию.

Моих родителей нет в живых, и меня радует только одно: они не окончили свои дни в Берген-Бельзене[49]. Однажды на улице перед входом в папин докторский кабинет встал какой-то нацист с плакатом: «Немцы, остерегайтесь евреев. Избегайте евреев. Каждый, кто будет замечен в общении с евреем, покроет себя несмываемым позором». Папа надел свой офицерский мундир со всеми наградами, включая Железный крест первой степени, вышел на улицу и молча встал рядом с нацистом. Тот засмущался и с каждой минутой смущался все больше и больше, и вскоре на улице собралась небольшая толпа. Сначала люди стояли молча, но потом начали возмущаться, и чем больше их собиралось, тем громче они возмущались.

Но их возмущение было направлено не на отца, а на нациста, который быстренько свернул свой плакатик и сделал ноги. Больше он не приходил: ни он, ни кто-то другой. Но через несколько дней, когда мама спала, папа открыл газ на кухне. Так их обоих не стало. После смерти родителей я по возможности избегал встреч с любыми выходцами из Германии и не открыл ни одной немецкой книги, даже Гёльдерлина. Я пытался забыть.

Разумеется, мне все равно приходилось общаться с кем-то из немцев. Это были хорошие люди, в свое время сидевшие в тюрьме за сопротивление Гитлеру. Я наводил справки, я знал их историю. С немцами надо быть осторожнее. Прежде чем пожимать руку немцу, надо доподлинно убедиться, что он не обагрил свои руки в крови твоих родственников и друзей. Насчет тех людей у меня не было ни малейших сомнений. Хотя они сами активно боролись с нацизмом, они все равно мучились чувством вины, и мне было их искренне жаль. Но даже с ними я притворялся, что почти не говорю по-немецки.

Это своего рода защитная броня, которую я почти бессознательно (но отчасти осознанно) надеваю, когда мне приходится разговаривать с немцами. Разумеется, я не забыл свой язык. Я хорошо говорю по-немецки, правда с американским акцентом, но предпочитаю не говорить. Мои раны не затянулись – и зачем лишний раз бередить душу воспоминаниями о Германии? Зачем сыпать соль?

Однажды я встретился с человеком из Вюртемберга и спросил у него, что стало со Штутгартом.

– Разбомблен на три четверти, – ответил он.

– А что с гимназией имени Карла Александра?

– Лежит в руинах.

– А дом Хоэнфельсов?

– Лежит в руинах.

Я долго смеялся.

Он немного опешил:

– Почему вы смеетесь?

– Не обращайте внимания, – сказал я.

– Не понимаю, что тут смешного.

– Не обращайте внимания, – повторил я. – Смешного тут нет ничего.

А что еще можно было сказать? Как объяснить человеку, почему я смеюсь, если я сам этого не понимал?

Глава 19

Сегодня воспоминания нахлынули снова, когда как гром среди ясного неба пришло письмо – вместе с брошюркой со списком имен – от штутгартской гимназии имени Карла Александра. В письме была просьба пожертвовать деньги на памятник бывшим ученикам, погибшим во Второй мировой войне. Не знаю, где они раздобыли мой адрес. Не представляю, как они выяснили, что когда-то, тысячу лет назад, я был «одним из них». Сперва я чуть было не бросил письмо в мусорную корзину: с чего бы мне переживать об «их» гибели? Я никак с «ними» не связан, абсолютно никак. Все это было давно и неправда. Я вырвал из своей жизни семнадцать лет и ни о чем «их» не просил, а теперь «они» просят пожертвования у меня!

Но потом я передумал. Я прочел обращение: четыре сотни мальчишек погибли или пропали без вести. Дальше шел список имен в алфавитном порядке. Я пролистал список, старательно обходя букву Х.

«АДАЛЬБЕРТ Фриц, погиб в России в 1942-м». Да, у нас в классе учился мальчик с таким именем. Но я совершенно его не помнил, видимо, в жизни он был для меня столь же малозначительным, как и в смерти. То же самое со следующим именем: «БЕРЕНС Карл, пропал без вести в России; вероятно, погиб».

И это были мальчишки, которых я мог знать годами. Когда-то живые, полные надежд. Когда-то смеявшиеся и мечтавшие, как и я сам.

