Суханов Сергей Сергеевич

Выбор Геродота

Сергей Сергеевич Суханов

© Суханов С.С., 2022

© ООО «Издательство „Вече“, 2022

ОБ АВТОРЕ

Сергей Сергеевич Суханов родился в 1958 году в г. Потсдаме, ГДР. Впоследствии семья переехала сначала в Рязань, а затем в Ленинград, где Сергей окончил английскую школу, решив в дальнейшем связать свою жизнь с филологией. Однако с первого раза поступить на филфак Ленгосуниверситета не удалось.

Мечта сбылась после службы в рядах Советской армии и окончания подготовительных курсов при Ленгосуниверситете — Сергей был зачислен на скандинавское отделение.

Впоследствии работал гидом-переводчиком с английского и шведского языков, организовал частное предприятие. Завершил свою трудовую карьеру на посту топ-менеджера крупной шведской фирмы. Без отрыва от работы окончил экономический факультет Санкт-Петербургского госуниверситета.

После истечения срока контракта пытался найти себя в разных сферах деятельности, но удовольствие приносила только работа журналистом-фрилансером. Сергей написал около сорока статей для журнала "Тайны двадцатого века" на разнообразные темы, специализируясь на интересных исторических фактах и загадочных научных явлениях. Постепенно пришло понимание, что ему по плечу более серьезное творчество. Оставалось определиться с жанром.

В то время Сергей зачитывался книгами популярных российских писателей: Виктора Пелевина, Бориса Акунина, Владимира Сорокина. Но наиболее сильное впечатление на него произвели романы Алексея Иванова. Безупречная стилистика, удивительные по красоте метафоры, динамичный сюжет — эти несомненные достоинства книг Иванова не оставили Сергея равнодушным и помогли выбрать жанр, в котором лучше работать, — исторические приключения. При выборе темы тоже почти не возникло колебаний, ведь Сергей давно увлекается историей Древнего мира.

Действие опубликованных романов Сергея Суханова "За рекой Гозан" и "Тень Химавата" разворачивается в первом веке новой эры. География произведений обширна — от хребтов Гиндукуша до берегов Индийского океана.

Роман "Сова летит на север" посвящен событиям середины V в. до н. э. на Боспоре (современный Керченский пролив), и это тоже не случайно, ведь Сергей, по его собственному признанию, обожает Крым: "Стрекот кузнечиков в обожженной солнцем траве, напоенный запахом моря воздух, пастелевые закаты, словно сошедшие с картин импрессионистов, — этой благословенной земле, как хорошему актеру, подвластна любая роль: и дикой Таврики Геродота, и чарующей утопической Гринландии Александра Грина, и вожделенного Элизиума советского отпускника". Это восприятие Крыма в полной мере проявилось в книге…

Сергей Суханов — член Союза журналистов Санкт-Петербурга и Ленинградской области. Он отец двух замечательных дочек.

Избранная библиография:

За рекой Гозан, 2020

Тень Химавата, 2020

Сова летит на север, 2021

"О, палящие струги эллинов,

Извели вы

Юных лет многолюдный цвет:

Не увить ему ладей в их обратной тропе,

Ибо их сгрызет

Пышущая пасть безъяремного огня,

Да восстанет скорбь по всей Персиде.

О, тяжек мне и горек эллинский путь!"[1]

"Персы", Тимофей Милетский

ПРОЛОГ

480 г. до н. э.

Аттика, Галикарнас[2]

Корабль мерно покачивался на морской зыби.

Горные вершины на магнесийском берегу освещались сигнальными кострами. Афеты погрузились в ночь. Но город не спал. В порту продолжалась погрузка скота, фуража и провианта на грузовые гиппосы. На площадях и улицах слышались крики — солдаты Ксеркса врывались в дома, грабили жителей, забирая для ставки шахиншаха все самое ценное.

В проливе Ореос было неспокойно. Белые буруны бились друг о друга с яростью атакующих врага фалангистов. По окоему на юге темнел берег Эвбеи. Скалы острова вспарывали тревожную мглу, словно клыки Кербера.

Мол надежно защищал бухту от пронизывающего ветра. Лишь вымпел на верхушке мачты отчаянно и безнадежно метался. Казалось, он дрожит от страха, хочет отвернуться от города, чтобы не видеть ужаса погрома, но не может.

Сидя со скрещенными ногами на сундуке, Артемисия нервно грызла фисташки. На ощупь выуживала из килика еще целые орехи, очищала ногтями, а потом машинально совала в рот. Попавшую на рубаху скорлупу молниеносно стряхивала щелчком пальцев.

По натянувшимся на бедрах персидским шароварам безразлично и лениво вышагивали дикие кошки. Над полусапожками взбегали покрытые черными зигзагами ноговицы. Короткий мужской кафтан-сарапис с капюшоном прикрывал плечи.

Басилисса чуралась мидийской роскоши. Волосы были коротко острижены и стянуты через лоб ремешком. Никаких самоцветов, никакого золота, лишь серебряная пиратская серьга в ухе. Даже висевший у пояса меч-акинак скорее подошел бы простому пехотинцу — ножны бронзовые, а рукоять костяная.

Артемисия смотрела, уставившись в одну точку.

В рубку сунулся было вестовой, но она заорала: "Вон!"

Басилисса Галикарнаса обдумывала трудное положение, в котором оказалась ее маленькая флотилия из девяти пягидесятивесельных пентеконтер. После смерти мужа она привыкла делать это в одиночку. Но как сейчас ей не хватало Мавсола — товарища детских игр, а потом и супруга Любящего, преданного, мудрого…

Шесть кораблей выставил Галикарнас, причем пять из них Артемисия снарядила за свой счет. Еще три прислали соседние дорийские города Кос, Нисир и Калимна.

Басилиссе было о чем беспокоиться. Только глупец не способен заметить: после того, как персидский флот покинул Фермы в Македонии, что-то пошло не так.

А ведь как хорошо все начиналось. Больше тысячи боевых кораблей со всей Азии собрались под флагами Ксеркса. Финикияне, ионяне, киликийцы, островитяне Эгеиды… Даже египтяне.

Так ведь умников среди капитанов-навклеров днем с огнем не сыскать. Только и годятся на то, чтобы рабынь по рубкам тискать и бить поклоны спесивым навархам — Ариабигну, Прескаспу, Мегабазу и Ахемену.

Эти тоже хороши: родственники шахиншаха — вот и все, чем могут похвастаться. А пользы от них — как от надоедливой блохи. Разве что почесаться.

Артемисия мрачно усмехнулась. Мысленно она вернулась к событиям, случившимся за последние пятнадцать дней, то и дело сверяясь с висевшей на стенке рубки картой.

Вон тот нарост на юге Магнесии — это мыс Сепиада. Здесь флот сделал первую остановку после выхода из Фракийского моря. Здесь же был принесен в жертву Ахурамазде первый белый конь на аттической земле.

Маги обшарили окрестные деревни. Птицам они вспарывали утробы, чтобы по внутренностям угадать благоприятные знамения. Кровь козлов сливали в море в дар богу воды Апо.

Рабов оглушили и скинули в ров, едва присыпав глиной. Земля на братской могиле шевелилась. Маги пили над ней священную хауму, а потом долго тряслись, приплясывая и размахивая пучками прутьев.

Но, похоже, боги жертву не приняли — утром мощно задул северо-восточный Борей. При ясном небе разразилась ужасная буря, продолжавшаяся три дня. Больше всего пострадали те корабли, которые стояли на глубине.

Пентеконтеры, тридцативесельные триаконтеры и гиппосы разбивались в щепы об Ипнийские скалы. Выживших моряков добивали магнеты. А попробуй сбеги от горцев в их же собственных горах.

Маги потом долго стучали лбами о палубные доски. Теперь они молились не иранским богам, а Фетиде и нереидам. В отчаянии резали оставшихся рабов, чтобы умилостивить ветра проливов. Идиоты! Сразу надо было идти в Пагасейский залив — он идеально подходит для стоянки.

Вон там, в Афетской бухте, уцелевший после шторма флот Ксеркса бросил якоря. Пентеконтеры эолидян и пафосцев замыкали строй. Проплывая мимо острова Эвбея, они заметили эллинов, но приняли их за персов. В результате этой ошибки Ксеркс лишился еще пятнадцати кораблей.

Утром Фемистокл вылетел из Трикирийского пролива, словно пробка из меха с забродившим вином. Триеры эллинов казались неуклюжими. На флагманах Ксеркса взвился вымпел: "Бой".

Но затем эллины поставили триеры в огромный круг носом вперед прямо в центре Афетской бухты. Баси-лисса по достоинству оценила маневр — корма корабля в гаком строю становится неуязвимой для нападения противника.

Фемистокл с Эврибиадом атаковали первыми. Надо отдать должное обоим стратегам — удачно. Тридцать персидских триер были захвачены в плен, а экипажи сброшены в море. Корабль лемноссцев даже переметнулся к эллинам.

С наступлением ночи бой закончился. Но олимпийские боги продолжали строить персам козни: небо затянуло тучами Вскоре начался сильный ливень.

Над Пелионским хребтом раздавался грохот, сверкали зарницы. Казалось, Гефест в своей кузнице кует огненные перуны, а Зевс тут же мечет их вниз.

Неприятности следовали одна за другой. Вскоре стало известно, что Фемистоклу удалось потопить киликийские корабли, которые шли на воссоединение с армадой персов.

И где в это время находился сам Ксеркс? Если бы взгляд воспламенял, на карте давно бы зияла дыра с обгорелыми краями. Артемисия презрительно скривила губы: на конных ристалищах в Фессалии.

Не там ли одному из его тупых вельмож пришло в голову отправить двести кораблей под командованием Ахемена в обход Эвбеи, чтобы напасть на эллинов с тыла?

Шторм застиг флотилию Ахемена в узком проливе Еврипа. Из-за темноты и плохой видимости передние корабли налетели на подводные скалы. Задние корабли били свои же пентеконтеры тараном в корму.

Моряки и гребцы в отчаянии прыгали в бурлящую воду. Обломки вперемешку с мертвыми телами застревали между веслами, мешая кораблям маневрировать.

От ударов лопастями трупы ворочались в воде, взмахивали руками, словно призывая верховного судью Митру спуститься с гор Хара за душами праведников.

Среди ужаса и хаоса разразившейся катастрофы над водной гладью медленно парила лодка. От ее зыбких очертаний веяло могильным холодом. Высокая мрачная тень едва шевелила шестом. Харон тщетно искал среди утопленников своих…

Когда в полдень следующего дня основные силы персов вышли из Трикирийского пролива, то увидели, что соседний с ним Гестиейский пролив перегорожен триерами эллинов.

Обе армады до самого вечера дрейфовали, наблюдая друг за другом. Персы ждали, когда из засады ударит посланная вокруг Эвбеи эскадра. Но так и не дождались.

Наконец, выстроив флот полумесяцем, персидские на-вархи двинулись на эллинов. Но на их пути встал островок Аргиро. Корабли сбились в кучу и стали мешать друг другу, ломая весла, разворачиваясь поперек пролива…

Бой снова не определил победителя. Хотя и с той и с другой стороны отдельные корабли показали чудеса храбрости. Армады вернулись на свои стоянки: персы — к Афетам, эллины — к Эвбее.

Но все-таки флот Фемистокла и Эврибиада был уже основательно потрепан в трех морских сражениях. Стратеги решили отойти в Саронический залив…

Артемисия понимала, что ни о какой победе персов не может быть и речи. Навархи Ксеркса брали числом, давили силой, как бык давит противника широкой грудью. Ну а толку? А ведь у Фемистокла есть резерв в Трезене. Еще пара таких сражений — и про господство персов на море можно будет забыть.

Зато эллины показали уменье, хватку, применили новые тактические решения. Воевали головой, а не мускулами. Ох, не надо бы дразнить эллинских богов. Неужели гибель флота Мардония под Афоном двенадцать лет назад ничему не научила Ксеркса?

У шахиншаха есть сухопутная армия — аж двести тысяч солдат. Конница. "Бессмертные". Пешие пехотинцы-такабары доказали свою боеспособность во Фракии и Македонии. Вот пусть они и сражаются.

К тому же во главе эллинского флота стоит спартиат. Эврибиад в первую очередь беспокоится о безопасности Пелопоннеса, а на Афины ему наплевать. Если ударить с суши, то навклеры эллинов разбегутся со своими флотилиями по гюрзам Эллады.

Басилисса приняла решение.

Как только армада бросит якорь в Фалерской гавани, Ксеркс наверняка захочет лично поговорить не только с навархами, но и с командирами флотилий. Одних наградит за проявленное в боях мужество, других накажет за допущенные ошибки.

Вот тогда она и выложит все начистоту.

Только поможет ли?

* * *

Волны лизали прибрежный песок.

Огромный персидский флот перегородил Саронический залив от Пирейского полуострова до острова Сала-мин. Мачты казались непроходимым сосновым лесом. На форштевнях кораблей светлячками мерцали лампы.

Артемисия посмотрела на аттический берег.

Гора Эгалео светилась в ночном мраке так, словно на вершине горел огромный костер. Но даже отблески тысяч факелов не шли ни в какое сравнение с заревом от пожарищ над Афинами.

Когда в рубку вошел Харисий, басилисса кивком головы указала ему на дифрос с прямыми ножками.

— Слушаю, — с уважением в голосе, но без тени подобострастия сказал навклер.

— То, что Фемистокл устроил в Афетской бухте, не выходит у меня из головы, — сказала басилисса.

— Круговое построение? — решил уточнить Харисий.

Артемисия кивнула:

— Это говорит о том, что афинские стратеги больше не воюют по старинке. Нужно ответить им тем же. Есть что-нибудь новенькое?

— Фокейский маневр? — мгновенно нашелся Харисий.

Артемисия скривила губы:

— После битвы при Ладе прошло четырнадцать лет. Теперь этой уловкой пользуются все.

Навклер задумался.

Потом спросил:

— Тебе для атаки или для спасения?

— Ты знаешь мое отношение к предстоящему сражению. Боюсь, что для спасения.

Харисий усмехнулся:

— Ты ведь женщина, тебе видней. Мы берем силой, вы — хитростью, потому что вы так выживаете.

Басилисса посмотрела на него долгим взглядом.

Подумала: "Не дурак".

Но сказала другое:

— А ведь ты прав, я что-нибудь придумаю сама. Но предупреждаю: ты не должен ничему удивляться. Просто выполняй мои приказы.

Навклер кивнул.

* * *

Бой подходил к концу…

Эврибиад решил воспользоваться тем, что в узких проливах армаде персов негде развернуться, поэтому выстроил корабли так, чтобы они перекрыли всю акваторию между обоими мысами Саламинской бухты.

Когда эскадра Мегабаза раскрылась, словно гигантский серп, эллины притворно повернули к берегу. Авангард финикийцев самонадеянно устремился в погоню.

Но, остановив флот перед мысом Собачья Могила, Фемистокл снова развернул триеры. Эллины выстроились в ряд. Началась охота за одиночками, неосмотрительно покинувшими вражеский строй.

Окованные медью тараны вспарывали обшивку корпусов Торчащие из скул как тараканьи усы эпотиды ломали весла. Пращники закидывали экипажи противника камнями, аконтисты забрасывали дротиками. Многих затягивало в водоворот от стремительно погружавшегося в пучину корабля.

Барахтающиеся люди просили о помощи, но их никто не слушал. Гребцы лупили врагов веслами по головам. Уцепившихся за куски обшивки матросов и такабаров лучники сбивали стрелами.

По всему Сароническому заливу плавали обломки кораблей. Берега были усеяны трупами. Тех, кто карабкался на утесы острова Пситталия, гоплиты Аристида сталкивали обратно в воду.

Афинская эскадра уже потопила правый фланг финикийцев. Пелопоннесцы добивали флот ионян. Египтянам повезло: еще до начала сражения триеры Ахемена отправились перекрывать проливы между мегарским берегом и Саламином.

Флотилия Артемисии замыкала строй ионян. Она бы и вырвалась из окружения, но мешали идущие впереди тихоходные триаконтеры. Враг был уже за кормой.

Стоя возле мачты, басилисса не сводила глаз с приближавшейся триеры тегейцев. Уже слышались ритмичные удары весел о воду, яростный рев морских пехотинцев-эпибатов и вой сигнальной раковины — навклер предупреждал другие корабли спартиатов, чтобы ушли с дороги.

Времени до столкновения оставалось в обрез.

Тогда она завизжала:

— Пращники и аконтисты — на правый борт! Остальные — на левый!

Подбежавшему навклеру резко приказала:

— Тараним вон ту триаконтеру!

И ткнула пальцем в сторону ближайшего корабля калиндян.

— Своих? — не поверил ушам Харисий.

Басилисса топнула ногой:

— Выполнять!

Пентеконтера быстро сближалась с калиндянами. На корабле заметили странный маневр карийцев. В глазах смотревшего на Артемисию царя Дамасифима застыл ужас.

Раздался сигнал раковины: "Опасное сближение".

Но басилисса продолжала командовать:

— Аконтисты — бросок! Пращники — залп! Суши весла!

Расстояние между кораблями стремительно уменьшалось. Наконец раздался треск — пентеконтера Артемисии правой эпотидой разметала весла калиндян, словно жердяную изгородь бревном.

Еще мгновение — и таран вошел триаконтере под ватерлинию. В трюм хлынула вода. Началась паника: одни калиндяне прыгали за борт, другие метались по палубе, становясь мишенью для пращников и аконтистов.

В трюме раздался вой: прикованные к банкам гребцы поняли, что обречены. Дамасифим от удара упал на настил. Поднявшись, царь отыскал глазами Артемисию.

Протянул к ней руку, заорал: "Проклинаю!"

Басилисса молча смотрела на него. Она не испытывала жалости. В бою все средства хороши, потому что или — ты, или — тебя. А если спасение приходится покупать ценой жизни других — что ж, так распорядились Мойры.

Преследователи медленно отставали. Триерарх тегейцев решил, что карийская пентеконтера перешла на сторону эллинов. Тогда он бросился в погоню за ионянами.

Артемисия благополучно добралась до Фалерской гавани, где укрывались уцелевшие ионийские и финикийские корабли. Остатки некогда непобедимой армады спешно направились к Геллеспонту[3].

На одной из сидонских триер плыл мрачный и усталый Ксеркс.

* * *

Флотилия Артемисии входила в родную гавань…

Ночь корабли провели на внешнем рейде Галикарнаса. Еще вечером басилисса направила лоцмана в порт сообщить о своем возвращении. Ей хотелось, чтобы горожане вышли встречать свою правительницу с цветами.

Домой вернулись лишь пять из девяти пентеконтер. В знак траура по погибшим соотечественникам на мачте флагмана развевалась черная лента. Уже перед самым молом корабли остановились, чтобы совершить возлияние Зевсу Карийскому.

На причале было тесно от собравшихся людей. Галикарнасцы пришли целыми семьями. Матери и жены с волнением высматривали хорошо известные им вымпелы.

Когда пентеконтеры выстроились в ряд для жертвоприношения, женщины заголосили. Вдовы прижимали к себе детей, свободной рукой вытирая слезы.

Артемисия сошла на берег с гордо поднятой головой. Да — победу одержать не удалось, да — есть погибшие, но она и ее экипажи выполнили свой долг перед шахиншахом.

Павшим в боях будут возданы все полагающиеся почести, а их близкие получат пенсию за погибшего кормильца. Вернувшихся живыми героев ожидает щедрая награда из городской казны.

Артемисия направилась к запряженной белыми конями двухколесной биге. Шествуя по ковровой дорожке, раскланивалась по сторонам. Кто-то бросал к её ногам цветы. Но нашлись и такие, кто шептал вслед басилиссе проклятья.

На одной из повозок она увидела ребенка. Рядом стояла женщина, придерживая его за ноги, чтобы не упал. На вид синеглазому мальчугану было не больше четырех.

Материнское сердце сжалось от нежности — басилиссу дома ждал сын. Она вдруг представила, как Писинделид бросается к ней, а она зарывается лицом в его кудри.

Когда Артемисия прошла мимо повозки, мальчуган спросил:

— Мама, это кто?

— Наша басилисса.

— А где она была?

— На войне.

— С кем?

— С плохими людьми, Геродот.

— Плохие — это кто?

— Эллины.

Мальчуган замолк, задумавшись.

Потом выпалил:

— Ты ведь говорила, что я тоже эллин. Значит, я плохой?

Дрио поцеловала сына в лоб:

— Ну что ты… Ты — хороший. Пойдем-ка домой…

Она сняла его с повозки. Повела из толпы по причалу. Эллинка хмурилась, потому что только что сын задал свой первый очень важный вопрос. А она не знала, как ответить.

Часть первая

ЛАКОНОФИЛ

ГЛАВА 1

498 г. до н. э.

Херсонес Фракийский[4]

1

Ночью неожиданно похолодало.

Январское солнце заливало опушку березняка ярким, но безжизненно стеклянным светом. От стволов тянулись длинные синие тени, сгущаясь до черноты в глубине рощи.

Мальчик шел по тронутой инеем траве размашистой уверенной походкой — словно взрослый. Девочка едва поспевала за ним, делая короткие торопливые шаги.

Она что-то шептала — не то уговаривала себя, не то ругала, не то обращалась к духам поляны с просьбой о помощи.

Но вдруг споткнулась о корягу, покачнулась и боком осела в траву. Рука провалилась сквозь мягкий податливый колтун осоки до самой земли, тогда она рассмеялась — хорошо, по-доброму, с облегчением.

У поваленного трухлявого ствола на кромке леса брат решил ее подождать. Поставив корзину перед собой, смахнул тыльной стороной кисти выступивший на лбу пот.

Утром он не хотел брать сестру на обход силков, но она повисла у него на шее и скороговоркой затараторила:

— Ну, пожалуйста, пожалуйста, Кимон… Зайки такие мягкие, пушистые… Глазки черненькие, усики торчат… Я мешать не буду. Ну, хочешь, я корзину понесу?

А он сразу же сдался, сменив напускную суровость на мягкий необидный укор, в котором чувствовалась забота старшего брата:

— В овраге бурелом, Эльпиника. Ты опять будешь жаловаться, что идти трудно.

— Не буду, не буду.

Она звонко чмокнула его в щеку…

Обернувшись, Кимон смотрел, как сестра неуверенно бредет по траве, цепляя растоптанными кожаными карбатинами стебли мятлика. Движения девочки были по-детски неуклюжими, из-под шерстяного пеплоса торчали тонкие бледные запястья.

На сторожевой башне дозорный приветственно поднял руку. И не потому, что мальчик и девочка были детьми начальника крепости Мильтиада Младшего из рода Филаидов — тирана Херсонеса Фракийского. Просто их любили все: Кимона за то, что не чурался простых солдат, Эльпинику за веселый нрав и отзывчивость.

Эльпиника улыбалась, ее синие глаза светились радостью, словно это и не глаза вовсе, а капли искрящейся на солнце росы.

Кимон цепким взглядом замечал зарубки на стволах, поэтому заячью тропу они нашли быстро. Цепь следов на стелющейся траве тянулась между стволов в сторону оврага, теряясь в непролазном буреломе.

Варваров он не боялся. Задолго до рождения Кимона его дед Мильтиад Старший при помощи союзников афинян — долонков — перегородил полуостров с юга на север высокой стеной. Злобные воинственные апсинты остались на другой стороне, за городами Кардия и Пактия.

Первый самолов он увидел сразу за завалом изломанного угловатого валежника. Русак серым комком замер под жердью, но стоило детям подойти ближе, как он встрепенулся на шум и забился в волосяной петле.

Кимон одной рукой прижал дрожащее тельце к земле, а другой распутал бечеву. Подняв зайца за задние ноги, азартно покачал добычу перед собой.

Взгляд Эльпиники вдруг потух. Она тихо подошла к брату, осторожно и трогательно погладила русака:

— Бедненький.

Потом посмотрела на брата:

— Не надо… Ему же больно так висеть.

Кимон хотел разозлиться, но не смог. Вот вечно с ней морока: жалеет всех подряд — хромых изголодавшихся собак, задушенных котами мышей, бьющихся на кукане ершей… И зачем только взял ее с собой!

Он решительно бросил русака в корзину. Заяц затих, смирившись с участью. Только уши с черными кончиками тревожно двигались взад-вперед.

— У меня еще три самолова поставлено, — деловито заявил Кимон. — Только придется к ручью спускаться.

Ему не терпелось побыстрее проверить все силки. То, что первый же самолов оказался с добычей, было хорошим знаком. Но ему хотелось насладиться охотой по-настоящему, без всех этих девчачьих соплей-слез.

— Ты точно пойдешь? — спросил он сестру, подпустив в голос строгости. — Спуск крутой, до дна оврага солнце не достает, там и снег может быть. А ты и на ровном-то месте упала.

Казалось, Эльпиника обрадовалась.

Замотала головой:

— Нет, иди один.

Присев на корточки рядом с корзиной, она стала трогательно гладить зайца по шерстке. Кимон озорно вскинул голову: пока все складывается по замыслу.

— Ну, тогда жди здесь. Если что напугает, кричи, я рядом буду — услышу.

Он двинулся вниз по склону. Ели наотмашь мазали хвоей по лицу, березы безмолвно топорщили крапленые ветви, воздух звенел от утренней прохлады, по оврагу метались шорохи, под поваленными через русло мшистыми стволами еле слышно журчала вода.

Вторая ловушка тоже не пустовала, но лиса добралась до нее раньше охотника: в петле висела только заячья голова. Под жердью темнело месиво из клочьев серой шерсти, опавших листьев, отгрызенных лап и измазанной бурой кровью травы.

Кимон с сожалением ковырнул останки русака ногой. Потом вытащил из петли его ушастую голову, отшвырнул в сторону и смотал бечеву. Придется поставить ловушку в другом месте — здесь нельзя, зайцы теперь будут делать крюк.

Третья ловушка оказалась пустой. Каким-то непостижимым путем заяц сумел прошмыгнуть между стволом березы и натыканными в землю сучьями мимо петли.

Четвертый самолов он заметил издали: в петле бился русак. Кимон с довольным видом ухватил добычу. Он хотел было стукнуть зайца головой о ствол, но в последний момент передумал, представив, как сестра расстроится, увидев мертвое тельце. Пришлось карабкаться по склону, помогая себе только одной рукой, потому что другой он крепко держал русака за уши.

Кимон был доволен: охота — занятие для настоящего мужчины. Не то что скучные прыжки или того хуже — упражнения для выработки хорошей осанки под присмотром учителя-педотриба — в детской палестре.

До восемнадцатилетия ему оставалось еще целых шесть лет. Кимону казалось, что это целая вечность. Иногда он мечтал, как подвяжет волосы белой сеткой и будет пружинисто разбегаться по эфебейону гимнасия для броска копья.

И не здесь, во фракийских Лимнах, а в афинском Ликсе, Киносарге или Академии. Отец обещал, что семья когда-нибудь вернется в Афины. А еще Мильтиад обещал, что проверку-докимасию гражданского положения перед посвящением в эфебы сын пройдет вместе со сверстниками в храме Аглавры, как и он сам когда-то.

Разгоряченный подъемом Кимон выбрался, наконец, из леса на опушку. Подставил раскрасневшееся лицо ветру и солнцу. Эльпиника ждала его на том же месте. Пустая корзина валялась у ее ног. На лице сестры застыло виноватое выражение.

Кимон опешил:

— Где заяц?

Эльпиника посмотрела ему в глаза. Нежно, трогательно, умоляюще.

— Миленький, не ругайся, я его отпустила.

— Зачем? — Кимон недоумевал.

В глазах сестры засеребрились слезы:

— Мне его жалко стало… Ты же его убьешь…

Кимон взорвался:

— Конечно, убью! Дурак, сразу надо было. Тебя не хотел расстраивать. А есть ты что будешь на обед — прошлогодний щавель?

Эльпиника молчала, глядя себе под ноги. Только шмыгала носом. И внезапно Кимон остыл, обмяк, успокоился.

Буркнул только:

— Ладно, пошли домой.

Бросив русака в корзину, наладил сверху прутяную крышку и водрузил ношу на плечо. Пошел так же размашисто. смахивая последние остатки раздражения.

Внезапно остановился, снял корзину и поставил в траву.

Повернулся к сестре:

— Отпустить?

Она быстро закивала.

Тогда Кимон вытащил русака за уши. Придерживая за белое брюшко, опустил на землю. Заяц на мгновение замер, принюхиваясь, уши нервно дернулись, и он вдруг стремглав помчался назад к лесу.

Эльпиника захлопала в ладоши.

— Последний раз, — буркнул Кимон, не то давая себе обещание на будущее, не то оправдывая свой поступок.

Они пошли обратно. Брат придерживал у бедра пустую корзину, а сестра держала его под руку, радостно заглядывая в лицо.

Но вдруг зацепилась носком карбатины за кочку. Оба упали. Они смеялись, барахтаясь в разнотравье, потом поднялись и двинулись по направлению к засеке. До крепости оставалось всего ничего.

2

493 г до н. э.

Херсонес Фракийский

Над Козьей рекой повисла молочная взвесь, сквозь которую пробивался силуэт сумрачного леса на другом берегу. В темной воде тонуло мерцание звезд.

На быстрине плеснула рыбина, потом еще раз, но уже подальше. Бобер с фырканьем пересек омут. Ночной хищник темной шуршащей тенью пронесся вдоль прибрежного шибляка.

Что-то робко вздохнуло — не то рогоз послушно прогнулся под дыханием реки, не то птица взмахами крыльев разбередила сонную тишину над плесом.

В темноте неровно качалось пламя костра. Искры светлячками метались над песком. От котелка, стоящего на трех закопченных камнях в стороне от углей, вкусно тянуло запахом ухи.

Согнувшийся у костра человек дремал. Время от времени, очнувшись, он вслушивался в ночь. Потом снова ронял голову на грудь, но рука не отпускала древко лежащего на коленях копья.

Стреноженные кони в своей ленивой неподвижности казались застывшими возле кромки воды кустами и выдавали свое присутствие лишь редким приглушенным всхрапыванием да взмахами хвоста.

Кимон не спал. Лежа на травяном мате, он нежно перебирал волосы Эльпиники. Сестра еле слышно дышала, обнимая его за шею и закинув голую ногу ему на бедро.

Эльпиника стала его любовницей как-то неизбежно и легко. Детская привязанность друг к другу крепла вместе с пробуждением недетских чувств в их наливающихся силой молодости телах.

Пока, наконец, не вызрела в музыку легких касаний, от которых бросает в жар, упоение запахами и жажду видеть, слышать любимого, знать, что он рядом.

Об их связи пока не догадывался никто, кроме верного раба Дадаса из племени апсинтов, который всегда был возле Кимова. Да что там догадывался — он точно знал. И ютов был покрывать хозяина даже под страхом смерти за попустительство.

До постройки стены апсинты прочно закрепились на левом берегу Козьей реки, пока Мильтиад не отбросил их в предгорья Гема[5] безжалостными конными рейдами.

Дадас попал в плен. Кимон спас его от позорного распятия на дереве, упросив отца отдать пленника ему. Он и сам не знал, зачем сделал это. Наверное, просто понравилось выражение мужественного отчаяния в глазах апсинта. За свое спасение Дадас платил верностью и мудрым, хотя и рискованным молчанием. А еще учил хозяина драться пастушьим посохом.

Свежий лапник дышал хвоей. Сквозь лаз шалаша виднелся кусочек черно-фиолетового неба с едва заметными, неуловимыми в своей далекой незначительности звездами.

Афинянин думал об опасности, которая угрожала семье. Но когда сестра была рядом, тревожные мысли теряли свою остроту и безысходность. Она всегда все видела в хорошем свете.

Вот и сейчас, после заката, наполненного обжигающими ласками, он неохотно вернулся к тому, что его беспокоило. Кажется, отец совершил ошибку. Он поддержал восстание милетского тирана Аристагора против персов, послав к берегам Ионии конвой с оружием и провиантом.

Финикийские торговцы, обиженные тем, что восставшие отняли у них привилегии, донесли на Мильтиада сатрапу Сард Артаферну — племяннику Ксеркса. Чаша весов склонялась то на сторону восставших эллинов Малой Азии, то на сторону персов.

Вскоре непокорные полисы Ионии и Пропонтиды заполыхали. Лимны формально сохраняли верность шахиншаху Дарию. Но Мильтиад понимал: Артаферн рано или поздно за ним придет.

Кимон почувствовал, что сестра проснулась. Она еще плотнее прижалась к нему бедром, а потом коснулась сухими со сна губами его уха и прошептала:

— Почему не спишь? О чем думаешь?

— Апсинтов давно не слышно. Раньше пытались нападать на обозы, а сейчас к стене вообще не приближаются.

— Так разве это плохо?

— Как сказать, — протянул Кимон. — Бандит всегда бандит, но если он затаился, жди беды — раз не разменивается на мелочи, значит, готовится драться по-крупному.

Помолчав, Эльпиника лениво пробормотала:

— Апсинты гарнизону не помеха. У отца достаточно конницы, чтобы отбить любое нападение. Долонки тоже не будут сидеть сложа руки, вся равнина от Гераклеи до Элей — это их земля.

Кимон глубоко вздохнул, не тяжело, а скорее с облегчением, словно смахивая с себя бремя преждевременной заботы. Тут не поспоришь, какая все-таки сестра умница. Но отчего на душе не становится легче?

Эльпиника закусила губу.

Поколебавшись, все-таки рассказала:

— Мать про нас знает.

Кимон покосился на сестру, во взгляде отчетливо проскользнуло беспокойство. Хегесипила всегда держалась от детей на расстоянии, но в отсутствии проницательности ее упрекнуть было нельзя.

Сначала ими занималась кормилица, потом, когда Кимону исполнилось семь лет, его отдали на попечение домашнего учителя, которого Мильтиад выкупил из городской палестры и поселил в своем загородном имении. Вместе с ним грамоте, рисованию и музыке обучался старший сводный брат Метиох.

Эльпиника большую часть времени проводила в гинекее. Но часто сбегала оттуда, чтобы увидеться с Кимоном. Взявшись за руки, они уносились в васильковые луга, прятались среди скирд или лежали невидимые и счастливые под прикрытием иссиня-черной тени огромного дуба, пока слуги их не находили.

Отец удивлялся такой взаимной преданности брата и сестры, а мать только печально улыбалась. Она словно догадывалась о той непростой судьбе, которая ждала сына…

Кимон решил подождать, пусть сестра договорит.

Лишь неопределенно хмыкнул:

— Да?

— Она на меня так посмотрела, когда я сказала, что мы едем на Козью реку.

— Как?

— Странно. Будто жалела или хотела что-то ответить, но промолчала.

Кимон посерьезнел. Этот разговор не стоит обращать в шутку.

Он нежно сдвинул прядь волос со лба Эльпиники:

— Из тебя выйдет отличная жена.

Сестра ничего не ответила, только потерлась щекой о его грудь.

— Правда, — не унимался Кимон, уязвленный ее равнодушием. — Наш дед Олор — басилевс сатров. Ты же знаешь, что у фракийцев браки между детьми вполне обычное дело Так что нам мешает? Тебе пятнадцать — пора бы уже определиться. — Он подпустил в голос приторной строгости: — Или хочешь в девках остаться?

Сестра мстительно ткнула его кулачком в бок.

Потом резонно заметила.

— Это у фракийцев. А мы с тобой по отцу — эллины. И будущее свое ты, кажется, связываешь не с Лимнами, а с Афинами. Про законы Солона помнишь?

Он нахмурился: сестра формально права, но могла бы отозваться на его чувства.

Он с упреком посмотрел на нее:

— Ты меня вообще любишь?

Вместо ответа Эльпиника чуть приподнялась на локте и надолго накрыла его рот своим. На миг оторвавшись от влажных губ, прошептала:

— Дурачок…

Ночь окутала берег непроглядной теменью. Но пойма дышала скрытой, хотя и ни на минуту не прекращающейся жизнью. Сбегавший к самой воде лес был полон звуков.

Тонкие березовые ветки тихо шелестели на ветру листвой, шуршал еж, олень тяжело продирался сквозь ельник, над поляной суетливо били крыльями летучие мыши, неясыть с хлопаньем накрыла в траве неосторожную полевку.

Туман наползал от реки густым молочным покрывалом, отчего контуры пней, коряг, мохнатых кочек, белых стволов берез, разлапистых елей размывались и бледнели.

Даже пламя костра, в начале ночи рваное на ветру, трескучее и обжигающее, растеряв оранжевый жар, потемнело до багрянца, а затем тусклой красной медью расплылось над углями.

Эльпиника нежно, но требовательно потерлась о Кимона горячим животом. Он шумно вздохнул и навалился на сестру.

С реки пахнуло ночной свежестью. Затухающий костер встрепенулся, снова заметался в жадной ненасытности, пожирая всполохами остатки хвороста. Туман втянул в себя взмах пепельного крыла без остатка.

А в шалаше тоже разгорался пожар — необузданного влечения, терпкой страсти, дикого звериного счастья, рожденного запретной близостью брата и сестры…

Кимон резко проснулся от толчка в плечо. Над ним бледнело лицо Дадаса, едва подсвеченное луной сквозь лаз шалаша.

Голос раба звучал обеспокоенно:

— Хозяин, вставай, на реке что-то не так.

Стараясь не потревожить спящую Эльпинику, Кимон поднялся и выскользнул наружу. Он напряженно всматривался в лес на той стороне, вслушивался в его глухой предрассветный шепот.

Напоенный ароматами ночи воздух загустел, обнимая шею холодящим мглистым обручем. Небо над верхушками деревьев едва подсветилось восходом, который только начал выкатываться из-за бездонного окоема.

Вроде бы слышатся звуки, обычные для рассвета: вот печально заиграл на флейте черный дрозд, ему вторил озорной трелью зяблик, неожиданным плеском прошелся по излучине щучий гон, где-то в чаще монотонно заголосила кукушка, в гуще рогоза заворчал пеликан.

Вдруг голос зяблика изменился: вместо просящего призыва ухаживания послышался резкий вскрик тревоги. На отмели захлопала крыльями чем-то встревоженная утка-пеганка. Затем отчетливо раздалось конское ржанье.

На той стороне задвигались тени. Но приплесок все еще скрывался в плотном тумане. Хозяин и слуга замерли, не отрывая взгляда от стремнины. И вот они увидели, как по безмятежной водной глади пошла рябь. Вскоре белесая хмарь зарябила десятками темных шаров. В лунной дорожке показались чубатые головы пловцов и оскаленные конские морды.

— Апсинты, — горячим шепотом проронил Дадас.

— Что будем делать? — тревожно спросил Кимон.

— Я к лошадям, ты — в шалаш, поднимай сестру. Встретимся здесь.

Эльпиника не испугалась. Натянув кожаные штаны и сапоги, она подхватила покрывало и выскочила вслед за Кимоном.

Дадас уже держал коней в поводу.

— Стой, сейчас нельзя, — остановил он хозяина, который начал подсаживать сестру. — Подождем, пока вода им будет по грудь. Иначе лучники нас залпом собьют. А когда пловцы вылезут на берег, они стрелять не будут, чтобы в своих не попасть.

Стоило мокрым дикарям подняться из воды, как от берега рванули трое всадников. Посланная за ними погоня вернулась ни с чем. Когда рассвет разорвал мрак за спиной, беглецы были уже у крепостных ворот.

3

492 г. до н. э.

Спарта

Царь Спарты Клеомен Первый жадно пил из ритона.

Кадык некрасиво дергался под короткой бородой, волосы слиплись и потемнели, но он продолжал делать большие глотки, наслаждаясь сладостью хиосского вина.

Эпирские молоссы деловито вгрызались в овечьи кости возле покрытого шкурой медведя высокого троноса. Морды собак выражали спокойствие, при этом глаза поблескивали из-под бровей адским пламенем.

Рядом с Клеоменом находились ближайшие родственники: обе жены, незамужняя дочь Горго, а также единокровные братья Леонид и Клеомброт. Леонид бросал на свою племянницу пылкие взгляды, но царь этого как будто не замечал.

Место еще одного брата — Дориея — уже больше пятнадцати лет пустовало. Останки семейного бунтаря покоились на Сицилии, в разрушенной карфагенянами Гераклее. Клеомен все это время делал вид, что скучает по изгою, поэтому никому не разрешал занимать его кресло.

Чуть дальше от него сидели наместники из покоренных провинций, а также почетные гости. На противоположной стороне длинного стола расположилась знать: соправитель Демарат, пятеро законоблюстителей-эфоров, пятеро заслуженных всадников-агатургов.

Перед началом трапезы прозвучала ежемесячная клятва эфоров в верности царю от имени спартанского общества, за которой последовало заверение Клеомена править справедливо и по-отечески, на благо всего народа. Официальная часть завершилась возлиянием легендарному законодателю Ликургу.

После традиционной бобовой похлебки с ячменными лепешками подали рагу из баранины. Обглоданные мослы застучали по дну широкогорлого кувшина.

То один, то другой из сотрапезников поднимал вверх ритон. привлекая внимание виночерпия. Домашний раб-ойкет носился вокруг стола с кратером, в котором плескалось разбавленное водой вино.

Почетный гость из Аттики выделялся высоким ростом и кудрями до плеч. Кимону только что исполнилось восемнадцать, поэтому в Афинах он на законном основании мог участвовать в кутеже наравне со зрелыми мужчинами.

Кимон считал себя афинянином, хотя семья перебралась в Афины только год назад. Тогда на Херсонесе Фракийском стало горячо Вслед за апсинтами, которые смяли пикеты эллинов у заградительной стены, после чего вырезали полисы Кардию и Пактию, на полуостров высалились персы.

Мильтиад бежал, погрузив домочадцев и скарб на пять триаконтер. Но у острова Имброс беглецы напоролись на финикийскую флотилию. Четыре корабля благополучно укрылись в бухтах Имброса, а пятый, которым командовал Метиох, попал в плен.

В Спарте Кимона все еще считали юношей, однако эфоры по просьбе Клеомена сделали для афинянина исключение, позволив ему сесть за пиршественный стол вместе с остальными гостями.

Спартиаты, пока были трезвыми, подозрительно косились на его тонкий льняной хитон и золотую заколку в волосах в виде цикады. На их лицах читалось: эти ионийцы такие изнеженные. Но когда они поняли, что афинянин пьет с ними наравне и не стесняется хохотать над грубыми шутками, успокоились.

Кимона прислал в Спарту отец, который познакомился с Клеоменом в Дельфах на ежегодном празднике в честь Аполлона Боэдромия. Привыкший к роскоши Мильтиад тогда еще удивился скромности вооружения пелопоннесского царя, а когда торжественное шествие закончилось, выразил ему свое одобрение.

Клеомен сдержанно поблагодарил. Именно тогда между обоими аристократами из сословия эвпатридов возникла симпатия, со временем переросшая в крепкую мужскую дружбу. Спартиат и афинянин стали друг для друга гостеприимцами-проксенами.

После того как придворный чтец-рапсод прочитал отрывок из "Илиады", Клеомен выпроводил дочь. Теперь ей за столом делать нечего, потому что пока еще степенный симпосий должен перейти в следующую стадию — откровенный разгул с мужскими развлечениями.

Вскоре в зал вбежали флейтистки, прикрытые лишь кусками полупрозрачного косского шелка. За ними вошли тонкие безбородые кифаристы в похожих на короткие юбки набедренных повязках-зомах. Каждый нёс на плечевом ремне кифару.