«ФРАНК Курт». Да, я его помнил. Один из «бомонда», хороший парнишка. Вот его было жалко.

«МЮЛЛЕР Уго, погиб в Африке». Я помнил и его тоже; я закрыл глаза, и в памяти всплыл, словно поблекший дагерротип, смутный, размытый образ светловолосого мальчика с ямочками на щеках, но это все, что я помнил. Он просто был мертв. Бедолага.

Совсем другая история с «БОЛЛАХЕР, погиб, место захоронения неизвестно». Он получил по заслугам – если кто-то заслуживает такой смерти, так это Боллахер («если» здесь ключевое слово). И Шульц тоже, да. О, их обоих я помнил прекрасно. Я не забыл их стишок. Как он там начинался?

Маленький жиденок – ты катись отсюда,

В ад тебе дорога с Мойшей и Иудой.

Да, они заслужили свою погибель! Если кто-то заслуживает такой доли.

Я прошелся по всему списку, кроме фамилий на букву Х, и выяснил, что двадцать шесть (из сорока шести) моих одноклассников погибли за das 1000-jährige Reich[50].

Я отложил список – и решил подождать.

Я выждал десять минут, полчаса, постоянно поглядывая на брошюрку, восставшую из ада моего допотопного прошлого. Она явилась незваной, непрошеной, выбила меня из колеи и разбередила воспоминания, которые я с таким трудом прятал глубоко внутри.

Я чуть-чуть поработал, сделал пару звонков, надиктовал несколько писем. Но по-прежнему не находил в себе сил ни избавиться от брошюрки, ни заставить себя проверить, есть ли там одно имя, не дававшее мне покоя.

Наконец я решил уничтожить проклятую тварь. Мне действительно хочется знать? Мне действительно надо знать? Какая разница, жив он или мертв, если я все равно никогда не увижу его, ни живого, ни мертвого?

Но можно ли быть абсолютно уверенным? Можно ли полностью исключить вероятность, что дверь неожиданно распахнется и он шагнет через порог? Разве я даже сейчас не прислушиваюсь, не донесутся ли из коридора его шаги?

Я взял брошюрку и уже приготовился ее порвать, но в последний момент удержал свою руку. Собравшись с духом, дрожа от волнения, я открыл список на букве Х и прочел:

«ФОН ХОЭНФЕЛЬС Конрадин, участвовал в заговоре с целью убийства Гитлера. Казнен».

Послесловие

В центре повествования этой замечательной повести лежит пылкая дружба двух мальчишек-подростков, еврея и христианина, в последние годы Веймарской республики. Эти двое: Ганс Шварц – главный герой и рассказчик – и Конрадин фон Хоэнфельс – его первый по-настоящему близкий друг. Их история рассказана Ульманом невероятно красиво и очень искренне.

Эта дружба, начавшаяся со стеснительного, неуклюжего рукопожатия на школьном дворе, скрепилась в живописных горах Вюртемберга совместным чтением вслух стихов Гёльдерлина. Вся повесть являет собою прекрасный образчик выразительной лаконичности. Моя любимая сцена – эпизод в школьном спортивном зале, когда Ганс пытается произвести впечатление на нового мальчика своими атлетическими способностями: «Надо ли говорить, что Конрадин не смеялся. И не хлопал. Но он смотрел на меня». В трех коротких предложениях Ульман сумел передать, как происходит пока еще робкое, хрупкое зарождение дружеских чувств, которые во многом определят судьбу обоих героев.

Разговоры друзей проникнуты изумительным, еще по-детски наивным пылом: они обсуждают существование Бога перед лицом ужаса, происходящего в мире, они говорят об устройстве Вселенной и смысле жизни, но еще и о девушках. Ганс завидует своему другу, который знал, пусть и вполне невинно, «девушек с волнующими именами: графиня фон Платов, баронесса фон Хенкель Доннерсмарк и даже Жанна де Монморанси, которая, как он признался мне по секрету, не раз ему снилась».