Потеряв важность, эфоры начали откровенно дурачиться. Один вздумал играть в коттаб, целясь в пах полуголому кифаристу. Остальные присоединились, брызгая вином куда попало. Облитый юноша делал вид, что ему все равно. При этом стрелял глазами по сторонам, выбирая себе партнера.

Флейтистки притворно повизгивали, причем каждая старалась подставиться, привлекая к себе внимание симпосиастов. Престарелые геронты — кто седой как лунь, а кто лысый — сохраняли невозмутимость, налегая на вино.

Демарат хмурился и осушал ритон за ритоном, не то обижаясь за что-то на брата, не то просто заглушая выпивкой плохое расположение духа. Кимон давно заметил, что соправители на публике сохраняют притворное согласие, а наедине спорят, бывает, даже кричат друг на друга.

"И какой во всем этом смысл?" — гадал он.

Пока геронты не объяснили: когда один из царей возглавляет войско в походе, второй руководит государством. Такое правило было установлено в Спарте после неудачного похода на Афины.

А дело, со слов старейшин, было так.

Демократ Исагор призвал спартиатов в союзники против аристократа Клисфена. Афиняне тогда встали стеной на защиту Народного собрания. Спартиатам пришлось засесть на Акрополе. Эх, не делать бы им этого, потому что Клеомен с Демаратом вдрызг разругались во время осады.

Вроде бы Демарат еще раньше предостерегал соправителя от захвата Акрополя, чтобы не допустить свято-отношениях между женой Исагора и Клеоменом и будто бы это она нашептала любовнику напасть на священное место.

В результате спартиаты с позором вернулись домой, оставив афинян резать друг друга у себя за спиной. Но дальше дело обернулось еще хуже. Затаив злобу, Клеомен натравил на Аттику беотийцев и халкидян. Оказавшиеся между несколькими огнями афиняне от отчаяния выступили против Спарты.

Армии сошлись под Элевсином. И тут случилось чудо: сначала с поля боя ушли союзники спартиатов — коринфяне, затем строй покинул сам Демарат. Битва не состоялась, а непобедимая Спарта покрыла себя позором.

Недоброжелатели потом шептались, будто Клеомена постигла кара за вырубленную в Элевсине священную рощу. Так бесславно закончился четвертый поход Спарты на Аттическую землю. После этого случая эфоры издали указ о разделе верховной власти…

Вскоре гости Клеомена развалились среди подушек прямо на коврах. Не обращая внимания друг на друга, они предавались служению Эроту: целовали взасос юношей, лапали девушек.

Наездники и наездницы выгибали спину в сладкой истоме. Кто здесь раб, а кто хозяин, было уже не различить. Слуги осторожно пробирались между телами, вовремя подставляя таз, если кого тошнило.

Кимон плохо соображал. Он полностью отдался захватившему его возбуждению, в то время как флейтистки и кифаристы менялись местами, давая возможность гостям вносить разнообразие в оргию. Он пришел в себя после того, как Леонид со смехом вытащил его за руку из клубка сплетающихся тел.

— Брат хочет с тобой поговорить.

Клеомен и старейшины расположились в другом конце зала, чтобы не мешать молодежи развлекаться. Оказавшись среди одетых мужчин, афинянин смущенно прикрылся чьим-то брошенным хитоном. Геронтов нагота гостя не смущала — они продолжали как ни в чем не бывало обсуждать государственные дела.

— Я вижу, симпосий тебе по душе, — с ухмылкой обратился Клеомен к гостю.

Кимон закатил глаза, показывая свой восторг.

Тогда царь продолжил:

— Мы практикуем и другие развлечения. Например, сжигаем растения, которые при горении дают терпкий душистый дым. Вдыхая этот дым, можно разговаривать с богами. Но боги любят уединение, поэтому наказывают навязчивого собеседника головной болью. Так что это удовольствие скорее на любителя… Лично мне нравится охота. — При этих словах его лицо приняло хищное выражение. — Не простая охота — на человека.

Афинянин не знал, что сказать. После всеобщей любовной свалки он уже ничему не удивлялся. Но все-таки… Убийство — это не шутка. В Афинах за пролитую в мирное время кровь пришлось бы ответить, будь ты хоть простой магистрат, хоть эвпатрид.

Со времен Драконта убийство считалось серьезным преступлением. Отец многое знал о нравах Лакедемона и Мессении. но про такое ему не рассказывал.

Клеомен заметил замешательство гостя.

— Рабов по происхождению мы называем илотами, они живут отдельно от спартиатов, — сказал он. — Про то, что рабы бунтуют, тебе не надо рассказывать — ты и сам не знаешь. Но в Афинах бунтаря просто вздернут на виселице или утопят для примера другим. В Спарте мы не можем позволить себе такой роскоши, хотя и пустить дело на самотек тоже не хотим. Илоты за аренду земли расплачиваются половиной урожая, поэтому каждый пахарь на счету. Прикормленный староста всегда донесет, кто в деревне обозлен, кто подговаривает других на месть, а кто хочет сбежать. Чтобы на огороде вызрели овощи, грядки надо прополоть. Так и с непокорными илотами — рви их с корнем, словно это сорняки, пока они не испортили урожай. Поэтому время от времени мы устраиваем криптии. Ты знаешь, что так мы называем карательные вылазки против илотов. Тут двойная выгода. Во-первых, полезно вырезать бунтарей. Во-вторых, во время облавы достигшие совершеннолетия ирены учатся убивать. Сам понимаешь: чурбан хорош для отработки приема, но он не закричит от боли.

— Что, если илот даст сдачи? — спросил Кимон.

Царь поднял брови:

— Всякое бывает, тут уж ирен сам виноват. В бою кто сильнее, тот и прав.

Клеомен знаком подозвал слугу, чтобы тот наполнил ритон.

Выпив, смачно рыгнул, потом продолжил:

— Следующей ночью товарищество Леонида проведет облаву. Если хочешь, можешь принять в ней участие. Тебе еще нет двадцати, но думаю, что эфоры закроют глаза на это небольшое нарушение.

Он хохотнул, бросив взгляд в полумрак пиршественного зала:

— Им сейчас хорошо… Геронты точно будут не против, потому что сами любят вспоминать молодость. А в старину нравы были покруче… Имей в виду, я буду настаивать на твоем участии, потому что Мильтиад проспи меня об этом. Он разве тебя не предупредил?

В глазах царя проскользнула хитринка. Кимон нахмурился, вспомнив, как отец при прощании велел ему во всем слушаться Клеомена, даже если просьба покажется странной.

— Все, что он потребует, пойдет тебе только на пользу, — заявил Мильтиад. — Мы с ним так договорились.

Теперь все стало на свои места. Что ж, убивать ему еще не приходилось. Сердце в груди будто на мгновение замерло от охватившего Кимона азарта. Каково это — отнять чужую жизнь?

— Я согласен, — сглотнув ком в горле, заявил он.

— Молодец, — похвалил гостя Клеомен. — Ты пойми — именно так и закаляется характер. Ирен не имеет права распускать сопли. Тебе дали приказ — иди и выполни!

Кимон кивнул.

Царь хлопнул его по плечу:

— Из тебя получился бы отличный спартиат!

"Насчет спартиата не знаю, но лаконофил[6], кажется, получился", — с уважением подумал афинянин.

4

492 г. до н. э.

Спарта

На закате Леонид провел смотр товарищества-сисситии.

Каждую из трех пятерок-агел возглавлял друг детства престолонаследника. Все бойцы были одногодками и знали друг друга с семи лет. Раздав друзьям лоскуты красной материи, он протянул такой же Кимону.

— Повяжи на руку, чтобы тебя можно было отличить в драке.

Шестнадцать молодых мужчин обступили костер в поле. Шепотом прочитали молитву Зевсу Силланию и Афине Силлании. Всполохи высвечивали черные полосы на лицах, алые ленты на руках казались язычками пламени. В глазах карателей читалось недоброе.

Кимону стало не по себе. Он храбрился, но из глубины сознания — словно пузырь из болотной трясины — раз за разом прорывался вопрос: "Ты уверен, что тебе это надо?"

Сначала бойцы похвастались друг перед другом оружием. Каждый нахваливал свой кривой ксинай, полученный от отца или деда. Вытащив афинский фасганон, Кимон деловито поскреб острием ноготь, проверяя заточку. Объяснил, что листообразная форма клинка лучше всего подходит для метания.

Дротики и луки ирены оставили дома, потому что в темноте от них мало толка. Облава — это всегда преследование с добиванием, а кинжалом в рукопашной схватке биться куда сподручней. Да и хламида как раз прикрывает ножны.

Напоследок подобрали с земли мешки.

— Это еще зачем? — спросил афинянин.

— Бери, — усмехнулся Леонид, — тебе точно понадобится. Геронты потом подсчитают количество голов.

— Каких? — не понял Кимон.

— Отрубленных! — рявкнул спартиат.

Деревню каратели выбрали заранее. Решили не подниматься в горы, потому что ночью шум и крики будет слышно далеко по ущелью. Чего доброго, соседние общины илотов переполошатся, а это ни к чему. Рейд делается для устрашения должников, про устроенную ирена-ми резню и так скоро все узнают.

Зато в пойме реки есть одно подходящее место. Речная община как раз задолжала Клеомену четыреста медимнов[7] ячменя. Староста был готов отдать половину сразу после сбора урожая и привезти еще двести к восходу Гиад. Но царь решил примерно наказать провинившуюся деревню.

Ирены бросили жребий, кому убивать мужчин, а кому женщин. Всего трупов должно быть семь — по количеству семей в деревне. Потом все-таки решили, что вместо двух женщин можно прирезать шестого илота. По справедливости, этим трупом недоимка будет закрыта.

Кимон спросил, по какому признаку выбирать жертву. Ирены рассмеялись. Леонид ответил за всех: "Да ни по какому! Илотам запрещено покидать деревню ночью, так что убить можешь любого, кто тебе встретится".

Пойменные луга парили. Темным комком промелькнула сова. Туман стелился так низко над землей, что Кимон не понял, куда она села. Ночь желтым глазом таращилась на иренов сквозь ветки — луне было все равно, что произойдет.

Леонид зачислил Кимона в свой отряд. Помочившись на костер, каратели цепью ушли в лес. В чаще глухо закричал филин. Афинянину показалось, что он различает слова: "Не ходи-и-и…"

На опушке сиссития разделилась на агелы, чтобы подкрасться к деревне с трех сторон. Отряды скрылись в прибрежных зарослях под тревожный шелест рогоза. С реки шумно поднялась стайка крякв.

Теперь оставалось ждать сигнала для общего сбора. Просьбой о помоши послужит крик ворона, но до этого лучше не доводить, потому что каждая группа должна справиться с заданием самостоятельно.

Кимон проверил фастанон — кинжал висит удобно, рукоять обмотана полосой тонкой кожи для лучшего хвата, от лезвия исходил запах бараньего жира.

Ветер с реки холодил открытое плечо. Бархатистое кряканье селезней казалось домашним. А вот хриплый свист явно вылетел не из птичьего клюва — рано еще для тока. Каратели условились таким сигналом обозначать свое местоположение.

Впереди мигнул всполох. Леонид отправил одного из друзей посмотреть, сколько человек у костра.

Вернувшись, дозорный доложил:

— Рыбаки вытащили сеть… Теперь варят уху. Трое.

— Кто пойдет? — шепотом спросил Леонид.

Вызвались два брата-близнеца. Вскоре от костра донеслись сдавленные крики, звуки драки. Когда братья вернулись, в руках у каждого был окровавленный мешок.

— Почему только две? — зло спросил царевич. — Где третья?

— Сбежал, гнида! Грязный ахеец! — виновато оправдывался один из близнецов.

Цыкнув в раздражении, Леонид потребовал объяснений.

— Кашевар стоял над котелком, так он его сразу зарубил. — Ирен показал на брата. — Я напал на того, который шелушил луковицы. С ним рядом пацан сидел — верткий такой, резкий. Я только кинжал в своего воткнул, а он как сиганет в сторону, в темноте не видно было, куда… Сейчас его и не найдешь.

— Ага, — пробурчал Леонид. — Кто искать-то будет? Нам к деревне идти надо. Если он домой рванул, нас илоты на околице встретят. Только бы собак не спустили…

— Давай я пойду, — неожиданно для себя вызвался Кимон.

Леонид внимательно посмотрел на афинянина.

Потом неуверенно протянул:

— Ну, давай, если хочешь.

И уже твердо сказал:

— Жду от тебя голову илота.

Кивнув в ответ, Кимон растворился в ночи. Он и сам не понял, зачем полез вперед. Наверное, представил себе, как безоружных мирных рыбаков режут похмельные каратели.

Афинянин ничем не показал своего отношения к происходящему, потому что знал от отца — жалость к врагу в Спарте считается трусостью. Если ты попал в стаю волков, то должен рвать зубами все, что движется. Вместе с волками, иначе порвут тебя самого. Чтобы оставаться человеком, надо покинуть стаю. Вот это он и сделал. А там — будь что будет.

Кимон брел по лесу, испытывая негодование: "Если сбежавший илот действительно ребенок, то почему он должен умереть? Неужели отец отправил меня в Спарту резать детей…"

Из заросшего боярышником лога афинянин поднялся в рошу диких фисташек. Дымок донес до него аромат жаркого. Впереди горел костер, освещая жмущихся к пастуху овец. Фигура наклонилась, чтобы поворошить угли. Искры светлячками взметнулись в черное небо.

Кимон раздумывал недолго — выхватив фасганон, он в три прыжка оказался у костра. С рычаньем замахнулся, чтобы рубануть илота по шее. И замер… — на него испуганно смотрела девушка.

Афинянин опустил оружие.

"Этого только не хватало! — с тоской подумал он. — Вместо пацана — баба". Но тут же вспомнил Леонида, молодых спартиатов и клятву перед началом криптии.

В голове прозвучало: "Не жалей врага!"

Кимон нахмурился. Пальцы снова стиснули рукоять кинжала Он должен сделать этот шаг, чтобы стать мужчиной, завоевать уважение спартиатов. В конце концов, оправдать надежды отца.

Афинянин шагнул вперед…

Клеомен был пьян. Красными от усталости глазами он смотрел на вошедшего брата. Молоссы недовольно урчали в ожидании команды хозяина на бросок. Гоплит с секирой в руках сначала напрягся при звуках шагов, но, узнав Леонида, упер древко в пол и расслабил одну ногу.

Гость подошел к троносу, опустил намокшие мешки на пол.

— Как прошел рейд? — спросил царь.

— Я доволен, — ответил Леонид. — Дух воинов оказался на высоте. Все мои приказы были выполнены.

Клеомен хищно улыбнулся:

— Хорошо… Сколько илотов казнено?

— Семь. Хотели шесть, но Кимон встретил в лесу пастуха.

Царь равнодушно махнул рукой. Какая разница — шесть или семь: он ценил жизнь крепостного крестьянина не больше жизни зайца или косули.

— Показывай.

Развязав по очереди все мешки, Леонид вывалил содержимое на пол. Одна из голов подкатилась к троносу, тогда Клеомен поставил на нее ногу. Он давил на бородатое лицо, словно это был кочан капусты.

Молоссы снова заурчали.

— А это что такое? — Вопрос царя повис в воздухе.

Братья молча смотрели на закрученные кольцом рога, узкую морду с мертвым оскалом, спутанную серую шерсть.

— Баран! — изумленно выдохнул Леонид.

— На высоте, говоришь, — с презрением бросил царь. — Не у всех! Чей мешок?

— Кто его знает, — пробормотал Леонид. — Они все одинаковые.

Голос Клеомена зарокотал под сводами андрона:

— Каждого допроси. Выясни, где и как убил.

— Кимона тоже? — неуверенно протянул Леонид.

Царь пожевал губами.

Потом с сожалением покачал головой:

— Нет, он дипломатический гость. Мне не нужна ссора с Мильтиадом. Просто возьми его с собой на допрос и следи, как он себя поведет. Если заметишь смущение или жалость, скажешь мне. Я с ним сам поговорю…

5

489 г. до н. э.

Афины

Город и в обычные дни пестрел красками.

Неповторимый облик Афин создавался ярко расцвеченными статуями в тимпанах, топленым молоком колонн, мазками закатного багрянца на фронтонах, синевой храмовых ступеней из гимметского камня, голубыми, пурпурными, зелеными одеждами горожан.

С наступлением шестнадцатого боэдромиона — первого дня Великих мистерий в Афинах в уличной сутолоке стали выделяться два цвета — белый и шафрановый.

В белоснежные одежды оделись адепты обеих богинь, готовящиеся принять посвящение. При этом каждый украшал себя так, как считал нужным. Многие довольствовались связкой оливковых веток.

Младшие жрецы — мисты водрузили на голову миртовый венок, а на правую руку и левую ногу повязали пурпурные повязки. В шафрановые одежды обрядились опытные созерцатели божественной царственности — эпоты, а также распорядители мистерии, иерофанты.

Из центральных районов — Скамбониды, Мелите и Кидафенеон — к агоре стекались толпы горожан. Затем участники таинства все вместе направились через Мелит-ские ворота в Фалерон для ритуального омовения в море. Многолюдную торжественную процессию — помпэ сопровождали зеваки и делегации афинских религиозных союзов — фиасов.

Первыми шли глашатаи из рода Кериков — седой старик и высокий молодой мужчина. На их зеленых головных повязках лозы винограда переплетались со стеблями пшеницы.

Оба охрипшими от напряжения голосами по очереди выкрикивали славословия в честь богов — покровителей мистерии: Зевса, Деметры, Персефоны, Гелиоса, Диониса-Иакха. Факелоносцы-дадухи из рода Эвмолпидов вытягивали перед собой пучки горящей щепы, пропитанной благовониями и маслами.

Ароматный дымовой шлейф окутывал жриц-канефор, которые несли корзины с ритуальными предметами для жертвоприношения: длинными тонкими ножами, солью, венками из злаков, сосудами-сфагионами для сбора крови, а также миртовыми и пальмовыми ветвями.

Двое иерофантов вели на шнурах с вплетенными золотыми нитями толстую свинью. Жертву весь последний месяц откармливали желудями священного дуба, росшего перед Элевсинионом — храмом Деметры у подножия Акрополя. Завтра ее заколют в Элевсинионе, а сегодня она должна вместе со жрецами и адептами пройти обряд очищения в волнах Фалерской гавани.

Свисающие с ошейника разноцветные ленты придавали жертве легкомысленный вид. Она недовольно хрюкала, не понимая, куда и зачем ее гонят, лишь время от времени опускала морду, чтобы обнюхать битые черепки вымостки.

Призывно пели авлосы, им вторили лиры — нестройно, но мелодично, кимвалы громким ликующим звоном задавали музыке ритм. Кимон и Эльпиника шли среди сверстников из богатых кварталов Кидафенеона, которые, как и они, готовились впервые приобщиться к таинству мистерии.

Матово отсвечивали браслеты из красного золота. Серебряные колокольчики на ногах звенели в такт шагов. Головные повязки и шарфы из тончайшего косского шелка казались невесомыми.

Молодежь куражилась, отпуская шутки по любому поводу. Парни щипали девушек, развязно хватали их за локти, а те с наигранным возмущением отбивались.

В толпе то и дело раздавались взрывы хохота, притворный визг, ликующие выкрики. Особым успехом пользовались непристойности в честь Ямбы — веселой служанки Деметры.

Самые нетерпеливые и энергичные водили хороводы, взявшись за руки и шкодливо выбрасывая ноги. Когда раздавался призыв к Дионису-Иакху, молодежь дружно скандировала: "Эвоэ!"

Впереди адептов ждали жертвоприношения, инициация, атлетические агоны, перенос обрядовых сосудов в Элевсин, подношение даров статуе Диониса-Иакха, почитание мертвых на могилах Керамика и факельное шествие-лампадодромия по Священной дороге. Но все это должно произойти в оставшиеся дни Великих мистерий. А сегодня главное — участие в помпэ и очищение.

Ойкеты сопровождали процессию, стараясь не отставать от хозяев. Несли перемену одежды и соломенные зонты для защиты от солнца. Помпэ замыкали старики. Они никуда не торопились, в мистериях участвовали много раз, а на лугу очищения им вообще делать нечего — там место для молодых.

За стеной Клеона к процессии присоединились жители пригорода Койле. На отпрысках кузнецов и металлургов одежда была попроще: длинные льняные хитоны, широкополые войлочные шляпы, на ногах — жесткие карбатины вместо изящных крепид. Да и украшения из меди или серебра не добавляли их скромному облику изысканности. В бухте синело море, разноцветной галькой пестрела излучина уходящего вдаль берега. Над гаванью высился лес мачт.

Верховная жрица фиаса в праздничном убранстве была неотразима: ожерелья тонут в глубокой ложбинке на груди, запястья увиты браслетами, на пальцах искрят золотые перстни с самоцветами, спело-миндальный цвет колпака-калафа словно расщепился на зелень тончайшего льняного начельника-стленгиды и красные брызги в карих зрачках. По калафу бежал золотой узор, изображающий битву амазонок с грифонами, по бокам свисали золотые височные подвески.

Раздеться жрице помогли храмовые рабыни-гиеродулы. Она первой вошла в воду. Пышное и гладко выбритое дебелое тело казалось слепленным из воска.

На нее смотрели не как на ипостась богини, а как на земную женщину, еще способную вызывать желание. Она это знала, поэтому шла красуясь — медленно и величаво.

По толпе молодежи прошелестел восхищенный вздох. На землю полетели одежда и обувь. Адепты радостно бросились к воде. Со смехом окунались в прибой, плашмя бросались на спину. Шумно отфыркивались, брызгались. Били по воде ногами, шлепали открытыми ладонями — словно дети. Никто не стеснялся своей наготы. Великие мистерии — это праздник не только плодородия, но также любви, безмятежного веселья, радости.

Потом все направились обратно к берегу. Ойкеты уже ждали хозяев с полотенцами и сухими хитонами в руках. Но молодежь не спешила одеваться.

Гиеродулы разносили гидрии со священным кикеоном из смеси вина, размолотых ячменных зерен и травяных отваров. Тем, кто не позаботился о канфарах, выдавали полые козлиные рога-ритоны.

— Что это? — спросила Эльпиника, улыбаясь.

— Пей, не отравишься, — пошутил Кимон. — Кикеон на Великие мистерии жрецы готовят особенный. Он развязывает язык, расцвечивает мир красками и делает мужчин пылкими, а женщин доступными.

— Хочу сегодня быть доступной, — хихикнула Эльпиника.

Кимон делано нахмурился:

— Только для меня.

— А это мы посмотрим. — Она бросила на брата озорной взгляд.

Оба выпили кикеона. Во рту сразу сделалось вязко, при этом кончик языка схватило горьковатой сладостью. По горлу словно прокатился горячий уголек.

Кимон бросил быстрый взгляд на сестру. Казалось, она проглотила шаровую молнию — на ее лице застыло выражение благоговейного страха, а глаза словно подсветились внутренним пламенем.

Сверстники вокруг испытывали похожие чувства. Глотнув священного напитка, они на мгновение замирали, потом изумленно таращились друг на друга. Движения сделались вскоре плавными, мягкими, вкрадчивыми.

Одни адепты опустились прямо на траву, другие откидывались на заботливо подложенные слугами подушки и покрывала. Девушки ложились, закинув руки под голову. Парни сидели рядом, перебирая их волнистые локоны и шепча на ухо нежности.

Дебелая жрица возлегла на расстеленную львиную шкуру. Старший иерофант опустился рядом. Она обвила его шею руками, а он прильнул губами к ее рту.

Луг стал походить на брачное лежбище морских котиков. Тела шевелились, сплетались в упоении страстью, перекатывались по расстеленным одеждам.

Протяжно вскрикнула жрица. Этим звукам вторили вздохи и стоны наслаждения со всех сторон. Адепты отдавали должное Деметре с Персефоной, посвящая свои тела и свои чувства не друг другу, но богиням.

Кимон и Эльпиника ничего не видели и не слышали. Сладкое возбуждение поглотило брата с сестрой. Переплетенные пальцы, влажные мягкие губы, податливая плоть, затуманенный любовью взгляд, слипшиеся пряди волос на плечах, капельки пота на розовой коже — они слились в священном экстазе, отдаваясь без остатка ритуальному блаженству.

Гиеродулы и ойкеты давно удалились от луга очищения и теперь ждали своих хозяев, издали наблюдая за происходящим. Они не имели права участвовать в ритуале, но могли находиться рядом. Не все выдерживали пытку созерцания чужого упоения. Некоторые, перемигнувшись, быстро скрывались в орешнике.

Привязанная к кусту свинья — вымытая и натертая благовониями — к человеческим страстям была равнодушна. Будущая жертва удовлетворенно похрюкивала над наполненной желудями корзиной.

Кимон с Эльпиникой расслабленно раскинули руки. Приоткрыв глаза, Кимон заметил над собой лицо незнакомой девушки с родинкой над верхней губой. Совсем еще девчонки. Длинные коричневые соски незнакомки торчали вызывающе.

Она положила руку ему на грудь. Нежно провела пальцами по коже под ключицей. Он молча ждал продолжения, не отвечая на ее ласку, но и не сбрасывая руку. Покосился на сестру. Эльпиника улыбалась с закрытыми глазами.

Тогда девушка спросила бархатистым голосом:

— Ты ведь Кимон?

Он расслабленно кивнул.

— Мое имя Филомела. Эльпиника просила меня разыскать вас.

— Зачем?

— Чтобы очищение стало полным.

— От чего мне так тщательно очищаться? Или от кого?

— Это известно только богам. Ты ведь не будешь противиться их воле? Я гиеродула, поэтому выполняю приказы. Так договорились твоя сестра и Верховная жрица.

Кимон не смог возразить, потому что Филомела положила два пальца на его губы. Ему не хотелось сопротивляться. Кикеон отнял у него силу воли и осторожность, оставив в неприкосновенности остальные чувства.

Филомела уселась на него. Склонившись, посмотрела прямо в глаза — этот взгляд затопил его сознание горячим маслом, добравшись до самых сокровенных тайников его души, словно открывая в нем чувства, о которых он даже не подозревал.

Кимон шумно вздохнул и, уже не владея собой, взял в обе ладони ее маленькие твердые груди. Он все еще не мог оторвать взгляд от бездонных изумрудных глаз.

Будто плыл в лодке по темной неподвижной реке, из глубины которой к нему обращались глухие голоса, тянулись стебли диковинных растений, всплывали удивительные существа.

Кимон полностью отдался чувству. Он не заметил, как Эльпиника поднялась и направилась в сторону реки. У кромки воды она опустилась на шкуру рядом с молодым глашатаем — Каллием из рода Кериков.

Кимон просто уплывал все дальше, влекомый дурманом кикеона и колдовским взглядом Филомелы. Пока с криком не выгнулся от охватившей его сладкой истомы.

ГЛАВА 2

481 г. до н. э.

Коринф

1

Соратники сидели на камнях в Лощинах.

Прежде чем припасть к морю, скалистый хребет полого огибал восточную окраину Коринфа. Ветер шевелил плоские кроны пиний. Приятно пахло смолой.

Отсюда хорошо просматривалась Лехейская гавань, а также ведущий к портовым складам волок — диолк. Тирану Кипселу только за одну эту дорогу можно было простить грабежи и преследование рода Бакхиадов.

Со стороны волока доносился рабочий шум: ругань грузчиков, рев мулов, грохот перекатывающихся по плитам бревен… Когда корабль наезжал на щебневую заплату, раздавался характерный хруст.

Аристид не случайно выбрал это место для разговора. С берега моря сюда легко можно вскарабкаться по овечьей тропе даже в его возрасте, а заросли маквиса надежно скрывают собеседников от посторонних глаз.

Три года назад завистники выдавили его из Афин. Тогда он уехал на остров Эгина. Сейчас опальный политик прибыл в Коринф для участия в конгрессе полисов Аттики и Пелопоннеса. Он хоть и находился в изгнании, но к его мнению спартиаты прислушивались.

Кимон не мог отказать вождю партии в экстренной встрече. От Коринфа до Эгины всего день пути, зато Афины дальше. Коринфяне придерживались особых принципов в отношениях с союзниками: Афины им не указ. Так что задерживать Аристида здесь не за что, да и некому.

Аристид не разорвал связей с однопартийцами, поэтому был хорошо осведомлен не только о внутренних делах, но и об отношениях полиса с другими государствами. Негласно он продолжал курировать связников Совета знати в Сицилии, Южной Италии и Малой Азии.

Повод для разговора был серьезный.

Афинам грозила катастрофа: в Малой Азии собирались орды варваров для удара по Элладе. Все понимали, что если Ксеркс высадится на Халкидике, то двинется оттуда в Фессалию, а затем прямиком в Аттику.

— Ну и как тебе Эгина? — благодушно спросил Кимон.

Ему не хотелось сразу начинать с неприятностей.

Аристид рассмеялся:

— Миндаля наелся на всю оставшуюся жизнь. Там и вино неплохое… Но я на восточный берег подался, подальше от пашни. Купил за триста драхм участок земли с домиком. Завел ойкета, чтобы было кому печь растопить. Место тихое, не скажу, что безлюдное. В горах пастухи живут. Ты местных не трогаешь, они — тебя. Бывает, с медных копей сбежит рудокоп, но таких быстро ловят, потому что куда ты денешься с острова.

— По Афинам скучал?

— Еще как. — Аристид посерьезнел. — От моего дома до гавани стадиев двадцать. Я утром приеду, сяду… вот как мы с тобой сейчас… и смотрю на корабли. В основном приходят торговые лембы из Милета или с Боспора. К нам везут соленую рыбу, лен, пеньку, олово. От нас — бронзовые скульптуры и ячмень… Понимаю, что вот они, Афины, — рукой подать, плавания на полдня, а не попадешь…

Он достал из котомки кувшин с залепленным воском горлышком.

— Ячменный самогон. Меня пастухи приучили… Будешь?

По очереди выпили. Оба крякнули от удовольствия. Аристид разломил пополам головку овечьего сыра. На рыхлом белом боку темнели семена фенхеля.

Кимон решил не тянуть:

— Мне поручили сообщить тебе, что скоро твое заточение закончится. Буле готовит предложение в Народное собрание о возвращении изгнанных политиков. Грядет война с Персией, так что каждая умная голова на счету. Сейчас не время для сведения счетов. Ты — первый в списке Совета.

— Что — вот так просто? — удивился Аристид.

— Да нет, — усмехнулся Кимон, — не просто… На Ареопаге чуть до драки не дошло. Судовладелец Ликид со своей шайкой — как лев с шакалами. Лев рычит, что лучше смириться, чем всем погибнуть, а шакалы подвывают.

Он презрительно сплюнул:

— Спартиат такого никогда бы не сказал.

Потом продолжил:

— Обе проперсидские партии в Народном собрании объединились. Пришлось даже отзывать отряд гоплитов из Ионии. Но ничего — патриотов среди нас все-таки больше.

Соратники снова выпили.

— И вот еще что. — Аристид смахнул с сандалии муравьев сухой веточкой. — Мне нужно больше связников. Продумай, кого и как заслать к персам. Конечно, гостеприимцами, а тем более сотрапезниками царя никто из них никогда не станет, но хотя бы у нас будут свои люди среди младшего офицерского состава. Наемники для этого подходят лучше всего.

Кимон с готовностью подтвердил:

— Найду столько, сколько нужно.

— Ладно! — Аристид хлопнул рукой по колену. — Тогда я обрисую тебе положение вещей. Так вот… Ксеркс будет здесь очень скоро. По моим подсчетам, времени у нас не больше шести месяцев. Он еще четыре года назад развернул большие сборные пункты под Криталлами в Каппадокии для рекрутов со всей Азии, потому что собирался идти на запад. Но сначала подавил восстания в Египте и Вавилонии. Ему бы остановиться, перевести дух. Так нет — связник из Галикарнаса сообщил, что двоюродный брат шахиншаха Мардоний только и твердит, что о походе на Элладу. Все уши Ксерксу прожужжал: мол, если я при Дарии безнаказанно дошел до Македонии, то что мешает тебе пройти еще дальше…

— Ему какой интерес? — удивленно спросил Кимон.

— Хочет быть сатрапом новых земель. Да если бы только он… Из Фессалии в Сусы прибыло посольство от правящего рода Алевадов. Изменники обещали Ксерксу полную поддержку. Писистратиды тоже не остались в стороне — прислали своих представителей из Афин. С ними приехал прорицатель Ономакрит со сборником оракулов Мусея. Этот проходимец читал шахиншаху только те изречения, в которых варвары объявлялись победителями.

— Погоди, погоди… — прервал собеседника Кимон. — Это тот самый Ономакрит, которого сын Писи-страта Гиппарх изгнал из Афин?

— Да.

— Так ведь Писистратиды с ним поссорились.

— Помирились.

Аристид снова отхлебнул из кувшина. Потом передал его Кимону. Из-за жары и крепости самогона политик сидел с красным лицом. Кимон тоже страдал от духоты, но не мог отказать соратнику по партии в совместной выпивке.

Аристид продолжил:

— Три года назад Ксеркс поручил прорыть канал сквозь Афонский перешеек, чтобы обезопасить флот во время похода. Так вот… — Он пристально посмотрел на собеседника. — Канал готов. Более того — шахиншах поручил финикийцам и египтянам организовать продовольственные склады во Фракии и Македонии. Огромное количество муки завезено в Левке Акте, Тиродизу, Дориск, Эйон…

— Я знаю, что Александр нас предал, — мрачно заметил Кимон. — Ему даже пришлось отправить сестру в гарем какого-то вельможи из Сус в качестве доказательства своей лояльности персам. Тут все понятно: Пеония и Македония для Ксеркса — это стратегически важные территории для похода на Элладу.

— И это еще не все. — Аристид хотел выложить неприятные новости скопом. — Персы захватили Геллеспонт. Триеры с морской базы в Элеунте мгновенно блокируют любое судно, двигающееся из Понта. Тебе должно быть известно, что в Афины больше не поступает зерно с Бо-спора.

Кимон кивнул: теперь понятно, почему внезапно прервалось торговое сообщение с Пантикапеем. Афинские купцы первыми почувствовали неладное. Навклера, который был бы готов взять на борт груз до Гераклеи Понтийской, или Византия, теперь днем с огнем не сыщешь. Буле срочно отправил переговорщиков в Сицилию для закупки зерна.

— Где Ксеркс сейчас? — спросил он.

Подумав, Аристид сказал:

— Из Криталл вышел, но в Сарды еще не прибыл.

Он начал загибать пальцы:

— Келены, Анава, Колоссы, Кидрара… В общем, Фригию шахиншах прошел. Думаю, что сейчас он где-то в Лидии или Мисии. Путь до Геллеспонта займет у него пару месяцев. Потом еще два-три месяца по Фракии и Македонии с учетом отдыха войска. Дальше Фессалия, Фокида, Беотия — но там он не задержится. Так что к Аттике варвары подойдут не раньше конца лета. Если, конечно, флот будет дожидаться армию, а не пойдет на Афины самостоятельно. Из Сард Ксеркс наверняка разошлет послов по Элладе с требованием земли и воды. После этого все и начнется…

Опальный политик внимательно посмотрел на собеседника.

Затем четко произнес:

— Еще раз говорю: шесть! Шесть месяцев, не больше… Внезапно со стороны диолка раздался треск.

Прервав беседу, соратники озабоченно посмотрели вниз. Оказалось, что один из канатов лопнул. Лемб перекосило, а из-под днища угрожающе вывернулись бревна — словно кости в спинном плавнике только что выловленного окуня.

Плотники подсовывали под корабль колья в попытке его выровнять. Мулов распрягали, чтобы отвести на безопасное расстояние. По всему волоку работы прекратились.

— Не доверяю я этому египетскому библосу, — со знанием дела заметил Аристид. — То ли дело канаты из тартессийской конопли — проверенный такелаж. У них сила — вдвое против папируса. По моим сведениям, персы строят мост из Абидоса в Сеет с применением обоих материалов…

— Тебе известно, кто идет с Ксерксом? — вернулся к прерванному разговору Кимон.

— Да, и очень хорошо, — тихо ответил Аристид. — Я последнее время как раз собирал эти сведения.

Он тяжело вздохнул:

— Мне с такой мощной армией еще не приходилось иметь дело. Пехоты около двухсот тысяч. Командуют сухопутными силами шестеро родственников Ксеркса. Главный — Мардоний. Еще десять тысяч "бессмертных". Конницу пока не сосчитали, но судя по размеру табунов — почти восемьдесят тысяч. Верблюды… Колесницы… Флот — тысяча кораблей. Разных — и круглых, и длинных, и гиппосов… Больше всех выставили финикийцы, сирийцы и киприоты — почти половину флота. Остальные союзники — кто тридцать, кто пятьдесят… На каждом боевом корабле плывет до тридцати пехотинцев.

Потом начал перечислять племена:

— Персы и мидяне, само собой. Каспии, саки, парфяне, хорасмии, бакгрийцы — это их родичи. Ассирийцы — ближайшие соседи и союзники. Индийцы пошли как данники. Арабы с эфиопами — как наемники. Ну и остальные: ливийцы, фригийцы, колхи, фракийцы… В общем, вся Азия.

Кимон присвистнул:

— Когда эта громада переползет Геллеспонт, нам несдобровать… И что делать?

— Я бы отправил сотню триер с эпибатами к Абидосу для упреждающего удара, пока персидский флот занят сборами и экипировкой, — предложил Аристид. — Если мы разрушим мост, возможно, Ксеркс и одумается. У него перед глазами неудачный опыт отца в войне со скифами. При возвращении к переправе через Истр только преданность тирана Милета Гистиея спасла жизнь Дарию и его такабарам.

— Нет, это вряд ли, — с сомнением протянул Кимон. — Народное собрание сейчас не отпустит флот так далеко от Афин. Фемистокл уверен, что только на воде можно противостоять персам на равных. К нему прислушиваются.

— А жаль. — Аристид не скрывал разочарования. — Мое мнение Афины больше не интересует. Тогда не знаю…

Потом резко махнул рукой — как мечом рубанул:

— Биться!

2

480 г. до н. э.

Фракия

От Дориска армия Ксеркса двинулась на запад.

Отряды перебрались по наплавным мостам через заболоченное русло Гебра, который греки называют Эвросом. Затем заняли самофракийские города Месамбрию, Маронею, Абдеры… Быструю речку Лис пехота и конница вычерпали досуха, оставив на дне только ил.

Почти все фракийские племена покорились персам. В благодарность за смирение Ксеркс приказал воинам не трогать виноградники Бриантики. Нагруженные амуницией корабли киконов и петов плыли вдоль берега.

Бистоны вместе с сапеями пошли служить в обоз. Дерсеи и эдоняне обязались построить почтовые станции, а также обеспечить хангаров — царских гонцов — объезженными лошадьми. При этом каждое племя предоставило в распоряжение оккупантов отряды пехотинцев.

Лишь живущие высоко в горах сатры на желали никому сдаваться. Дикари приносили кровавые жертвы в пещерах Диониса, после чего оглашали ущелья ритуальным смехом, прогоняющим смерть.

Объединенный хазарабам[8] копейщиков из Карии и Дориды следовал во главе одной из колонн военачальника Тритантехма, прикрывая осадные машины. Такабары беззаботно топтали дорогу: клубы пыли и воловьи лепешки достаются другим.

"Ладно мы, — рассуждали они, — подневольные люди, а эти-то зачем пошли? Ассирийцы, эфиопы, арабы… Раз для вас война — нажива, тогда и терпите".

Впереди маячили отроги Гема. Долину покрывали заросли дикой фисташки. Весенний воздух казался густым от аромата эфирных масел. Высоко в небе парили скальные орлы.

Время от времени мимо такабаров с грохотом проезжала запряженная ослами колесница индийцев или рысью пролетал датабам[9] сагартиев. У мидийских всадников через плечо был перекинут свернутый кольцами аркан. Даже в жару они не снимали чешуйчатую кольчугу.

Один раз сагартии вернулись с добычей. Каждый вел за конем на аркане военнопленного. Сатры падали, неуклюже вставали, снова падали… Двоих горцев мидяне просто тащили по земле. Безжизненные тела и разбитые в кровь ноги говорили о том, что пленники мертвы.

Колонна остановилась. Выживших сатров поставили на колени. Датапатиш сагартиев спешился перед строем такабаров.

— Тритантехм приказал казнить дикарей в назидание другим. Есть желающие?

Двое галикарнасцев тихо переговаривались в строю.

— Вот сука, — сказал один. — Сам грязную работу делать не хочет. Мы ему что — мясники?

— Так он из Мидии, — вполголоса ответил другой. — Мидяне конину едят. Лошадь валят одним ударом по голове, даже не связав ей ноги. Тебе, Паниасид, у него поучиться надо, как людей убивать.

— Сам поучись, — огрызнулся товарищ. — Хочешь отличиться, Эвхид, — выходи.

— А что, и выйду. — Галикарнасец шагнул вперед.

Копье и щит передал Паниасиду.

Подойдя к командиру сагартиев, попросил:

— Дашь свой ксифос?

Датапатиш хищно улыбнулся:

— Нет. Кавалерийский меч — для тонкой работы.

Забрав у одного из такабаров секиру-сагарису, датапатиш протянул ее волонтеру:

— Тритантехм хочет, чтобы дикарей разрубили пополам.

Эвхид побледнел: дело принимало дурной оборот. Просто казнить пленного — это одно. Расчленить его на глазах у приговоренных — совсем другое.

— Ну? — торопил датапатиш. — Отказался — считай, что не выполнил приказ. За саботаж сам знаешь, что полагается.

Эвхид поудобней перехватил секиру. На лице галикарнасца проступила решимость.

Датапатиш кивнул всадникам. Спешившись, сагартии подтащили к поваленному дереву первого пленника. Перекинули через ствол животом вниз. Сатр в отчаянии жевал кляп. В глазах застыло выражение смертной тоски.

Палачу понадобилось пять ударов. Пока он рубил, датапатиш презрительно наблюдал. Сагартии оттащили половинки тела в разные стороны. Внутренности мокрой красной гирляндой волочились по земле.

Остальных сатров галикарнасец разрубил быстрее — наловчился. Казнь проходила при полном молчании та-кабаров. Слышались только предсмертные хрипы жертв и тупые удары оружия. Закончив работу, он стоял с опущенным сагарисом. Весь в крови, тяжело дыша.

Половинки трупов были свалены в две кучи. По команде датапатиша сагартии разложили их вдоль дороги: верхняя часть туловища с одной стороны, нижняя — с другой.

Беркуты тут же снялись с соседних скал, чтобы подлететь поближе. Птицы сидели на осыпи, деловито роясь клювом в перьях. Они опасались рабов с палками, которых привели из обоза для охраны кровавого мяса от падальщиков.

Армия Ксеркса шла по коридору смерти, чтобы каждый мог увидеть истерзанные тела. Пусть враги, когда узнают о казни, ужаснутся ярости шахиншаха. Союзникам тоже будет полезно посмотреть — они должны убедиться в неминуемости кары за неповиновение, тогда их преданность Ксерксу окрепнет.

Миновав Абдеры, оккупанты подошли к Несту. От воды армию отделял буковый лес, но мошкары хватало и здесь. Солнце почти скрылось за Пангейским хребтом — желтое пламя над лесистыми пиками медленно затухало.

Вдоль колонны проскакал вестовой с приказом остановиться на ночлег.

По берегу разожгли костры на расстоянии броска дротика друг от друга. Место выбрали не случайно: справа реку вброд не перейти, потому что глубоко, а слева, за излучиной, быстрина обкатывает порог. Оба места опасные. Так что утром переправа передового отряда начнется именно здесь — где спокойно и воды по пояс.

Паниасиду с Эвхидом поручили стоять на часах вторую стражу. Третьим в пикет галикарнасцы выбрали Эв-нома — эллина из Милета. Сменив товарищей, такабары подбросили сучьев в костер.

Мерный шум водопада не заглушал звуков реки. Вот нутрия с плеском гоняется за рыбной мелочью. Там бобры грызут дерево для плотины. От костров то и дело слышался условный свист: два коротких, один длинный.

Внезапно к пикету подошли гости. Пятеро эллинов представились наемниками из Фессалии. Свой приход командир отряда — человек с узким горбоносым лицом — объяснил приказом хазарапатиша. Часовые лишь покивали: пойди проверь.

Разговор не клеился. На противоположном берегу стало неспокойно. Из леса доносился хруст, приглушенные голоса, затем отчетливо послышалось конское ржание. Такабары тревожно прислушивались.

— Надо бы датапатишу доложить, — глухим от волнения голосом сказал Эвхид.

— Так и сходи, — согласился Паниасид. — Мне…

Договорить он не успел, потому что почувствовал в левом боку острую боль. Горбоносый зажал часовому рот рукой. Остальные фессалийцы выверенными ударами свалили Эвхида с Эвномом.

Паниасид обмяк, повалился в сторону. В черноте ночи все, что происходило у костра, оставалось лишь неясным дрожанием теней. Чтоб уж наверняка, один из убийц издал условленный свист. С обеих сторон ответили тем же: все нормально…

Паниасид очнулся от невыносимой рези под ребром. Голова шумела, опухший язык, казалось, не помещается во рту. Он с большим трудом сдержался, чтобы не застонать.

Убийцы тихо переговаривались.

— Тела куда, Менон?

— Оставим здесь. Пусть думают, что это сатры их порезали. Атака сейчас начнется.

Паниасид узнал властный голос горбоносого.

Собеседник процедил:

— Надо уходить, скоро придет смена.

— Концы обрубать не будем, — глухо сказал Менон. — Мы свое дело сделали — обеспечили сатрам проход. Вернуться надо по-умному, чтоб не спалиться.

— Ты нам еще не заплатил…

— Сатры заплатят. Где конь заржал, помнишь?

— У порога, там костров нет.

— Значит, нас ждут. Перейдем плес по камням. На другом берегу отсидимся. Уговор был, что сатры порог стороной обойдут. Когда по реке поплывут трупы — выловим пару, отрубим головы, будто это мы их убили. Дождемся конца резни и вылезем.

Подельники согласились.

Тогда Менон коротко бросил:

— Все — вперед!

— Погоди, сначала свистну.

Раздался условный сигнал. Дождавшись ответа, пятеро эллинов нырнули в темноту.

"Менон", — успел подумать Паниасид, прежде чем темнота накрыла галикарнасца…

Сатры ударили в брешь — там, где у костра валялся вырезанный предателями пикет. Одетые в шкуры люди высыпали на берег Неста. Размахивая оружием, они ринулись по мелководью на противоположный берег. Лучники обстреливали лагерь стрелами с горящей паклей.

Паниасид не подавал признаков жизни, поэтому пробегавшие мимо сатры его не тронули. Просто пнули, но он не издал ни звука. Так и лежал, стиснув зубы, то впадая в забытье, то приходя в себя.

В лагере началась паника. Полусонные такабары ничего не понимали. Лес казался таким тихим — откуда вдруг в тумане взялись силуэты бегущих людей?

Датапатиши кое-как организовали оборону. Придя в себя, дорийцы и карийцы начали отбиваться. Нападавшие брали яростью, но уступали в численности. Постепенно накал схватки переместился к реке. Фракийцев теснили до самой воды.

Когда последние сатры перебрались на свой берег, схватка закончилась. Сатров никто не преследовал. Над Нестом стоял рев: противники осыпали друг друга бранью на расстоянии. В темноте мелькали огоньки летящих стрел. Дальше топтаться на берегу не имело смысла. Развернувшись, фракийцы скрылись в чаще леса.

На рассвете маги приступили к обряду почитания Митры. Запалив ритуальные огни, совершили возлияние священной хаумой. Пока белые языки напитка плыли по течению, смешиваясь с речной водой, жрецы закапывали живьем детей из ближайшей деревни.

Трупы сатров защитники лагеря свалили в кучу. На пороге образовался затор из плывущих тел, поэтому пришлось отправить туда саперов с шестами. Раненых така-баров полевые санитары собирали все утро.

Охотники подстрелили несколько уток. Внутренности птиц давали благоприятный прогноз для похода, так что гаруспики, даже не смыв кровь с рук, без страха вошли в шатер хазарапатиша с донесением.

Несмотря на большие потери, отряд сохранил боеспособность. Построившись в колонну, карийцы и дорийцы отправились к переправе. На месте лагеря остались только пни, черные пятна кострищ да безымянные могилы.

3

480 г. до н. э.

Афины

Первое поражение Ксеркс потерпел не от людей, а от стихии, когда буря разметала оба понтонных моста через Геллеспонт. Но это шахиншаха не остановило.

Получив донесение о неудачном начале похода, он приказал отрубить голову надзиравшим за переправой военачальникам, а затем высечь море бичами.

Сыромятные ремни триста раз полоснули по волнам, не причинив стихии вреда. Тогда на глазах у хмурых пехотинцев главнокомандующий войском — зять Ксеркса Отан — швырнул в воду кандалы. Словно объявляя пролив пленником. Пусть знают все: никто и ничто не смеет безнаказанно противиться воле шахиншаха.

Чтобы загладить вину перед тестем, Отану пришлось выложить дорогу от Сард до Абидоса миртовыми ветвями, а новые мосты окурить благовониями. Для увеселения "Владыки Азии" было разыграно морское сражение, на которое Ксеркс взирал с вершины белоснежной каменной пирамиды.

На рассвете следующего дня маги зажгли священный огонь, после чего принесли в жертву богам белого коня. Шахиншах совершил возлияние хаумой в честь Митры и добрых духов Амэшаспэнтов.

На этот раз стихия молчала. Тогда он размахнулся и выкинул ритуальную золотую чашу в Геллеспонт в знак того, что умеет не только карать, но и одаривать своей милостью.

Полчища варваров двинулись по Фракийской земле, опустошая по пути города, вытаптывая нивы, выпивая досуха реки. Все пятьдесят шесть азиатских и африканских племен соединились в долине реки Гебр[10] возле Дориска, где еще со времен похода Дария на скифов размещался персидский гарнизон.

Тем временем корабли союзников из Финикии, Малой Азии, а также с островов Эгеиды бросали якоря в гаванях самофракийских городов Зона и Сала для пополнения запасов пресной воды. Матросня разбрелась по улицам и площадям, грабя дома.

После того как армия Ксеркса прошла Абдеры с Эйоном, там не осталось ни провианта, ни фуража. У Аканфа пехота и кавалерия соединились с прибывшими на кораблях такабарами. От Ферм объединенное войско готовилось через Македонию двинуться к границе Фессалии.

Посольства из разных областей Эллады прибывали в ставку Ксеркса одно за другим. Послы униженно предлагали шахиншаху землю и воду, символически признавая его своим господином. Над Олимпом разразилась гроза — казалось, боги спрятались за тучами, лишь бы не видеть наползающую от устья Гелиокмона[11] лавину диких орд…

Когда в Афины пришла весть о захвате персами Дельф, полис ужаснулся. Если даже сам Аполлон Пифийский позволил святотатству свершиться, значит, афиняне обречены. Пританы объявили эвакуацию.

Говорили и такое: будто живущая в храме Афины змея, которой пританы в начале каждого месяца скармливали медовую лепешку, на этот раз оставила жертву нетронутой. Афиняне задавались вопросом: не значит ли это, что богиня покинула полис?

В Пирее было не протолкнуться.

Все пять ворот порта стояли раскрытыми настежь. Со стороны Афин к гавани непрерывным потоком двигались повозки, брели люди и скот. В обратную сторону не шел никто. Пыль накрыла дорогу серым маревом.

Простые горожане толпились на Рыбном рынке и перед торговыми рядами Полетерия, где в мирное время совершались оптовые сделки. Женщины смотрели за детьми, пока старики тащили к кораблям мешки со скарбом. В толпе раздавались призывы к Посейдону сделать плавание безопасным.

Возницы махнули рукой на свои подводы, понимая, что для телег места на триерах точно не найдется. Словно муравьи, люди карабкались с ношей по шатким мосткам, которые предательски прогибались над мутной зеленой водой.

Наскоро попрощавшись с близкими, мужчины спешили на сборные пункты в Зейской и Канфарской гаванях. Триерархи в спешке комплектовали экипажи военных кораблей по демам. Рекруты незамедлительно подключались к погрузке на триеры снастей из доков и арсеналов Глухой гавани.

Гоплиты из городского ополчения с трудом обеспечивали порядок при посадке беженцев. Без очереди пускали лишь магистратов, если те предъявляли пропуск городской управы — агораномию.

Еще совсем недавно заполненная орущими купцами и менялами-трапезитами площадь Дигмы теперь походила на выгульный двор. Брошенные хозяевами ослы недовольно орали, а овцы бестолково тыкались лбами в ноги прохожих. Заманчивые вывески над дверями харчевен казались издевкой.

Купцы выносили из полных эмпориев Диадзевгмы все самое ценное. Грузчики под шумок оттаскивали чужое добро в сторону, передавая подельникам. Но жертвы не поднимали шума — в такой свалке можно легко получить удар ножом под ребро.

Рабы таскали мешки с зерном от Алфитополиса к причалу. Когда стало ясно, что рабочих рук не хватает, портовый контролер-лименофилак зычным голосом обратился к гражданам. Несколько крепких мужчин сразу направились к складу.

В бухтах Акте рыбаки предлагали за бешеные деньги места на своих лодках. Зажиточные афиняне соглашались, хотя посудины воняли, а под сиденьями скопился мусор и подмокшая чешуя.

Эвпатриды вместе с домочадцами и ойкетами садились на собственные корабли в Мунихийской гавани. Оборачиваясь на храм Артемиды Мунихии, замужние матроны вполголоса молили богиню о спасении.

Здесь охрану обеспечивали наемники — лохматые скифы с коротким мечом у пояса. На плохом разговорном койне они давали указания, кому и куда идти. Слуги богачей огрызались, пытаясь выслужиться перед хозяином.

Согласно постановлению Народного собрания в эти скорбные дни уплыть из Пирея можно было только по трем направлениям. Триеры со способными держать оружие мужчинами шли к Саламину и Эгине. Стариков посадили на корабли, нагруженные ценностями из храмовых сокровищниц, чтобы отправить туда же. Женщин и детей везли в арголидскую Трезену.

Жрецы решили принять бой на святой земле, поэтому остались в Афинах. На ступенях Гекатомпедона искали убежища совсем дряхлые горожане. Инвалиды обреченно сидели в тени колонн, держа в руках масличные ветви. Защитники Акрополя надеялись, что богиня убережет своих преданных адептов от преждевременной мученической смерти.

Отправив близких в порт, отцы семейств и неженатая молодежь собирались на площадях, обсуждая, что делать дальше. Сами собой сколачивались дружины — городская чернь не собиралась сдаваться на милость победителя…

В один из ужасных дней всеобщего бегства от Триасийских ворот через Керамик в сторону агоры двигалась толпа. Здесь были чужестранцы-метеки и бедняки: ремесленники, копатели могил, смотрители улиц, уборщики навоза… Разъяренные мужчины поднимались по узким кривым улочкам, обходя кучи отбросов и перепрыгивая через помойные лужи.

Они знали здесь каждый куст лавра, помнили, перед каким домом стоит траурный лутрофор, где на стене нарисован миртовый венок или символ бога, а где изображена сцена жертвоприношения. Этот город был для них родным — и вот теперь богачи хотят оставить его на разграбление варварам.

Толпа пересекла агору, чтобы по центральной Панафинейской улице направиться к Акрополю. С герм на перекрестках удивленно таращились лики Гекаты и Гермеса. В священных алтарных нишах-арулах хмурились идолы Афины Сотеры, Аполлона Апотропея, Зевса Гипата…

За Скироновой площадью поток черни выплеснулся на Золотую улицу, соединявшую Керамик с Мелите. Отсюда начинались кварталы богачей, тянувшиеся до самого Акрополя.

Почти все уцелевшие от разграбления варварами дворцы знати уже пустовали. Мародеры нагло шарили по закрытым с трех сторон дворикам-пастадам в поисках брошенного хозяевами имущества. На них никто не обращал внимания — горожане думали только о собственном спасении, а государственная полиция в полном составе находилась в Пирее.

Перед одним из дворцов рабы грузили сундуки на повозку. Испуганная челядь окружила семью эвпатрида. Пожилой афинянин охрипшим от напряжения голосом давал указания. Несколько ойкетов охраняли хозяев с дубинами в руках.

Женщины взволнованно переговаривались.

— Исодика, — нервно обратилась матрона в голубом пеплосе к дочери, — я не помню, куда мы положили свинцовый блеск и сурьму!

Тоненькая и хрупкая — совсем еще подросток — девушка сложила ладошки, словно умоляя мать успокоиться:

— Мама, все в порядке, я видела, как шкатулку с арибаллами упаковала Токсофила.

Матрона дернула за хитон стоявшую рядом рабыню.

— Токсофила, ты не забыла пяльцы?

— Да! Да! — подтвердила скифянка. — Я все взяла. Вон в том сундуке и украшения, и мази, и вышивка.

— Поехали! — дал отмашку эвпатрид.

Подвода медленно тронулась к улице Пирея. Домочадцы начали спускаться по лестнице, чтобы отправиться вслед за вещами в гавань, где семью ждал корабль.

— Афина Спасительница! — вдруг всплеснула руками матрона. — Что это?

Женщины повернулись в сторону Скироновой площади.

К дому приближалась толпа. Ойкеты приготовились дать отпор, если чернь вздумает напасть на возницу или хозяев. Казалось, столкновение неизбежно. Уже раздавались гневные возгласы, даже на расстоянии чувствовалась исходящая от сборища простолюдинов угроза.

Исодика в страхе прижала руки к груди.

Внезапно возглавлявший толпу молодой мужчина остановился. В царившем гвалте трудно было разобрать его слова, но по жестам Исодика догадалась, что он решительно не согласен с товарищами.

Раздавались крики: "Хватит пить нашу кровь! Крысы бегут с корабля! Персы им все равно головы оторвут!"…

Исодика как завороженная смотрела на лидера. Высокий, с короткой курчавой бородой, кудри стянуты на затылке полоской сыромяти. Длинная прядь выбилась на лицо, придавая облику мужественную небрежность. В руках связка ремней — не то портупея, не то конские удила.

"Парис… Парис… — пронеслось в голове обомлевшей девчонки. — Елена, ты не могла поступить иначе…"

Из ступора ее вывела мать, истошно кричавшая: "Эвриптолем! Уведи нас отсюда!"

Что было потом, она помнила плохо. Кажется, отец бросился к ним от повозки. Ему навстречу из толпы тоже кто-то рванулся. Сшиблись, упали… Свалка, крики… Бледные ойкеты тянут руки к хозяину… Парис разнимает дерущихся… Его слушают… Толпа разворачивается, чтобы снова направиться к Акрополю…

Исодика без сил опустилась на лестницу. Когда шум затих, Токсофила помогла ей подняться. Мать приводили в чувство ключница и повар. Растрепанный отец с выражением досады на лице рассматривал разодранную коленку.

"Фия, я его узнал, — обратился Эвриптолем к жене. — Это Кимон, сын Мильтиада… Три года назад ему присудили изгнание, но на днях закон был отменен… И когда успел вернуться?.. Если бы не он — нас бы разорвали".

Подбежал один из ойкетов.

С трудом переводя дыхание, заговорил:

— Я подслушал… Тот, который был впереди — Кимон. Он призывает народ не бузить, а всем идти в порт, на пункты сбора. Говорит, что грабежами персов не остановить, потому что они сами идут сюда грабить и жечь. Только сгорит весть город — и Мелите, и Керамик, и Скамбониды… Он их спрашивает: "Вы этого хотите?" А они отвечают: "Нет!" Тогда он говорит: "В Мунихии набирают гребцов. Афины надо спасать. Кто, если не мы!"

— И куда пошли? — нервно спросил Эвриптолем.

— К Акрополю. Кимон собирается принести в дар Афине узду. Взамен хочет выпросить у нее один из щитов. Он сказал, что святыня храма поможет флоту разбить персов.

— Узду зачем? — удивился эвпатрид.

— Она ведь Халинатида[12]. Вот он ей узду и возвращает. Это такой знак афинянам: против персов конница не поможет, у них как раз главная сила — тяжеловооруженные всадники-катафракты. Бронзовую кольчугу ни дротик не возьмет, ни стрела, а любого противника он собьет пикой. Так что надеяться надо только на флот.

— Ну, это мы еще посмотрим, — буркнул Эвриптолем. — Зато у него нет спартиатов, а это — лучшие воины в Элладе.

Семья эвпатрида торопливо спускалась к Пирейским воротам. Ойкеты расталкивали бредущих в порт афинян, чтобы освободить дорогу хозяевам. Исодика спешила за матерью, которая уже не обращала внимания на замызганный грязью подол пеплоса.

Из головы юной афинянки не шел Парис… Вернее, Кимон — теперь она знала имя своего героя.

4

480 г. до н. э.

Афины

Тонкий лен балдахина над кроватью еле заметно подрагивал.

Открыв глаза, Кимон меланхолично наблюдал, как бабочка со сложенными черными крыльями, слегка тронутыми патиной, ползет по полупрозрачной ткани.

Кремовые поперечные полосы казались грубыми мазками неумелого художника. Внезапно она полностью раскрылась, расправив ярко-красные задние крылья с четырьмя темными пятнами.

Эльпиника пошевелилась. Ногой сбросила простыню и закинула руки на подушку, повторив движение утренней гостьи на балдахине. Кимон повернул голову, чтобы взглядом обласкать тело сестры.

Прижавшись лицом к ее плечу, вдохнул сладковатый аромат кожи, пахнувшей бальзамом из оазиса Эйн-Геди на берегу далекого Соленого моря.

Не сдержавшись, прошелся губами по мягкой внутренней стороне предплечья. Эльпиника, еще не до конца стряхнувшая с себя сон, улыбнулась уголками рта.

Наконец она прошептала: "Привет".

"Привет", — нежно откликнулся Кимон.

На него снова накатило ощущение безмятежного счастья, которое он испытывал каждый раз, просыпаясь рядом с сестрой. Ему казалось, что никто и никогда не отнимет у него этих щемящих сердце мгновений.

Кимон уже несколько лет жил отдельно от семьи в Кидафенеоне. Его вилла располагалась недалеко от дома матери, который достался ей после смерти Мильтиада.

Эльпиника приезжала и уезжала в форейоне с задернутой занавеской, чтобы не провоцировать завистников на болтовню. Все-таки даже в распущенных Афинах любовная связь сестры с братом считалась запретной, а значит, могла вызвать публичное осуждение.

Кимону, разумеется, обвинения в кровосмешении были ни к чему. После смерти отца он начал политическую карьеру, став соратником главы аристократической партии Аристида Справедливого. Поймав Кимона на серьезном проступке, недоброжелатели в Народном собрании могли серьезно испортить жизнь молодому политику.

После неудачного похода на остров Порос отец умер, но наложенный на него Народным собранием штраф в пятьдесят талантов остался висеть на сыне. Кимону грозило частичное поражение в правах — атимия.

Эльпиника как бы невзначай положила руку ему на бедро. И Кимон сразу забыл обо всем на свете. Молодое тело мгновенно откликнулось на прикосновение сладкой судорогой.

Задохнувшись от охвативших его чувств, он обнял сестру, давая волю рукам, губам, все глубже погружаясь в пучину неукротимой безудержной страсти…

Потом она, не стесняясь брата, присела над тазом. Совершив омовение, тщательно вытерлась полотенцем. А он не мог отвести от нее глаз — каждое движение сестры казалось ему совершенным и вызывало желание.

Вскочив с ложа, Кимон хищно схватил ее, снова бросил на покрывало. Эльпиника для вида сопротивлялась, со смехом колотила его кулачками, и вдруг быстро задвигала бедрами, забилась с утробным звериным стоном, впившись ногтями ему в спину…

Над ипподромом стоял гул.

Возвышавшиеся лесенкой ярусы пестрели разноцветной одеждой. Эвпатриды возбужденно переговаривались, обсуждая скачки: и на этот раз ни один из заездов не обошелся без столкновений, жертвы тоже были.

Пыль после гонки запряженных конной парой биг еще не осела, а перед запорными воротами уже выстраивались квадриги. Возле поворотного столба на дальнем конце беговой дорожки рабы спешно убирали обломки колесницы, оттаскивали в сторону покалеченную лошадь. Труп колесничего уже отнесли в подвал.

Каллий азартно повернулся к Кимону:

— Ну, сейчас начнется… Видишь вон того черного парня на синей квадриге?

Когда Кимон кивнул, он продолжил:

— Это египтянин Боло, мой лучший колесничий. Он больше ста заездов выиграл. Смерть его не берет. А сам уже пятерых угробил. И каждый раз на повороте. Мастер тарана.

Восемь квадриг выстроились в ряд. Половина из них была обтянута красной кожей, половина — синей. Спонсором красных выступали Эвмолпиды, синих — Керики.

Рабы замерли по краям дорожки у опорных столбов, ожидая команды судьи. Разноцветные флажки свисали с обеих перекладин, подметая концами гравий.

Наконец прозвучал глухой протяжный стон раковины. Рабы резко потянули за тросы. Концы перекладин взметнулись вверх. А от белой меловой линии уже рванули колесницы.

Возницы бешено нахлестывали коней. Красные и синие плюмажи дрожали над оскаленными лошадиными мордами. Едва не задев головами перекладины, кони вырвались на беговую дорожку. Первые двадцать локтей набирающие скорость колесницы шли вровень друг с другом.

Затем ком из крупов, мелькающих ног и вертящихся колес начал растягиваться. Казалось, статуи небожителей на разделительном барьере удивленно поворачивают головы вслед колесницам.

Гонку возглавил египтянин. Он стоял на площадке, широко расставив ноги и слегка согнувшись. Вожжи Боло держал в левой руке, при этом правой охаживал то одного коренника, то другого длинным ивовым прутом.

Красная колесница отставала от лидера гонки всего на две головы. Кони бешено косились друг на друга. Копыта выбивали из вымостки мелкие камешки. Сидевшие в первом ряду магистраты спешно отворачивались, чтобы уберечь глаза.

Колесницы промчались мимо трибун. Облако пыли приблизилось к поворотному столбу. Внезапно одна из синих колесниц задела барьер. Колесо криво завиляло. Возница натянул вожжи, пытаясь сбросить скорость.

Когда кони перешли на рысь, колесо все-таки отвалилось. квадригу перекосило, она некрасиво заскребла осью по гравию, а возница вывалился наружу.

Кувыркнувшись через голову, он поднялся и под свист и улюлюканье зрителей направился к трибунам. Рабы бросились выводить упряжку с дорожки.

Гонка продолжалась. На втором повороте красный подрезал синего. Кони с синими плюмажами шарахнулись к барьеру, но возница сумел выровнять квадригу. Пытаясь вернуться к центру дорожки, он резко взял вправо. Колесницы сцепились бортами. Теперь уже обоим возницам пришлось удерживать коней. Так они и остановились, тесно прижавшись друг к другу, пропуская соперников вперед.

Второй круг пять оставшихся колесниц прошли почти вровень. Но на третьем обстановка накалилась. Боло по-прежнему возглавлял гонку. Его товарищ по команде начал отставать.

Трое красных догоняли. Один из них перед самым поворотом сунул пристяжному египтянина прут под брюхо. Конь шарахнулся, ударившись боком о коренника. Четверка сошла с прямой, но египтянин, орудуя вожжами, сумел ее выровнять.

Когда до поворотного столба оставалось всего ничего, Боло обернулся и резко ударил прутом пристяжного коня соперника по глазам. Теперь уже кони с красными плюмажами шарахнулись в сторону.

Колесница налетела на столб. Раздался треск, цепь-нашильник порвалась, дышло с окованным бронзой комлем перекосилось. Колесницу подбросило. Возница с криком взмыл в воздух. Пролетев несколько локтей, он рухнул на гравий. Потерявшая управление упряжка поволокла разбитую колесницу в сторону.

Чтобы не столкнуться с ней, второй красный резко натянул вожжи. Упряжка увернулась от столкновения, но колесо квадриги проехало по лежавшему на вымостке вознице. Тело синего некрасиво дернулось. Колесница подскочила.

От толчка красный ударился о бортик. Потеряв равновесие, он натянул одну из вожжей. Пристяжная резко свернула в сторону. Упряжка пронеслась мимо столба, так и не завершив поворот. Вознице пришлось остановить коней.

Последний круг Боло заканчивал в гордом одиночестве. Красная и синяя повозки, задержанные свалкой у поворотного столба, остались далеко позади.

Зрители в секторе Кериков вскочили с мест. Каллий орал от радости, хлопал Кимона по плечу, возбужденно тыкал пальцем в сторону победителя заезда. А затем сделал неприличный жест рукой в сторону трибуны, на которой сидели Эвмолпиды. С трибуны ему ответили тем же.

Наступило время перерыва. Служители ипподрома приводили в порядок вымостку, уводили растерявшиеся упряжки, убирали обломки колесниц. Раненым возницам оказывали медицинскую помощь. Одетые в черные хитоны рабы подхватили с дорожки труп синего.

Рабы-виночерпии понесли по рядам кратеры. Любому желающему наливали вина столько, сколько он хотел. Но кубок должен быть своим.

Каллий решил продолжить беседу.

— Как твоя карьера? Аристид не обижает? — спросил он участливо.

— Аристид — нет, — усмехнулся Кимон. — Я особо не высовываюсь. Да мне и не с руки: пока не исполнилось тридцать, я не могу избираться магистратом, вносить предложения в Народное собрание, выступать обвинителем в гелиэе[13]. Нужно считаться с общественным мнением.

— Тебе когда будет тридцать?

— В этом году.

— Ну вот, — Каллий хлопнул друга по плечу, — все впереди. Держись Аристида, он умница.

— Это верно, — согласился Кимон, — но у меня в Афинах не очень хорошая репутация.

— Что так? — поинтересовался Каллий.

На лице Кимона проступила досада:

— Отцом попрекают, считают, что Мильтиад зарвался после Марафона. Чуть до остракизма дело не дошло… Ну, еще шумные попойки у Лаомедонта припоминают. — Он замялся, соображая, стоит ли упоминать сплетни насчет него и сестры, они ведь обоснованны. Решил, что не стоит. — Но это полбеды: главное — невыплаченный штраф отца. Пятьдесят талантов. Сумма для кого угодно неподъемная. Так ведь и я не богач. А пока на мне висит долг, атимия мне обеспечена. Какая уж тут карьера…

Каллий задумчиво протянул:

— Неподъемная, говоришь…

И вдруг спросил:

— Ты ведь опекун Эльпиники?

Кимон кивнул, он не понимал, к чему клонит друг.

Каллий заговорщически подмигнул ему:

— Так и отдай ее за меня. Она мне давно нравится. Очень… Думаю, что и я ей тоже. А я тебя ссужу деньгами. Даже процентов не возьму, вернешь, когда сможешь. По рукам?

Кимон опешил.

Такого поворота он не ожидал. Эльпиника, его Эльпиника… Радость и счастье, нега и сладкая дрожь, трепет губ, прозрачная кожа с голубыми прожилками, нежное дыхание, взгляд с поволокой после близости… Самое дорогое, что у него есть. И что — лишиться ее?

Он молчал.

Каллий не стал настаивать. Потомственный глашатай, хозяин Лаврийских серебряных рудников и владелец огромного состояния в двести талантов сделал своему другу выгодное предложение. Пусть теперь Кимон решает.

Интуиция подсказывала ему, что зерно пало на благодатную почву.

5

479 г. до н. э.

Спарта, Афины

После неудачного посольства македонского царя Александра в Афины война стала неизбежной. Трехсоттысячная армия персов и их союзников под началом Мардония направилась к Аттике.

Повернув копья бронзовыми яблоками вверх, такабары длинной колонной растянулись по Фессалии. Персидские вельможи-шахрабы возглавляли свои отряды, сидя на покрытых коврами нисейских конях. Двухлезвийные сагарисы посверкивали гранями самоцветов.

Покрытые с ног до головы кольчугой катафракты изнемогали от летней жары. Пехотинцам приходилось не легче, но они хотя бы могли распахнуть полы халатов.

Стоило разведчику крикнуть: "Вода!", как к ручью, болоту или обмелевшему пруду сломя голову бежали рабы. Передавая друг другу кожаные ведра, они окатывали теплой мутной жижей всадников вместе с конями. То, что осталось после конницы, выпивали такабары.

Вскоре враг уже топтал нивы Беотии. До границы с Аттикой оставалось несколько дневных переходов. Перед лицом новой угрозы Аристид принял решение направить в Спарту посольство. Ему уже исполнилось пятьдесят, поэтому буле[14] назначил его архистарейшиной.

Посланников он набрал из своего ближнего круга: Ксантиппа, Миронида и Кимона. Послам вручили письма к проксенам Афин, деньги на дорожные расходы, а также грамоту с подробными инструкциями на двух листах.

Но переговоры шли вяло. Эфоры десять дней не могли дать ответ, ссылаясь на занятость в связи с празднованием Гиацинтий. Только после публичной угрозы Аристида заключить союз с Ксерксом они проявили заметное беспокойство.

Афинянам помог гостеприимец из Тегеи, который как раз в это время находился в Спарте. Тегеец объяснил эфорам, что с помощью афинского флота персы смогут высадиться в любом месте на побережье Лаконики или Мессении. Эфоры тут же вспомнили предсказание оракула о том, будто объединенная армия мидян и афинян выгонит дорийцев с Пелопоннеса.

Утром послов известили о ночной отправке пяти тысяч спартиатов и тридцати пяти тысяч илотов на Истмийский перешеек во главе с Павсанием — регентом малолетнего царя Спарты Плистарха.

По словам эфоров, армия лакедемонян уже подходит к Мантинее, в то время как в самой Спарте полным ходом идет мобилизация бесправных крестьян-периэков.

Взаимные обязательства скрепили в храме Афины Меднодомной клятвой в верности договору и проклятием его нарушителю. Афиняне хорошо помнили опоздание спартиатов на битву при Марафоне, хотя не стали упрекать в этом эфоров из дипломатических соображений.

Пени, если до этого дойдет дело, условились внести в казну храма Аполлона Дельфийского. Там же должна храниться мраморная стела с копией соглашения. Плистарх предложил сумму в десять талантов. Аристид вроде бы согласился, но на пиру во дворце царя произнес страшные слова: "священная война"…

Кимон направлялся из Булевтерия в Пританей на общественный обед. Он только что выполнил поручение Аристида, сдав буле отчет о действиях посольства в Спарте. Обычные для такого случая дебаты закончились в пользу послов, поэтому стратег был в хорошем расположении духа.

Даже невежливые толчки плечами, которые он то и дело получал от прохожих, не портили его благодушия.

"Ничего, — думал он, — они же не знают, кто я. В Афинах все граждане равны, и мои успехи на поприще дипломатии не могут служить поводом для спеси. Никто не виноват в том, что сегодня я сам себе прокладываю путь в толпе".

Проходя мимо трехликой гермы на перекрестке, Кимон услышал, как продавец фиников расхваливает свой товар молодым женщинам. Афинянки по очереди надкусывали плод, который он вручил им на пробу, но так и не могли принять решение.

Кимону показалось, что одну из них он где-то видел. Точно: два года назад, Золотая улица, семья эвпатрида на лестнице дворца… Конечно, тогда она была моложе.

Но глаза цвета спелой маслины с легкой тенью кармина, тонкий нос, маленький подбородок остались прежними. Он удивился: вылитая Артемида Браврония с храмового участка-теменоса на Акрополе. Даже хитон священного цвета — шафрановый.

— Сколько? — спросила спутница эвпатридки.

— Дихалк[15] за ксест[16], — бессовестно заявил продавец. — Они у меня как раз кучками разложены.

— Так дорого?

— Время такое! — Лоточнику не нравились привередливые покупательницы. — Мардоний уже у стен Фив. Скоро все финики сожрут персы. Вы бы не капризничали, пока есть что купить.

Женщины молча переглядывались. Они были готовы заплатить запрошенную цену, но грубость продавца их смутила. Кимон подошел к лоточнику.

— Не хами, если не знаешь, с кем разговариваешь, — жестко сказал стратег, глядя наглецу в глаза.

— Мое дело товар продать, — огрызнулся тот. — Мне все равно, кто покупатель.

— А мне — нет! — Закипая, Кимон плотно сжал губы. — Если они без мужчины, это не значит, что за них некому заступиться.

Лоточник побледнел, но позиций не сдавал:

— Назовись, — процедил он с ненавистью.

— Кимон, сын Мильтиада.

Оба имени были у афинян на слуху. Лет десять назад обоих по очереди полоскали в Народном собрании. Папаше пришлось худо — ему присудили неподъемный штраф в пятьдесят талантов. Сынка чуть не отправили в изгнание, но пронесло. Вот тогда его и взял под свое покровительство Аристид.

Продавец сладостей не хотел уступать, хотя и понимал, что уличная ссора ему точно ни к чему. Похоже, этот задира — не то всадник, не то эвпатрид — знает себе цену.

Кимон бросил на лоток дихалк, а потом сгреб лакомство в подставленную служанкой корзину. Но не одну, а сразу две кучки.

— Эй! — взбеленился торговец. — Маловато будет.

— В самый раз, — отрезал Кимон. — Я тебе вот что скажу… Ты, конечно, как свободный гражданин можешь выбирать себе занятие, но где твоя совесть? После Саламина нам позарез нужны гребцы. Тем более что Феми-стокл раздал подряды на постройку новых триер. А ты? Вместо того, чтобы предложить свои руки народу, сшибаешь дихалки мелкой торговлей. Даже продаешь то, что вырастил не сам, а другие. Так еще и цену задираешь… Ты вообще из какого дема?

— Кейриады, — пробормотал лоточник.

И тут же прикусил губу, поняв, что совершил ошибку.

— Это соседний с Пиреем район! — возмутился стратег. — Ваши все давно работают на арсенале и верфях.

Он указал на патрулировавшего Скиронову площадь конного скифа:

— Видишь гиппотоксота? Я, пожалуй, сейчас к нему обращусь, чтобы он отвел тебя в гелиэю. Там тебя присяжные и проверят — гражданин ты или метек. Если метек — я найду твоего покровителя, и мы определим тебя на более полезную для Афин работу. Например, вязать корабельные канаты. А если гражданин, то проверим списки членов фратрии. Последнее время участились случаи получения фальшивого гражданства за взятку…

— Ладно. — Продавец сладостей внезапно сделался покладистым. — Меня все устраивает… Ну, я пошел? — спросил он уже просящим тоном, после чего начал бочком отодвигаться в сторону.

Не ответив, Кимон отвернулся. Посмотрел в темные глаза эвпатридки. Гул толчеи словно стих, пропал, рассеялся… Казалось, на площади стояли только они.

Исодика очнулась после того, как Токсофила дернула ее за край пеплоса.

— Спасибо, — сказала эвпатридка смущенно. — Ты меня уже второй раз спасаешь.

— Ну, сегодня не считается, — улыбнулся Кимон. — На моем месте так поступил бы любой состоятельный человек. Сословную солидарность никто не отменял. Хотя ты сильно рискуешь, расхаживая по ремесленным кварталам только в сопровождении рабыни. Тем более не сняв украшений…

Стратег указал кивком головы на золотую цепочку с подвеской в виде фигурки дельфина на ее шее. Уставившись на ложбинку, он не сразу поднял глаза.

Исодику бросило в краску.

— Я не замужем… — быстро заговорила она. — Ойкетов у нас тоже не осталось — все четверо добровольно пошли во флот. Трое погибли при Саламине, а четвертый после победы получил вольную от Фемистокла. Папа ждет решающего сражения с Мардонием. Говорит, либо у нас скоро будет много рабов, либо…

Эвпатридка замялась, не зная, стоит ли заканчивать фразу. В предположение отца верить не хотелось.

— Что? — Стратег нахмурился.

—.. мы сами станем рабами.

— Даже не думай. — Кимон снова сжал губы. — Это я тебе говорю как человек, хорошо знающий состояние армии и флота. Сейчас в Народном собрании всем заправляют Аристид и Фемистокл. Оба — главы двух самых влиятельных партий в Афинах. Так вот… Фемистокл строит мощный флот. Аристид только что закончил переговоры со Спартой о взаимопомощи. Мы и без Спарты разбили персов при Марафоне, а объединенное войско спартиатов и афинян Мардонию точно не по зубам…

Исодика слушала Кимона, затаив дыхание. Мало того что этот красавец умеет обращаться с наглецами, так еще и знаком с сильными мира сего. При этом говорит без тени хвастовства, не кичится связями.

— Эх! — увлеченно продолжил стратег. — Нам бы еще помощь островов Эгеиды, тогда разнесем кого угодно…

Исодика мгновенно нашлась:

— Так заходи к нам домой, поговори с папой. У него виноградники на Кикладских островах — он многих местных помещиков знает. Ты ведь помнишь, где мы живем?

Кимон не мог скрыть радости. Вон как дело обернулось: он просто вступился за девушку, а она предложила ему неожиданное решение сложной задачи. Аристид точно оценит.

— Хорошо, — довольно сказал стратег. — Вот на Панафинеи и зайду. Надеюсь, ты его предупредишь…

Он схватил за плечо проходившего мимо продавца фиалок. Сунув ему в ладонь монету, забрал с лотка несколько букетиков.

— А это от меня!

Исодика снова покраснела.

Пробормотав благодарность, эвпатридка зарылась лицом в цветы. Кимон на прощанье посмотрел на нее долгим взглядом, затем развернулся и зашагал прочь.

ГЛАВА 3

479 г. до н. э.

Афины

1

Заканчивался гекатомбеон[17].

По ночам над Акрополем отчетливо выгибало спину созвездие Дракона. Все его двадцать звезд сверкали на небосклоне, словно золотые яблоки Гесперид. Наступил первый день праздника Панафиней.

Солнце еще не взошло, но к центру Афин уже стекались толпы народа. Горожане выбирались из грязных и пыльных улочек на три жизненно важных артерии, пересекавшие Керамик: Портовую улицу, Священную дорогу и дорогу на Академ.

После дема Скирон Священная дорога взбегала на каменный мост через мутный, воняющий нечистотами Эридан, чтобы за Внешним Керамиком нырнуть в Священные ворота. Не одну сотню лет по ней шли подводы с вином, зерном, оливковым маслом, а также вялеными смоквами в Элевсин, Мениди и Фивы.

Про Портовую улицу и говорить нечего — все, что уплывало из Пирея или прибывало в порт морем, везли по ней. Щебневую вымостку безжалостно топтали сандалии афинских гоплитов, направлявшихся к боевым кораблям для усмирения мятежного острова или патрулирования каботажного маршрута.

Дорога на Академ проходила под аркой баснословно дорогой Гиппарховой стены, пересекала фруктовый сад и упиралась в гимнасий. От алтаря Прометея в праздник Панафиней начинался забег с зажженными лампадами — лампадодромия.

Вдоль улицы Гробниц тянулись древние некрополи. На могилах знати высились большие — в рост человека — амфоры с просверленной в стенке дыркой для жертвенного возлияния.

Установленные еще до Солона, они пережили Килонову смуту, нашествие армии Ксеркса, а потом чудом уцелели при разграблении города солдатами Мардония. По черным лакированным бокам россыпью бежали трещины, мрачно зияли дыры от выломанных кусков.

Посмотришь на такой сосуд, и накроет печалью: плакальщицы заламывают руки, рабы со скорбными лицами выносят тело хозяина из дома, родственники в черных траурных одеждах возлагают носилки на погребальную колесницу… На некоторых амфорах еще читаются буквы прощального привета от покойного.

Многие родовые склепы остались вовсе без надгробий. После Саламинского сражения Фемистокл собирал по всему городу старые квадры, барабаны колонн, каменный бой для постройки крепостных стен. Руки строителей дотянулись и до некрополей Керамика…

В первую ночь праздника на Панафинейской дороге прошла лампадодромия. Участники забега так и спали вповалку — прямо на улице, где сначала неслись наперегонки, а потом совместно бражничали.

Одни из бегунов вином заглушали горечь поражения. Другие пили, чтобы не чувствовать боль от полученных во время состязания ударов — зрители Керамика лупили факелоносцев почем зря. Третьи праздновали победу.

Команда победившей в состязании филы не сомневалась, на что потратить денежный приз. На вымостке валялись прогоревшие факелы, пустые винные мехи, огрызки яблок, ореховая скорлупа… Крысы и уличные псы подбирали то, что осталось от заключительной пьянки.

Расходившиеся перед рассветом по домам компании перешагивали через бегунов. Споткнувшись о спящего, кто-то беззлобно ругался, остальные перешучивались. Ну и что, что плясали и пели всю ночь на Акрополе — сил еще хоть отбавляй. Найти бы только открытую лавку продавца масла, там и вином можно разжиться…

Несмотря на ранний час, агора шумела.

Паломники первым делом омывали ноги водой из стоявших перед портиком священных сосудов. Большая дренажная канава за Булевтерием быстро наполнялась мусором.

Девушки сразу направлялись к статуе Гермеса Агорая, чтобы принести ему в дар свою головную повязку. Ремесленники и торговцы ставили к его ногам корзинки со смоквами, возлагали оливковые ветви.

Любой желающий мог намазать бога оливковым маслом. Арибаллы с остатками масла так и будут стоять у пьедестала до конца дня. Ночью уборщики отнесут их к алтарю Двенадцати богов, чтобы свалить в ботрос — храмовый колодец для ритуального мусора.

На бело-голубых ступенях Царской стои матери пеленали младенцев, а уставшие путники закусывали хлебом и овечьим сыром. В тени колонн было удобно поменять пропотевшие портянки или связать концы порванного шнурка карбатины. Бронзовый Зевс одиноко возвышался среди разбитых мраморных статуй и стел.

Плетенные из камыша или веток навесы по случаю праздника с агоры были убраны. Хотя уличные порнаи, жулики и воры никуда не делись. Зато носильщики, готовые за пару лепт доставить покупку в любое место Афин, будто испарились — в священные дни рынок не работал.

Фокусники глотали мечи и пылающую паклю, гимнасты принимали немыслимые позы, а дрессировщики экзотических животных расхаживали в толпе с обезьянкой или попугаем на плече.

Не всем разрешалось входить на агору.

Высеченное на пограничных камнях предупреждение напоминало несовершеннолетним эллинам, отпрыскам, которых уличили в неуважении к родителям, а также дезертирам о каре богов за святотатство. Цари и герои грозно взирали на путников с придорожных герм.

Паломники сразу направлялись к портикам Матери богов, Зевса Агорая или Аполлона Отчего для совершения жертвоприношения. Святилища были совсем недавно восстановлены после нашествия персов.