Меня поражает, как тонко Фред Ульман работает с подтекстом и планами повествования. Его выдержка поистине безгранична: непростой исторический и политический фон, на котором развертывается история, никогда не главенствует в рассказе. Дружба двух мальчиков, их коллекции книг и монет, их школьный мир, где у каждого свой круг общения и свои интересы, всегда остаются на первом плане, но при этом всегда ощущается некая неотвратимая безысходность. Мы понимаем, что этот мальчишеский мир не устоит против ударов большого мира, и не только из-за укрепления позиций нацизма, но и из-за многовекового антисемитизма, отравившего даже первую встречу героев. Восхищаясь элегантным нарядом Конрадина, его чистыми, ухоженными руками и непринужденной уверенностью в себе, Ганс очень остро осознает, что сам он одет по-простому, «страшненько, но практично», он глядит на свои пальцы, испачканные чернилами, и задается вопросом: «В каком из европейских гетто ютились мои давние предки, когда Фридрих фон Гогенштауфен протянул Анно фон Хоэнфельсу свою монаршую руку, унизанную драгоценными перстнями?»

Это очень красивая книга – и очень печальная, вся пронизанная ощущением потери. Потери, постигшей не только рассказчика, но и всю Германию. Я сама из немецкой семьи, но мои предки – выходцы с севера, поэтому я незнакома с пейзажами Швабии, которые описывает Ульман. Мне ближе городские ландшафты Гамбурга и Берлина. Однако я хорошо понимаю приверженность автора и рассказчика традициям романтизма, тем Dichter und Denker[51], которые формировали германское мировоззрение до появления Третьего рейха с его варварской дикостью, а после утратили власть над умами, оставшись по ту сторону непреодолимой пропасти. Мое первое сознательное знакомство с людьми, пережившими холокост, произошло на Пасхальном параде мира в Гамбурге. Три старика сидели на площади рядом с памятником Генриху Гейне. Меня поразили их лица, одинаково полные гнева и печали, – поразило, что они продолжали сидеть рядом с каменным Гейне, хотя парад уже завершился. Тетя мне объяснила, что они были узниками Нойенгамме, концентрационного лагеря для политических заключенных. Мне вспомнились лица тех гамбургских стариков, когда я читала слова отца Ганса: «Вы всерьез полагаете, что соотечественники Гёте и Шиллера, Канта и Бетховена купятся на эту чушь?»

Я не скорблю по германскому патриотизму с его фатальной тенденцией к ослеплению. Но когда я читаю «Воссоединение», я сожалею о преданных идеалах добра, и особенно я сожалею о гибели стольких семей, которые, как Шварцы в повести Ульмана, считали себя и немцами, и евреями и не видели в этом противоречия. Отец Ганса гордится своим офицерским мундиром и наградами Первой мировой войны; а франконский акцент его матери и ее пристрастие к Schlagsahne выступают как яркие показатели ее «немецкости». Ассимиляция всегда была сложной для немецких евреев, и Ульман не идеализирует семью своего героя, а описывает ее с добрым юмором и любовью. У фрау Шварц «в голове была полная каша, но она совершенно от этого не страдала. ‹…› Давала деньги евреям на помощь польским еврейским детям и христианам – на обращение евреев в христианство».

Когда я жила в Берлине, я часто каталась на велосипеде по набережной канала и проезжала мимо синагоги на Френкельуфер. Мне нравились и само здание, и деревья вокруг, и то, как маленькая синагога вписалась в высотный городской пейзаж, став его неотъемлемой частью. Но меня огорчало, что у дверей синагоги всегда несла вахту вооруженная полицейская охрана – тоже часть городского пейзажа, как это ни грустно. Ганс, уже в зрелом возрасте, говорит: «С немцами надо быть осторожнее. Прежде чем пожимать руку немцу, надо доподлинно убедиться, что он не обагрил свои руки в крови твоих родственников и друзей».

«Да, я не мог проследить свою родословную до времен Барбароссы – никто из евреев такого не сможет. ‹…› Тогда я знал только одно: это моя страна, мой дом, без начала и без конца…» Юный Ганс разделяет веру своих родителей, но в то же время – благодаря «атавистической интуиции сына еврейского племени» – болезненно осознает, что Конрадин приглашает его к себе в гости только в те дни, когда его родителей нет дома. А когда новый учитель истории начинает рассказывать, что древние греки были арийцами, угроза их дружбе становится все ощутимее.