Даже в будние дни площадка вокруг выкрашенного красной краской алтаря Двенадцати богов не пустовала. Отсюда высчитывалось любое расстояние в Аттике.

У бронзовой статуи Афродиты назначали деловые встречи купцы, встречались влюбленные. Наконец, любой желающий мог просто отдохнуть в тени священных олив или лавров.

Несколько крестьян в мятых широкополых петасах и заскорузлой от грязи обуви искали убежища возле статуи богини сострадания Элеос. Они жались к пьедесталу, оттесняя в сторону возмущенных калек.

Один хныкал, обнимая серый камень руками. Другой срезал ножом прядь волос, потом аккуратно разложил ее вокруг бронзовых ступней идола. Третий в отчаянии сорвал с себя гиматий. Расправив его на пьедестале, рванул на груди хитон.

Истошным голосом заорал: "Не виноват я! Меня демарх оклеветал! Ищу защиты богини!"

А вокруг как назло ни одного важного магистрата — ни притана, ни архонта, да хоть бы агоранома. Так что теперь, так и орать? К бузотеру подбежали двое токсотов. Подхватив под руки, потащили в гелиэю — пусть народные судьи разбираются.

Возле алтарей было не протолкнуться. Высвеченные факелами лица богов казались напряженными и недовольными. Словно они спали, но их бесцеремонно разбудили.

Жрецы пытались навести на агоре порядок, выстраивая паломников в очередь. Матерей с детьми и женщин на сносях пропускали к святилищам первыми.

В толпе шныряли продавцы щепы белого тополя, терракотовых амулетов, инталий Афины Работницы, миниатюрных панафинейских ваз, подвесок из камня или дерева с изображением совы, а также памятных монет, на которых Афина Ника расправляет крылья…

На стене источника Эннеакрунос скалились львиные головы с отбитыми носами. Измученные водоносы носились от бассейнов к пифосам у входа и обратно, но все равно воды для омовений всем желающим не хватало.

Паломники с ухмылкой читали вывешенные на платане таблички с вердиктом гинеконома о наказании той или иной афинянки за нарушение правил приличия.

Потом переходили к черному тополю, чтобы прочитать таблички с именами государственных изменников, растратчиков казенных денег, а также уличенных в саботаже магистратов.

По правую руку от Триасийских ворот, у подножия Рыночного холма, располагались общественные здания времен Писистрата: Булевтерий и Новый Тесмотетий. Но в праздничные дни к ним не пойдешь, потому что присутственные места огорожены толстым коричневым канатом…

На рассвете в сторону Акрополя двинулась помпэ. Торжественную процессию возглавляли архонты. Жрецы в белоснежных одеждах следили за порядком в рядах паломников.

За архонтами следовали девушки из лучших семей Афин. Эвпатридки прижимали к себе корзины с маслом, медом, молоком, зерном, благовониями для бескровной жертвы Зевсу Вышнему, Афине Полиаде и Харитам. Другие несли дымящиеся курильницы-тимиатерии.

Дальше шли носильщики лотков со священной выпечкой и наполненными водой гидриями. Кифареды распевали гимны Аполлону и Дионису под звуки кифар.

Старики с безупречной биографией вытягивали вверх оливковые ветви. Совсем юные жрицы-аррефоры обеими руками удерживали на голове складные табуреты.

Достигшие совершеннолетия эфебы старательно выпрямляли спину в седле. Празднично убранные квадриги с трудом сохраняли строй. Жертвенным овцам и быкам, которых загнали в Буколий на агоре, оставалось жить лишь до вечернего заклания.

Наконец показался увитый миртовыми венками и оливковыми ветвями панафинейский корабль. С мачты свисал новый пеплос богини, на котором золотом и цветными нитями был вышит сюжет из гигантомахии: Афина, убивающая Палланта обломком скалы.

Исодика тоже участвовала в помпэ — ей поручили нести большой зонт для защиты пожилых жриц от солнца. Зонт оттягивал руки, поэтому эвпатридка то и дело останавливалась, уперев шест в землю. Ношу тут же заботливо подхватывала подруга.

От грота Пана жрицы несли пеплос на руках. Когда голова колонны двинулась по склону Акрополя, Исодика разглядела в первых рядах Кимона. Стратег выделялся в процессии пурпурным гиматием.

Теперь предстояло подняться по широкой лестнице к Пропилону. Шумящая, возбужденная толпа ввалилась на теменос. Окинув взглядом вершину холма, эллины не могли сдержать слез.

Там, где раньше стояли изящные мраморные изваяния, теперь валялись уродливые обломки. На стройных дорических колоннах из белого мрамора, словно раны, темнели сколы и пятна копоти.

Жрецы расположили перед Гекатомпедоном уцелевшие скульптуры: сброшенные персами с фронтонов барельефы, статуи богов, посвятительные стелы…

Паломники удрученно взирали на руины еще недавно поражавших своим величием и безупречностью святилищ. Вот львы печально терзают быка. У одного из них отколот хвост, другой раскрыл беззубую пасть. Казалось, хищники сами стали жертвой какого-то чудовища.

Рядом однорукая Афина делает шаг к поверженному Энкеладу. Лишенный рук и головы гигант падает навзничь. Уродство богини вызывало не только жалость, но и ярую ненависть к захватчикам, которые осмелились посягнуть на святыню.

Акротерий с крыши храма пришлось прислонить к каменной голове барана, чтобы он не упал. В позе Афины Ники еще сохранилось движение, но злой Рок уже остановил ее стремительный полет, оставив вместо ног и рук обрубки.

При изготовлении скульпторы натерли свои творения смесью из молока и шафрана, чтобы придать почти прозрачному пентелийскому мрамору телесный цвет. Волосы и ресницы идолов покрыли ламповой копотью, губы выкрасили суриком, глаза подвели кармином. Поэтому сейчас обломки выглядели жутковато — словно человеческие останки.

Вот куски статуи двух всадников — Гиппия и Гиппарха, сыновей Писистрата. Вот разбитые фигуры прекрасных девушек-кор. Стелы с посвящениями ремесленников и эвпатридов просто свалены в кучу — жрецам не до них, хватает работы с храмовыми реликвиями.

Источник Эмпедо, лестница к скальному колодцу, а также вход в пещеру Аполлона Пифийского еще не были расчищены от завалов. Священная маслина храма Эрехфея погибла при штурме Акрополя персами.

В свободные от заседаний коллегии дни здесь трудились магистраты, но рабочих рук все равно не хватало. Кто же знал, что в древний спор Посейдона и Афины за обладание Аттикой вмешается Ксеркс.

Алтарю и бронзовой статуе Афины Ники с Микенского бастиона повезло больше — они почти не пострадали. Закрываясь щитом, на котором расправляет крылья Пегас, богиня подняла копье. Словно грозила персам расправой за святотатство.

Первым делом жрецы принесли жертву Зевсу Агораю. Затем почтили алтари Афины, Посейдона и Эрехфея. Девушки возлагали корзины с дарами к статуе Афины Полиады, расставляли треножники на теменосе Пандиона. Матери новорожденных возлагали к алтарю Артемиды Бравронии свою одежду, пояса и драгоценности.

Архонты, стратеги, а также делегаты полисов Эллады собрались у алтаря Зевсу Агораю. Зазвучали приветственные речи. Когда подошла очередь Кимона, он обвел рукой Акрополь.

В голосе стратега зазвенел металл:

— Вот что принес нам Ксеркс. Вместо священных статуй — обломки. Вместо храмов — руины. Если мы просто уберем все это с теменоса, следующие поколения афинян забудут о вероломстве персов. Память потомков будет служить нам защитой от врага лучше любых стен. Клянусь олимпийскими богами, что сами камни станут памятником беззаконию варваров.

Окружившие орхестру паломники громко возмущались преступлениями оккупантов, подкидывали пегасы в знак поддержки оратора. Слышались проклятья персам и обещания умереть за святыни предков.

Кимон поднял руку, призывая соотечественников к вниманию.

Когда крики смолкли, он продолжил:

— Мы должны не только жить прошлым, но и смотреть в будущее. Ни одно из святилищ не будет восстановлено в прежнем виде, но я обещаю построить на Акрополе новые храмы. Из лучшего мрамора с каменоломен Пентеликона. Они станут гордостью Афин, а на их стенах мы приколотим символы великих побед эллинов над персами.

Толпа ликовала…

Исодика не заметила, как Кимон оказался рядом.

Нежно взяв эвпатридку за руку, стратег прошептал ей на ухо: "Выйдешь за меня?"

Она задохнулась от счастья, еще не веря, что все это происходит на самом деле.

Потом повернула к нему сияющее лицо: "Конечно!"

Исодика сняла с шеи шнурок с мешочком, в котором хранился клок медвежьей шкуры. Амулет полетел на землю. Теперь он не нужен — ничего плохого с ней не случилось и уже никогда не случится. Ведь Кимон будет рядом.

Но праздник еще не закончился.

Афинянам предстояло насладиться дромосом — гимнастическими состязаниями и скачками на лошадях. На внешнем рейде Пирея триеры ждали команды, чтобы начать регату. Молодежь готовилась к вечернему исполнению танца мужества — пиррихия.

Паломники хотели веселиться, кружиться в хороводах, петь. Пока живы, пока есть сила в руках, а рядом любимые семьи и верные друзья. Каждый понимал, что может погибнуть в схватке с врагом.

Тем временем к Афинам приближались полчища Мардония.

2

478 г. до н. э.

Афины

Полуденное солнце разбивалось об известь стен, разбрасывая брызги жара по выгульному двору.

Все живое в этот знойный час пряталось в тени. Собаки обморочно дышали, втиснувшись в щель между сараем и жерновом, сохой или пифосом. Свиньи старались распластаться в грязи так, чтобы наружу торчал только розовый нос. Овцы обессиленно лежали на земле, прячась друг за друга.

Только домашняя птица продолжала рыскать среди амфор, груд высушенного навоза, жердей, хозяйственной рухляди. Припорошенные пылью куры и гуси не чувствовали жалящих солнечных лучей.

В мастерской царил полумрак.

От маленького окошка под стропилами раструбом бил солнечный свет. Пахло сырой глиной, травами, уксусом. Тускло отсвечивали раздутыми боками двуручные пелики с красками: желтой охрой, пурпурным лакмусом, красным алканином, алым краппом из корней марены, синей вайдой из листьев синильника, краснокоричневой персидской кошенилью, синей нубийской краской индиго.

К стене привалился большой обломок мрамора с плоским верхом для смешивания красок — весь в цветных подтеках. Отдельно стояли широкогорлые кратеры с кермесом для изготовления кармина, египетскими квасцами, сухими гранатовыми корками, из которых производится желтая краска, опилками зеленого медного малахита, разноцветной аравийской камедью.

Со стропил обреченно свисали связки беличьих и куньих шкурок, пучки засушенных стеблей с соцветиями, причудливо загнутые корешки. На табурете-дифросе вперемешку валялся подручный инструмент — лопаточки, скребки, стилосы.

Из сундучка с откинутой крышкой торчали толстые и тонкие кисти из пальмового волокна, из египетской травы хальфа, метелки из расщепленных пальмовых листьев и тростника, лохматые веники из африканской ромашки.

Вдоль стен змеились бухты льняных веревок, вспучивались стопки тростниковых циновок, раскорячилась большая керамическая миска-лекана с кусками белой и цветной глины для производства ангоба.

Эльпиника, стоя на перевернутом пифосе в полупрозрачной льняной накидке, блаженно жмурилась под откровенными взглядами Полигнота. Молодой начинающий художник с острова Фасос пристально и беззастенчиво разглядывал знатную натурщицу. В одной руке он держал кусок угля, в другой деревянную доску с пришпиленным к ней папирусом.

— Ты рисовать будешь или таращиться на меня? — игриво спросила афинянка.

— Одно следует из другого, — в тон ей ответил фасо-сец.

— Я так устану. — Эльпиника надула губки. — Уже устала…

— Афродита! — с преувеличенным восторгом мурлыкал Полигнот. — Елена! Ариадна!

— Все, — категорично заявила афинянка, — мне нужен отдых.

Полигнот подставил руку. Эльпиника оперлась на нее, чтобы грациозно спрыгнуть на глиняный пол. Он подвел натурщицу к канапелону. Помог возлечь на подушки, сам опустился рядом. Перетянутый ремнями каркас кушетки пружинисто прогнулся.

Эльпиника с хитрым выражением на лице закинула ноги на колени фасосца, а он, стрельнув в нее глазами, начал нежно разминать ее ступни пальцами.

Постепенно перешел на икру, потом добрался до колена, и вот уже его ладонь настойчиво поползла вверх по внутренней стороне бедра. Мягкая ткань трепетно ласкала алебастровую кожу эвпатридки.

Эльпиника закусила губу от удовольствия. Этот молодой фасосец только кажется неопытным, но его руки явно проделывали такое не один раз. Она опустила веки…

Кимон и Каллий развалились на прохладной мраморной скамье в раздевалке гимнасия. Влажные гиматии обнимали плечи. На отделанном тисовой фанерой столике-трапедзе стояли канфары, кувшин с вином, миска недоеденных смокв.

День клонился к вечеру, и большинство посетителей, распаренных, нетрезвых, отправились в носилках по домам. Но эти двое, казалось, никуда не торопятся.

Они лениво играли в кости. По мере опьянения переходили от сложного к простому. Сначала бросали белые костяные астрагалы из кожаной кружки на скамью. Проигравший ссыпал из мошны драхмы. Обе кучки монет были приблизительно одной величины.

Потом стратег ловил подброшенные кости в подставленную ладонь, а шахтовладелец угадывал очки. Наконец перешли на чет-нечет. Когда и это наскучило, допили вино и лениво откинулись на спинку скамьи. Разговаривать уже не хотелось — обо всем давно поговорили.

Внезапно в раздевалке показался ойкет Каллия — фракиец Петипор. Раб почтительно приблизился к хозяину и коснулся его ступни в знак почтения.

— Ну, чего тебе? — расслабленно спросил шахтовладелец.

Петипор замялся, покосившись на Кимона.

— Говори, — приказал Каллий.

Раб наклонился к его уху:

— Сын проследил за ней, как вы распорядились, хозяин. Крался за носилками до самого эргастерия. Сумел подсмотреть…

— И? — Каллий требовательно вскинул брови.

— Сказал, что сначала Полигнот ее рисовал, потом она легла на канапелон, а он сел рядом. Потом…

Он снова замялся.

Каллий нахмурился:

— Давай!

Петипор мысленно попросил помощи у бога всех фракийцев Залмоксиса.

Но сказать все равно пришлось:

— Трогал ее везде, она позволяла…

Каллий сжал кулаки. Он молча ждал приговора.

Раб ватным голосом закончил:

— Но тут пришел гончар за расписанными амфорами. Сыну пришлось убежать… Что было дальше, он не видел.

Отчаянный шлепок ладонью по мраморной скамье прозвучал в полупустой раздевалке ударом бича.

С соседней скамьи на Каллия покосились.

— Сука! — прорычал он. — Задушу!

Кимон решил вступиться за сестру.

Горячо зашептал:

— Идею рисовать с Эльпиники Пенелопу ты сам одобрил. Разве не так? Кто же знал, что Полигнот начнет распускать руки. Так что спрос с него. Но душить мы никого не будем, зачем нам огласка… А вот пересчитать этому фасосскому ублюдку зубы надо.

Шахтовладелец злобно молчал. Мало ему сплетен про Кимона и Эльпинику, так теперь еще не хватало слухов о ней и Полигноте. Он любил жену, и любое подозрение в измене вызывало в нем сначала оторопь, а потом справедливый гнев. После ссоры красный от крика Каллий уходил в андрон, запретив Эльпинике покидать женскую половину дома.

Но он ни разу не ударил ее, а за отчуждением всегда следовало примирение. Когда ревнивый муж несколько дней спустя заходил в гинекей, жена неизменно была ласкова и покорна.

Эвпатриды быстро собрались. Опьянение было не настолько сильным, чтобы они потеряли контроль над ситуацией. Каллий предложил зятю место в своем форейоне.

По дороге Кимон помалкивал. Утешения из уст человека, которого самого подозревают в связи с Эльпиникой, пусть и до ее замужества, прозвучали бы фальшиво. Но и спускать с рук наглому метеку такое унижение нельзя.

Время от времени Каллий отдергивал занавеску, чтобы прикрикнуть на носильщиков. Петипор вышагивал впереди форейона, сжимая в руках отполированную дубину.

Когда Каллий раздвинул полог, Эльпиника и Полигнот сидели на канапелоне. Увидев мужа, Эльпиника от неожиданности вздрогнула, глаза испуганно распахнулись. Кимон отвернулся, он уже не знал, кого в этот момент ненавидит больше — сестру или этого фасосского вертопраха.

— Ах ты, гад! — прорычал Каллий, с ненавистью глядя на художника.

Полигнот вскочил, на его лице отчетливо проступил страх. Пятясь, он отступал к стене. Остановился, когда почувствовал спиной шершавую поверхность кладки.

Каллий в три прыжка достал его. Резко размахнувшись, врезал в ухо. Фасосец отлетел в сторону, при этом опрокинул пелику с краской. Он валялся на полу, весь обсыпанный желтой пудрой, а Кимон с Каллием били его ногами. Эльпиника стояла в углу, понимая, что лучше не вмешиваться. Только бессильно и жалко всхлипывала.

Наконец оба устали и остановились, тяжело дыша. Во время избиения Полигнот не сопротивлялся, он прижал подбородок к груди, подтянул колени к голове, а обе руки сунул между ног, чтобы прикрыть пах.

Его лицо стало оранжевым от смешавшейся с кровью охры. Хитон тоже пестрел оранжевыми разводами, казалось, что это не густые жирные пятна, а раздавленные половинки персика.

Каллий схватил фасосца за волосы, заставил подняться. Потом пятерней за лоб оттолкнул к стене. Смотрел на него с ненавистью, сжав губы в ниточку.

Прошипел:

— Гнида…

— Ничего не было! — замотал головой Полигнот.

С его носа капала кровь.

— Не было?! — Шахтовладелец снова замахнулся, но Кимон перехватил его руку.

Успокаивающе кивая, стратег положил ладонь ему на грудь. Зятя надо унять, иначе может дойти до убийства, а это уже лишнее. Сделав над собой усилие, Каллий шумно выдохнул, поднял с пола доску с рисунком.

Продолжил допрос:

— Почему она здесь голая?

— Так ведь женихи Пенелопу осматривали… На ней накидка, просто ее не видно… — Фасосец готов был придумывать любые оправдания, лишь бы его не покалечили.

Он кивнул в сторону Эльпиники:

— Ей от жары плохо стало, я ее усадил на канапелон, а тут вы…

— Ах ты, говно собачье! Ты думаешь, я Гомера не знаю? — снова взъярился Каллий. — Я шахтами владею, но вырос не в шурфе!

Каллий процитировал "Одиссею":

Царица, в ту палату вступив, где ее женихи пировали,

Подле столба, потолок там высокий державшего, стала,

Щеки закрывши свои головным покрывалом блестящим…

Потом грозно рявкнул:

— Блестящим! А не прозрачным. И уж тем более не голая.

Оскорбленный муж перевел взгляд на жену. Эльпиника стояла, закутавшись в накидку, бледная, с полными слез глазами, растрепанные локоны липли к мокрым щекам. Она казалась покорной и беззащитной.

Каллий принял решение.

Заговорил почти спокойно, деловым тоном:

— В общем, так… Задаток я тебе уже дал, поэтому работу закончишь. Но мой раб не спустит с тебя глаз.

Он позвал Петипора. Фракиец молча встал рядом с хозяином, поглаживая дубину.

Показав на него, шахтовладелец отчеканил:

— Считай, что вот он — это я! Есть, спать, дышать будешь под его присмотром. Даже в нужник ходить…

Потом приказал фракийцу:

— Если хоть одним пальцем тронет Эльпинику, сломаешь ему руку.

Петипор кивнул.

Шахтовладелец закончил:

— И чтобы никаких срамных накидок! Ты — художник, используй воображение… Я в тебя вложился. Значит, ты должен отработать. Когда закончишь эскизы для платейского храма Афины Ареи, дам еще работу. У меня в планах много чего… Храм Диоскуров, Тесейон, книдяне просят профинансировать роспись лесхи в Дельфах… Отнесешься к моей семье с уважением — заработаешь. Поведешь себя как неблагодарная тварь — пожалеешь. Все!

Каллий направился к выходу, бросив на жену колючий взгляд. Кимон последовал за шурином, пряча от сестры тоскующие глаза. Петипор остался стоять, оперевшись на дубину.

3

478 г. до н. э.

Афины

Кимон поднимался по Золотой улице.

Штукатурка забора при слепящем солнечном свете казалась белоснежной. В арках пастад прятались темно-голубые тени. Двое рабов чистили вымостку: один соскребал подсохший навоз лопатой, другой подставлял холщовый мешок.

Ухоженность квартала богачей по сравнению с соседним демом Коллит — районом скульпторов, резчиков по камню и краснодеревщиков — бросалась в глаза.

За год после битвы при Микале Афины похорошели. Разрушенные дома были восстановлены, пожарища расчищены, из медных кранов нимфеев снова текла вода, а на улицах зеленели молодые миртовые кусты. Но стройка продолжалась по всему городу.

Стратег остановился возле дворца Эвриптолема. По фризу портика бежал узор из меандров. На серых поросовых постаментах скалили пасти мраморные львы.

Доложив хозяину о приходе гостя, привратник впустил его в дом. Кимону сразу поднесли дифрос и таз с теплой водой. Ойкет вытер ноги стратега насухо, после чего намазал ему ступни миртовым маслом.

Из прохладной темноты прихожей Кимон вышел в просторный андрон. Четыре колонны надежно поддерживали кессонный потолок. Позолоченные розетки символизировали звезды на ночном небе.

На полу зала две фигуры, выложенные из белых и синих камешков, застыли в момент напряженной схватки. Лапиф тянул за волосы кентавра, который прижимал руку к ране в спине.

Аполлон на домашнем алтаре угрожающе поднял лук. За его спиной глиняные защитники-апотропеи растягивали рот в хищной улыбке. Приятный запах тимиатериев говорил о хорошем вкусе хозяина.

Привратник провел стратега на веранду.

Эвриптолем возлежал на скамье-клинэ. Увидев стратега, он поднялся для приветствия. Ойкет поправил подушки на соседнем ложе, предназначенном для гостя. Потом принес столик с закусками, полный кратер вина, пару канфаров.

Кимон не торопился, сначала обсудил с эвпатридом оптовые цены в Пирее. Со стороны перистиля доносились голоса, смех и глухие удары — молодежь сбивала игрушечных гоплитов деревянными шарами.

Наконец гость перешел к делу:

— Аристид хочет создать новый союз. Такой же крепкий, как Эллинский союз между Спартой и полисами Пелопоннеса, Фокиды, Беотии и Дориды. Предусмотрен добровольный выход, продуманы взаимные обязательства. Это будет исключительно морской союз. С единственной задачей — зато какой! Полное освобождение полисов Малой Азии и Эгеиды от власти персов.

— Смысл? — удивился Эвриптолем. — Ксеркс убрался в Азию. Если и полезет опять, то не скоро.

— При всем уважении, — возразил Кимон. — Пнешь собаку, так она кусаться не перестанет. Просто отскочит и будет ждать удобного момента, чтобы тяпнуть исподтишка. Ахемениды нас всегда ненавидели, поэтому новая война не за горами. Но я вот что хочу сказать…

Кивнув ойкету, гость поднял пустой канфар — давай налей.

Выпив, закончил мысль:

— Победа при Платеях дала нам политический перевес в борьбе со Спартой. Окажемся дураками, если не сможем заработать на этом. Уж ты-то должен понимать.

Эвриптолем заинтересовался. Он внимательно слушал, даже жевать прекратил.

Кимон запальчиво продолжал:

— Например, в Синопе есть черепица, в Потидее железо, Кипр богат залежами меди, а на Аморгосе эмпории забиты тканями. Купцы шлют к нам послов: мол, хотим продать, только обеспечьте охрану каравана от пиратов. Мы им говорим: хорошо, выкладывайте талант серебром — и везите, куда хотите. Триерарх с лоцманом прибудут на постоялый двор завтра утром для обсуждения маршрута.

— Так ведь деньги пойдут в казну Афин, — с сомнением протянул Эвриптолем.

— Конечно! — не сдавался стратег. — Для этого союз и задуман. Иначе на какие средства строить афинский флот. Но я теперь не просто тень Аристида. Ты оцени масштаб… Я ведь послам могу намекнуть, к каким эмпориям в Пирее лучше причалить, чтоб и товар сдать оптом, и плату получить без проволочек. Выгода тройная: тебе — прибыль, казне — доход, мне — завидная политическая репутация. Или другая ситуация… Для верфей что нужно? Строевой лес, воск, железо, пакля… Все это есть в Абдерах, Эйоне и Халкедоне. Вот мы в первую очередь и сопровождаем караваны из этих городов. А куда? Правильно — в Афины.

Он внимательно посмотрел на собеседника.

— Я сюда не просто так пришел. Тебя в Пирее знают, как порядочного человека. Когда договоренности заключаются на таком высоком уровне, промахи непростительны. Иначе союзу конец…

Эвриптолем оглянулся на домашний алтарь. Потом поцеловал золотой перстень на пальце.

Заговорил взволнованно:

— Клянусь Аполлоном — не подведу! На моих полях в сезон сбора урожая работает целая деревня…

— Это где? — перебил хозяина Кимон.

— На Наксосе.

— И сколько земли?

— Под пашню — две тысячи квадратных плетров[18]. Виноградники — триста квадратных плетров.

Стратег уважительно кивнул.

Эвриптолем продолжил:

— Поля такие, что пахать и пахать. Жать, молотить, провеивать… Виноград подсушивать надо, потом давить, сок разливать по амфорам… Кожуру удалять, если делаешь белое вино… В общем, работы невпроворот, зато семьи поденщиков сыты круглый год. Поэтому они проголосуют за то, что я укажу… А летом начинается перевозка амфор с вином в Афины. Суда фрахтует гильдия виноделов. Перед началом навигации мы собираемся, чтобы обсудить цены. Я уже несколько лет занимаю пост председателя гильдии, так что меня и на Кикладах хорошо знают.

— Сможешь обеспечить участие островов в союзе?

— Поговорю, — с готовностью подтвердил эвпатрид.

На террасе дома стало прохладно. Осеннее солнце потеряло силу, растратив пыл на виноградники. Аристид приказал ойкету принести жаровню и шерстяные одеяла.

Кимон сделал глубокий вдох. Пора было переходить к личным делам.

Тон пришлось сменить — он заговорил мягко, без нажима:

— Тогда у меня к тебе просьба… Отдай за меня Исодику.

Эвриптолем усмехнулся:

— Можно было не делать такой сложный заход. Но ты не был бы стратегом, если бы не пытался одной стрелой убить двух зайцев. Так вот… Я знал твоего отца — Мильтиада. Когда на Истре ионянам пришлось охранять переправу персов, скифы предложили им уйти с миром. Мильтиад на это согласился, поступив как неглупый и мужественный человек. Жаль, что не удалось заткнуть рот милетянину Гистиею, иначе кости Дария давно бы гнили в Скифии. Для Ксеркса поражение отца могло послужить хорошим уроком… Кстати, как тебе вино? Это мое — с Наксоса.

Казалось, эвпатрид тянет с ответом.

Кимон сделал вид, что принимает правила игры.

— Сладковато…

Подозвав ойкета, хозяин приказал подать охлажденной морской воды для гостя.

Потом сочувственно продолжил:

— После победы при Марафоне его надо было осыпать почестями. А вместо этого Народное собрание по наущению Ксантиппа, сына Арифрона, влепило ему штраф в пятьдесят талантов за неудачный поход на остров Парос… К чему это я? К тому, что уважаю твоего отца. Значит, обязан уважать и тебя.

Он шлепнул ладонью по столику-трапедзе:

— Бери!

Будущие тесть и зять обнялись.

— Тогда будем считать этот разговор состоявшейся помолвкой, — мягко сказал Кимон.

— Как?! — удивился Эвриптолем. — А приданое? Десятая часть имущества, земля, рабы… Мы это еще не обсудили.

— Не надо. — Стратег равнодушно махнул рукой. — Отец хоть и не смог выплатить штраф, но умер небедным человеком. К тому же после свадьбы Эльпиники род Филаидов ни в чем не нуждается. Каллий — богач, так что я всегда могу на него рассчитывать. — Сделав паузу, он добавил: — Хотя я могу взять часть твоих земель в аренду. Но это потом… Сейчас просто помоги своими связями на островах. Для меня это важно.

— Хорошо, — согласился эвпатрид. — Но будь уверен в том, что я выполню обещание. Даже не сомневайся!

Он потер ладони, словно не обратив внимания на реплику будущего зятя по поводу аренды земель.

Потом с нажимом сказал:

— Совсем без подарков нельзя. Я же не какой-нибудь голозадый фет. Позволь хотя бы купить дочери свадебную одежду и подобающие замужней женщине драгоценности. Родственники тоже захотят поучаствовать. Я передам ей подарки при свидетелях, пусть запишут их в качестве приданого.

Снисходительно улыбнувшись, Кимон кивнул. К пожеланию отца невесты нужно отнестись с пониманием.

— Я от себя тоже добавлю, — сказал стратег. — Например, диадему. И вот еще что… Наша договоренность должна остаться в тайне. Все-таки создание симмахии — это дело государственной важности.

— Могила! — серьезно пообещал Эвриптолем. Потом искоса взглянул на Кимона: — Ты ее хоть любишь?

Стратег снова кивнул:

— Люблю.

Эвпатрид поднял канфар:

— Тогда есть повод выпить!

Гость с удовольствием поддержал хозяина…

Солнце рухнуло за Саронические острова. Темнеющие вдали горы Арголиды начали стремительно терять очертания, а затем и вовсе растворились в наползающей тьме. Будто упавший на грудь титан безвольно обмяк, вжал плечи в землю.

Где-то вдали багровые языки цеплялись за скалы Пирея. Птичий гвалт в гаванях стих. Вместе с ним замолкли мастерские и кузни. Лишь со стороны арсенала доносился звон одинокого молота.

На фоне заката веранда стала казаться темной. Небо над головой посерело. Фасады и колонны сочились тенями. Краски потускнели, словно Афина покрыла городской пейзаж тушевкой.

Собеседники засиделись за полночь.

От выпитого вина накатила приятная истома. Когда рядом заухала сова, они перешли в андрон. Лежа на клинэ лицом вниз, аристократы тихо переговаривались, пока рабыни мяли им плечи пальцами.

4

478 г. до н. э.

Кипр

Эскадра союзников мощным валом катилась вдоль побережья Памфилии.

Пираты в панике вытаскивали легкие одномачтовые керкуры на песок. Нагрузив скарбом волов, они бежали в горы вместе с семьями и скотом. Пока в Памфилийском заливе находится флот Делосской симмахии, о разбойном промысле не может быть и речи. Тут главное спасти свою шкуру.

Триеры держали курс к далеким скалам Суровой Кетиды. Флагман, как всегда, находился на три корпуса впереди. Звук сигнальной раковины ветер относил в сторону, поэтому дневальные не слезали с реи, то и дело меняя вымпела.

Остальные сорок девять триер плугом растянулись по заливу. Строй держать не получалось из-за отмелей и торчащих в воде каменных глыб. Лоцманы громкими криками предупреждали друг друга об опасности. Лавируя на мелководье, корабли задевали скулами плавучие вехи.

Первой шла пелопоннесская флотилия. За ней двигались афиняне. Следом плыл объединенный флот Ионии, Дориды и Карии. Эскадру замыкали триеры Кикладских и Спорадских островов.

Кормчие ругались последними словами, если рулевые весла цепляли расставленные рыбаками сети. Боцман-келейст надувал стянутые кожаными ремнями щеки, пока матросы под звуки авлоса драили корабельную медь.

Эпибаты занимались осмотром и починкой амуниции: меняли подвязки поножей, латали щит или возили по лезвию изогнутой махайры точилом. Несколько бедолаг, страдающих от морской болезни, свесились за борт.

Гребцы отдыхали на банках, готовясь к напряженной работе при входе в Марионскую гавань. Армейский священник дремал под навесом ахтерштевня.

Нужду справляли по очереди: один садился враскорячку на планширь, а двое товарищей вставали по бокам и держали его за плечи. Получалось неуклюже, зато надежно. Хорошо, что корабль нырял носом, при бортовой качке такие трюки не проходят.

Впередсмотрящий целый день торчал возле форштевня, ухватившись за фал косого паруса. Когда впереди показался маяк Марионского мыса, он во всю глотку заорал: "Берег!"

Павсаний приказал вывесить на мачте вымпел "Якорная стоянка". Все свободные от вахты члены экипажа вместе с эпибатами собрались на палубе перед кормовой рубкой. После того как келейст прогудел в раковину сигнал "Тишина", жрец приступил к возлиянию Афродите Кипридской.

Сначала окропил походный алтарь из килика, затем выплеснул остатки вина за борт. Посмотрел, куца отнесет брызги. Подложив тлеющую паклю к сухим миртовым щепкам в чаше треножника, раздул огонь. Ветер рвал пламя в стороны, но так и не смог загасить. Выпущенный из клетки голубь уверенно взял курс к острову.

"Знаки благоприятные!" — заявил жрец.

Над Памфилийским заливом прокатился торжествующий рев тысяч глоток. Павсаний надменно поджал губы — боги опять на его стороне. Он приказал вывесить вымпел "Сбор", после чего удалился в носовую рубку.

Предстояло обсудить тактику захвата Саламина. Павсаний не нуждался в коллективном мнении, но морской кодекс предписывал хотя бы выслушать командиров флотилий.

Вспоминая все, что ему было известно о заместителях-эпистолевсах, наварх хмурился.

Улиад — бывший пират с Самоса. Караулил в прибрежных зарослях полуострова Микале зазевавшихся лодочников, когда они перевозили из Эфеса паломников на праздник Панионий. Устав от разбоя, нанялся келейстом на афинскую триеру.

Потом, правда, отличился. Корабль саммеота был в составе подкрепления, прибывшего к афинской эскадре у мыса Артемисий. Когда афиняне напали на флотилию киликийцев в бухте Афет, он взял на себя командование вместо раненого триерарха.

В разгар битвы саммеот применил фокийский маневр — ринулся сквозь строй киликийцев, ломая весла вражеских кораблей эпотидами. За проявленную в бою доблесть Улиада повысили до триерарха.

"Повезло… — злобно пыхтел наварх. — А могли ведь закидать горшками с горящим раданаком[19]. В Киликии этого добра навалом".

В сражении при Микале Улиад оказался незаменимым офицером, потому что знал бухты полуострова, как свои пять пальцев. По приказу спартанского наварха Леотихида он тайно проникал в приморские городки Латмосского залива, чтобы склонить ионян к измене персам. Через два года саммеот уже служил эпистолевсом.

"Ага, — презрительно улыбался Павсаний. — Выскочка из метеков! Душегуб! Леотихид хоть и спартиат, но не умеет подбирать себе офицеров… А этот афинянин — Аристид, сын Лисимаха. Где он находился во время Платейской битвы? На левом фланге. Мардоний сразу перекинул персов на другой фланг, где ему противостояли пелопоннесцы, потому что не считал афинян достойными противниками. Под Саламином Аристид тоже был на подхвате. Ну, занял островок Пситталия, ну, вырезал сотню персов. Тоже мне — соперники. Жалкая кучка карателей, которые лупили камнями по головам выплывших эллинов… Подумаешь — лидер партии… Архонт…"

Он до боли в пальцах сжал рукоятку ксифоса.

Привел сам себе последний неоспоримый аргумент: "У кого флот — у того и сила. Плыву, куда захочу — и никто мне не указ".

Кимона Павсаний вообще не считал соперником: рано ему еще отстаивать собственное мнение. Хватит того, что Аристид везде таскает стратега за собой как простого порученца.

Наварх с негодованием думал: "Я — глава Эллинского союза, а они кто такие?!"

Только одному офицеру доверял Павсаний — эвбейцу Гонгилу. Командир объединенной флотилии островитян Эгеиды беспрекословно выполнял любые поручения на-варха. Даже самые опасные — такие, как доставка писем через линию фронта.

Павсаний написал Ксерксу спустя полгода после Платейской битвы. Гонгил не знал, о чем шла речь в этом послании, потому что не мог его прочитать — наварх лично залил шнурок футляра смолой, сделав на облатке оттиск родовой печатью.

Зато остальные письма он читал. Буквы накалывались на спине раба, которому была обещана свобода, если он вернется с ответом. Шифровальной палкой-скиталой Павсаний не пользовался, так как Ксеркс считал такой способ переписки ниже своего достоинства.

Снова и снова наварх вспоминал детали битвы при Платеях: "Орды Мардония превосходили мое войско в три раза… Я не дрогнул, даже когда фессалийская конница заняла горные проходы у Дубовых вершин… Не спустись я тогда с Киферонских гор на Беотийскую равнину, сражение не состоялось бы, а значит, не было бы и победы над Мардонием. А все потому, что я знаю: в любой войне нет ничего важнее воды. В Эрифрах ее не было, зато в Платеях как раз была — источник Гаргафии… Все складывалось против меня: численный перевес врага, отсутствие водопоя в горах, угроза голода из-за перекрытых перевалов, бешеный обстрел спартанского отряда мидянами… Пришлось отступить к острову на реке Оэроя. Именно благодаря прорицаниям Тисамена оборонная тактика себя оправдала. А кто взял его жрецом в войско? Опять я…"

Все-таки не удержался: подозвав матроса, попросил зачерпнуть вина из амфоры. Жадно выпил фасосское первого отжима. Закусывать не стал. Отделаться от воспоминаний никак не получалось. Было и такое, что мучило, жгло изнутри каленым железом…

Перед глазами стояла картина: Амомфарет, командир несгибаемых блюстителей воинского закона — питанетов, — швыряет к его ногам камень с криком: "Спартиаты от варваров не побегут!"

Этот исступленный безумец до вечера оставался в пойме Оэрои. Наконец питанеты двинулись по холмам за остальным войском. Павсаний всю ночь прождал соотечественников в Аргиопии возле святилища Деметры Элевсинской.

Утром на остров налетела вражеская конница. Не найдя отряд Амомфарета на прежнем месте, варвары решили, что даже фанатичные спартиаты, утратив мужество, отступили.

Мардоний дал приказ преследовать трусов. Именно эта ошибка стоила ему победы. Перейдя Асоп, персы устремились на горстку лакедемонян и тегеицев, которые выстроились на равнине лицом к врагу.

Оба заградотряда подверглись чудовищному обстрелу. Спартиаты затянули Касторов напев — песню смерти. Ни один из них не поднял вверх руки в знак покорности. Главные силы Павсания в это время находились за холмами, вне пределов видимости неприятеля…

"Почему так долго не выпадали счастливые жертвы? — простонал наварх. — Герои гибли от стрел, но Киферонская Гера молчала. Я не имел права оставлять позиции без благоприятных знамений. Амомфарет, Калликрат, Аримнест… Где вы?"

Пришлось опрокинуть еще один канфар. Вино стекло по подбородку, замочив отложной воротник персидского распашного халата-кандиса. На окрашенной финикийским пурпуром парче проступило темное пятно.

Снова нахлынули воспоминания.

Персы нападали лавой. Спартиаты шли навстречу стройной фалангой. От отчаяния варвары хватались за копья гоплитов. Выдернув копье, они упирали его острием в землю, а ближайший такабар прыгал на древко, чтобы сломать. Но за первым рядом накатывал следующий ряд, и каждый удар спартиатов находил свою жертву.

После того, как Аримнест убил в единоборстве самого Мардония, персы начали толпами покидать поле боя. Павсаний вспомнил резню возле храма Деметры. Ни один из беглецов не смог тогда укрыться среди священных олив. Так богиня мстила варварам за сожжение ее кумирни в Элевсине…

Павсаний сидел под деревянным навесом рубки, уставившись неподвижным взглядом на обтянутые кожей жерди. Вспоминал, как объезжал на коне пойму Асопа, где вповалку лежали мертвые мидяне, фессалийцы, фиванцы…

Жители окрестных городов понуро бродили среди трупов в поисках своих близких. Санитары забирали на щитах всех, кто говорил на понятном языке. Лакедемонян и тегейцев узнавали по красным хламидам. С остальными разбирались в полевом госпитале: там быстро становилось ясно — кто свой, а кто нет.

Отрубленные руки, вытекшие глаза, вспоротые животы с вывалившимися внутренностями, рваные раны на шеях… Арес собрал в этот день богатую жатву.

После резни под Платеями у него внутри что-то оборвалось. Павсаний перестал лично присутствовать на казнях. Осмотр поля боя после каждого сражения передоверял младшим офицерам. Военнопленных щадил, поэтому охотно отпускал за выкуп. Если заплатить было некому, заставлял работать, но сытно кормил и продавал только в хорошие руки.

Зверства во взятых штурмом беотийских городах прекратились. Все чаще Павсания посещали мысли о несправедливом устройстве государства. Он даже запретил сыновьям участвовать в криптиях против илотов.

"Миру нужна сильная рука, — размышлял наварх. — В Элладе слишком много мелких царств и зарвавшихся царьков. Любая демократия рано или поздно превращается в тиранию. Значит, так угодно богам… Но правитель должен быть беспристрастным, мудрым и щедрым. Таким, как Ксеркс…"

5

478 г. до н. э.

Кипр

Вскоре эпистолевсы прибыли на флагман.

Павсаний проводил Военный совет без вина и угощения. Не потому, что берег запасы, — просто подчеркивал свою исключительность. Как же: спартиату, да еще герою битвы при Платеях нет равных среди офицеров. И тем более карийцев — эти вообще не эллины.

Египтянин, охранявший вход в рубку, с показной преданностью выпятил грудь. Вращая белками глаз, демонстративно положил руку на эфес меча. Аристид пристально посмотрел на наемника, после чего просто отодвинул его плечом.

Кимон подозрительно косился на персидскую одежду Павсания: наброшенный на плечи халат, тканый пояс, вышитую бисером нижнюю рубаху, из-под которой торчали шаровары… Широкие рукава халата наварх стянул ремешками, чтобы не мешали при движении. Верхушка мягкого фетрового колпака свисала набок.

Стратег чуть не фыркнул от презрительного возмущения: надо же, на туфлях с округлым носком пришиты пуговицы. Спартиат в украшенном по-женски наряде — это что-то запредельное.

Во время сражения при Платеях Кимон высматривал на поле боя именно таких персов — в богатой одежде, с тиарой на голове. Только к шахрабу не подберешься для рукопашной схватки, потому что он всегда окружен толпой слуг.

Ничего — доставали дротиком издалека или стрелой. Потом их так и находили под грудой мертвых тел, еле видно. От одного из убитых врагов у Кимона осталась память — короткий прямой меч с инкрустированной золотом рукояткой. А может, и кинжал, раз его носят на правом бедре. Кто их разберет, этих варваров.

Кимон с трудом скрывал негодование. Хотя и замечание сделать не мог — это в Афинах он политик и стратег, а под руководством Павсания — просто офицер, поэтому обязан соблюдать субординацию. Даже Аристид подчинился обстоятельствам, выполняя волю Народного собрания.

Но внутри у Кимона все кипело. В прошлом победитель Мардония при Платеях, сейчас наварх армады союзников — и персофил. Неужели в буле ничего не знают о настроениях Павсания? Как ему вообще можно доверять…

Положив на дифрос медную доску, Павсаний протер ее мокрой ветошью. В рубке резко запахло уксусом. Наварх начал водить рукой по карте Кипра.

Остров походил на парящего над морским дном хвостокола.

Павсаний ткнул пальцем в основание рога на его западной оконечности:

— Вот здесь находится Марион. В следующей бухте расположены Солы. Дальше будет Лапетос… И все — на северном берегу больше нет хороших гаваней. Чтобы попасть в Саламинскую бухту, придется огибать мыс Ключи Кипра.

Павсаний провел ладонью над длинным хвостом рыбины.

— Будем штурмовать Марион? — спросил Аристид.

— Нет, так мы не получим контроль над всем Кипром. Если лучники засядут на склонах Олимпа, каждый эпибат станет мишенью. Просто запасемся свежей водой из реки. Эстуарий у нее широкий, поэтому во время отлива вода должна быть пресной. Потом поплывем дальше. Наша задача — взять Саламин.

— Меня беспокоит бездействие Горга, — заявил Улиад. — Странно, что царь Саламина не выслал флот к Мариону.

Павсаний не согласился:

— Зачем ему нападать на превосходящие силы противника в открытом море? Он нас встретит, когда мы начнем огибать мыс. В это время года дует сильный южный нот — как раз нам в лоб. Во время маневра триеры будут уязвимы, потому что потеряют ход. Он наверняка рассчитывает прорвать строй и раздробить флотилию. А мы лишимся преимущества натиска при попутном ветре. Не приведи Посейдон, еще буря начнется…

Офицеры молчали, обдумывая положение.

Наварх продолжил:

— Мы сделаем то, чего Горг наверняка опасается, но вряд ли ожидает. Высадим эпибатов на берег и возьмем Саламин штурмом. Пусть высылает навстречу ополчение — у нас все равно будет численное превосходство. Ионяне не придут на помощь Горгу, как пришли на помощь его отцу Онесилу во время Ионийского восстания. Но повторить удачный маневр персидского байварапатиша[20] Артибия нам никто не помешает. Эпибатам даже не надо грузиться на триеры в Киликии.

Павсаний ткнул пальцем в основание мыса:

— Высадка здесь!

Аристид с сомнением покачал головой:

— Афины сильны флотом. Саламинцы сражаются на колесницах, у нас будут большие потери.

— Вот ты и обдумай, как их избежать! — рявкнул наварх. — Совет закончен!

Вернувшись на свой корабль, Аристид с Кимоном продолжили разговор. На Совете стратег скромно стоял в стороне, предоставив старшим офицерам вести беседу с командиром. Сейчас он чувствовал, что эпистолевс нуждается в его мнении.

— Есть мысли? — с надеждой спросил Аристид.

Кимон утвердительно кивнул:

— Есть… Военная хитрость прорицателя Теллия. Помнишь?

Заметив, что товарищ замялся, он подсказал:

— Война фокийцев с фессалийцами. Еще до персидской оккупации. Подземная ловушка, ночные призраки…

Аристид нахмурился, но вдруг его лицо просветлело от догадки:

— Точно… А что, можно попробовать. Завтра же доложу Павсанию. Молодец!

Эпистолевс хлопнул стратега по плечу…

По команде "Сходни за борт" эпибаты спустились в прибрежное мелководье. Цепляя круглыми бронзовыми гоплонами пену прибоя, отряды ринулись на берег. Тяжелые копья-сариссы с листообразными наконечниками несли на плечах парами. Шли молча, без лишнего шума, просто с плеском загребали воду ногами.

Неприятель не показывался. Тем временем с причаливших гиппосов сошла кавалерия. Пока лохаги делали перекличку, экипажи триер принялись вытаскивать опустевшие корабли на берег.

Наконец триерархи разрешили привал. Тарентина[21]из флотилии Улиада рысью ушла к холмам для проверки местности. В полдень разведчики-ангелиофоры доложили о найденных в лесу кострищах. Это означало, что островитяне отступили к Саламину.

Павсаний отправил Гонгила в ближайший город Китры, населенный финикийцами. Отряд вернулся не с пустыми руками: китрейцы не только выбрали нейтралитет, но и продали переговорщикам десяток пифосов. Взамен эпистолевс согласился считать храм Артемиды в Китрах убежищем, где смогут укрыться все, кто спасется после захвата Саламина.

На водопое случилась неприятная история. Когда кавалеристы собрались у ручья, спартиат с флагмана нагло повел своего коня цо крутому спуску вперед остальных.

Один из всадников Улиада сделал ему замечание, попросив освободить дорогу. Спартиат не стал спорить, а просто стегнул ионянина наотмашь плеткой. Завязалась драка.

Обоих привели к Павсанию. Он тут же отпустил соотечественника, даже не объявив ему взыскание. Зато ионянину по его приказу положили на плечи малый якорь, оставив стоять на виду у всего лагеря до второй стражи.

Этот случай вызвал возмущение союзников. Улиад лично пришел к наварху за разъяснениями. После разговора на повышенных тонах эпистолевс вышел из шатра с красным от бешенства лицом.

По фаланге поползли слухи, будто спартиатам все прощается. Припомнили и Платеи, когда Павсаний запретил собирать добычу всем, кроме слуг спартиатов. Илоты тогда мешками выносили с поля боя и из персидских шатров драгоценности.

Посовещавшись с Гонгилом, наварх решил, что для атаки колесниц есть только одно подходящее место — узкая лощина в десяти стадиях от лагеря. Там союзники и решили устроить засаду.

Фаланга перешла от береговых дюн к холмам. Под ногами эпибатов расстилался ковер из красных тюльпанов. Цикламены еще не расцвели, зато кусты олеандра в пересохших ручьях покрылись шапкой нежно-розовых бутонов.

Вечерело, поэтому атаки островитян можно было не опасаться. Гребцы вместе с матросами окружили триеры валом из камней и бревен. Затем выставили часовых для охраны кораблей.

Всю ночь саперы закапывали пустые пифосы, укрывали сверху ветками, а потом засыпали глиной. Ловушку замаскировали, воткнув в рыхлую землю несколько кустов ракитника и скальной розы.

На рассвете со стороны Саламина послышался гул.

Эпибаты, построившись в лохи, ждали приближения неприятеля в глубине лощины. Жрец громко восхвалял Диоскуров. Некоторые воины хрипло и нестройно подпевали, другие молились про себя родовым богам: афиняне — Зевсу и Аполлону, островитяне Эгеиды — Посейдону, карийцы — Дионису, а также Матери богов, пелопоннесцы — Аресу и Пану…

Колесницы приближались. Возницы яростно нахлестывали лошадей. Топот копыт и дробный стук колес сливались в грохот, способный лишить мужества даже смельчака.

Вот уже видно, как бешено вращаются серпы на осях. Лошади со шторками на глазах закусили удила, скалят пасти. Лучники в повозках натянули луки. Каждому эпибату казалось, что целятся именно в него.

Внезапно одна из лошадей на всем скаку провалилась в яму. Повозка подпрыгнула на одном колесе, затем рухнула на бок. Уцелевшая лошадь тащила ее вперед по инерции, пока не запуталась в постромках и не покатилась по земле.

После того, как опрокинулись еще две колесницы, в лощине воцарился хаос. Колесницы натыкались друг на друга. Экипажи с криком вылетали из повозок. Покалеченные воины пытались отползти, но оказывались под колесами.

Карийские лучники начали шквальный обстрел киприотов с холмов. Отряд милетян закидывал их дротиками. В окутавшем лощину облаке пыли метались тени. Вставали, бросались в сторону, падали…

К вечеру все было кончено. Раненых добили. Уцелевших лошадей распрягли и согнали в табун. Один из выживших киприотов рассказал под пыткой, что Горг во главе ополчения ждет возвращения колесниц перед воротами крепости. Если атака пройдет успешно, он первым ударит по остаткам эпибатов.

Павсаний без промедления повел армию на Саламин. Коням обвязали морды, чтобы они ржаньем не выдали врагу приближение кавалерии. Фаланга укрылась в платановой роще на расстоянии двух стадиев от полиса. Лесной сумрак надежно скрывал передвижение эпибатов.

Подкрался оранжевый закат. Киприоты продолжали стоять у ворот города, построившись в каре. Горг ждал хороших вестей и не мог понять, почему колесницы не возвращаются.

Больше всего царь опасался, что Саламин повторит печальную участь Сол, когда такабары Ксеркса с помощью подкопов обрушили крепостную стену. Мало кто из горожан выжил в последовавшей бойне.

Откуда ему было знать, что лакедемоняне не умеют осаждать крепости. Павсаний уже однажды пытался взять штурмом деревянное укрепление в Беотии, где укрылись бежавшие из-под Платей персы, — увы, безрезультатно. Зато афиняне быстро проломили стену, после чего вырезали защитников. Так что теперь — передать руководство армией Аристиду?

Наварх выслал разъезд, чтобы выяснить численность вражеского ополчения. Когда ангелиофоры Гонгила вернулись с донесением, он мрачно усмехнулся — все идет по плану.

Стемнело, но киприоты не двигались с места. Запалив по периметру войска костры, они приготовились провести ночь перед воротами. Горг тревожно вслушивался в звуки леса, стоявшего перед ним стеной.

Наварх приказал готовить ударную группу к ночной вылазке. Со всех флотилий набралась сотня опытных кинжальщиков. Раздевшись до зомы[22], головорезы обмазались разведенным в воде мелом. Стоило солнцу закатиться за Олимп, как они с громкими воплями выскочили из рощи.

Защитникам крепости белые фигуры казались призраками погибших воинов. Эллины хватались за амулеты и молили Гермеса Психопомпа увести души покойников обратно в Аид. Эфиопы взывали к Амону-Ра и Осирису. Финикийцы — к Баал-Хаддаду.

Эпибаты врезались в строй киприотов, размахивая кинжалами. Каждый удар вспарывал плоть, нанося глубокие раны. Напуганные защитники крепости даже не пытались угрожать нападавшим копьями, ведь оружием не убить бестелесную тень.

Лишь когда случайно удалось ранить одного из призраков, киприоты взяли себя в руки. Увидев кровь на белом теле, они начали отбиваться. Горг приказал уцелевшим в бойне ополченцам возвращаться в город.

Как только створки распахнулись, от платанов рванула тарентина ионян. Над опушкой леса разнесся боевой клич: "Ге-е-е-ера!" Началась давка — киприоты в панике лезли в ворота, чтобы спастись от вражеских всадников.

Отставшие ополченцы отбивались с яростью обреченных. Кинжальщики потеряли преимущество, зато напор кавалерии не ослабевал. Закрыть ворота киприотам не удалось из-за груды мертвых тел. Взбираясь по трупам, эпибаты ворвались в Саламин.

Всю ночь каратели рыскали по городу, отлавливая ополченцев. Павсаний приказал не трогать мирных жителей, но каждого, кто был пойман на улице с оружием, избивали, а затем допрашивали. Если пленник клялся в верности Афинам, его отпускали.

К утру беспорядки прекратились. Измученные неизвестностью горожане искали спасения на теменосе храма Артемиды. Они закрывали собой раненых сограждан в надежде на милость победителей.

Горга казнили на агоре. Гонгил пинком подкатил голову царя к ногам Павсания. Наварх отвернулся — он устал от крови, но древнюю традицию нарушить не мог.

Оставив архонтом Саламина одного из триерархов, Павсаний вывел армию за крепостную стену. Раненых несли на сариссах, через которые были перекинуты скрепленные булавками хламиды.

Со створки ворот на победителей жутко скалилась голова Горга.

ГЛАВА 4

478 г. до н. э.

Афины

1

Наступил гамелеон[23].

К алтарю перед храмом Геры, несмотря на частые дожди, потянулись родственники помолвленных пар. Афиняне шлепали по размокшей глине в хорошем настроении — наконец-то дочка выйдет замуж за отпрыска богатого купца или сын нашел себе невесту из хорошей семьи.

Дети собирали разноцветные кленовые листья, перепрыгивали через мутные лужи, пускали по ручьям деревянные кораблики. Малышня бросала в воду мусор, радуясь, если брызги попадали на прохожих.

Приближался день свадьбы Кимона и Исодики. Эвриптолем в начале Гамелий принес в жертву Афине телку. Исодика долго о чем-то шепталась с идолом Артемиды в перистиле. Отрезав с головы прядь волос, подсунула ее под постамент статуэтки, чтобы не сдул ветер.

Вечера она вместе с Токсофилой проводила у сундука, перебирая и примеряя обновки: пеплос из милетской шерсти, тканые пояса, несколько длинных хитонов, свадебное покрывало…

Туфли на каблуке она просто не хотела выпускать из рук — хоть спать в них ложись. Примеряя, долго поворачивала ступню то туда, то сюда. Какая прелесть: тонкие ремешки, серебряная пряжка на лодыжке, носок открыт, чтобы было видно накрашенные ногти.

Все новые вещи были двух цветов: шафранового и оливково-зеленого — ее любимых. Обувь — белая или желтая. Исодика подвязывала пояс под грудью, как взрослая женщина. Заглядывая в бронзовое зеркало, которое держала перед ней служанка, довольно улыбалась.

А когда надела широкополую шляпу с остроконечной тульей, просто не смогла удержаться от смеха. К свадьбе головной убор не имеет никакого отношения. Ну ничего, пусть будет: пригодится вместо зонта от солнца на летнем пикнике.

Из прозрачного ей теперь можно носить только шарфы — тонкие, невесомые полоски льняной ткани с острова Аморгос. Да и то придется обмотать шарф несколько раз вокруг шеи, заколов булавкой на груди. Но так, чтобы было видно серьги.

Задача вроде бы невыполнимая, но если сделать вот так и вот так, то все получается. Скоро она станет замужней женщиной, а значит, прощай кокетство и легкомысленные девичьи наряды.

Наконец-то у нее будет свой собственный ларец с благовониями и мазями. Сурьмяный блеск для бровей. Для губ — красный порошок из растертого корня алканны. Веки можно оттенить сажей или простым угольком. Ресницы лучше всего держатся, если их аккуратно подмазать кремом из яичного белка и смолы доремы.

Косметические средства недешевы, но уж она-то найдет способ получить от мужа все, что нужно молодой женщине, чтобы подчеркнуть свою красоту. Ведь все старания — только для него одного…

Эвриптолем нанес визит в ювелирный квартал Скамбонид. Золотари угодливо раскладывали перед дорогим гостем спиралевидные серьги, нитки жемчуга, браслеты на запястья, обручи на лодыжки… Диадемы покупатель в руки не брал. Зачем, если жених сам хочет поднести невесте дорогой подарок — договорились же.

Фия успела сходить к храму Геры, где отстояла огромную очередь перед алтарем. Эвпатридка поднесла богине домашнее медовое печенье и связанный своими руками прикроватный коврик. Просила только одного — счастливого брака для дочери.

Кимон тоже готовился к роли жениха. Первым делом купил невесте диадему. Затем заказал у этолийских моряков длинношеий лекиф с водой из источника Каллирои в Калидоне.

Можно было, конечно, купить и в Афинах — на агоре. В Гамелии эта вода нарасхват. Но хитрые глаза продавца свадебных атрибутов заставляют усомниться в ее происхождении. А ведь он даже не этолиец.

Ойкеты Каллия доставили подарки в дом Эвриптолема, передав лично хозяину в руки. Исодика, конечно, узнала о диадеме от матери, но Фия была непреклонна: "До свадьбы не увидишь — плохая примета!"

Оставалось самое сложное — разослать приглашения на свадьбу, а также подготовить праздничный обед. Даже если отправить разносчиками писем ойкетов Каллия, все равно быстро оповестить всех, кто в гостевом списке, не получится.

Эльпиника теперь жила в районе Мелите, где рядом с дорогой на Койле располагалось жилище Каллия. От скромного по афинским меркам дома Кимона до роскошного дворца шахтовладельца с видом на Ареопаг было рукой подать. Душными летними вечерами, потягивая вино на веранде, Кимон думал о том, что лучше бы сестра совсем уехала из Афин…

Своих рабов стратег не имел, потому что их некому было содержать. Кимон постоянно где-то воевал, за возвращением почти сразу следовал отъезд. Поэтому для работы в поместьях он нанимал поденщиков, а после очередного кутежа в доме прибирался кто-нибудь из рабов его друзей.

К тому же он вел спартанский образ жизни, позволяя себе в быту только необходимое. Легко обходился без излишеств — мог съесть поздний завтрак в Пританее, а пообедать купленными у уличного разносчика вареными яйцами.

Зато ради сограждан стратег не скаредничал. Во время бесплатного обеда бедняк должен был выполнить единственное требование: поел — убери за собой.

Все, кто приходил в его сад за фруктами, знали: рви, сколько надо, но сверх меры не брать, плоды на земле не давить, ветки не ломать. За выполнением этого правила следили товарищи Кимона из дема Лиады. Нарушителей в сад больше не пускали, а то и поколачивали.

На роль шафера согласился Аристид. Политик преподнес Кимону в качестве свадебного подарка голубой хитон из тончайшего египетского льна.

Он откровенно признался другу:

— Извини, что вручаю до свадьбы, но приличной гражданской одежды я у тебя не припомню. Конечно, кожаный торакс кавалериста тебе идет, но после Саламина и Платей пора обратить внимание на прелести мирной жизни. Ты не только воин, но еще и знатный эвпатрид.

— Спартиат такой бы никогда не надел. — Кимон недоверчиво мял нежную на ощупь ткань. — Слишком роскошный. Найду что-нибудь попроще.

— Мы не в Спарте, — резонно заметил Аристид. — Рядом с тобой будут находиться лучшие люди Афин. Подумай об их репутации. И о своей тоже. Ты же не хочешь, чтоб к тебе прилипло прозвище твоего деда — Коалем?[24]

Пришлось согласиться.

Однажды вечером в андрон вошла Эльпиника. С улыбкой развернув сверток, достала изящные сапоги из мягкой кожи на толстой подошве. У Кимона перехватило дух от нежности. Скрыть чувства не получалось. Сестра отвернулась и быстро вышла. Только тогда он заметил в темноте прихожей мужской силуэт. Ему захотелось швырнуть подарок об стену…

Вот и полнолуние.

С раннего утра дом Эвриптолема походил на лагерь армии перед отступлением. Рабы носились по дому, выполняя поручения взвинченных хозяев. Еще до рассвета на дверь в заборе были прибиты оливковые ветки: пусть соседи знают, что сегодня — день свадьбы.

Мужчины расставляли в перистиле садовую мебель, чтобы гостей можно было разместить на свежем воздухе. Доставали из кладовой посуду, припасы. Рабыни помогали Фие на кухне готовить блюда для второго завтрака.

"Надо еще пшеничной муки… Забыли мед для пирога… Почему никто не может принести дров? Я что — все сама должна делать?" — Нервный голос хозяйки разносился по кухне и подсобным помещениям.

Ойкеты сбивались с ног, но количество срочных дел не уменьшалось.

Исодика наряжалась в гинекее. Плакать ей почему-то не хотелось. Пока Токсофила обмывала хозяйке ноги калидонской водой, обе девушки прыскали по любому поводу.

Зато когда невеста надела золотую диадему, они одновременно ахнули от восторга. Обруч тонким стеблем охватывал голову. Листочки и раскрывшиеся бутоны мирта так натурально были собраны в букет, что казались живыми. Будто их только что сорвали, а потом просто обсыпали золотой пудрой.

Розовое покрывало лишь подчеркивало невинность свадебного наряда. В золотой диадеме и белоснежном хитоне Исодика походила на юную Геру. Невеста гордо вскинула голову — пусть гости знают, что она готова стать хозяйкой в доме, как стала хозяйкой Олимпа супруга Зевса-громовержца.

Наконец под переливы флейты к дому Эвриптолема подошел жених в сопровождении родственников и друзей. Венок из нежно-фиолетовых цветков гибискуса отлично подходил к голубому хитону Кимона.

Двери перед ними распахнулись. Гости прошли через прихожую в андрон, где уже ждали хозяева. Когда из гинекея спустилась невеста, по залу прокатился вздох радостного удивления.

Держа дочь под руку, Эвриптолем подвел ее к очагу. Бросил горсть зерна и несколько оливок в пламя. Добавил к жертве клок шерсти. Плеснул вина из канфара.

Затем повернулся к гостям и торжественно объявил: "Отдаю дочь мужу. Снимаю с нее защиту предков. Отныне этот очаг для Исодики закрыт. Пусть она теперь чтит предков мужа и приносит жертвы его домашнему очагу".

После взаимной клятвы в верности супруги вместе с гостями проследовали в перистиль к домашнему алтарю Зевса Геркейского. Здесь жертвы ради блага счастливой семьи приносили уже все желающие. По дороге Исодика бросила взгляд на нишу со статуэткой Артемиды. Все в порядке — прядь волос на месте.

Близкие мужа были представлены многочисленной дальней родней и товарищами по партии. Аристид в качестве шафера упивался вниманием участников церемонии.

Дети первыми услышали приближающуюся повозку. До дверей молодоженов сопровождал флейтист. Музыкант смешно надувал стянутые кожаными ремешками щеки, от натуги приседая и раскачиваясь. Но мелодию держал виртуозно.

Исодика уселась на двуколке между Кимоном и Аристидом. Покрывало волнами спускалось по плечам, обнажив тонкую шею. Завитые в валики волосы были схвачены бантом на темени. Над прической подрагивал золотой миртовый листопад.

Следом шла Фия.

Кимон придерживал коней, чтобы теща успевала за повозкой. Эвпатридка обеими руками сжимала брачный факел, зажженный от домашнего очага. Зимний ветер совсем распоясался — нахально трепал пламя, играл с локоном над ее ухом, выгоняя слезы из уголков глаз.

Процессия родственников и друзей раз за разом начинала гимн Гименею. Прохожие подхватывали песню. Многие желали молодоженам здорового потомства и крепкой любви.

Вот и виллы Кидафенеона.

Стоило супругам сойти с повозки, как Исодику со смехом окружили подруги. Хватают за хитон, не пускают в ворота. Кимону пришлось подхватить жену на руки.

Двери дома Кимона зеленели лавровыми ветвями. Над аркой свисали цветочные гирлянды. Эльпиника встречала повозку тоже с факелом в руке. Сегодня она будет управлять праздником, потому что у Кимона не осталось никого из родственников ближе сестры.

Стоявший рядом с Эльпиникой мальчик протянул Исодике корзинку спелых смокв — пусть ее жизнь в новом доме будет такой же сладкой, как эти плоды. Снова зазвучал гимн — теперь в нем прославлялось прекрасное будущее молодой жены.

Когда Кимон перенес Исодику через порог, она нежно поцеловала его в щеку. Очаг пыхнул жаром, благодарно приняв жертву новой хозяйки дома. Невидимые для живых предки стратега с радушием качнули головами.

Остаток дня Исодика и Эльпиника провели в подготовке свадебного пира.

2

477 г. до н. э.

Фракия

Триеры Кимона рыскали по Эгейскому морю, наводя ужас на жителей прибрежных селений Кикладских островов и Эвбеи. Рыбачьи лодки при виде эскадры разлетались во все стороны с резвостью водомерок.

Забитые до самой крыши металлом портовые эмпории афиняне пока не трогали, чтобы не перегружать корабли. Но опись с указанием того, что, где и в каком количестве хранится, ложилась на стол стратегу.

От Скиафоса эскадра двинулась к побережью Фракии. Выстроившись в походный порядок, триеры направились через Сингитский залив к заброшенному Афонскому каналу.

По узкому руслу шли строго в кильватер. Флагман время от времени замерял глубину. Гребцы верхнего яруса внимательно смотрели через планширь на отвесные стенки.

Казалось: протяни руку — и коснешься берега. Каждый раз опуская весло в воду, они со страхом ждали характерного треска ломающегося дерева.

Порывы северо-восточного Борея стихли. В глубокой щели встречный ветер кораблям уже не мешал. Эпибаты, изнывающие от безделья на палубе, презрительно сплевывали в забортную муть.

В Аканфском заливе паруса снова натянулись. Волны ритмично забили по скулам триер. Гребцы вскочили со скамей и принялись вытаскивать весла, а келейсты зачехлили авлосы. Набрав скорость, эскадра двинулась к фракийскому берегу…

Кимону предстояло отличиться при осаде Эйона, где закрепился хазарабам персов с острова Фасос. Уничтожение остатков армии Ксеркса должно стать его первым самостоятельным сражением. И первой победой…

Когда триеры уткнулись кормой в берег, эпибаты спрыгнули в воду. Лошадей спустили по сходням, дали освоиться на твердой земле, после чего напоили из ближайшего ручья.

Пока кавалерия рыскала по окрестностям, пехотинцы вгрызались в землю. Стук кирок и лопат заполнил пойменные луга Стримона. Плотники вырубали рощи, строгали брусья для катапульт. К закату лагерь ощетинился частоколом из бревен, а на сторожевой башне запылал сигнальный огонь.

На рассвете к Эйону потянулись цепочки гоплитов, державших на плечах сариссы и штурмовые лестницы. Волы тащили платформы с осадными машинами: монанкомнами и полинтонами. Конюхи не жалели кнутов для ломовых лошадей, но нагруженные камнями повозки то и дело застревали на бездорожье.

Выжженная персами округа воняла гарью. Сигнальные огни казались погребальными кострами. Ошалевшие от безнаказанности собаки грызли в канавах распухшие трупы.

На неубранных полях по обоим берегам реки раскачивались висельники, распугивая птиц. Холмикам над могилами живьем закопанных жертв не было числа.

Эйон встретил афинян тучей стрел.

После нескольких залпов из внезапно раскрывшихся ворот вылетела вражеская конница. Наперерез метнулись илы Кимона. Всадники долго рубились под крепостной стеной. Наконец персы отступили, бросив раненых. До самого вечера из апрошей слышались крики о помощи и предсмертное ржанье лошадей.

Чтобы эллины не подкатили таран, персы сожгли мост через ров. Саперов, которые делали вылазки к еще дымящимся сваям, они прицельно отстреливали, поливали сверху расплавленным битумом, закидывали комьями горящей промасленной пакли. Теряя инициативу, нападавшие окапывались, прятались в апрошах.

Стратег откладывал решающий штурм, не желая получить победу ценой больших потерь. Катапульты продолжали забрасывать полис камнями. Осада грозила принять затяжной характер…

Кимон в последний раз прошелся точилом по лезвию ксифоса. Закончив заточку, ковырнул куском мягкой кожи жир в пиксиде и протер меч. Затем покачал его на ладони, ловя свет от масляной лампы. Полюбовался, как пафлагонская сталь отливает голубым блеском.

Внезапно полог шатра разошелся, впустив скопарха Менона…

Четыре года назад уроженец Фарсала собрал по просьбе Фемистокла отряд добровольцев, чтобы с оружием в руках встретить персидскую армию. Отец Менона происходил из лаконской Тегеи, поэтому фарсалец считал себя дорийцем.

Перед лицом надвигающейся опасности немногие полисы Фессалии, которые сохранили верность Элладе, присоединились к союзникам на Истмийском перешейке для обсуждения дальнейшего плана действий.

Вместе с боевиками своего летучего отряда Менон обеспечивал охрану конгресса. Когда его участники разъехались, Кимон вызвал фарсальца для серьезного разговора.

Вскоре отряд в полном составе отправился во Фракию. По данным связника Аристида в Сардах, армия Ксеркса собиралась, перезимовав в Лидии, переправиться из Абидоса в Дориск, чтобы оттуда двинуться на Афины.

Менон и его боевые товарищи получили задание: предложить свои услуги в качестве наемников Тритантехму или Гергису — командирам той группировки армии захватчиков, которая продвигалась в сторону Македонии вдоль Пангейского хребта. На самом деле они должны были вредить любым планам персов.

Тритантехм принял их условия, так как получил от Ксеркса приказ принимать на службу всех эллинов, присягнувших шахиншаху на верность. Во время переправы через Нест Менон получил ранение в ногу.

Когда его спрашивали, где это произошло, фарсалец не моргнув глазом отвечал, что под Фивами. Вернувшись на родину, он долго лечился, потом на правах метека жил в Афинах. За боевые заслуги перед Советом и народом ему было даровано афинское гражданство.

Кимон разыскал бывшего связника в кварталах дема Гаргетт, чтобы предложить ему службу в должности начальника армейской разведки — скопарха. Хромота не мешала мастеру ножевого боя участвовать в ночных рейдах.

Фарсалец оказался исполнительным офицером и хорошим собеседником. Если на передовой складывалась непростая ситуация, то перед созывом штаба Кимон предпочитал обсудить детали именно с ним. Как правило, скопарх давал хороший совет.

— Заходи, садись. — Стратег дружелюбно махнул рукой.

Усевшись на дифрос, Менон поправил перевязь, чтобы ножны не упирались в пол. Змея на бронзовой кнемиде из-за вмятины перекосилась, отчего казалось, будто она разевает пасть в предсмертной агонии. Кимон подумал, что фарсалец сам как эта змея: немало персов ошибочно посчитали его увечье слабостью, за что и поплатились жизнью.

Стратег разлил вино по походным кубкам-котилам. Закусили подсохшей лепешкой, оставшейся от обеда. Кимон насупился — привычного удовольствия выпивка в этот раз не приносила.

Машинально налил еще, но так и не поднял сосуд.

— Чего такой хмурый? — спросил скопарх.

— Вот что, — кусая губы, ответил стратег, — когда персы вылезли за ворота, мы им вломили. Они урок запомнили, поэтому вряд ли повторят попытку. Но другого способа прорваться в крепость я не вижу. Похоже, что осада гарнизон не пугает. И это не дает мне покоя…

— Еще как пугает, — усмехнулся Менон. — Ты когда-нибудь видел, что творится в пифосе, где сидят голодные крысы?

Кимон кивнул:

— Они друг друга жрут.

— Вот именно, — довольно заключил скопарх. — Нужно сделать из Эйона пифос, тогда персы станут крысами. Мои люди допросили языка и выяснили, что командир у них — хазарапатиш Бог. Он до войны сидел наместником во фригийских Колоссах, по-персидски — "шахраб". Среди его офицеров есть несколько родственников Ксеркса, а значит, они привыкли к роскоши. Понятное дело, что простым такабарам достаточно хлеба и воды. Но знать будет рвать друг у друга лучшие куски. Отними у них сдобу, так они на ячмень не перейдут. Вспомни, как Левтихид осаждал Сест.

— К чему ты клонишь? — спросил Кимон.

Просто чтобы уточнить, потому что уже знал ответ на свой вопрос.

— Наш лучший союзник — голод, — отрезал скопарх. — Сколько они там сидят?

— Месяца три-четыре…

— По моим подсчетам, провиант на складах, которые были построены Ксерксом перед началом войны, подходит к концу. Перекрой дороги к городу, каждую тропинку, где пройдет мул или осел. Так, чтобы по всей Филлиде не осталось лазейки для фракийского обоза. Когда персам останется только варить постельные ремни, они взбунтуются. Чтобы этого не допустить, Бог пойдет в лобовую. Тут мы его и встретим.

Кимон довольно улыбнулся.

Так и есть — фарсалец снова оказался на высоте. Стратег и сам думал о том, что положение у Бога безвыходное. Но откуда Менон знает все наперед?

Вообще-то брать крепости измором — это известный прием в военной тактике, хотя без точных разведданных тут не обойтись. Хороший скопарх в таком деле незаменим.

Теперь, когда на сердце отлегло, стратег в охотку осушил котилу.

Решил по-дружески поддеть Менона:

— Вы, дорийцы, строго следуете традициям своего законодателя Ликурга. А ведь он даже не был царем… Презираете мастеровых… Илотов держите в кулаке — это ладно, раб покорен, пока рубцы от плетей свежие. Но в быту ведете себя странно: как будто все как один выросли в одной казарме, таксиарха у вас не отличить от простого гоплита. Украшений не носите, едите одно и то же… Как вы воинское звание различаете на расстоянии?

— Так мы просто всех знаем в лицо, — снова ухмыльнулся скопарх. — Я офицера не по званию называю, а по имени. Но это не значит, что я не выполню его приказ.

— Это да, — согласился Кимон, — к дисциплине вы приучены. В рукопашной тебе тоже нет равных. Я про другое… Вот смотри: мы пьем из глиняных котил. А я вот скучаю по серебряному канфару — его красиво изогнутым ручкам, тонкой гравировке, фигуркам нимф… Неужели тебе все равно, из чего пить?

Скопарх пожал плечами:

— Мне не все равно, что пить.

Кимон вздохнул:

— Себя вы считаете истинными эллинами, а нас, афинян, — потомками пеласгов, то есть варваров. Хотя не умеете строить ни храмов, ни дворцов. Даже колонна у вас — столб с нашлепками, никакого изящества.

Менон вздернул брови, казалось, он не понимает своего командира. Колонны как колонны, ионические закорючки лучше, что ли…

— Ладно, — стратег хлопнул скопарха ладонью по колену, — не обижайся, просто мне вино в голову ударило. Скажу тебе прямо: я рад, что ты дориец. Вы мало болтаете, зато держите слово. В бой не бросаетесь сломя голову, но если уж ввязались, будете стоять до конца. Я считаю, что в военном деле дорийские осторожность и основательность сродни трезвому расчету, в то время как ионическая расторопность может обернуться преступной поспешностью. Хотя должен признать: любовью к риску ты не уступаешь афинянам.

Менон фыркнул — стратега пробило на откровенность. Только говорит витиевато. Видно, отпустило после загвоздки с крепостью. Обменявшись шутками, боевые товарищи продолжили обсуждать план действий. Больше не пили, так что на Военном совете Кимон был собранным и немногословным.

Идти на приступ повторно стратегу не пришлось — Бог от отчаяния сам поджег крепость, сгинув в огне вместе с войском, домочадцами и скарбом. Из города выбрались лишь несколько такабаров — страшных, в рванье, перемазанных сажей.

Дружественные персам пеоны кисло смотрели на горящий Эйон с гребня Пангейского хребта. Ближе было не подойти, потому что на всех дорогах стояли пикеты эпибатов. Везти зерно в крепость теперь тоже незачем — вон как дело обернулось.

Да и опасно это. Спустишься на равнину, а тебе сразу вопрос: вы, персидские лизоблюды, где священная колесница Ахурамазды, которую вам Ксеркс оставил по дороге на Элладу? Оправдывайся потом, что ее сатры украли вместе с лошадьми.

Вскоре прибывшие с торговым флотом афинские колонисты согнали в гурт уцелевший скот, сжали и вымолотили ячмень. В пойме Стримона вновь застучали топоры, поднялись частоколы, задымили алтари эллинских богов…

Вернувшись в Афины, Кимон с разрешения Народного собрания установил на Акрополе три гермы с выбитыми на них эпическими стихами. Он лично прочитал эти стихи перед ветеранами после принесения очистительной жертвы.

Сочинитель-аэд Ион Хиосский — автор надписей — по его указанию не упомянул в них самого стратега. Обязательными в тексте должны были стать географические ориентиры, прославление афинского народа, а также имя одного из участников Троянской войны.

Ион выбрал Менесфея — царя Афин, возглавившего войско ахейцев.

3

476 г. до н. э.

Эгеида

Оставив в Эйоне небольшой отряд для защиты поселенцев-клерухов, Кимон отправился во главе эскадры к острову Скирос. Ему предстояло разбить повстанческую армию долопов. Положение осложнялось тем, что, по данным разведки, к мятежникам на подмогу пришла флотилия из Византия.

Ситуация на Херсонесе Фракийском к тому моменту сложилась двойственная. С одной стороны, уже больше года полуостров находился под совместным управлением Афин и Спарты.

В Византии правил спартиат Павсаний, победитель Мардония при Платеях. При этом союзники жаловались на его своекорыстие и неуживчивый характер. Поговаривали и о преступных связях наварха с Ксерксом. Но он все еще оставался главой союзнического флота.

Кимон никак не мог связать воедино два неоспоримых факта: Павсаний должен защищать интересы Эллады — это раз, повстанцам Скироса помогают византийцы — это два. Уму непостижимо!

Помимо усмирения обнаглевших долопов у него было и другое поручение от Народного собрания: найти и привезти на родину кости Тесея, легендарного царя Афин, происходившего по материнской линии от самого Зевса.

Кимон был лично заинтересован в том, чтобы поиски увенчались успехом. От Тесея брал начало род его матери — Хегесипилы, дочери фракийского царя Олора. Пышные похороны останков великого героя должны напомнить афинянам о том, что в жилах стратега течет царская кровь…

Плеск волн убаюкивал.

К гвалту чаек Кимон давно привык — с тех пор, как сменил кавалерийский шлем с плюмажем на кожаную шапку навклера. Хотя в гамме береговых звуков ему не хватало вскриков лесного сарыча.

От лежавшей рядом девушки пахло морем. Рыбачка приходила к нему каждый вечер, чтобы нежностью заглушить тоску афинянина по отцовскому дому. Она была дика, страстна и молчалива.

Только с ней стратега отпускали воспоминания. Сестра Эльпиника словно таяла в сумерках, с печальной улыбкой делая шаг назад и подняв тонкую руку с браслетом на запястье.

Четыре года минуло с того дня, как Эльпиника вышла замуж за богача Каллия из рода Кериков, а Кимон все никак не мог забыть ее глаза, когда она задыхалась от любви, прижимаясь к его груди. С ней он был по-настоящему счастлив.

Те немногие, кто знал о странной связи брата и сестры, сумели сохранить тайну, иначе Каллий не сделал бы ей предложение. Хотя об инцесте поговаривали, вспоминая суровый закон Солона на этот счет. Но Эльпиника была слишком дорога шахтовладельцу, чтобы принимать чужую болтовню во внимание.

После замужества Эльпиники Кимон продолжал увлекаться женщинами, но без особой страсти и ненадолго.

Уроженка острова Саламин рыжеволосая Астерия не в счет — с ней он просто сожительствовал, пока служил в Мегарах триерархом.

Про платные услуги даже говорить нечего, потому что все офицеры расквартированного в пределах полиса флота регулярно посещали дом терпимости — диктерион.

А Исодика…

Кимон не был уверен в том, что сделал правильный выбор. Идея брака, соединившего древние роды Филаи-дов и Алкмеонидов, принадлежала вождю аристократической партии Аристиду, который выстраивал многоходовую комбинацию в борьбе с представителем демоса Фемистоклом. Но первым актом драмы стал брак Эльпиники и Каллия: Филаиды породнились с Кериками.

Через полгода после свадьбы Кимон отправился во Фракию. Не так давно Аристид ходатайствовал перед Народным собранием о назначении соратника на должность стратега. Теперь архонт ждал ответной услуги.

Успешно завершив осаду Эйона, Кимон отплыл в Эгеиду. За спиной новоиспеченного полководца дымилось пепелище, а впереди ждали новые победы.

Слишком молодая для брака Исодика еще не успела расцвести. Она продолжала ждать мужа в Афинах — или думала, что ждет. Избалованную аристократку пока что интересовали только наряды и вечеринки с подругами…

Но на Скиросе его зацепило. Во время атаки на поселение долопов он захватил деревенского старосту с сыновьями. Перепачканный кровью, злой, стратег готов был зарезать пленников прямо у входа в дом.

Внезапно на крыльцо выскочила девушка. Обхватив ноги Кимона, она тихо заскулила. Ему бы врезать рукояткой ксифоса ей по голове — да и дело с концом, потом уже можно спокойно рубить мужчин. Но рука почему-то не поднималась.

Вечером долопка сама пришла к нему в обмазанный глиной тростниковый домик на краю селения. Стоявший на часах эпибат заглянул внутрь, чтобы доложить командиру, потом впустил гостью.

Глядя в глаза Кимону, девушка сдвинула застежку с плеча. Увидев в них интерес, быстро скинула хитон. Отдавалась горячо, умело, в охотку, словно это была не плата за жизнь отца и братьев, а жертвоприношение милостивому богу…

Оторвавшись от губ рыбачки, Кимон с удивлением заметил — и действительно солнце почти село. Собачий лай со стороны деревушки относило ветром в бухту. Краски заката тускнели, а поцелуи уставшей любовницы становились спокойнее, мягче.

— Вот, Мнестра, это тебе. — Стратег протянул ей золотую подвеску с изображением Афины.

По краю круглой пластины бежал цветочный орнамент. Колпак на голове богини украшали крылатые кони, а свисающая сеточка из золотой проволоки была скреплена спиралями, бутонами и шестилистниками.

Трофей достался ему, когда разъезд эпибатов вырезал партизанский обоз. Кимон лично в карательном рейде не участвовал, но от подарка не отказался. Лесные разбойники сами виноваты — надо было сдать оружие, как предписывал указ стратега.

Примерив украшение, девушка улыбнулась. Зачем подарки, если она и так готова дарить афинянину свою любовь. Мнестра прошлась кончиками пальцев по его груди, потом игриво укусила за плечо.

— Ты чего? — Стратег изобразил притворное удивление. — Я думал, ты мне спасибо скажешь, а ты кусаешься. Придется ответить тем же.

Он опрокинул рыбачку на спину и впился зубами в ее руку — не сильно, озорно. Еще через секунду она тесно прижалась. Уже теряя над собой контроль, Кимон продолжал шептать дурашливые угрозы, а Мнестра смеялась тихим кимвальным звоном…

На следующий день случилась беда.

Долопы объединились, чтобы напасть на афинский гарнизон. Словно саранча они посыпались с заросших пихтами разноцветных скал — пьяные, с вымазанными сажей лицами. Затем перешли вброд Кефис и, оглашая пойму дикими криками, бросились на частокол вокруг деревни.

Эллины яростно отбивались.

Только после того, как в бой вступила кавалерийская ила, нападавшие дрогнули. Всадники гнали врага до берега реки. Но долопы под прикрытием лучников успели залезть в лодки.

Гоплиты прикончили раненых и отставших, после чего вернулись в лагерь. Едва живой от усталости, Кимон рухнул на тюфяк в штабе. Полевой медик настоял, чтобы стратег перевязал рану на бедре, где между краем кожаного торакса и поясом с птеригами оставалась полоска незащищенного тела. Туда и сунул свое самодельное копье долоп.

Выпив вина прямо из кувшина, стратег заснул. Проснулся оттого, что вестовой тряс его за плечо. Перед входом в мазанку лежало тело, накрытое тканью. Когда Кимон откинул край рогожи, ему стало не по себе.

Шея Мнестры была распорота от уха до уха. Локоны, которыми она еще недавно щекотала лицо стратега, слиплись в грязный бурый ком. Мухи вились над ставшим вдруг некрасивым лицом. Подаренной подвески на рыбачке не было.

Кимон сглотнул и отвернулся.

Взяв себя в руки, ровным голосом спросил:

— Кто это сделал?

Вестовой ответил:

— Староста говорит — наксосские пираты. Керкур бросил якорь в южной части острова. Они либо наемники Павсания, либо заодно с восставшими. Ночью пришли из соседней деревни, чтобы отомстить.

Потом кивнул в сторону трупа:

— Она в сеннике спала, братья криков не слышали.

— Найти! — коротко бросил стратег.

Тарентина рысью ушла в горы. Перед закатом привезли трех связанных пиратов.