Ульман, родившийся в Вюртемберге, разделяет любовь своего героя к Швабии. Он сам говорил, что в душе он всегда оставался романтиком. В 1933 году Ульман, тогда молодой адвокат, покинул Германию и уже не вернулся. Он поселился в Великобритании и стал художником. Несмотря на долгие годы изгнания, а также на то обстоятельство, что источником вдохновения для его живописных работ служили пейзажи Уэльса, а не южной Германии, вся его повесть – и особенно последние главы – пронизана неизбывной тоской по родному краю, где прошли его детство и юность. Можно ли навести мост через пропасть? Можно ли сохранить хоть какую-то часть былой дружбы?

Если я скажу больше, я испорчу вам все удовольствие. Скажу только одно: читайте «Воссоединение». А если этого мало, то вот еще: при описании книги редко употребляется фраза «само совершенство». Но тут можно не сомневаться.

Рейчел Зейферт, 2006

Читайте также:

Добровольный узник

Джек Фэруэдер

Выбор

Эдит Ева Эгер

Сноски

1

Чудо Мира (лат.).

2

Роман воспитания (нем.).

3

Вильгельм II (1859–1942) – последний император Германии.

4

Имеется в виду битва при Эль-Аламейне (город на севере Египта) осенью 1942 года во время Второй мировой войны.

5

Войдите (нем.).

6

Один из видов титулованного дворянства в Германии.

7

«Искусство охоты с птицами» (лат.).

8

Швабы – этническая группа немцев.

9

Встреча, совещание (фр.).

10

Непосвященная чернь (лат.).

11

Литературное общество (нем.).

12

Сладостно и почетно умереть за Германию (лат.).

13

За друга (лат.).

14

Одна из центральных героинь цикла романов Марселя Пруста «В поисках утраченного времени».

15

Героиня картины Амедео Модильяни «Портрет женщины с зеленым ожерельем».

16

Мы учимся не для школы, а для жизни (лат.).

17

Вооружённые силы Германии в 1919–1935 годах, ограниченные по составу и численности условиями Версальского мирного договора 1919 года.

18

Последний царь Лидии из рода Мермнадов, правивший в 560–546 годах до н. э.

19

Величайшие герои в древнегреческой мифологии – отличались отвагой, силой и доблестью, всегда сражались бок о бок и прославились искренней братской любовью друг к другу.

20

Фридрих Гёльдерлин, перевод А. В. Луначарского.

21

Рестораны высокой кухни (нем.).

22

«Тихая ночь, святая ночь» (нем.) – рождественский христианский гимн.

23

Высоты, холмы (нем.).

24

Особняк, замок (нем.).

25

Коллегиальная церковь (нем.).

26

Рестораны высокой кухни (нем.).

27

Шницель а-ля Гольштейн (нем.).

28

Западный сиг из Боденского озера (нем.).

29

Квашеная капуста (нем.).

30

Седло косули (нем.).

31

Брусничный соус (нем.).

32

Поляки, польские беженцы в Германии (нем.).

33

За нашу родину? (нем.).

34

Сумасшедший, чокнутый (нем.).

35

«Штутгартская газета» (нем.).

36

«Маленькая ночная серенада» (нем.).

37

Со взбитыми сливками (нем.).

38

Разрешите представиться (нем.).

39

Так точно; будет сделано (нем.).

40

Рыцарский крест (нем.).

41

Больший роялист, чем сам король (фр.).

42

Разрешите представиться, господин граф (нем.).

43

Сладкий пирог с посыпкой (нем.).

44

Мировоззрение (нем.).

45

Кофе подан, господин граф (нем.).

46

Ты этого хотел, Жорж Данден, ты этого хотел (фр.).

47

Тиртей, перевод Г. Ф. Церетели.

48

С точки зрения вечности (лат.).

49

Нацистский концентрационный лагерь.

50

Тысячелетний Рейх (нем.).

51

Поэты и мыслители (нем.).

Content

Фред Ульман
Воссоединение
Повесть

Об авторе

Предисловие к первому изданию

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Послесловие

Читайте также:

Сноски