Кимон осмотрел пленников. Бандитские рожи: один зарос курчавой бородой, у второго сзади болтается коса с вплетенной черной лентой, третий покрыт синими узорами, словно расписная ваза. На плече удивленно таращится морской конек-гиппокамп.

Глаза у всех троих блеклые, безжалостные.

Подавив первое желание вспороть пиратам животы, он приказал до утра запереть их в сарае, а у двери выставить охрану. Военнопленные должны умереть перед строем. Пусть казнь выглядит как наказание за сопротивление освободительной армии, а не за убийство любовницы командира.

Он плохо спал. Когда рассвело, вышел, чтобы проверить часового. Эпибат дремал, обняв копье. Ударом в ухо Кимон опрокинул его на землю. Вытащив запор, рванул дверь на себя. Внутри никого не было. В дальнем углу сарая темнела дыра подкопа…

Пираты остаток ночи бежали к бухте. Задыхались, мучились от жажды, но упрямо цеплялись за жизнь. Старались пробираться по заваленным буреломом урочищам и падям, где трудно пройти коннице.

— Слышь, Гнесиох, — обратился к бородачу синекожий, — кажись, оторвались.

Он оглянулся на прихрамывающего "плетеного" с лентой в косе.

— Гринн ногу повредил…

Пришлось подождать, пока товарищ подтянется.

— Что с ногой? — строго спросил курчавый.

Гринн уселся на землю и развязал портянку. В руке блеснуло золото.

— Ух ты! — Гнесиох не мог скрыть восхищения. — Все-таки сберег рыжье.

— А то! — ухмыльнулся пират. — Зря я, что ли, девку резал… Надо переложить, а то идти мешает. Принесу жертву Посейдону за то, что отвел от нас руку этого психа.

Синекожий не удержался:

— Если на троих делить, то каждому по статеру выйдет.

— Ты, Батт, все на деньги меряешь, — съязвил Гринн. — Смотри, красота какая.

Он повертел подвеску перед глазами. Потом оторвал от хламиды полосу ткани, бережно завернул добычу и засунул кулек за пояс.

Подельник ухмыльнулся:

— Девка тоже красивая была, только тебя это не остановило.

— А нечего было под афинянина ложиться, — огрызнулся Гринн. — Жалко, что всю семью не вырезали. Эпибаты многих порубили, а старосту с сыновьями пощадили. С чего бы это?

— Значит, было с чего, — зло сказал Гнесиох. — Пусть теперь долопы сами разбираются, а мы свое дело сделали. Живыми бы уйти…

Вскоре троица выбралась на берег бухты. Прямо под скалой покачивался керкур. С простеганного кожаного паруса таращился синий глаз. Чтобы не кричать, Батт бросил в воду камень. Поднявший голову навклер помахал рукой. Тогда беглецы один за другим нырнули со скалы.

Вскоре они вскарабкались на палубу. Навклер вытащил якорь, а пираты сообща навалились на рею, разворачивая парус по ветру. Кормчий яростно заворочал веслом, после чего керкур заскользил к выходу из бухты.

Стоило кораблю выйти в открытое море, как на берег выехали всадники. Кимон с ненавистью смотрел на белое пятно вдали. Сняв шлем, он вытер пот со лба, тяжело вздохнул. Потом выругался, развернул коня и по горной тропинке направился обратно к лагерю. Эпибаты цепью вытянулись за командиром…

Кости героя он доставил. Афины встретили победителя долопов всенародным ликованием, торжественными процессиями и жертвоприношениями.

Выступив в Пританее с речью во время обеда, Кимон рассказал об орле, который клевал падаль на холме и этим привлек его внимание. Стратег заявил, что именно благодаря птице ему удалось обнаружить могилу героя.

Многие сочли это выдумкой. В Народном собрании даже стали поговаривать, будто останки принадлежат вовсе не Тесею, а какому-то местному пирату.

Недоброжелатели также утверждали, что выковать медное копье и меч, якобы найденные Кимоном в могиле, можно в любой кузнице Скироса. Припоминали и то, что Тесей был изгнан из Афин остракизмом.

Но стратег не обращал внимания на завистников. Ничего странного в том, что политические противники воспользовались находкой как поводом для нападок, нет. Странно другое — почему эти опытные мужи верят в то, что кости человека, пролежав в земле восемьсот лет, так и не сгнили.

Как бы то ни было, разговоры закончились после того, как над саркофагом была возведена крыша усыпальницы — Тесейона. Этой постройкой Кимон увековечил свое имя, связав его с именем героя.

4

471 г. до н. э.

Фракия

Шесть лет спустя Кимону снова пришлось бороздить Фракийское море — уже по пути к Геллеспонту. На этот раз ему было поручено арестовать и доставить в Афины Павсания. Оттуда его должны переправить в Спарту. Заподозренному в измене регенту предстояло подвергнуться суду эфоров.

Опальный наварх заперся с преданными ему отрядами в Византии. Понимая, что с моря хорошо укрепленную крепость не взять, Кимон высадился у западной стены. Стратег осторожничал, как-никак Павсаний — победитель персов при Платеях.

Кимон служил под началом Павсания во время кипрской кампании, поэтому знал командира очень хорошо. Воином тот был отличным, обладал хорошим чувством юмора, но тщеславие и гордость наварха не знали границ.

Соотечественники Павсания — лаконяне и мессенцы — имели все возможные привилегии в армии, в то время как офицерам из других областей Эллады он грубил, а простых гоплитов за малейшее нарушение наказывал палками или заставлял до изнеможения стоять с якорем на плечах.

Кимону не хотелось проливать кровь эллинов из-за надуманного повода. Говорили, будто Павсаний спьяну зарезал какую-то знатную византийку. Велел ей прийти к нему в спальню, а девушка в темноте споткнулась о светильник. Решив, что к нему крадется наемный убийца, наварх зарезал несчастную кинжалом.

Распускаемые в Афинах слухи имели единственную цель — получить формальный повод для ареста Павса-ния. Тем более что союзники постоянно жаловались на его крайне вздорный и самоуверенный нрав.

Истинная причина была совсем другой.

Однажды пикет эфессцев задержал подозрительного моряка, который направлялся в сторону Сард. Перебежчик рвался через границу, но не смог предъявить подорожную. Его решили высечь, а когда раздели, то увидели, что вся спина у него покрыта вытатуированными буквами.

Прочитав письмо, пограничники ахнули — автор подробно делился с Ксерксом делами Афин во Фракии и Македонии. Под пытками гонец признался, что его послал Павсаний.

Так в Совете знати узнали о предательстве спартанского регента. В Спарту сразу послали гонца с просьбой разобраться. К сожалению, единственный свидетель вскоре умер от ран…

Эпибатам пришлось вырубить близлежащую буковую рощу для постройки осадных машин. После того как через крепостную стену полетели первые камни, Павсаний перестал отстреливаться, но парламентера для сдачи города почему-то не прислал.

Тогда Кимон приказал откатить катапульты, чтобы уберечь город от ненужного разрушения. Он до вечера простоял на безопасном расстоянии от ворот, постукивая плетью по бронзовой кнемиде и вполголоса посылая на голову упрямого лакедемонянина проклятья.

Ночью от восточного пирса тихо отчалила лодка с незажженным носовым фонарем. Когда сторожевой корабль ее заметил, было уже поздно. Высадившись на азиатском берегу, Павсаний укрылся в Халкедоне у друзей, а утром уже нахлестывал коня, направляясь вглубь Троады…

Кимон подозревал, что из крепости бежал сам наварх, однако это предположение нуждалось в подтверждении. На Военном совете мнения разделились.

Командир фессалийской конницы гиппарх Антифем предлагал снять осаду, затем пополнить запасы питьевой воды, погрузить фураж и провиант на корабли, чтобы отправиться обратно в Элладу.

Он аргументировал необходимость отступления недостаточным количеством конницы из-за мора, который выкосил несколько десятков лошадей во время долгого плаванья по Пропонтиде.

По его мнению, на покупку новых лошадей у фракийских племен уйдет большая часть армейской казны, а самостоятельный отлов и объездка займут много времени.

Командиры союзников — тысячник-хилиарх Пританид из Коринфа и эпистолевс саммеот Улиад считали иначе. Во-первых, по донесениям разведки свита Павсания состоит из знатных персов, поэтому в Византии можно будет захватить богатые трофеи. Кроме того, гребцам требуется отдых, а многие корабли нуждаются в просушке.

Скопарх Менон занял выжидательную позицию.

Все участники Военного совета сошлись в одном: необходимо в полном составе казнить пикет, стоявший на карауле у Восточных ворот, из-за преступной халатности которого беглец смог беспрепятственно скрыться.

Пятерых часовых привели под конвоем на флагман.

Кимон объявил казнь: килевание — преступников протащат под днищем корабля. Один из матросов спрыгнул с кормы в воду и поплыл к носу, держа за конец канат. Ему помогли забраться на палубу, а канат натянули так, чтобы он прошел под килем триеры. Концы соединили на середине корабля.

Первого из пленников раздели, затем привязали к канату.

Несчастный пробовал оправдаться, но судовой жрец пресек ненужный спор, всунув ему между зубов обрезок вымоченной в вине веревки в качестве жертвы Посейдону. Пусть морской бог решает, достоин он жизни или нет.

Эпибаты хмуро стояли вдоль бортов, понимая, что на месте часового может оказаться любой из них. Четверо других приговоренных тоже молчали, они просто потеряли дар речи от безысходности и страха.

Гребцы вцепились в канат. Преступника спустили за борт. Когда тело с плеском погрузилось в воду, келейст затянул на авлосе походную песню. Бодрую тональность мелодии разбавляли тревожные вскрики чаек и шорох трущейся о борт снасти.

"Ииии… раз! Ииии… раз!" — командовал передний гребец.

Наконец показалось тело часового.

Он еще дышал, но был весь изрезан налипшими на киль ракушками. На палубу стекала вода вперемешку с кровью. Даже видавшие виды моряки не могли равнодушно смотреть на этот истерзанный кусок плоти. Один из них перегнулся через борт — его рвало. Другой вслух молился Гермесу Психопомпу.

Лишь Кимон сохранял невозмутимый вид.

В молодости, еще при осаде Фив, он мрачнел каждый раз, проезжая мимо распятого перса или посаженного на кол беотийца. Но через год даже не бледнел, наблюдая, как выкапывают останки похороненных заживо эллинов, чтобы совершить над ними погребальный обряд.

Часовых казнили по очереди.

Не выжил ни один: трое захлебнулись, двое погибли от потери крови. Трупы выкинули за борт. Триера медленно направилась к внешнему рейду Византия. Тела казненных покачивались в кильватере, а сидевшие на них бакланы алчно рвали клювами мясо…

Победила точка зрения Пританида и Улиада. Кимон согласился на штурм. Время поджимало — приближалась зима. Ночи и так уже стали холодными, а пройдет еще месяц, и придется вырубать заросли для ночных костров, а значит, оголять местность.

Менон предложил военную хитрость — отвлечь главные силы византийцев от Западных ворот, чтобы потом все-таки ударить с этого направления.

Ему очень не хотелось покидать занятые союзнической армией позиции на холмах, откуда удобно будет расстреливать вражескую конницу, если защитники крепости отважатся на вылазку.

Византий располагался на полуострове, поэтому с трех сторон был окружен водой. По плану скопарха нужно было создать видимость подготовки атаки с восточной стороны.

На подготовку маневра ушло три дня.

Эпибаты запасали камни для катапульт, рыли апроши. Саперы изготовили штурмовой сарай-винею под двускатной крышей и поставили его на прочные колеса, чтобы можно было быстро подкатить таран к Западным воротам.

Триерархи приводили в порядок корабли: матросы вычерпали из трюмов воду, заменили негодные снасти, а гребцы смазали жиром рукава весельных портов.

Утром четвертого дня пятьдесят триер двинулись вдоль крепостной стены на восток. На веслах трудилась только одна смена. Остальным гребцам триерархи раздали все имеющееся на борту оружие, а также корабельные инструменты. На расстоянии толпа моряков должна казаться отрядом эпибатов. Пусть византийцы думают, что с якоря снялись основные силы афинян.

Одновременно с маневром кораблей пехота отошла в невырубленную часть леса перед западной стеной. В апрошах осталась только обслуга катапульт. Осадные машины продолжали обстрел крепости, отвлекая внимание ее защитников на разбор завалов.

Зайдя в гавань, триерархи приказали открыть огонь зажигательными стрелами. Тростниковые хижины в квартале бедноты запылали после первого же залпа. Когда из-за стены повалил густой дым, эвбейцы спустили на воду лодки.

Высадиться на узкую прибрежную полосу с таким мощным прикрытием не составило труда. Вскоре над гладью пролива разнесся стук кирок — саперы долбили подкоп.

Известие о том, что афиняне готовят штурм с восточной стороны, быстро разнеслось по городу. Со всех сторон к месту предполагаемой атаки двинулись отряды ополченцев и наемников.

От ближайших к пожару нимфеев выстроилась цепь из горожан, которые передавали друг другу кувшины с водой. К агоре потянулись беженцы с окраины. Храм Посейдона был забит стариками, женщинами и детьми.

Стратеги эллинов и персидские хазарапатиши спешно собирали свои отряды у внутренней восточной стены. Туда же устремились водоносы, оружейники, каменщики.

По вымостке грохотали подводы с амуницией, запасом стрел, ветошью, а также лекарствами для оказания первой помощи. Ломовые лошади тащили походные кухни и телеги с дровами — гарнизон крепости не собирался сдаваться без боя.

По городу быстро расползлись панические слухи о полном окружении. Семьи ремесленников спускались в подвалы, забрав с собой драгоценности и статуэтки домашних богов.

Рабы метались между заборами, не зная, куца бежать. Кто-то под шумок успевал прирезать жестокого хозяина. Верные слуги помогали прятать добро в сундуки.

Сквозь ветви Кимон внимательно следил за тем, как ведут себя византийцы. Когда боевой ход между башнями опустел, он приказал готовить винею.

На закате, лишь только по апрошам поползли длинные тени от катапульт, эпибаты скрытно выдвинулись к опушке леса. Лошадям завязали морды, чтобы ржаньем они не выдали расположение афинян. Все ждали команды стратега.

Наконец в воздухе мелькнул белый платок.

"Навались!" — заорал Пританид. Возницы заработали кнутами. Облепившие винею карфагеняне уперлись в борта. На лязг цепей уже никто не обращал внимания — штурм начался.

Таран подкатили к воротам.

Опомнившись, часовые начали стрелять, но эпибаты укрылись под крышей винеи. Бронзовая голова барана с грохотом ударяла в дубовую створку, пока та не треснула. Расширив пролом топорами, карфагеняне полезли в крепость.

Завязалась рукопашная схватка. Со стороны леса катилась волна пехоты. От ударов тарана створка покосилась, а потом и вовсе слетела с петель.

Гоплиты Пританида, словно рой шершней, черной гудящей массой забили проход. Затем с зажженными факелами двинулись через город. Сотни глоток распевали боевой пеан, прославляя Аполлона Боэдромия. Следом ворвались всадники Антифема.

Кимон въехал в Византий как триумфатор — на квадриге и в оливковом венке. Он мог себе это позволить, потому что такого блестящего маневра Эллада не видела с битвы при Платеях. Гарнизон города постигла печальная участь армии Мардония, который принял отход эллинов на более удобную позицию за отступление.

Встречать афинянина вышли старейшины, главы гильдий и отцы фиасов со стеблями плюща в руках. Архонт вытянул вверх статуэтку богини мира Эйрены, громко объявив сдачу города. Затем попросил пощадить мирных жителей. Он оправдывался тем, что власть преступно захватили варвары из свиты Павсания.

Кимон заявил, что сдавать надо было раньше, а сейчас Византий взят силой. Однако он не зверь и еще перед штурмом запретил своим солдатам мародерство в домах. Убиты будут только те горожане, которых ночью эпибаты застанут на улице с оружием в руках.

5

471 г. до н. э.

Фракия

До утра стычки на улицах Византия не прекращались.

Гоплиты добивали остатки гарнизона. Если эллин бросал меч и щит на землю, его щадили, предварительно заставив поклясться Зевсом Ареем в верности Афинам. Такабаров убивали без разбора.

Прочесывать прилегающий к дворцу Павсания квартал стратег назначил триерарха Герофита с Самоса, прислав ему в помощь сотню афинских эпибатов.

Приказ прозвучал сжато, но емко:

— Проверить все дома. Персов привести на агору. Не грабить, не бить… Но чтобы ни один не ушел!

На рассвете Кимон лично пришел разбираться, кто есть кто среди пленников. Мужчины прикрывали собой женщин, которые в обнимку сидели на земле. Дорогие парчовые халаты на многих персах были порваны, тиары покосились — потрепанный вид еще недавно благополучных вельмож вызывал жалость.

Пока он осматривал варваров, подошли офицеры. Осунувшиеся лица и пятна крови на кирасах говорили о жестокой бессонной ночи.

— Павсания нигде нет, — доложил Герофит.

— Значит, точно сбежал, сука, — с сожалением процедил стратег.

Затем спросил пленников:

— Кто из вас главный?

Руку поднял старик с большой золотой серьгой в ухе. Раздвинув соотечественников, он вышел вперед.

— Я Мегабат.

Кимон решил уточнить:

— Двоюродный брат сатрапа Сард Артаферна?

Перс кивнул.

— Что ты здесь делаешь? — поинтересовался стратег.

— Приехал на помолвку дочери.

— Кто жених?

— Павсаний.

Командиры ахнули.

Кимон тоже не мог скрыть удивления:

— И где она?

Мегабат понурил голову.

— Отпустил с Павсанием…

Кимон заходил взад-вперед в раздумьях. Предатель сбежал вместе с дочерью Мегабата. Но сам отец находится в руках афинян. Это лучше, чем ничего.

Предстояло непростое дело — раздел трофеев. Поручение Совета знати он частично выполнил, строптивый полис покорен, так что союзники имеют полное право на свою часть добычи.

Антифем и Пританид — отличные воины, но они не привыкли мыслить в масштабах государства. Улиад — так тот совсем недавно сам был пиратом, ему делить награбленное добро не впервой.

Зато самому Кимону отлично известно, что блеск золота может затуманить голову даже самому опытному командиру. За примером далеко ходить не надо.

Стоило Фемистоклу вернуть Афинам рудники в Маронее, как поползли слухи о его корысти. Когда Фемистокл ввел подряды-литургии для богачей на постройку триер, сразу заговорили о том, что он в доле. А как не заговорить — личное состояние архонта пухло, словно дрожжевое тесто.

Фемистокл, конечно, возмущался, призывая на головы завистников перуны Зевса, только все помнили, как эвбейцы заплатили ему тридцать талантов, чтобы он не отводил флот от Артемисия.

Поэтому деловые отношения с Павсанием быстро закончились для Фемистокла катастрофой: лидера демократической партии обвинили в пособничестве изменнику-спартиату. Не помогли ни его популярность среди фетов — корабельной черни, ни отмена подати для метеков, ни масштабное строительство гавани в Пирее.

Потом был суд и изгнание из Афин на десять лет. Результатом остракизма стало отчаянное бегство в Аргос. Оттуда опальный политик продолжал дергать нити закулисной борьбы, но прежнего влияния в Народном собрании уже не имел.

Наконец Кимон принял решение:

— Всех раздеть! Мужчин до набедренной повязки, женщин до нижней рубашки. Украшения снять и сложить в кучу.

Не обращая внимания на возмущенные реплики пленников, эпибаты сорвали с них одежду. Женщины испуганно жались друг к другу, мужчинам не оставалось ничего другого, как скрывать гнев и смущение под маской напускного равнодушия.

Рыдания персиянок сопровождались звоном лунниц, подвесок, браслетов, серег… Снимать драгоценности жёнам помогали мужья. А потом и сами стянули с пальцев литые перстни.

Спокойно поворошив груду драгоценностей ногой, Кимон посмотрел на офицеров:

— Как делить будем?

— Поровну, — сказал Антифем как само собой разумеющееся.

— То есть на пятерых? — уточнил Кимон.

— Ну, тебе треть, как всегда, — пояснил Антифем. — Остальное поровну между нами.

Он бросил быстрый взгляд на товарищей.

— Платейцы и саммеоты в штурме не участвовали, — хмуро процедил Пританид.

— Как это — не участвовали? — возмутился Улиад. — Мы внимание византийцев отвлекали, чтобы твои коринфяне смогли ворота пробить. У меня тоже потери есть. Ты это брось — не быкуй!

Только Менон и триерарх Терофит не участвовал в споре. Триерарх помалкивал в присутствии старших офицеров, а скопарх хорошо изучил своего командира и видел: тот что-то замышляет. Чутье не обмануло фарсальца и на этот раз.

Стратег взял слово:

— Хочу внести ясность. Дрались хорошо все. Если бы не моряки Улиада, то конница Антифема и гоплиты Пританида не добились бы успеха. Менон разработал отличный тактический план. Поэтому каждому из вас я лично вручу в Афинах лавровый венок вместе с треножником Аполлона за победу. Что касается трофеев, то кроме золота есть еще варвары. Как будем делить это мясо?

Он кивнул в сторону пленников.

— Ну, поделим… И что с ними делать? — презрительно бросил Улиад. — На весла этих дармоедов не посадишь — они грести могут только лепешкой по миске. Молодухи, конечно, товар ходовой. Но в Византии покупатели вряд ли найдутся, потому что горожанам сейчас не до роскоши. В Афины баб везти накладно, да и незачем — рынок рабов на Сомате[25] после покорения Херсонеса Фракийского забит военнопленными. Это все равно что в Коринф ехать со своими горшками. Если продать перекупщикам, то после пересыльного лагеря на Хиосе они потеряют товарный вид, так что цена на них изначально будет невысокой…

Он подошел к одной из женщин. Бесцеремонно задрав пленнице рукав, схватил за кисть и поднял руку вверх.

— Вот! Посмотрите на тонкие пальцы, нежную кожу… Даже в эргастерий ее не сбагрить — ни ткать, ни шить, ни стряпать не умеет… Хорошо, если знает, где у козы вымя. Да у меня язык не повернется поклясться на камне продажи, что у нее нет недостатков.

Он повернулся к Антифему:

— Ты можешь себе представить, как она обкладывает корни гранатового дерева свиным навозом?

— Нет, — рассмеялся фессалиец.

— И я — нет. В общем, овчинка выделки не стоит, — подытожил эпистолевс.

Кимон подождал, не хочет ли высказаться кто-то другой. Офицеры переглядывались, по выражению лиц было понятно, что они согласны с саммеотом.

— Ладно, — с покладистым видом сказал стратег. — Тогда у меня к вам предложение.

Он сначала ткнул пальцем в груду украшений, потом показал на пленников.

— Вот золото. А вот никчемные варвары… Можете сделать так, как предложил Антифем. А можете забрать все драгоценности себе, но тогда рабы достанутся мне. Что выберете?

Повисла пауза.

Герофит не выдержал.

Сделав шаг вперед, триерарх в волнении заговорил:

— Прошу меня простить за неуставную вольность, но раз вы мне позволили участвовать на вашем совете, я скажу то, что думаю. Так вот… Мы давно в походе. Едим солонину, спим в гамаках, если вообще спим. Пьем протухшую воду с уксусом. Это все правильно, на войне по-другому не бывает. Согласен: лавровый венок и треножник — это высшая честь. Даже Мильтиад после победы при Марафоне не получил венок от Народного собрания, хотя и просил. Но семью венком не накормишь… — Герофит с горящими от алчности глазами протянул руку над добычей. — Вот этот перстень можно обменять на телку. Этих браслетов хватит на полгода безбедной жизни. Вон за тот кулон в виде дельфина, выносящего кифареда Ариона к Тенару, дадут не меньше трех медимнов ячменной муки. Я считаю, что нужно брать золото… — Он повернулся к Кимону: — Пленных варваров привел сюда я. Выполнил приказ, пальцем никого не тронул. Ничего не утаил, мародерством не занимался. Надеюсь, что мое подчинение флотской дисциплине получит достойную оценку…

После этих слов Герофит снова встал на место.

Офицеры переглянулись. Кимон сохранял невозмутимость. Для себя стратег давно решил, что принимать решение самому важно только в атаке, когда дело касается жизни и смерти. Все остальное можно и нужно обсуждать с подчиненными. А как иначе узнаешь, о чем они думают?

Бросив презрительный взгляд на толпу полуголых людей, Пританид заявил:

— Мне больше нравится золото.

— Да, точно… Берем золото, — подтвердил Улиад.

Антифем согласился с товарищами. Менон начал догадываться о том, что задумал командир, но выхода не было — придется поступать так, как решило большинство.

Довольные офицеры приступили к разделу добычи. Варварам позволили одеться, после чего гоплиты заперли их в одном из дворцов. Кимон приказал Менону относиться к пленникам с уважением, но стеречь как зеницу ока.

Скопарха стратег пригласил в штабной шатер.

Предложив сесть, спросил в лоб:

— Что скажешь?

— Я за тобой наблюдал, — усмехнулся фарсалец. — Когда старик с серьгой назвал свое имя, у тебя изменилось выражение лица — с довольного на сосредоточенное.

Откинувшись на спинку стула-клисмоса, Кимон расхохотался:

— Наблюдательный прохвост… Тебя не обмануть — все замечаешь. Ты прав: за одного Мегабата можно получить выкуп, превышающий стоимость того, что мы сняли с пленных персов. Думаю, если родственники варваров раскошелятся, то на эти деньги можно будет загрузить верфи Пирея. Это облегчит долговое бремя союзников — вместо того чтобы снаряжать корабли и нанимать команды, они смогут делать денежные взносы в фонд симма-хии, кто сколько может.

Он махнул рукой:

— А триеры мы и сами построим.

Менон уважительно посмотрел на командира.

— Все об отечестве печешься… О себе лучше подумай. Так и будешь деньги на улице нищим раздавать и горожан кормить бесплатными обедами из своего кармана?

— Мне много не надо, — отрезал Кимон. — Я в деньгах не нуждаюсь. Понадобится крупная сумма — займу у Каллия, он не откажет. Я тебе вот что скажу… — Стратег сменил позу, теперь он сидел на клисмосе с прямой спиной. — Мне варвары покоя не дают. Как представлю себе, что вся Азия за Сардами принадлежит персам, рука сама хватается за меч. Эллинам пора прекратить распри и сосредоточиться на борьбе с Персией. Ядовитой гадине давно пора прищемить хвост в Ионии. У меня на этот счет есть к тебе серьезный разговор…

— Давай сначала выпьем, — с демонстративным нажимом заявил скопарх. — Поговорим потом.

Кимон снова рассмеялся.

— С такими офицерами я скоро сделаюсь пьяницей.

— Нет, — парировал Менон, — пьяницей сделаешься, если будешь глушить неразбавленное вино, как Клеомен.

Боевые товарищи подняли ритоны…

Через неделю прибыл хангар из Сард. Артаферн в письме сообщал, что готов внести за Мегабата выкуп — десять мин[26] афинскими драхмами. В доказательство честных намерений сатрапа гонец вытащил из седельной сумки два увесистых баула.

Кимон присвистнул: это в пять раз больше, чем Клеомен платит за каждого пленного пелопоннесца. Стратег, с большим уважением относившийся к Спарте, все мерил по спартанским меркам.

Вскоре в Византий из Фригии и Ликии потянулись переговорщики от родственников попавших в беду персов. В качестве посредника выступил македонский царь Александр, сын которого Аминта был поставлен персами наместником во фригийских Алабандах.

Когда члены Военного совета поняли, что потеряли в разы больше, чем приобрели, то не сильно расстроились. В конце концов, они воюют не за деньги, а за воинскую славу. Любой врученный публично венок или почетное место в театре важнее золотых побрякушек.

Тем более что магистраты Византия доверили победителям городскую казну, а новая власть имеет полное право пересмотреть статьи расходов с учетом личных потребностей.

После первой же совместной пьянки от истории с пленниками не осталось даже неприятного осадка. Из вырученных от обмена денег Кимон четыре месяца выплачивал жалованье гребцам и матросам.

Вернувшись в Афины, он передал несколько сундуков с серебром в хранилище Акрополя.

Часть вторая

ДЕЛЬФИЙСКИЙ ОРАКУЛ

ГЛАВА 5

469 г. до н. э.

Галикарнас, Коринф, Дельфы

1

— Поберегись! — зычный голос навклера прокатился над причалом Галикарнаса, перекрывая заполопшые вскрики карийских бойцовых петухов.

Купец из Колоссы сгрузил клетки на причал еще перед закатом и всю ночь не спускал глаз со своего товара, намереваясь выгодно продать его на Родосе.

Птицы словно только и ждали повода для драки — забили крыльями, вцепились острыми когтями в прутья клеток, смотрят злобно друг на друга. Хозяин петухов, некстати задремавший под утренним солнцем на тюке рогожи, встрепенулся.

Недовольно зыркнув на навклера, купец позвал грузчиков. Сообща набросили на клетки завесу. Не приведи Гермес, птицы поранятся еще до боев — пропали тогда барыши.

Матросы уперлись в причал веслами. Лемб легонько потерся бортом о пеньковые бухты, как будто прощался с убежищем, надежно прикрывавшим его от морских волн, а затем направился к проходу между молами.

На внешнем рейде северный ветер рванул парус, отчего суденышко слегка кивнуло носом, но тут же выровнялось и заскользило в сторону открытого моря. Навклер смотрел в оба — фарватер представлял собой узкий проход между двумя рядами кораблей.

С одной стороны выстроились триаконтеры и пенте-контеры. Окованные медью эпотиды, а также осадная башня на корме под загнутым рыбьим хвостом и дрожащий на ветру вымпел полиса говорили о том, что это боевые корабли. Капли воды сверкали на синем воске форштевней.

Видно, что они стоят на долгом приколе: бегущий такелаж подтянут, весельные порты укрыты кожаным занавесом, а медь тарана надраена до блеска.

С другой стороны теснилась разношерстная флотилия из купеческих судов, прибывших со всех концов необъятной Персидской империи: быстроходных кипрских лембов и кикладских керкуров, рыболовных финикийских кумб, грузовых келетов с острова Родос, широких греческих гиппосов для перевозки лошадей.

По ряби шастали, ялики портовых магистратов-элименов. А как же, дружба дружбой, но портовые сборы — вынь да положь. Да и порядок швартовки надо соблюдать, иначе в гавани воцарится хаос.

Командирам боевых кораблей элимены тоже спуску не давали. Для стоянки на внешнем рейде требовалось письменное разрешение самого эсимнета Галикарнаса — Лигдамида. А тот принес Ксерксу присягу в верности, так что, как ни крути, он обязан принимать решения исключительно в интересах Персидской империи.

Рулевые налегли на весла, сейчас работы прибавилось. Шум рыбного рынка давно затих, сменившись гвалтом чаек в кильватере, тонким пением флейты да монотонным плеском волн за бортом.

Лемб шел первым в веренице из десяти торговых судов. Караван возглавляла триаконтера, на носу которой развевался вымпел Галикарнаса — гроздь винограда в желтом круге.

Двое пассажиров стояли возле носовой рубки — жердяной клети, обтянутой кожей. Дядя, коренастый мужчина лет тридцати с короткой жесткой бородой, выглядел спокойным и уверенным. Племянник, долговязый, по-юношески резкий и вихрастый, восторженно показывал рукой вдаль.

Для устойчивости оба держались за жерди.

Жилые кварталы города сбегали к самой воде. Справа береговая линия уперлась в остров Зефирий, на котором располагался Акрополь. В этой части города жили эллины.

Слева широкая полоса зелени над карийской Салмакидой резко оборвалась, стоило лембу выйти на траверз маяка. Остались только нежная лазурь моря перед форштевнем да пронзительная синева неба над головой.

Островок Арконнес совсем недолго маячил впереди по курсу, ему на смену пришла громада Книда. Дальше можно было бы ждать широкую панораму Эгеиды, если бы вид полностью не закрыл остров Кос.

Сразу за Косом парус беспомощно захлопал под порывами встречного ветра. Навклер вынес из рубки фиал, выплеснул вино за борт. Вполголоса забормотал молитву.

Пассажирам кариец объяснил, что в это время года северо-западный Скирон стихает только к вечеру. Так что днем придется прижиматься к островам. Если Посейдон смилостивится, то наполнит парус попутным ветром в проливах.

Даже сейчас, в месяце гекатомбеоне, когда наступил благоприятный период для навигации, ни одно карийское судно из-за Скирона не выйдет в открытое море без весельной тяги.

Вечер подкрался незаметно.

Воздух вдруг загустел, казалось, море и ветер устали ворочать валы. Наконец со стороны Керамикского залива потянуло влагой. Парус выгнулся, а такелажные тросы снова стали напоминать тугие струны лиры-барбитона.

Навклер разрешил пассажирам устроиться на ночлег в трюме. Спустившись с полубака по лестнице, галикарнасцы оказались под кожаным фальшбортом.

Свободного места здесь было мало, поэтому пришлось расположиться рядом с товарами: рулонами милетских тканей, пифосами с зернами горчицы, железными синопскими гвоздями в мешках, тюками шерсти тонкорунных ионийских овец.

Сквозь щель между кожей фальшборта и мачтой прокрадывались малиновые лучики, оживляя трюмный полумрак. К запаху застарелой просмолки примешивался дух несвежей рыбы.

Когда глаза привыкли к темноте, старший из спутников неторопливо развязал узелок, чтобы достать хлеб и кусок овечьего сыра. Вытащил пробку из засушенной тыквы-горлянки.

Пригласил младшего закусить:

— Геродот, присоединяйся.

Племянник лишь отмахнулся:

— Потом, Паниасид.

Он пробирался среди корзин, мешков и тюков — так хотелось все посмотреть, пощупать, оценить. Навклер предусмотрительно закрепил груз канатами, иначе в трюме было бы не развернуться.

Паниасид любовно погладил тыкву.

Сказал, вроде бы обращаясь к спутнику, но из-за скрипа шпангоутов тот его не услышал.

— Вот… Фляга со мной еще с похода Ксеркса. Больше десяти лет прошло, а она как новая…

Все-таки Геродот вернулся к дяде — до Коринфа плыть четыре дня, а то и все пять, так что успеет здесь полазать, тем более что навклер попросил присмотреть за шерстью, и сразу ему сообщить, если в трюме появится вода.

Да и есть хочется.

Паниасид не умолкал, похоже, на него нахлынули воспоминания. Геродот не собирался прерывать дядю: если хочет поговорить о войне — пусть выскажется, значит, наболело.

Еще отец учил старшего сына: слушай рассказчика внимательно. Человеческий опыт бесценен, потому что жизнь коротка. Чем больше ты будешь знать о других странах и народах, тем быстрее найдешь общий язык с чужестранцем, да и на чужбине не пропадешь. Ты можешь не принимать на веру слова собеседника, но не показывай вида. Умей ценить искренний и доверительный разговор.

Паниасид продолжал:

— Полезная вещь, не бьется. Я ее в бою взял трофеем, уж не знаю, как она там оказалась — горлянки во Фракии не растут. Я тогда копейщиком служил в карийском хазарабаме, там и наши были, эллины из Дориды, и карийцы из Миласы. А куда денешься — призыв распространяется на всех подданных шахиншаха. Многие уплыли с Артемисией к Эвбее. Так вот… После взятия Византия мой хазарабам отправили к Пангейским рудникам. На Несте нас атаковали сатры, которых ни Мегабаз, ни Мардоний не смогли усмирить после скифского похода Дария. Это фракийское племя яростно защищало свои золотые шурфы. Только куда им против Ксеркса — в его армии воинов было, что звезд на небе!

— Звезд? — Не сдержав удивления, Геродот перебил дядю.

— Точно, огромные полчища, — уверенно подтвердил Паниасид.

— Из Фракии Ксеркс направился в Элладу?

— Да.

— Почему? — Казалось, Геродот хотел знать все о походе великого шахиншаха.

Дядя задумался.

Потом снова заговорил:

— Я разное слышал… Персы эллинов не любят за многое. Вообще-то все началось еще с Троянской войны, когда эллины из-за похищенной Елены разрушили целое государство в Азии. Но это было давно… Тридцать лет назад ионийские полисы не подчинились двоюродному деду Ксеркса, Киру Великому, когда после захвата Лидии тот вышел на побережье Нашего моря[27]. Потом эллины сопротивлялись отцу Ксеркса, Дарию, во Фракии и Македонии. К тому же агрессор всегда презирает предателей в стане своего соперника, а такие нашлись среди эллинов: Аргос и Фивы хотели остаться в стороне от назревающего конфликта, Дельфы искали мира с персами. Дарий думал, что подчинить эллинов будет так же легко, как до этого он подчинил лидийцев, вавилонян, египтян и фракийцев… Почему? Да потому, что полисы Эллады враждовали между собой. Ему об этом нашептывал зять Мардоний. Но Дарий обломал зубы уже на восставшем Милете. А когда выяснилось, что ионийским полисам помогали Афины и Эретрия, то шахиншах затаил обиду. Так что, я думаю, в первую очередь он хотел отомстить… Ты что-нибудь знаешь о позорном провале афинского посольства в Сардах?

Геродот не ударил в грязь лицом:

— Афиняне допустили при дворе сатрапа Сард Артаферна серьезную ошибку. Приехали, чтобы заключить с персами военный союз против Спарты, и были готовы заплатить большие деньги. Артаферн попросил в обмен на помощь только землю и воду. Послы, думая, что дешево отделались, легко дали свое согласие. Не знали, что это ритуальная клятва в верности сатрапу и они тем самым обрекают Афины на подчинение Персидской империи.

— Молодец, — похвалил племянника Паниасид. — Откуда ты это знаешь? В библиотеке Лигдамида я ничего не нашел про этот случай.

— Отец рассказывал.

— Вот тебе и вторая причина похода, потому что Афины никакую клятву выполнять не собирались. Но персы-то уже считали Аттику своей территорией. Представляешь, как они взвыли, когда узнали, что формально подвластное им государство выслало военную поддержку восставшим ионийским полисам… А растяп этих Народное собрание наказало. Клисфена, который был в посольстве архистарейшиной, изгнали остракизмом, который он сам же и учредил.

— Еще были причины? — Геродот жадно слушал дядю.

Куски сыра и хлеба он засовывал в рот машинально.

— Гиппий, — коротко ответил Паниасид. Потом пояснил: — Дарий прислал в Афины послов с требованием подчиниться изгнанному тирану Гиппию, который скрывался в Лидии. Но Совет знати убедил архонтов казнить послов, чтобы показать персам свое презрение.

— Зачем он был нужен Дарию?

— Видишь ли, — Паниасид в задумчивости расчесал бороду пятерней, — с одним человеком легче договориться, чем с группой единомышленников, которым есть что терять. Посулить ему деньги, льготные торговые пошлины, землю… В общем, лидийцев сбросили в пропасть. Это было ошибкой, потому что Дария поступок афинян просто взбесил, и он отправил к Эвбее двадцатитысячное войско во главе с Артаферном. Гиппию нашлось место в Военном совете шахиншаха. Разграбив Эретрию, Артаферн угнал ее жителей в рабство. Дальше ты знаешь…

— Марафонская битва! — уверенно заявил Геродот. — Эллины дали отпор персам. Афинским ополчением командовал Мильтиад, бывший тиран Херсонеса Фракийского. Он отлично разбирался в тактике персов, так как полуостров находился под их властью. Артаферну не помогло даже то, что его советником был Гиппий — знаток фалангового боя.

— Точно. — Паниасид был доволен осведомленностью племянника. — Ну и завертелось… Слишком много унижений Дарий претерпел от Афин: казнь лидийского посольства, сожжение Сард Аристагором при поддержке афинского флота, постыдное поражение под Марафоном… Он уже не мог остановиться.

Закупорив флягу, Паниасид завернул сыр и лепешки в ветошь. Взглянул на присмиревшего племянника. В темноте рассмотреть лицо было трудно, но то, что Геродот удобно облокотился на пук шерсти, говорило само за себя: устал бедолага.

Паниасид заботливо набросил на него хламиду и тоже приготовился ко сну.

Позевывая, проговорил:

— Воду нам разрешили брать из носовой амфоры. Еды до Наксоса хватит, если будем ее беречь, а в Хоре придется раскошелиться. К Скиросу до заката будем плыть в открытом море, так что болтанка нам обеспечена. — Паниасид ухмыльнулся. — Зато на еде сэкономим.

— И что — так до самого Скироса не будет ни одного острова? — допытывался Геродот.

— Ну, почему — будут… — отозвался сонным голосом Паниасид. — И большие, и маленькие. Не зря их называют Спорадами[28]. Только как ты к нему подойдешь, если у тебя нет карты отмелей? А лоцмана взять негде, потому что островки эти по большей части необитаемые. Да и что там делать?

— Найти лагуну, закинуть бредень на мелководье и наловить рыбы. — Казалось, у племянника есть ответ на любой вопрос.

— Ага, — усмехнулся Паниасид, — пока ты будешь возить бреднем по отмели, налетят пираты, захватят твое судно, и ты со своим уловом застрянешь на берегу. Хорошо, если не убьют! Так что проще купить солонины или вяленых сардин в порту.

Геродот обиженно засопел, потом повернулся на бок.

— Мне вот что не дает покоя, — задумчиво проронил Паниасид. — Сколько лет уже прошло, а я забыть не могу… Вот сейчас закрываю глаза — и снова вижу тот бой. Что тогда произошло на Несте? Хазарабам заночевал в пойме… Мой пикет вырезали наемники… Я чудом уцелел. А потом сатры пошли в атаку…

Геродот молчал.

Дядя протянул руку, чтобы потрепать племянника по растрепанным вихрам:

— Ладно, спи уже.

Вскоре бывший такабар тоже затих под плеск волн за бортом.

2

На рассвете шестого дня впереди показались портовые постройки Кенхрей. Повернувшись к корме, Геродот помахал рукой, словно прощаясь с Кикладами, Спорадами и сотнями безымянных скалистых островов Нашего моря.

Снова тонко запела флейта, снова рулевые гребцы вцепились в весла загорелыми мускулистыми руками, да так, что вены вздулись на запястьях. Двое матросов свернули парус, оставив по бокам треугольные полотнища для маневра. Навклер готовился отдать якорь.

Кенхреи были южной гаванью Коринфа.

Отсюда по волоку несложно перетащить любой корабль — что военный, что торговый — из Саронического залива через перешеек Истм в Коринфский залив, где находится северная гавань Лехей. Половина жителей Коринфа этим как раз зарабатывала себе на пропитание. А половина купцов торговала канатами и лесом для катков.

В Кенхреях можно было встретить корабль из любого государства ойкумены. Кроме одного — Самоса. Взаимная вражда возникла после того, как островитяне наказали коринфских работорговцев.

Больше ста лет назад корабль из Коринфа сделал остановку на Самосе. Навклер вез для сатрапа Сард красивых мальчиков с разграбленного коринфянами острова Керкира. Самосцы помогли керкирянам сбежать, после чего предоставили им убежище в храме Артемиды.

С тех пор коринфяне затаили на них обиду и даже пытались силой захватить остров. Когда осада провалилась, захватчики вернулись домой, но поклялись, что ни один корабль с Самоса больше никогда не бросит в Кенхреях якорь.

Навклер предпочитал возить из Галикарнаса такой товар, который можно быстро и без потерь перегрузить на вьючных животных, чтобы сразу отвезти на городской рынок.

Керамика для этого не подходит — неизбежный при разгрузке бой дорого обойдется. Белый мрамор с Кикладских островов слишком тяжелый. Зато гвозди и шерсть — то, что надо. Горчичные зерна, конечно, товар особый, каждый пифос на вес золота.

Навклер лично руководил работами, при этом среди портовых грузчиков выбирал лучших. В Кенхреях все знали: галикарнасец хорошо заплатит, но небрежности не потерпит.

Сначала Паниасид разменял электровый лидийский статер, отчеканенный в Сардах еще царем Алиаттом, отцом Креза, на серебряных коринфских "жеребчиков" и разменную медь.

Найти повозку тоже не составило труда. Вскоре галикарнасцы сидели на телеге, свесив ноги. В Коринф вела отличная вымостка из битой керамики и гравия.

Возничий оказался сговорчивым парнем. Он был храмовым рабом-гиеродулом при святилище Геры Акраи, а сейчас возвращался в пригородную Перахору с грузом воска из Фракии, так почему бы не подвезти попутчиков. Заодно можно разузнать последние новости.

За портовыми эмпориями потянулись кварталы ремесленников. В районе гончарных эргастериев темнели глиняные отвалы, рядом громоздились кучи керамических черепков. Печи для обжига посуды чадили черным вонючим дымом. Мастера в перепачканных мокрой глиной фартуках сучили босыми ногами по маховику.

А вот и стеллажи с выставленной на продажу посудой: ойнохоями с тремя носиками, крутобокими гидриями, изящными амфорами, круглыми арибаллами, каплевидными алабастрами для благовоний, большими и маленькими котилами…

Геродот заинтересованно смотрел на знаменитые коринфские вазы с гравировкой. Фигуры атлетов, покрытые поверх черного гончарного лака белилами и пурпуром, догоняли лесную дичь или сходились в рукопашном бою.

Некоторые сюжеты были выполнены просто кистью, без резьбы и накладных красок. Казалось бы — лишь силуэты, но зато сколько в них движения, пластики, выразительности…

А знаменитый четырехлепестковый орнамент, пасущихся козлов в окружении узора из точек или бегущих друг за другом собак ни с чем не спутаешь — так умеют расписывать терракоту только в Коринфе.

Вскоре показался скалистый холм, на склонах которого в закатных сумерках Геродот разглядел коричневую ленту укреплений Акрокоринфа — акрополя полиса. Последние всплески солнечного света окрасили серые известняковые квадры в красноватый оттенок.

Над крепостными стенами белели фронтоны храмов Аполлона и Афродиты. Раскрашенные статуи в тимпанах придавали святилищам праздничный вид. Светлая штукатурка колонн казалась кожей на тонких женских руках, поддерживающих ладонями свод.

Миновав окруженную двухэтажными портиками агору, телега гиеродула остановилась возле постоялого двора — пандокеона, над входом которого красовался грубо вырезанный из дерева гусь с расправленными крыльями. Пандокеон так и назывался: "Гусь".

Отсюда через центральную лестницу агоры хорошо просматривался древний храм Аполлона. Здесь галикарнасцы и решили остановиться на ночлег.

Утром следующего дня они отправились осматривать Коринф. Пересекли Восточную дорогу, но за пределы полиса решили не выходить. Какой смысл глотать уличную пыль, чтобы на выходе из города оказаться сначала на обычном некрополе, а потом на общественном поле. Тем более что через пару дней все равно по этой дороге отправляться в Лехей.

Обогнув агору с ее рыночной толчеей, галикарнасцы двинулись наугад по Нижнему городу. Эта часть Коринфа походила на любой другой квартал бедноты в Элладе или Ионии — хаотичное нагромождение домов, сараев, проплешины выгульных дворов, зеленые пятна фруктовых садов…

Толчея оглушала. Шарканье сандалий, вопли ослов, недовольный гогот гусей, ругань погонщиков и призывы уличных торговцев сливались в монотонный уличный шум.

Вот цветочник набрал в рот воды из кувшина, чтобы обдать брызгами свой товар. Свежесрезанным розам, крокусам и лилиям позавидовала бы сама Персефона. На прилавке парфюмера разложены чужеземные благовония: кусочки аравийского ладана, азиатского стиракса, засушенные стебли сирийского нарда…

А там к ногам пастуха жмутся овцы — осталась всего пара, остальные проданы. Только горки катышей напоминают о ходовом товаре. Прохожие через них переступают, кто-то брезгливо ругается, другие пугают крестьянина местью Эриний.

И этот стойкий запах — вонь свежего навоза смешивается с ароматом только что скошенной травы, цветов, благовоний, дымом печей для обжига керамики… Именно так должно пахнуть в государстве, где город вместе с хорой составляют единое целое.

Геродот озирался по сторонам.

Цепкий взгляд юноши различал в толпе представителей разных сословий — граждан, рабов, метеков. Особой проницательности тут не требуется: у раба на шее болтается бронзовый обруч с именем хозяина, чужестранец из Фракии или Боспора одет в сыромять, а гражданин Коринфа идет с пустыми руками — зачем что-то нести, если для этого есть ойкеты.

Унылую застройку оживлял нимфей в виде лежащего на боку мраморного Посейдона. Из широко открытого — словно в предостерегающем крике — рта бога била тугая струя воды, разгоняя по поверхности бассейна сероватую муть.

Отсюда уже хорошо просматривались обе вершины Акрокоринфа. Скалистый массив напоминал опустившегося на передние ноги верблюда. Геродот залюбовался белеющим на фоне лазоревого неба храмом Афродиты.

Паниасид тронул племянника за плечо, а когда тот обернулся, показал рукой на нимфей. Возле бассейна в позе оратора стоял молодой мужчина, по жестам которого было видно, что он декламирует стихи.

Галикарнасцы подошли ближе.

— Рапсод, — уверенно заявил Паниасид, — читает Гомера. Кстати, исполняет очень даже неплохо. Внешность тоже подходящая — красавчик, хотя голос слабоват. Да и некоторые строки я слышу впервые… Уж я в Афинах наслушался рапсодов во время Великих Панафиней. Говорили, что еще Солон ввел регулярные публичные чтения "Илиады" и "Одиссеи", и будто бы Гиппарх, сын Писистрата, велел записывать за чтецами текст, чтобы сохранились все версии великих поэм. Почему бы и нет…

Геродот молча слушал "Одиссею", зачарованный плавной торжественностью гекзаметра. Окружившей рапсода публике тоже нравилось исполнение. То один, то другой из зевак бросал в кувшин мелкую монету.

Наконец чтец закончил.

Поблагодарив слушателей, он уселся на парапет бассейна и достал из котомки сверток с едой. Публика разошлась. Рапсод настолько увлекся куском вяленой ослятины, что не заметил, как к нему бочком приблизился покрытый татуировками человек. Мгновение — и горшок с мелочью оказался у грабителя в руках.

Возмущенный рапсод вскочил, но сразу же получил удар кулаком в живот. Несчастный стоял в согнутом положении, пытаясь сделать вдох. Синекожий передал кувшин подельнику, заросшему курчавой бородой по самые глаза. Грабители даже не пытались скрыться, просто спокойно развернулись и медленно побрели прочь.

Геродоту бросилось в глаза изображение гиппокампа на плече синекожего. Наивный образ рыбки совсем не вязался с его бандитской внешностью.

— Подонки! — прорычал Паниасид, затем повернулся к Геродоту: — Это портовая матросня. Жди меня здесь!

Еще через мгновение он бросился следом. Геродот хотел остановить дядю — но куда там… Подбежав к курчавому, Паниасид схватил его за плечо. Тот развернулся — недоумение в глазах сменилось злостью. Удар в челюсть опрокинул бородача на вымостку. Из разбитого горшка посыпалась медь.

Грабитель поднялся, но не спешил нападать. Первым делом подцепил с земли круглую кожаную шапку из собачьей шкуры. Пока он приходил в себя, синекожий ринулся на обидчика.

На помощь подельнику пришел моряк с косой, в которую была вплетена черная лента. Завязалась потасовка. Теперь Паниасид дрался сразу с двумя моряками. Га-ликарнасец бил размашисто, но точно. Когда грабители поняли, что голыми руками его не возьмешь, синекожий достал нож.

Он шел на Паниасида с ухмылкой на лице, потому что знал: от ножа защиты нет. Галикарнасец начал озираться в поисках палки или хотя бы обломка керамики.

Так и пятился к нимфею, как вдруг синекожий резко шагнул вперед, выставив перед собой нож. И рухнул на землю… За его спиной стоял бледный рапсод с камнем в руке.

— Ладно, ладно… Все! — Курчавый ткнул пальцем в потерявшего сознание подельника, голова которого была залита кровью. — Мы просто заберем его с собой. Деньги оставьте себе.

Когда троица неудачников убралась прочь, Паниасид подошел к рапсоду.

— Как тебя зовут? — спросил галикарнасец.

— Софокл, — ответил тот. — Спасибо за помощь. — Покосившись на окровавленный камень в руке, он поморщился: — Похоже, меня ждет суд за причинение тяжких телесных повреждений. Афинян здесь не любят.

Паниасид покачал головой.

— Нет, эти моряки не местные. Ты заметил узор на хитонах? Спирали, вписанные в квадрат. Они — кикладские пираты. Я в порту видел керкур с вымпелом Наксоса. Скорее всего, после этой драки навклер уберется из Кенхрей, чтобы не привлекать внимание элименов. Так что подавать жалобу в суд будет некому.

Геродот тем временем собирал рассыпанную по вы-мостке мелочь в головной платок.

— Мы идем осматривать город. Пойдешь с нами? — спросил нового знакомого Паниасид.

Тот покачал головой:

— Не получится, я должен участвовать в погребении. Мне заплатили, чтобы я пропел погребальный френ перед оплакиванием, так что придется отработать.

Паниасид дружески похлопал рапсода по плечу:

— Тогда приходи вечером в гости, пообедаем. Мы остановились в "Гусе". Знаешь, где это?

Софокл кивнул.

Вручив рапсоду узелок с медью, галикарнасцы отправились дальше.

3

Обед получился скромным, зато по средствам.

В центре стола стояло блюдо с копчеными сардинами, стрелки лука и чеснока были навалены горкой, а на промокшей холстине белел кусок сыра. Ячменные лепешки с коричневой корочкой успели остыть, пока галикарнасцы добирались в пандокеон, но по трапезной все еще разносился аппетитный дух жареных зерен.

Паниасид попросил хозяина посадить их в дальний угол общего зала, подальше от других постояльцев. Трапезная пустовала, так что уединение компании было обеспечено.

Появившегося вскоре Софокла галикарнасцы радостно пригласили к столу.

— Как прошли похороны? — спросил гостя Паниасид, макая хлеб в оливковое масло.

Афинянин поморщился:

— Родственники покойного сэкономили на вине. Ничего хуже я еще не пил — то ли плохо процедили, то ли в кратер залили тухлую воду. В общем, половине участников стало плохо. У меня до сих пор изжога.

— Ты сегодня отлично читал Гомера. — Паниасид решил подбодрить рапсода. — Кстати, мне понравился перевод с древнеионийского наречия на аттическое. Кто его выполнил?

— Я сам, — скромно ответил Софокл.

Галикарнасец всплеснул руками:

— Тебе удалось сохранить простоту речи, при этом ты сумел передать торжественную красоту авторского слога. Прими мои поздравления!

— Слава богам, — скромно заметил афинянин, — поэмы Гомера были записаны на папирус. Благодаря Кимону, с которым у меня дружеские отношения, я получил доступ к библиотеке Ареопага, где и отыскал "Одиссею". Там, кстати, находятся манускрипты из собрания Писи-страта, чудом сохранившиеся при разграблении Афин Ксерксом и Мардонием.

Подняв кувшин со смоляной рециной, Паниасид кивнул на пустой канфар гостя:

— Будешь?

Софокл махнул рукой.

— Наливай уже.

Паниасид еще не выговорился:

— Да и читал ты ничуть не хуже Эсхила. Хотя я бы добавил чуть больше чувства — так ты привлечешь к себе внимание женщин, а они благодарные слушатели.

Софокл быстро посмотрел на галикарнасца. В его взгляде проскользнуло недовольство.

Тон ответа афинянина тоже не отличался учтивостью:

— Этот злобный старикашка годится только на то, чтобы выкрикивать декреты Народного собрания на агоре.

Паниасид пришел на защиту знаменитого драматурга:

— Вклад Эсхила в литературу Эллады неоценим. Его трагедии "Финикиянки" и "Персы" поражают реалистичностью. Неудивительно — ведь он лично участвовал в битве при Саламине. Кроме того, с его легкой руки роли в пьесах теперь исполняют два актера, а не один, как раньше, поэтому конфликт раскрывается ярче, да и действию добавляется движение. Хотя, если бы он знал то, что знаем мы с Геродотом о тайных связях Совета знати, действие в его трагедии "Эвмениды" развивалось бы совсем по другому сценарию…

— Двух мало, я бы вывел на орхестру еще и третьего, — вставил Софокл. Прочитав непонимание на лицах галикарнасцев, рапсод пояснил: — Актерам часто приходится переодеваться, это отвлекает от сюжета и снижает накал пьесы. Я считаю, что хору Эсхил уделяет слишком много внимания, пусть лучше актеры покажут в эписодиях[29] все, на что способны.

— Для простого рапсода ты очень хорошо разбираешься в театре, — удивился Паниасид. — Неужели пишешь сам?

Гость смущенно улыбнулся:

— Есть кое-какой опыт.

Паниасид хлопнул себя по бедрам и заразительно засмеялся.

— То-то я смотрю, ты совсем не похож на сладкоречивого старца Феникса из "Илиады". А что пишешь?

— Да много чего, — покраснел афинянин. — Руку набивал на свадебных Гименеях, френах и застольных сколиях. Они у меня получались простыми, как песня мукомола. Потом увлекся стихами Сапфо, Анакреонта, Алкея, которые они писали для пения под аккомпанемент лиры. Начал им подражать, ходил по Афинам и бренчал на струнах под окнами богатых домов, пока не прогонят. Тем и кормился… Потом перешел на эпос и стал рапсодом. Денег получалось собирать больше, но одинокого чтеца всякий может обидеть. Никогда не знаешь, что тебя ждет после выступления — сытный обед в харчевне или тумаки лихих людей. Вот как сегодня…

Он процитировал Гесиода:

Тысячи ж бед улетевших меж нами блуждают повсюду,

Ибо исполнена ими земля, исполнено море[30].

Повисла пауза.

— Откуда ты? — Спросил Геродот, чтобы поменять тему.

— Из Лошадиного Колона.

Геродот замялся и вопросительно посмотрел на Паниасида.

Тот пришел на выручку племяннику:

— Это западный пригород Афин.

Потом обратился к гостю:

— Прости его, он еще не был в Афинах. А я прекрасно помню рощу Эриний и храм Посейдона. Кстати, где ты остановился?

— Живу в общине аэдов. Они заняли заброшенный портик возле некрополя. Вы-то что здесь делаете? — теперь вопрос задал уже гость.

— Мы в Коринфе проездом, через пару дней двинемся в Дельфы. Хотим получить ретру[31] от пифии, — ответил Паниасид. — Я не для себя стараюсь, а для племянника.

Он кивнул в сторону Геродота.

Потом продолжил:

— Со мной все ясно, я либо мечом орудую, либо сочиняю поэмы. А вот у него вся жизнь впереди, надо выбрать правильное занятие.

— Поэмы? — переспросил Софокл. — Так ты аэд? Значит, мы с тобой товарищи по цеху, с той разницей, что рапсоды сами ничего не сочиняют, а просто читают чужие тексты.

— Я хочу возродить в литературе традиции Гесиода и Гомера, — увлеченно заговорил Паниасид. — Сейчас в Афинах расцвел драматический жанр, хотя лирика все еще популярна. А вот про эпос почти забыли. Вернее, Гомер, конечно, вечен, но продолжать его дело в Элладе некому.

Софокл уважительно закивал головой:

— Полностью согласен. Как тебя зовут?

Паниасид назвал свое имя.

— Ух ты! — Гость не мог скрыть удивления. — Я знаю твои поэмы "Гераклия" и "Ионика".

Он процитировал:

Быстрой стопою Парнас миновав заснеженный, явился

К водам бессмертным Касталии, дщери реки Ахелоя.

Ибо страдала Деметра, страдал и Хромец велеславный,

Ибо страдал Посейдон и страдал Аполлон среброрукий,

Службу у смертного мужа неся в продолжение года,

Ибо страдал и Арес кровожадный, отцом принужденный[32]…

Потом добавил:

— Ну, с Гераклом все ясно — это величайший эллинский герой. Но почему дориец решил обратиться к истории Ионии? Ведь дорийцы и ионийцы извечные враги.

— Так это когда было, — не согласился Паниасид. — Я в "Ионике" как раз и рассказываю о мессенцах Кодре и Нелее, которые в древности защищали Аттику от дорийцев.

Он подхватил с блюда горсть маринованных оливок, после чего снова заговорил:

— У нас в Галикарнасе ионийцев пруд пруди, потому что до Милета рукой подать. Мы все — ионийцы, эолийцы, дорийцы и карийцы — живем бок о бок уже не одну сотню лет, поклоняемся Аполлону Триопийскому, поэтому можно сказать, что сроднились. Даже браки между собой заключаем. Моего отца зовут Полиарх, а его родного брата — Ликс. Это карийское имя, хотя он тоже эллин. Меня, как уроженца Дориды, всегда интересовало все, что связано с историей соседних областей…

Софокл жестом остановил галикарнасца, после чего попросил слугу заменить опустевшую ойнохою полной.

— Эта за мой счет, — запротестовал он, когда увидел, что Паниасид собирается расплатиться за вино, — ты все-таки мой спаситель, и я хочу тебя отблагодарить. Извини, что я тебя прервал…

— Так вот… — Выпитое вино развязало галикарнасцу язык. — Мне, конечно, пришлось попотеть, потому что "Ионика" — это историческая поэма. Ни Гесиод, ни Гомер так не писали. Получается, что я не просто аэд… Даже не знаю, как меня назвать, историческим эпиком, что ли… Единственное, что я заимствовал у Гомера — так это эпический диалект, только его сначала изучить пришлось, чтоб не опозориться. Потом…

Он осушил свою глиняную кружку-хою. Софокл с Геродотом последовали его примеру. Паниасид увлеченно рассказывал:

— Где взять исторические сведения? Ведь с дорийского нашествия утекло много воды… Ясное дело, у эсимнета Галикарнаса хорошая библиотека, только в ней мало записей по истории Эллады. Галикарнасцы — подданные Ксеркса, поэтому основная часть библиотеки содержит сведения о нем самом, его отце Дарии и деде Кире Великом. Мы с Геродотом, конечно, многое из того, что там было, прочитали…

Заметив недоумение на лице афинянина, он с кривой усмешкой пояснил:

— Сословные привилегии… Сейчас дела у многих галикарнасцев идут неважно, потому что Лигдамид ввел непомерную подушную подать. Но пару лет назад деньги в наших семьях водились. Так что у нас с племянником был годовой платный абонемент на посещение библиотеки.

Паниасид понизил голос до шепота:

— Нашлось там кое-что и про знаменитые битвы: при Эвбее, Марафоне, Саламине, Платеях, Микале… Эллины, конечно, победили, но… Сам понимаешь: ход событий в трактовке персов отличается от официальных сведений Буле. Персидская полевая разведка работает хорошо. Ей, например, стали известны данные о реальных потерях Мильтиада при Марафоне, а еще — какими методами Фемистокл выбивал деньги из знатных афинских семей на постройку флота. Мы также наткнулись на протоколы переговоров Аристида с полисами — членами Делосской симмахии и его отчет о тратах сокровищницы из храма Аполлона на Делосе. Узнали много интересного… Там были имена предателей из Аргоса, Фив, Дельф, с островов Эгеиды, которые отказались воевать с Дарием. Геродот, когда добрался до этих манускриптов, стал сам не свой. Память у него отменная: прочитал один раз — как в камне высек.

Паниасид показал пальцем на племянника:

— Теперь он бредит историей. А вот что делать дальше, к чему приложить способности — не знает… Вот мы и хотим узнать у пифии, что ему предначертано судьбой: пойти путем аэда, как я, или стать рапсодом, генеалогом, может быть, даже логографом[33].

Софокл повернулся к Геродоту.

— А что, логограф — профессия прибыльная. Будешь выступать в суде или писать речи для ораторов. И то и другое сулит неплохие гонорары.

Геродот покраснел.

— Нет, — ответил он, — эта работа не для меня. От логографа требуется изворотливость в трактовке законов, а мне по душе достоверность и честность в изложении событий. Даже не знаю, что сказать… Гомера или Гесиода превзойти все равно не получится, да я и не стремлюсь, потому что они описывают жизнь героев и богов. Мне хочется найти связь между поступками людей и событиями прошлого, докопаться до причин, правильно оценить последствия… Другое дело труды Гекатея, особенно "Описание земли", где милетянин рассказывает о том, что видел собственными глазами. При этом он пишет простым языком, не умничает. Вот кому я стал бы подражать…

Паниасид поднял хою.

— У тебя все получится, я верю… Так выпьем за то, чтобы твое призвание, наконец, проявило себя в полной силе и ты на любимом поприще создал труды, достойные почитания потомков.

Он хохотнул:

— Немного пафосно получилось, зато от чистого сердца.

Компания продолжала свою маленькую дионисию до наступления темноты. Попрощавшись с новыми друзьями, Софокл нахлобучил мятый петас, после чего нетвердой походкой направился в сторону некрополя.

4

Утром рапсод двинулся к центру Коринфа.

От придорожной гермы, украшенной дельфийскими надписями, он свернул в сторону агоры, но обошел ее стороной через рабочий квартал. Дома ремесленников лепились друг к другу, словно гнезда ласточек.

Плотные ряды построек изредка прерывались маленьким садом или огородом.

Возле мастерских высились стопки сырцовых кирпичей, сложенные в штабель деревянные колоды, связки жердей, кипы льна, хлопка, дубленых сапожных шкур…

Вымостка вела вверх.

Вскоре рапсод подошел к старинному двухэтажному мегарону, портик которого возвышался над гроздью убогих лачуг. Сложенные из известнякового лома стены держались за счет штукатурки на саманной основе, а цоколь для прочности был обложен сырцовым кирпичом.

Он проскользнул сквозь арку бутового забора в перистиль. О богатстве хозяина говорили ярко раскрашенные анты и балкон гинекея — роскошь, облагаемая в Коринфе приличным налогом.

Привратник впустил его без возражений. Кивнув ойкету, который надраивал мозаичные стенки бассейна, гость взбежал по ступеням и блаженно окунулся в прохладную темноту колоннады.

За тяжелой портьерой открылась прихожая. Над изящными бронзовыми тимиатериями курился дымок. Пахло эвкалиптом, можжевельником, лавандой.

Еще один ойкет окинул афинянина внимательным взглядом, после чего тоже кивнул в знак приветствия. Слуги знали, что рапсод зря не мозолит хозяину глаза, а значит, для раннего визита есть серьезная причина.

В андроне царил полумрак.

Хозяин возлежал на клинэ под простыней, то и дело проваливаясь в чуткий от похмельной истомы сон. Симпосий, конечно, дело хорошее, но употребление вина наравне с молодежью чревато последствиями.

Ему было за пятьдесят, поэтому ночные излишества требовали обязательного утреннего отдыха. Друзья и компаньоны редко отваживались на визит в это время дня — агораном делал исключение только ради важных дел.

В этот раз написанная на канфаре молитва Дионису не помогла — голова просто раскалывалась. Зато тошнота сразу прошла после того, как пожилой гуляка поел натощак салата из вареных овечьих легких, капусты и яиц совы, сдобренных оливковым маслом.

Услышав шаги, он приоткрыл набухшие веки.

— Мир тебе, Кобон, — поприветствовал хозяина Софокл.

— И тебе, — вяло ответил агораном. — С чем пришел?

— Встретил интересных людей, которые могут принести пользу нашему делу, — с жаром начал рапсод. — Приезжие из Галикарнаса.

— Подожди, — попросил агораном.

Кобон сел на клинэ. Щелкнув пальцами, чтобы привлечь внимание ойкета, приказал принести капустного сока. Пил долго, маленькими глотками, наслаждаясь приятным ощущением в желудке.

Потом махнул рукой:

— Теперь говори.

Гость опустился на дифрос. По мере того как он рассказывал, выражение на лице хозяина сменилось со снисходительного равнодушия на заинтересованность.

— Там и имена были? — уточнил агораном.

Софокл подтвердил.

— А еще у Геродота отличная память. Паниасид так и сказал: "Прочитает — как в камне высек".

Кобон в раздумье поскреб шею.

Начал рассуждать вслух:

— Надо будет с этими галикарнасцами познакомиться… Один — опытный солдат и известный аэд, другой отмечен печатью Мнемосины… Так они в Дельфы направляются?

Он посмотрел на взволнованного Софокла:

— Не бойся, я сохраню им жизнь. То, что Паниасид воевал за Ксеркса, еще ни о чем не говорит, многие дорийцы шли на войну из-под палки. А Геродот за дядю не отвечает. Если этот юнец настолько хорош, как ты рассказываешь, он нам пригодится. Кимону такие люди нужны… Кое-какие связи в Дельфах у меня остались, так что подстроить правильную ретру не составит труда.

Кобон замолчал и наморщил лоб, словно принимая сложное решение.

Наконец, хлопнул ладонью по ложу:

— Хорошо, я прощупаю галикарнасцев, и если меня все устроит, то я подумаю, как извлечь пользу из их незаурядных способностей. Но ты должен быть готов к тому, что станешь куратором. Правила тебе известны: раз привел этих людей к нам — теперь отвечаешь за обоих.

Софокл кивнул.

— Из Дельф они куда направляются — обратно в Галикарнас? — спросил агораном.

— Паниасид говорил, что хочет показать племяннику Афины. Мол, когда еще представится такая возможность.

— Это хорошо… — пробормотал Кобон.

Потом сделал плавный жест кистью.

— Иди. Когда ты мне понадобишься, я тебя найду.

Рапсод вышел на яркий солнечный свет…

После капустного сока Кобону явно полегчало. Настолько, что он даже велел нести себя в носилках-форейоне на агору, где в одном из портиков размещалось правление рынка. К маленькой алтарной комнате примыкало помещение размером побольше со скамьями для отдыха магистратов.

Кобон уже не первый год служил агораномом Коринфа, возглавляя отряд рыночных надзирателей. Должность выборная, подчиненная Совету полиса. По закону агораном избирается на один год, но кто в Совете будет перечить великому Кимону, если стратег Афин просит за своего приверженца.

Тут лучше не спорить: сотни афинских метеков родом из Коринфа составляли немалую часть ближнего окружения Кимона — гетерии — как его политические соратники. Многие из них сохранили прочные родственные связи с гражданами Коринфа. А гражданин — кто? Правильно — избиратель.

Кроме того, Коринф поддерживал тесные отношения со Спартой, а всем было известно, что Кимон — лаконофил и проксен Спарты в Афинах. Фактически негласный союзник спартиатов.

Вызвав из караульного помещения пемпадарха гоплитов, которые отдыхали после вахты, Кобон поставил задачу: привести к нему домой двоих галикарнасцев, остановившихся в "Гусе".

Вскоре Паниасид с Геродотом, зря надеявшиеся переждать в тени и тишине пандокеона полуденную жару, брели под присмотром пяти ополченцев к мегарону чиновника.

Двое гоплитов шли впереди, трое сзади. Паниасид изредка оборачивался, потому что спиной чувствовал на себе недружелюбные взгляды конвоиров. Наверняка среди них были участники сражений в Саламинском проливе или под Платеями.

Он попробовал выяснить у пемпадарха, куда их ведут. Гоплит сквозь зубы ответил, что к агораному, а вот зачем — галикарнасцы узнают на месте, он просто выполняет приказ.

Кобон принял гостей там же, где и Софокла, — в андроне.

Галикарнасцам было предложено хорошее хиосское вино, а в качестве легкой закуски фрукты, орехи и мед.

Дядя с племянником удивленно смотрели на блюдо с горкой чистейшего снега — просто бери горсть и бросай в канфар.

Паниасид недоумевал: что нужно высокопоставленному магистрату от простых путешественников? Да и способ приглашения не мог не настораживать — безобидных путников доставили под конвоем, как военнопленных или преступников. Тогда почему их угощают, словно гостей?

Геродот настороженно смотрел на агоранома, он тоже не понимал, зачем их сюда привели. Дом богатый, отделан мозаикой, на стенах фрески. Нельзя сказать, что обстановка роскошная, но резная лакированная мебель и домашняя прислуга подтверждают то, что деньги у хозяина водятся.

Внешностью Кобон походил на видавшего виды вольноотпущенника, который наконец достиг свободы и достатка: полноватый, с залысинами, усталый взгляд…

Мешки под глазами говорят об излишествах, но это нормально для чиновника такого ранга — должность обязывает агоранома участвовать в симпосиях, устраиваемых архонтами.

Кобон представился.

— Нас в чем-то обвиняют? — Паниасид не привык юлить, поэтому спросил без обиняков. — Мы не преступники.

— Вы мои гости.

— Так гостей не приглашают, — огрызнулся галикарнасец, — и не ведут под конвоем на глазах у всего города.

Агораном усмехнулся:

— Люблю, когда собеседник приступает к беседе с солдатской прямотой, а вопросы задает в лоб. Ты ведь солдат? — Он решил вызвать галикарнасца на откровенность.

Паниасид на секунду смутился.

Потом, решительно глядя в глаза Кобону, ответил:

— Да, солдат. Но только бывший. Тебя интересует, на чьей стороне я воевал? В армии Ксеркса. Если ты знаешь, что я из Галикарнаса, то должен понимать: у меня не было выбора.

Кобон оценивающе смотрел на гостя.

Паниасид принял правила игры: если агораном ждет от него откровенности, то получит ее?

— Я — подданный Персии. Ты хочешь обвинить меня в измене? Только уточни: кому я изменил? Спарте, от которой Аристагор и восставшие против Дария ионийцы тщетно ждали помощи? Или Афинам, которые прислали в Милет жалкую эскадру из пятнадцати кораблей? Мятеж был потоплен в крови именно потому, что Эллада отвернулась от своих братьев.

Паниасид уже не скрывал раздражения, в конце концов, он чужестранец. Прав у него, разумеется, меньше, чем у граждан Коринфа, но никто не смеет осуждать его за верность своей родине. Пусть даже эта родина сейчас находится на вражеской территории.

Галикарнасец демонстративно плеснул в пустой канфар вина. Залпом выпил.

Хозяин не перебивал, тогда Паниасид взял себя в руки, заговорил мягче:

— Лигдамид нам не доверяет. Волчьеногие[34] хватают горожан за малейшее подозрение в измене. Тюрьмы полны невинными людьми. Кресты и виселицы не простаивают. Когда Ксеркс объявил призыв, пошли все. Кроме тех, кто сбежал в горы. Но персы отловили дезертиров и продали в рабство, а их семьи казнили…

Галикарнасец не хотел продолжать — с какой стати он должен распинаться перед этим раздутым от чувства собственной значимости коринфянином.

Поколебавшись, все-таки объяснил:

— Если уж быть точным, то воевал я не с эллинами, а с фракийцами, потому что Ксеркс двинулся на Элладу через Геллеспонт. Под Абдерами получил ранение, долго валялся в обозе. Мой хазарабам получил свежее пополнение из Македонии, а раненых дорийцев и карийцев отправили по домам. Так что в походе на Афины я не участвовал…

Кобон пожевал губами. Что ж, похоже, галикарнасец действительно воевал по принуждению. Основное про дядю он выяснил, пора переходить к племяннику.

— Говорят, у тебя хорошая память, — обратился он к Геродоту.

— Кто говорит? — удивился тот.

— Неважно, — уклончиво ответил Кобон. — Ты окажешь мне услугу?

Геродот обескураженно кивнул.

Агораном протянул юноше навощенную табличку с текстом:

— Прочитай и повтори вслух.

Геродот взглянул на текст.

Отложив табличку в сторону, улыбнулся:

— Мне не нужно читать, я помню "Одиссею" наизусть. Это отрывок из девятнадцатой песни, в котором рабыня по имени Эвриклея, по приказу Пенелопы омывшая страннику ноги, узнает в нем Одиссея.

Он начал декламировать:

…Одиссей же сел к очагу; но лицом обернулся он к тени, понеже

Думал, что, за ногу взявши его, Эвриклея знакомый

Может увидеть рубец, и тогда вся откроется разом

Тайна. Но только она подошла к господину, рубец ей

Бросился прямо в глаза[35]…

— Ладно, ладно, — шутливо запротестовал Кобон. — Верю!

Агораном мысленно потирал руки. Действительно, юнец обладает незаурядными способностями. Осталось убедить галикарнасцев в том, что он им друг. А от доверительных отношений до вербовки — один шаг.

Он внимательно посмотрел Геродоту в глаза.

— Ты тоже персидский подданный. Вот и скажи мне, только честно: пошел бы за Ксеркса воевать? Не бойся: что бы ты ни ответил, последствий не будет. Клянусь олимпийскими богами…

Геродот беспомощно посмотрел на дядю. Тот сидел насупившись, глядя в одну точку.

Тогда он взял себя в руки:

— Нечего мне бояться… Пойду, если призовут. Только не по своей воле, потому что кровь в охотку проливают за свободу. А мы под Ксерксом свободы не видим. Нет у меня среди персов героев. — Его глаза загорелись. — Зато среди эллинов достаточно: Мильтиад, Фемистокл, Павсаний, Аристид… Будь я афинянином, с радостью взял бы оружие в руки.

— Хороший ответ. — Кобон казался довольным. Он понизил голос: — Правда, не все так однозначно. Фемистокл, в конце концов, сбежал к персам в Сарды, хотя предателем его не назовешь. Я даже не знаю, кто для могущества Афин сделал столько же, сколько он… Павсаний — герой битвы при Платеях, но стал информатором Ксеркса. Вот кого точно не заподозрить в измене, так это Аристида. Не сомневайся, у него есть преемники… — Агораном хитро прищурился: — Видишь — и я с тобой откровенен…

Потом спросил Паниасида:

— Когда в дорогу?

— Пока не решили… Сначала надо получить ретру. Тогда и уйдем.

— В Афины?

— Да.

— Пешком?

— Как получится…

— Хорошо. Окажешь мне услугу?

Паниасид заколебался. Чем он может помочь такому влиятельному человеку? Но все-таки кивнул.

— Я завтра напишу письмо, а мой ойкет принесет его в пандокеон. Адресат — человек известный. Дом Кимона тебе каждый в Афинах покажет. Просто передай ему письмо. Сделаешь?

Паниасид снова кивнул…

Утром дядя с племянником влились в общий поток пешеходов и повозок, направлявшихся к Лехею. На пару сотен шагов сзади шестеро рабов несли форейон Кобона.

Рядом с галикарнасцами вышагивал крепкого вида коринфянин в поношенном хитоне и петасе. У путника не было ни козы, ни мешка, лишь палка в руке да дорожный узелок на плече — вот и весь скарб. Шел налегке — так что в этом такого, зато удобно перешучиваться с сидящими боком на ослах и мулах попутчиками.

Соглядатай-сикофант время от времени отставал, чтобы доложить хозяину обстановку на дороге. Кобон кивал или коротко давал указания. Он не сомневался, что подопечные доберутся до гавани без приключений. Но все же…

Когда оба сядут в лодку, агораном отправится назад. Сикофанту поставлена задача: не отставать от галикарнасцев ни на шаг, но держаться незамеченным. Мошна с коринфскими статерами надежно спрятана у него в котомке.

Если найдутся желающие отнять — он отобьется ножом, не в первый раз. В Дельфах серебро вместе с письмом надо передать связнику. Имя жреца известно — Акерат.

5

От просторов, открывшихся со скал Федриад, захватывало дух. Галикарнасцы поднялись сюда по тропинке, начинавшейся у Кастальского источника. Утонченная красота построек Дельфийского оракула[36]резко сменилась уродливым пихтовым буреломом.

В дневном мареве дремали вершины Парнаса. Внизу расстилалась Фокида. Среди лесистых гор синел кусочек Коринфского залива. Геродот знал, что за Парнасским хребтом прячутся Пиндские скалы. А еще глубже к северу тянутся горы Киферон.

Если пойти на запад, то будешь долго топтать густую траву этолийских холмов, пока не спустишься в изрезанную реками Акарнанию. Дальше лучше не ходить, потому что там нет ничего, кроме горных цепей Эпира.

Так никто туда и не ходит — грузовые корабли из Адриатики, сделав остановку в Калидоне, через узкие проливы торопятся в Лехей, чтобы по волоку перебраться в Кенхреи, а оттуда плыть в Афины. Сошедшие на берег Этолии паломники отправляются прямиком в Дельфы.

Геродот повернулся на восток в надежде увидеть Копаидское озеро. Да куда там — до него не меньше двух дней пути по бездорожью. Наверняка фокийские паломники привезли с собой в Дельфы для жертвоприношения знаменитых кефисских угрей…

Ельник нечесаной бородой спускался в долину. Геродот представил себе дикие хороводы одетых в козлиные шкуры спутников Диониса — фиад, менад и силенов — среди вековых деревьев.

Он подумал о том, что суровая природа Дельф больше подходит для неистовых дионисийских оргий, чем для спокойных торжественных ритуалов в честь светоносного Аполлона Феба — очистителя, исцелителя, пророка.

Но тут же вспомнил, что жрица-пифия прорицает в экстазе, а значит, и ей не чужд дионисийский пыл. Тем более что зимой, когда Аполлон улетает на крылатых чудищах в страну гипербореев, на высокогорных лугах Парнаса царствует Дионис.

Геродот из озорства громко свистнул — и был поражен прокатившимся по лощине эхом, так же переходящим из тона в тон, многократно повторенным — словно горы засвистели в ответ.

Он знал по ученым книгам Лигдамида, что в седой древности на месте Дельф располагались два города — Пифон и Ликория. Покровителями этого дикого края долгое время были Посейдон, Гея и ее дочери. Затем Аполлон Дельфиний привел сюда критских моряков, которые возвели в его честь кумирню из ветвей лавра…

Далеко внизу среди священных рощ красными пятнами выделялась черепица храмов. Белели вымощенные известняковыми плитами теменосы — все в темных пятнах закопченных алтарей.

Святилища и агора четкими очертаниями вносили гармонию в пляску холмов. Крисейская равнина скрывалась в тени Кирфисских скал. Плейст медленно нёс по ущелью мутное серебро вод.

Где-то там лежал омфал — блестящий от ритуального масла камень, брошенный на землю самим Зевсом. Эллины называли его пупом земли, а храм Аполлона Дельфийского — Срединным храмом. Дельфы народная молва нарекла центром мира.

Дома под желтыми тростниковыми крышами россыпью спускались к оливковым садам в пойме Плейста. Выгульные дворы пестрели разноцветными точками — словно кто-то рассыпал горох вперемешку с бобами. Стада пасущегося скота на такой высоте казались неподвижными…

За стеной кипарисов открылся провал Корикийской пещеры. Прежде чем посмотреть в ее черное око, галикарнасцы совершили возлияние на алтарь Пана. Когда Геродот прикрыл глаза ладонью от солнечного света, ему показалось, что в пропасти мечутся тени нимф…

Галикарнасцы прибыли в Дельфы недавно. Путь через Коринфский залив из Лехея в Кирру занял целый день. Ветер бросал навстречу лодке фаланги бирюзовых волн, которые умирали под килем, словно гоплиты на поле боя. Геродот то и дело вытирал мокрое от брызг лицо краем хламиды. Горные хребты вдоль берега заслоняли горизонт.

В Кирре они наняли возницу, который доставил паломников к недорогому пандокеону в ближайшей к Дельфам деревне. Оттуда в храмовый город вела утоптанная вымостка. На каждом повороте горной дороги высилась герма с указанием расстояния до святилища Аполлона Дельфийского.

После гадания по полету птиц Геродоту были назначены день и час для вопрошания оракула. Благодаря ходатайству Кобона обычной жеребьевки удалось избежать.

Жрецы объяснили, что оставшееся время паломнику необходимо потратить на молитвы, совершение благих дел, а также ритуальное очищение водой Кастальского источника. Еще ему надо купить козла для жертвоприношения Аполлону и заплатить положенную драхму в казну храма.

Геродоту предложили также гадание по внутренностям жертвы и алтарному пламени. За эти ритуалы полагалась отдельная плата. Подсчитав имеющуюся наличность, галикарнасцы вежливо отказались.

Метание костей с нанесенными на них священными знаками было отвергнуто сразу, потому что Геродоту нужен был развернутый ответ, уж точно не простое "нет" или "да".

Гадание по снам в ночь перед оглашением оракула им тоже показалось пустой тратой средств. Еще неизвестно, что это будут за сны — вещие от Аполлона или лживые от его соперницы Фемиды. Боги ссорятся, а расплачиваются за последствия их ссор люди.

К тому же предстояло купить оливковых веток из священной рощи в качестве подарка для пифии. Кобон предупредил, что придется выложить не меньше двух оболов.

Зато Паниасид не поскупился на покупку терракотового килика, дно которого было расписано красными фигурами. Гончар утверждал, что это сцена предсказания Фемидой рождения сына у Эгея. Несмотря на высокую цену, галикарнасец не раздумывал: жена точно обрадуется заморскому подарку — супруги мечтали о втором ребенке.

Но дня таинства еще нужно дождаться. По словам агоранома, в Дельфы ежедневно прибывают толпы паломников. А что уж говорить про делегации со всех концов Эллады. Послов первыми допускают в храм, за ними жителей Дельф и близлежащих деревень, потом уже всех остальных.

Утром следующего дня Кобон привел галикарнасцев к Дому жрецов. Пока агораном искал внутри здания нужного человека, они ждали возле лестницы вместе с другими паломниками.

Вскоре Кобон вернулся в сопровождении двух священников. Пожилого дельфийца он представил как Акерата — жреца из сословия профетов.

Прочитав озадаченность на лицах галикарнасцев, Акерат объяснил:

— В храме существует строгая иерархия. Каждое сословие жрецов выполняет определенную работу. Профеты толкуют изречения пифии. Неокоры поддерживают порядок на теменосе и следят за чистотой. Госии — это младшие жрецы, которые вместе с профетами выполняют священные обряды, а также помогают паломникам совершать жертвоприношения. Мантисы бросают ритуальные кости, гадают по полету птиц и внутренностям животных, толкуют сны. Периэгеты знакомят гостей с достопримечательностями Дельф.

Он положил руку на плечо спутника:

— Никандр все вам покажет и расскажет. Простите, меня ждут неотложные дела.

— Но ведь пифия изрекает оракул лишь в священные дни месяца, — неожиданно заявил Геродот с юношеской прямотой, — у профетов должна быть уйма свободного времени.

Паниасид гневно повернулся к племяннику, чтобы осадить наглеца.

Однако Акерат остановил галикарнасца:

— Не суди его строго. Если не знать сути нашего служения, то со стороны может показаться именно так.

Он заговорил назидательно, но мягко:

— Дельфийское жречество представляет собой ядро религиозной амфиктионии полисов, в которую входят общины Аполлона из близлежащих областей, таких как Этолия, Фокида, Беотия… Братство не только служит пифии и проводит священные праздники. Мы также следим за соблюдением порядка в полисах. Это важно, потому что если граждане уважают законы, они с таким же почтением соблюдают традиции, на которых основана вера. Наша главная задача — добиваться блага для всей Эллады. Дельфийские игры, о которых ты, конечно, слышал, объединяют племена и прославляют дух общности и взаимовыручки.

Геродот кивнул.

Жрец продолжил:

— Дельфы — центр политической жизни Эллады. Сюда приезжают архонты, чтобы заключить мир, обсудить соглашение о разделе земли, помощи в войне с соседом или выплате дани. Никто не смеет нарушить договор, если он освящен в Дельфах. Демархи вопрошают оракул о том, где лучше всего основать колонию. Даже варвары присылают дары к нашим алтарям. Проповеди, разрешение споров, участие в обсуждениях по вопросам веры… Дел у нас хватает…

Наконец Акерат передал Геродота и Паниасида на попечение Никандра, предупредив:

— Сегодня я прощаюсь с вами, а завтра на рассвете жду у Дома жрецов.

Перед тем как уйти, он предостерег галикарнасцев от услуг доморощенных прорицателей, которые шныряют у главных ворот в поисках доверчивых паломников.

"Возьмут половину от таксы, выпотрошат у вас на глазах курицу и начнут нести всякую чушь", — презрительно бросил профет.

Осмотр начали от Кастальской купальни, где паломники омывают ноги перед встречей с пифией. Ниши над львиными головами ломились от подношений. Паниасид пожертвовал несколько оболов от себя и племянника.

Никандр посоветовал Геродоту прийти к источнику пораньше, чтобы не оказаться в конце очереди. Затем повел паломников к святилищу Афины Пронеи.

Геродот с восторгом задрал голову. Такого великолепия ему еще не приходилось видеть: колонны храма тянулись вверх, словно стволы кипарисов, герои и кони на барельефах казались живыми, а строгий Зевс будто всерьез целился в прохожих молниями с фронтона соседнего храма.

— Откуда здесь валуны? — спросил галикарнасец, с удивлением глядя на огромные куски известняка перед храмом Афины.

Никандр объяснил:

— Боги покарали персов за то, что они хотели ограбить сокровищницы Дельф. С неба в святотатцев ударила молния, одновременно с этим от вершин Парнаса оторвались эти глыбы и прокатились по рядам грабителей. Обломки мы решили оставить нетронутыми в назидание варварам.

Периэгет показал на штабеля бревен и жердей:

— Старый храм, к сожалению, сильно пострадал от обвала, поэтому мы построили новый. Видите — леса сняли, но еще не убрали.

Он подвел гостей к комплексу построек, взбегавших по склону Федриад.

— Это гимнасий. На нижней террасе находятся детская палестра и площадка для атлетических упражнений эфебов, на верхней — баня с бассейном, а также комнаты отдыха атлетов. Здесь когда-то был дикий лес, в котором, как утверждает Гомер, охотился Одиссей вместе с сыновьями Автолика…

Периэгет направился вдоль северной стены теменоса Аполлона. Пришлось осторожно обходить скатившиеся во время недавнего обвала камни. Под ногами хрустела хвоя.

На священный участок паломники вошли через центральные ворота. Миновав статую могучего быка из меди, подаренную храму керкирянами, они подошли к полукруглой постройке.

За колоннами экседры прятались ярко раскрашенные изваяния богов Олимпа, героев и древних царей, подаренные Дельфам островом Аргос. Геродоту особенно понравился прорицатель Амфиарай, изображенный с вожжами в руке возле запряженной квадриги.

На другой стороне Священной дороги располагалась точно такая же экседра. За памятником героям сражения при Марафоне возвышался Троянский конь аргоссцев.

Вымостка плавно поднималась в гору.

Кипарисы расступились, открыв для обозрения священную рощу. Среди оливковых деревьев белели портики: алтарные часовни, сокровищницы, древний храм Геи, Булевтерий…

Вроде бы архитектура у всех построек простая — колоннада под двускатной крышей, мраморные фигуры над фронтоном, резной фриз — а попробуй отыщи две одинаковых.

Похищение Зевсом Европы, подвиги Диоскуров, Калидонская охота, борьба Аполлона с Гераклом за треножник пифии — каких только сюжетов здесь не увидишь…

Одни строения сложены из известняковых квадров, другие — как сокровищница богатого острова Сифнос — из блоков паросского мрамора, у третьих кровля держится на головах каменных кор.

Красивые женщины в высоких калафах пристально смотрели на паломников глазами из ониксов медового цвета. На фризах оживленно спорили небожители, стремительно мчались колесницы, чеканили шаг шеренги титанов с сомкнутыми щитами…

Справа виднелся храм Посейдона, чуть выше располагался храм Диониса. Геродот подумал, что в скале за теменосом можно было бы вырубить отличный театр. После прогулки по Федриадам он понял: акустика на Парнасе — что надо, даже не придется вставлять в скамьи медные голосники.

Он не верил своим глазам: на священном участке стояли сотни скульптур, если не тысячи. Богов и героев он сразу угадал по атрибутам, другие статуи так и остались неузнанными. Не удивительно — вождя племени, победителя атлетического состязания-агона или знатного общинника в лицо знал только заказчик памятника.

Некоторые изображения удивляли изяществом, другим не хватало благородства и величия. Мрамор, латунь, бронза — казалось, нет в природе такого прочного материала, из которого здесь не была бы сделана хоть одна скульптура.

Встречались и древние акролиты: деревянное туловище с мраморной головой и руками, а также цельные фигуры из слоновой кости. Остатки прежде богатой позолоты блестели на солнце. Медные животные — волк, кони, осел, лев — не уступали по выразительности статуям людей.

Галикарнасцы остановились возле алтаря, на котором Геродоту предстояло принести жертву. Напротив возвышалась вертикальная бутовая стена с примыкающим к ней портиком афинян.

За семью колоннами портика располагались трофеи, захваченные эллинами в морских битвах с персами: корабельные ростры, якоря, весла и тараны, оружие, даже канаты понтонного моста через Геллеспонт.

Геродот восхищенно огляделся.

Статуи, стелы, террасы, сокровищницы… Вот три огромные змеи Платейского монумента тянут к небу сплетенные тела. Над головами бронзовых чудищ блестит золотой треножник. А там, на вершине мраморной колонны, расправляет крылья позолоченный сфинкс — словно готовится взлететь к храму.

В тени оливы Аполлон и Геракл борются друг с другом за священный треножник. Бог тянет его на себя, а герой не дает — замахнулся дубиной. Грозные взгляды, угрожающие позы, вздувшиеся от напряжения мышцы — все говорит о яростной и непримиримой схватке.

Но все это великолепие меркло по сравнению со святилищем Аполлона. Изящным и в то же время величественным. Поднявшись по крутой лестнице, галикарнасцы застыли в молчании.

Белоснежный храм казался невесомым, будто парил в небе на фоне Парнаса. Геродот подумал, что, наверное, именно так выглядит жилище богов на Олимпе.

Паломники решили отдохнуть в оливковой роще возле лесхи книдян. В самой лесхе было многолюдно: взрослые прогуливались или отдыхали на скамьях, дети играли в пятнашки среди колонн.

Как нельзя кстати пришлась купленная у входа на теменос снедь — финики, орехи, хлеб. Запили водой из фляги Паниасида, которую он предусмотрительно наполнил в зале Кастальского источника.

Остаток вечера гости провели за беседой.

Ветер тихо шелестел листвой священных олив. На закате Никандр попрощался с галикарнасцами. Выбрав в храмовом загоне жертвенного козла, они вернулись в пандокеон.

ГЛАВА 6

1

469 г. до н. э.

Дельфы, Афины

Рассвет только подсветил верхушки Кирфисских скал, а галикарнасцы уже подходили к Кастальскому ключу. Паниасид вел на веревке козла. В горах было ветрено, поэтому Геродот плотней запахнул хламиду.

Паломники толпились возле купальни. Каждый из них во время ритуального омовения тихо, чтобы не мешать другим, исполнял пеан. По залу разносился торжественный многоголосый шепот.

Пробравшись к нимфею, Геродот выбрал среди терракотовых табличек с гимнами, которые россыпью лежали на парапете, одну наугад. Подставив ноги под бившую из львиного зева струю, затянул под нос гомеровский гимн к Аполлону:

Ликией ты, повелитель, владеешь, Меонией милой,

Около моря лежащим Милетом, желаемым всеми;

Сам же великою честью на Делосе царствуешь властном.

Стопы свои направляешь к утесам скалистым Пифона,

Сын многославной Лето, на блистающей лире играя[37]…

Паниасид терпеливо ждал окончания обряда за ограждением купальни. Ничего не подозревающий козел все это время безмятежно пощипывал стрелки мятлика.

Наступило время заклания жертвы.

Возле алтаря Аполлона Дельфийского проходила проверка животных. Госии внимательно осматривали козла и, если не находили никакого изъяна, мазали ему шкуру синей краской, после чего хозяин тащил его в общую очередь.

Козлы обреченно блеяли. Паломники-теопропы тихо переговаривались, ожидая окончания отбора. Забракованного козла госий пинал ногой в бок, тогда пристыженный теопроп вел животное обратно к загону.

Вскоре подошел профет с большим серповидным ножом в руке. Первый в очереди паломник поволок козла за веревку к алтарю. Жрецы затянули пеан. Исполненная величия мелодия заполнила ущелье. Казалось, даже статуи внимательно вслушиваются в хоровое пение.

Профет окропил козла священной водой. Козел покосился на него, но лишь молча пожевал губами. Жрец истолковал эти движения как согласие Аполлона изречь оракул и утвердительно кивнул хозяину животного.

Два госия втащили козла на алтарь. Один жрец прижал его рогами к столешнице, а второй удерживал за задние ноги. Профет под звуки авлоса вознес просьбу Аполлону благосклонно принять жертву.

Взмах ножа — и из шеи козла ударила струя крови. Госий тут же подставил под рану ритуальный сосуд-сфагион. Жрецы навалились на жертву, чтобы во время судорог она не свалилась с алтаря.

Затем госии оттащили убитого козла к разделочному камню, а место у алтаря занял следующий паломник. Так они и шли друг за другом, пока один из козлов не фыркнул в испуге, когда профет махнул мокрой кистью.

Паломник как ни в чем не бывало потащил козла к алтарю, но госии его остановили и оттеснили в сторону. Из очереди тут же вышел следующий теопроп.

Неудачнику профет заявил, что Аполлон не хочет говорить с ним, поэтому нужно прийти завтра с новой жертвой. Иначе вместо того, чтобы изречь оракул, пифия взвоет, а этого лучше не слышать. И пусть он повнимательнее выбирает козла.

Передав племяннику поводок, Паниасид остался за оградой алтаря. Теперь за Геродотом присматривал Никандр, согласившийся выполнять роль проксена.

Наконец подошла очередь Геродота. После того, как козел галикарнасца прошел испытание водой, он был безжалостно зарезан и выпотрошен.

Уставшие от бойни госии в забрызганных кровью фартуках мрачно ворочали туши жертв возле разделочного камня. Отделив мясо от костей, они ловко разрубали филейную часть пополам: причитавшуюся храму половину швыряли на расстеленные шкуры, другую половину кромсали на куски.

Главное — оказать Аполлону почтение, а сочному мясу всегда найдется достойное применение. Бог не обидится — проверено. Профет помогал госиям укладывать вертела на жаровню.

Вскоре перед алтарем запылал костер из обильно политых маслом голов, костей и требухи. Двое госиев только успевали подкидывать в пламя дрова из священного белого тополя. Все это время остальные госии хором пели о страстях Аполлона.

Ели жаркое в благоговейном молчании, понимая, что в священной трапезе принимает участие сам Аполлон. Он, конечно, не мог брать еду руками, как теопропы, но точно вдыхал ее аромат. Ведь не зря дым от жертвенного костра поднимался в небо — Борей своим мощным дыханием гнал его на северо-восток, к Олимпу.

Наконец мясо было съедено — все до последнего кусочка. Профет совершил ритуальное возлияние, выплеснув на кострище смесь из вина, ладана, масла и меда. Швырнул в огонь связку пшеничных колосьев. Обряд завершился всеобщим исполнением гимна.

После этого профет жестом подозвал госия, державшего мешок. Каждый теопроп получил круглую керамическую тессеру с изображением алтаря. Когда очередь дошла до Геродота, он от волнения неловко наступил жрецу на ногу.

Потом так и шел за Никандром до самого храма с зажатым в кулаке пропуском. Периэгет нёс под мышкой свернутую в рулон циновку. Довольный жертвоприношением Аполлон явил свою волю, разогнав облака. В небе над храмом метались белобрюхие стрижи.

Подъем по лестнице показался галикарнасцу почти мгновенным. Он не замечал ни медных чудовищ, ни танцующих бронзовых кор, которые украшали пандус.

Аполлон внимательно смотрел на Геродота из рвущейся с фронтона квадриги. Богиня Ника, расправив крылья, летела навстречу входящим в святилище паломникам. Музы смущенно теребили края хитонов, а разъяренный лев вгрызался в шею оленя.

По галерее гулял ветер. У входа в храмовую прихожую-пронаос один из охранявших ее гоплитов попросил гостей предъявить тессеру. Никандр повел Геродота в темную прохладу храма.

На тусклом серебре огромной чаши Креза играли отблески тимиатериев. Словно огненные глаза стража ветров, крылатого змея Тритопатора, смотрели на Геродота три золотые звезды с бронзовой мачты — дар пристыженных богом эгинцев.

Каменные плиты дарили гостю изречения мудрецов. Геродот смешно поднимал колени, стараясь не наступать на письмена. А вот и знаменитые надписи Хилона на плитах облицовки.

"Тебе разрешено войти в наос", — шепнул галикарнасцу Никандр.

Колонны зала казались стволами эвкалиптов. Сходство с рощей дополнял аромат курильниц — тонкий, эфирный. В свете неугасимого очага Геродот разглядел алтарь Посейдона, фигуры Мойр, статуи небожителей.

На стенах наоса было развешано дорогое оружие, стеллажи ломились от золотой и серебряной утвари. Красные атлеты на керамических сосудах сходились врукопашную, исполняли праздничный танец или приносили дары богам.

Никандр вполголоса рассказывал Геродоту о сокровищах храма:

— Вон тот кратер из серебра на железной подставке — дар лидийского царя Алиатта. Золотая скульптура выпекающей хлеб женщины — подарок его сына Креза. Расписные вазы — от коринфян…

— А где находится золотая статуя Аполлона? — спросил Геродот.

— В священном адитоне, но тебе туда нельзя. Ты все увидишь из наоса через арку.

Когда в недрах храма послышалось торжественное пение, Никандр расстелил циновку. Объяснив галикарнасцу, что спрашивать пифию и выслушивать прорицание нужно стоя на коленях, он оставил его в одиночестве.

Геродот положил принесенную связку оливковых ветвей перед аркой. Из любопытства он осмелился посмотреть в темную глубину адитона, но, кроме неясного силуэта треножника, не разглядел ничего. Зато услышал тихое журчание источника Кассотиды.

Внезапно заиграла музыка в исполнении авлоса и кифары. Пение усилилось, обретя силу, торжественность. У Геродота перехватило горло от волнения.

Из адитона послышался вкрадчивый женский голос: "Задай свой вопрос".

Геродот заметил, что оливковые ветки пропали. Кто и когда их забрал, было неизвестно.

Тогда он возбужденно заговорил:

— Лавроносный Аполлон, ради священных ветвей, которые я принес тебе в дар, изреки прорицание о моем предназначении в жизни. Ведь я только ее начинаю, и мне никак не обойтись без твоего мудрого совета…

Сквозь арку Геродот разглядел движение. Вспыхнуло и заплясало на сквозняке пламя тимиатерия. Фигуры в длинных хитонах медленно шли друг за другом. Рядом цепочкой плыли тени.

Казалось, жрицы парят над плитами. Галикарнасец оторопел, полностью захваченный торжественным величием происходящего. Застыв на коленях, он в волнении мял пальцами край хламиды.

Вот жрицы одновременно наклонились к полу. Послышался скрип, словно открывалась дверь склепа или крышка погреба. Одна из фигур уселась на тронос в виде треножника. Геродот понял, что это и есть знаменитая Аристоника.

Пифия выпила из поднесенной другой жрицей чаши. Затем стала зубами отрывать листья от ветки лавра. Пожевав, сплюнула кашицу в платок, который уронила на пол.

Жрицы закружились вокруг троноса в ритуальном танце. От кадильниц, которыми они плавно размахивали перед собой, доносился запах жженого лавра и ячменя. По адитону плыла напевная мелодия.

Движения пифии вдруг стали резкими и хаотичными. Казалось, она больше не отвечает за свои действия. Теперь в воздухе отчетливо чувствовался смрад Пифона.

Жрицы опустились на пол. Пока Аристоника выкрикивала бессвязные фразы, они покорно сидели вокруг троноса. Но когда пифия замолчала и стала раскачиваться, две из них встали у нее за спиной.

Наконец пифия безвольно откинулась назад, на руки подхвативших ее спутниц. Остальные жрицы тоже поднялись. Процессия так же медленно удалилась.

Геродот не помнил, как его выводили из храма. Он очнулся в пандокеоне на своей кровати. Паниасид обтирал племяннику лицо влажной тряпкой.

— Ретра… — встрепенулся Геродот. — Что изрекла пифия?

— Все в порядке, сейчас узнаешь. — Дядя ободряюще улыбнулся. — Акерат передал мне толкование жрецов. Пришлось потратиться на подарочную упаковку, да и ладно. — Паниасид махнул рукой. — Такое исключительное событие происходит раз в жизни.

Он протянул племяннику футляр из колхидского самшита.

Сняв крышку, Геродот достал свернутый в трубочку кусок выделанной кожи.

2

Вечером галикарнасцы встречали гостей.

На обеде присутствовали Кобон и Акерат. Все вместе расположились на клисмосах вокруг деревянного стола. Паниасид заказал обслуживание не в общем зале пандокеона, а в жилой комнате, чтобы никто не мешал разговору.

Кобон брезгливо, но так, чтобы это не бросалось в глаза, поглядывал на убогую обстановку клетушки. Ему не понравилось, что снимать сандалии пришлось самому, хотя он никого не упрекал — знал, куда идет.

Ступни в тазу агораном тоже обмыл без посторонней помощи, зато с явным удовольствием. Духи для ног у него были свои. Оставалось надеяться, что ни блох, ни вшей он здесь не подцепит.

Акерат держался непринужденно. За многие годы служения пифии профет насмотрелся пандокеонов. Ему было все равно, накормят его мясом или просто ячменным хлебом с маринованными оливками. Тем более что трудно ожидать роскоши от представителей обедневшего рода.

Хотя как умный человек жрец прекрасно понимал: паломник, стесненный в средствах сегодня, может оказать храму неоценимую услугу завтра. Поэтому он ждал от обеда не изысканного угощения, но интересной и полезной для ума беседы.

За стол сели сразу.

А чего тянуть, если в комнате нет ни ваз, ни дорогой мебели — гостю и похвалить-то нечего. Паниасид попросил заменить грубые хои на более изящные канфары.

В качестве закуски съели паштет из протертого сыра, смешанного с медом и чесноком. После горохового супа с клецками ойкет подал жареную рыбу, нарезанную кусками и обильно политую чесночным соусом. От натертой редьки исходил острый аромат.

Паниасид сначала хотел заказать копченых колбасок, но потом засомневался, потому что в них запросто могло оказаться собачье или ослиное мясо. Зато куски соленого тунца — вариант беспроигрышный.

Разумеется, не обошлось без плошек с оливковым маслом и уксусом. Маринованные оливки, зелень, а также ячменные лепешки прилагались к супу.

Геродот, которому не терпелось приступить к толкованию прорицания, сидел как на иголках. Очнувшись после камлания, он долго изучал ретру, но так и не смог разгадать ее скрытый смысл.

Пока гости вытирали руки хлебным мякишем, Паниасид вынул из котомки самшитовый футляр.

Передав племяннику пергамент, подбодрил:

— Давай!

Геродот торжественно прочитал вслух:

Ликса и Дрио, о сын, Геродотом с рожденья наречен,

Далей Карийских и моря Нашего друг,

Свитков старинных с рассвета усердный читатель.

Скоро узнаешь все тайны царей и секреты богов.

Станешь отцом ты тому, что не может родиться,

Взращивать будешь старательно то, что не может расти.

Кобон молчал. Он прекрасно понимал, что Акерат, скорее всего, является автором прочитанной строфы, поэтому не хотел комментировать ее первым.

Тогда слово взял сам профет, обратившись к Геродоту:

— Хорошо, что тебе не ясно?

— Три последние строки.

— В трех первых все верно?

— Да, — подтвердил галикарнасец, — имена моих родителей указаны правильно. Про Карию и море тоже понятно. Что касается древних свитков, то ими была забита библиотека Лигдамида. Так я в других библиотеках и не был…

— Еще побываешь, — уверенно заявил Кобон.

Акерат одобрительно посмотрел на агоранома.

— Но про какие тайны царей и секреты богов здесь говорится? — Геродот казался озадаченным.

Профет пожевал губами.

— Не все тайны раскрыты в документах. Если научишься ладить с людьми и внимательно слушать собеседника, много чего интересного узнаешь.

— Ты прямо как мой отец, — смущенно заметил Геродот.

— Значит, он мудрый человек, — согласился Акерат. — Вот, например, ни в одном свитке ты не прочитаешь, из-за чего на смену династии Гераклидов в Лидии пришла династия Мермнадов.

— Даже я не знаю, — удивился Кобон.

Акерат продолжил:

— Царь Кандавл из рода Гераклидов заставил телохранителя Гигеса подглядывать за своей обнаженной женой. Опозоренная царица решила отомстить мужу и предложила Гигесу выбор: либо он убивает Кандавла, либо сам лишится головы. Телохранитель выбрал первый вариант и стал царем.

— Кандавл — что, придурок? — спросил Паниасид.

— Нет — затейник, — осклабился профет.

— Откуда это известно? — поинтересовался галикар-насец.

Акерат снова усмехнулся:

— Гигес обратился к Дельфийскому оракулу, а если в деле замешана пифия, то все тайное рано или поздно становится явным. Или вот еще… Его правнук Алиатт во время атаки на Милет случайно сжег храм Афины. Внезапно заболев, царь обратился в Дельфы за ретрой, но пифия отказала ему и потребовала сначала восстановить храм. Тут вот какое дело… — Профет замялся. — Мы знали, что болезнь Алиатта несмертельна, и лекарство было нам прекрасно известно. Своим отказом мы достигли двух целей — милетяне получили новый храм, а Алиатт благодаря нашему лечению выздоровел. Выгода дельфийского жречества заключалась в том, что обе стороны принесли святилищу Аполлона богатые дары…

Наступило время симпосия. После того как ойкеты убрали со стола грязную посуду и подмели пол, Паниасид попросил принести гостям воды для омовения рук.

Вино решили сильно не разбавлять. Кобон сострил, что в пропорции три к одному смешивают только для лягушек. Совершив положенное тройное возлияние, собеседники вновь наполнили канфары.

Закусили вялеными смоквами и миндалем. Паниасид перед обедом долго думал: заказывать пирожки с яблочным повидлом или нет. Все-таки пришлось сэкономить.

Пока выпивали, Кобон рассказывал о жизни в Коринфе.

После десерта слово снова взял Акерат.

— А вам известно, почему Крез после захвата Ионии и Эолиды отказался от рейда по Спорадам? — Акерат откинулся на спинку клисмоса. По глазам хорошо информированного профета было заметно, что он нетрезв. — Хотя откуда… Так вот, я расскажу. У нас по всей Элладе имеются доверенные люди, которые снабжают храм сведениями. Наш связник Биант из Приены сообщил о планах Креза построить сильный флот для военного похода. Руководство решило, что война на островах усилит морской разбой и подорвет торговлю с полисами Азии. Биант был крупным коневодом. Мы ему велели сказать Крезу, будто жители Родоса, Хиоса и Самоса собрали деньги для закупки большого табуна лошадей. "Зачем?" — спросил царь. "Хотят дать тебе сухопутный бой", — ответил Биант. "Отлично! — говорит Крез. — Мне тогда корабли не нужны, у меня хватит солдат на суше". Он на флот махнул рукой и стал укреплять Сарды. Потом вдруг отношения со Спорадами наладились, и Крез успокоился. Благодарные островитяне отправили в Дельфы посольство с богатыми дарами.

Акерат обратился к Геродоту:

— Тот самый алтарь, на котором ты утром принес жертву Аполлону, — это подарок хиосцев. А серебряную чашу в пронаосе изготовил Феодор с Самоса. Саммеоты прислали ее Крезу в знак примирения, но он решил, что храму она нужнее.

Профет нетрезво хохотнул:

— Все самое ценное в Элладе рано или поздно оказывается в Дельфах.

Ойкет подлил в кратер вина. Ловко орудуя черпаком, Паниасид снова наполнил канфары гостей.

Казалось, Акерата уже не остановить:

— С Крезом был еще случай… Он собрался пойти войной на персидского царя Кира, сына Камбиса. А для уверенности в победе решил испросить разные эллинские оракулы — в Додоне, Абах, Бранхиде… Даже в Ливию отправил посла. К нам тоже царский гонец приплыл. Только Крез от природы был человек мнительный, никому не доверял. И задумал такую проверку: пусть на сотый день каждый посол спросит оракула, что сейчас делает царь. А сам в этот день сварил суп из черепахи и ягненка в медном котле. Связник тут же выпустил трех почтарей с донесением. Один голубь долетел. Пифия изрекла послу Креза то, что требовалось. Все — царь Лидии теперь был наш с потрохами. Дельфы столько золота и серебра еще никогда не получали, так и не удивительно — Крез считался самым богатым царем в Азии. Только он плохо кончил, потому что неверно истолковал второй оракул, которым на этот раз пифия ясно предостерегла его от войны с персами. Хотя он и так был обречен — над ним висело проклятье за грех прапрадеда Гигеса…

Тут, наконец, Акерат почувствовал, что Кобон под столом бьет его коленкой по бедру.

Смущенно кашлянув, профет закончил:

— Ну, в общем, я просто хотел сказать, что многие тайны царей можно объяснить, если знаешь все обстоятельства дела…

— А секреты богов? — спросил Геродот.

Акерат посмотрел на Кобона.

Когда агораном еле заметно покачал головой, жрец снова повернулся к галикарнасцу:

— Давай так… Я уже пьян, много лишнего болтаю… Мне не хотелось бы выставлять себя среди друзей в неподобающем виде. Как говаривал один мудрый скиф: "Первую чашу пьют за здоровье, вторую — для удовольствия, третью — чтобы обрести наглость, а после четвертой наступает безумие"… Вы сколько времени пробудете в Дельфах?

Геродот замялся.

— Да мы особо никуда не торопимся, — ответил за племянника Паниасид.

Акерат хлопнул Геродота по плечу.

— Вот и приходи в храм как-нибудь перед закатом, я к этому времени обычно освобождаюсь. Обсудим твою ре-тру…

После обеда Паниасид сразу завалился спать, а Геродот долго ворочался на тюфяке, проговаривая в уме стихи прорицания. Он терялся в догадках.

3

Акерат пригласил Геродота в лесху книдян.

К вечеру зеваки из Дельф вернулись домой, а паломники разошлись, поэтому она пустовала. Лишние уши профету были ни к чему.

Облизанные закатным солнцем колонны сочились мутными тенями. Птицы в священной оливковой роще на разные голоса молились остывающему свету. С нижней террасы теменоса доносились недовольные голоса — стража выпроваживала запоздалых посетителей.

— Так вот, о секретах богов… — продолжил профет прерванный накануне разговор. — Обычному смертному намерения олимпийцев никак не могут быть известны. Но мы, дельфийские жрецы, так долго практикуем метафизическую связь с Аполлоном, что можем позволить себе говорить за него.

— Разве то, что изрекает пифия, не является обращением самого бога? — удивился Геродот.

— Это с какой стороны посмотреть, — сказал Акерат совсем уж непонятно. Потом объяснил: — Автор пророчества — один из профетов. Но поскольку он творит в сакральном месте, то, безусловно, слова слагаются в стихи и строфы по воле Аполлона. То есть бог внушает жрецу послание. При этом не раскрывает всю правду, лишь намекает. А Жрец выступает в роли глашатая, который облекает идеи в слова.

— Так ведь я сам слышал, как Аполлон говорил ртом Аристоники.

— Понял что-нибудь?

— Нет.

— Вот именно — и никто не поймет. Ты сам подумай, откуда тогда берутся внятные ретры.

Пораженный Геродот молчал.

Акерат продолжил:

— Раньше пифией служила Периалла. Она от болотных испарений не впадала в такое же буйное помешательство, как Аристоника, поэтому прорицала со смыслом. Этим воспользовался Кобон, который как поставщик храма знал многие наши секреты. К нему обратился царь Спарты Клеомен с просьбой помочь в получении ретры, очерняющей его соправителя Демарата. Клеомен передал через Кобона богатые подарки для Периаллы. Пифия согласилась. Царь получил то, что хотел, но оказалось, что разговор заговорщиков был подслушан одним из жрецов. Когда пифию прижали к стенке, она призналась в святотатстве. Периаллу разжаловали в гиеродулы, а Кобона граждане Дельф изгнали из полиса.

— Так вот как он оказался в Коринфе, — усмехнулся Геродот.

— Да, — подтвердил профет. — Хотя… Ты знаешь, у него остались в храме хорошие связи. В Дельфах уважают его отца, Аристофанта, да и жрецы очень хорошо помнят Кобона, потому что он привозил лучшее вино со Спорад и отличный скот из Беотии. Кобон здесь свой человек.

Акерат на секунду замялся, опасаясь, как бы не сказать лишнего.

Все-таки решился:

— Тем более что подкуп пифии не всегда зло. Например, по просьбе Клисфена она изрекла несколько прорицаний о необходимости силой освободить Афины от власти Писистратидов. После изгнания Клеоменом тирана Гиппия вернувшиеся в Афины Алкмеониды отстроили заново сгоревший храм Аполлона Дельфийского. Причем со значительным превышением сметы за свой счет.

Профет мотнул головой в сторону храма:

— Так что отделка стен паросским мрамором — это исключительно их заслуга.

Геродот с изумлением посмотрел на храм.

Акерат продолжил:

— Что касается Спарты, то Дельфы с ней дружат еще со времен Ликурга. Жреческая коллегия постановила ввести в полисах Пелопоннеса главенство письменных законов взамен племенных обычаев. Когда Ликург прибыл в Дельфы, пифия обратилась к нему как к богу. Польщенный лакедемонянин согласился провести в Спарте реформы. За последние триста лет ничего не изменилось. Спарта громит соседний полис, чтобы свергнуть одуревшего от алчности и безнаказанности тирана — мы только за. Клеомену понадобился Аргос — пожалуйста. А ведь спартанская фаланга — это самая боеспособная армия в Элладе. И потекла в Дельфы военная добыча…

Профет подумал, что нарисовал слишком одиозную картину.

Пришлось исправляться:

— Но ты не подумай, будто Дельфийский оракул — это сборище кровопийц, для которых важны только деньги. Для нас главное — закон, справедливость и богобоязненность. К пифии едут паломники со всей ойкумены, в храм несут дары, к нам обращаются за советом, неукоснительно выполняют принятые нами решения… Почему? Да потому, что жрецы Аполлона Пифийского пользуются в Элладе безграничным уважением.

Геродот кивнул в знак согласия. Ни один другой оракул в Европе или Азии не мог похвастаться таким же авторитетом среди эллинов, как Дельфы. В Ионии с ним могло соперничать по известности разве что святилище Посейдона на мысе Микале — Панионий.

Профет довольно улыбнулся:

— Хорошо, что ты меня понимаешь. Я в пандокеоне рассказывал, как храм собирает богатства. Политическая деятельность жречества требует серьезных расходов, поэтому накопление — не самоцель. Все, что хорошо для Эллады, одновременно и благо для храма. А вот что именно хорошо, мы решаем сами, потому что наши заслуги перед Элладой неизмеримы. Предвзятое прорицание — это сильный дипломатический ход. Приведу пример… Когда Писистрат, сын Гиппократа, был изгнан из Афин, жрецы тщательно изучили его дело.

Акерат начал загибать пальцы:

— Удачливый полководец — отвоевал у Мегар порт Нисею, захватил Саламин, разбил афинское ополчение при Паллениде. Богат — присвоил Пангейские рудники во Фракии. Умеет привлекать союзников — Наксос, Аргос, Фивы встали под его знамена. Умен — ладит и с эв-патридами, и с демосом… Так вот, было принято решение помочь ему утвердиться в Афинах. Дельфы представили благоприятную ретру. Взамен Писистрат очистил храм Аполлона на Делосе, убрав с теменоса старые могилы, а также ввел помпэ на празднике Великих Панафиней. К тому же он оказался хорошим хозяйственником — ссужал крестьян семенами и деньгами в обмен на десятину, строил дороги, провел в Афинах водопровод…

Заметив смущенное выражение на лице Геродота, профет тяжело вздохнул:

— Я понимаю твое недоумение. Тирания плохо вяжется с культом Аполлона, основанным на уважении к закону и чувстве меры. В данном случае большую роль сыграли родственные связи Писистрата с некоторыми очень уважаемыми жрецами в Дельфах. Но мы не прогадали: чем богаче становились афиняне, тем больше золота они несли оракулу…

В горах стоял смутный глухой рокот. Туман молочным валом скатывался по склону Парнаса. Обе вершины тускнели в сумерках, очертания скал расплывались, над хребтом уже поблескивали ранние звезды.

Геродот осмелился прервать профета:

— Про секреты я понял, но мы не обсудили еще две строки….

Акерат снисходительно улыбнулся:

— Конечно, я сдержу слово… В предпоследней строке говорится об отцовстве. Это метафора. Прорицание пифии нельзя воспринимать в прямом смысле. Ты просил бога предсказать твою будущую деятельность, при этом назвал три возможные профессии: генеалог, рапсод, логограф. Но Аполлон не был бы богом, если бы смотрел на вещи узко. Он предлагает тебе самостоятельно интерпретировать его ответ. Вот этим мы сейчас и займемся… Как ты думаешь, что не может родиться, но тем не менее существует?

— То, что было всегда? — предположил галикарнасец.

— Хорошо, — улыбнулся профет. — Ты уже близок к разгадке. Я дам тебе подсказку. Генеалог описывает историю рода. Логограф сочиняет речь, в основе которой тоже лежит отдельная история. Рапсод тем более читает стихи, в которых говорится о событиях прошлого. Что общего у этих трех достойных литераторов?

— История? — с сомнением в голосе сказал Геродот.

— Вот именно, — довольно подтвердил Акерат. — Ты станешь историком. А значит, будешь взращивать то, что не может расти.

— Что значит "взращивать"? — недоуменно протянул галикарнасец. — Это же не капуста.

Профет снисходительно усмехнулся:

— Опять ты все понимаешь буквально. Смотри шире: взращивать — значит творить, создавать…

— Разве историю можно создавать? — усомнился Геродот.

— Еще как можно! — вскинулся профет. — Вот смотри… Кобон описал мне вашу встречу в Коринфе. Он заметил, что, когда Паниасид заговорил об Аристагоре, ты скептически усмехнулся. Видимо, у тебя на этот счет есть свое мнение?

Акерат выжидательно посмотрел на собеседника.

Галикарнасец вздохнул:

— Меня тогда еще не было на свете, так что я знаю об этих событиях понаслышке… Старики рассказывали о сытой и спокойной жизни при Кире. При Дарии стало хуже, но терпимо. Наша семья в то время жила в достатке, потому что у отца были виноградники. Если бы не восстание милетян, все шло бы своим чередом. Когда оно было подавлено, сатрап Сард назначил наместниками в полисах преданных персам людей, а те как с цепи сорвались — прижали народ так, что не вздохнуть. Лигдамид отнял у отца виноградники из-за пустяковой просрочки по кредиту. Отец пошел в суд, но дело проиграл. И кому Аристагор сделал лучше?

— Все может измениться.

— Как?

— Например, Лигдамида убьют.

Глаза Геродота загорелись.

— Об этом мечтают все галикарнасцы.

Профет сделал успокаивающий жест.

— Ладно, ладно… Давай пока не будем об этом. Смотри, сейчас в разговоре со мной ты резко поменял взгляды. Вооруженная борьба тебя больше не пугает. Только ты опоздал: после разговора в Коринфе Кобон и Софокл однозначно решили, что ты трус и приспособленец.

Геродот обиженно дернул головой.

Акерат снова выставил ладонь.

— Подожди… Послушай меня… Ты тогда промолчал, а они неправильно истолковали твое молчание. Это как клеймо — не отмоешься. Но есть способ исправить положение.

— Какой? — с надеждой в голосе спросил Геродот.

— Ты его уже применил, когда восхитился героями Эллады. Твои слова все запомнили. Это озвучка: ты громко и четко выражаешь свою позицию при свидетелях. Потом тебя будет трудно опровергнуть, тебе достаточно придерживаться выбранной линии. А если нужно ее поменять — меняй, но опять публично и обязательно с примерами и аргументами. Что касается Аристагора… Найдешь правильные слова в его защиту — и мнение о тебе изменится. Новое клеймо покроет старое. Вот так и творится история. В данном случае — твоя личная история. И вот еще что…

Профет помолчал, собираясь с мыслями.

— Дельфийский оракул оказался в двусмысленном положении. Когда Дарий после скифского похода захватил Фракию и подчинил Македонию, жреческая коллегия это одобрила. Наверное, слишком ярко блестело золото азиатских царей в наших сокровищницах… Но после того как Спарта, Коринф и Афины объединились для совместного отпора персам, авторитет оракула попал под удар. Поражения Ксеркса в Саламинском проливе и при Платеях показали, что мы выбрали не ту сторону. Так вот… Нужно смыть грязь со страниц истории оракула. Или хотя бы обелить темные пятна.

Акерат внимательно посмотрел на собеседника:

— Я сейчас не имею в виду конкретного человека, потому что не из кого выбирать. Ну, сам подумай: история в Элладе есть, а историков нет. Просто не было у нас никогда такой традиции. Аэды и мифографы сделали свое дело, теперь им на смену должны прийти другие сочинители. Историк, который возьмется за это дело, не пожалеет. Он может рассчитывать на искреннее радушие в Дельфах. Время для бесед с ним у нас всегда найдется. Про комфорт и денежное довольствие я уже и не говорю — все будет на должной высоте. Ему не только будет известен каждый закоулок в святилище, у него будет доступ в библиотеку Дельф…

Профет поднял вверх указательный палец, подчеркивая важность сказанного. Но у Геродота и так перехватило дух от открывающихся перед ним перспектив.

В пандокеон галикарнасец возвращался в задумчивости. Даже не стал обедать, а сразу лёг спать. Дядя не докучал расспросами: если племянник захочет, то все расскажет сам.

4

Для продолжения путешествия Паниасид выбрал морской путь.

Паломники из Беотии пожаловались на разгул разбойничьих шаек под Фивами, поэтому первоначальное решение идти в Афины пешком пришлось отменить.

В Кенхреях галикарнасцы сели на сицилийский зерновоз. Паниасид согласился заменить заболевшего матроса, так что заплатить пришлось только за Геродота.

На второй день плавания показался мол Канфарского эмпория. За место у причала Диадзевгмы элимен взял обол. Швартовый трос обвился вокруг тумбы, после чего лемб ткнулся скулой в пеньковый кранец.

На Полетерии царила деловая обстановка.

Заключив сделку, один из купцов совал медную монету в руку глашатая, чтобы тот прокричал на перекрестках Пирея, кто, что, в каком количестве и за сколько купил или продал. Только при таком условии суд возьмется за дело о мошенничестве.

Дигма, как всегда, бурлила.

Моряки заводили разговоры с горожанами: пытались разузнать, где находится недорогой пандокеон, харчевня или приличный дом терпимости. Афиняне охотно рассказывали, а в ответ просили чужеземцев поделиться новостями.

Между торговыми рядами расхаживали метрономы. Узнавали цены, проверяли качество товара, по просьбе покупателя перевешивали купленную меру на ручных весах.

Галикарнасцы в растерянности стояли на причале среди портовой сутолоки. Геродот изумленно озирался — такого изобилия товаров он еще не видел. Паниасиду пришлось кратко познакомить племянника с географией морских торговых путей.

Эти чернокожие купцы — африканцы. Киренаика поставляет бычьи шкуры, слоновую кость, а также высушенный сок дара Аполлона — растения сильфий, который смешивают с семенами сосны в качестве приправы.

Моряки с чубами — фракийцы. С Херсонеса Фракийского везут соленую и вяленую пеламиду. Да много чего еще: мед, шерсть, строевой лес, серебряные слитки…

Вон там, за оградой, бестолково толкутся поросята — скорее всего с Сицилии. Вообще-то Сицилия богата зерном, но хлебные сделки совершаются не здесь, а на Полетерии.

Сирийцы везут ладан из Счастливой Аравии. Египтяне, конечно же, папирус. Кипарисовая древесина с Кипра тоже товар ходовой. Из нее хочешь делай мебель, а хочешь — строгай резной ахтерштевень для триеры.

Вино, сушеный виноград и спелые смоквы с островов Эгеиды всегда идут нарасхват. Эвбейцы выращивают груши, которые просто тают во рту, а овцы, откормленные на пастбищах Лихадских гор — самые тучные в Элладе.

Когда портовый грузчик рявкнул на метеков, чтоб не мешались под ногами, Паниасид с Геродотом двинулись между торговыми рядами. Паниасид то и дело предусмотрительно проверял висевшую на поясе мошну.

Пафлагонские купцы расхваливали свой миндаль. Финикиец ловко всучил галикарнасцам на пробу пирог с изюмом. Нравится мука? Тогда покупай. Извинившись, они отошли в сторону.

Карфагеняне готовы были раскатать перед растерявшимися покупателями любой ковер. А если те еще и сядут на него — завалить пуховыми подушками.

Геродот чуть было не сел, но дядя вовремя схватил его за хитон: "Ты что! Не купим — крику будет на весь рынок".

Фригийцы продавали рабов. Перекушцики с недовольным видом расхаживали среди худых и грязных пленников, мужчинам щупали мышцы, смотрели в рот, женщинам заглядывали за отворот рабочего хитона-эскомиды.

Паниасид рассказал, что, скорее всего, треть партии умерла от истощения по дороге. Зато в Афинах цены выше, чем в пересыльных лагерях Делоса и Хиоса, так что потеря точно окупится. А на Колон они рабов не повели в надежде сразу продать оптом в порту, чтобы дальше не кормить. Даже новолуния не стали дожидаться.

В тени платана закусывали аркадские наемники. Таких сразу видно: движения спокойные, а глаза пустые, беспощадные. Орхомен со всех сторон окружен горами, так что выбор работы там небогатый — либо лес валить, либо сторожить овец. Не всем это по нутру.

Вот и идут молодые да сильные воевать за деньги. Египет, Боспор, Бактрия… Неважно, в какой земле тебя закопают — все равно каждый окажется в лодке Харона.

От сыров из Сиракуз исходил такой аппетитный дух, что в животе у Геродота заурчало. Пришлось купить полголовки сыра и лепешку. Набрав воды в нимфее, галикарнасцы пообедали.

Выход с площади находился за торговыми рядами афинских купцов. Паниасид с Геродотом пробирались между амфорами с гимметским медом, тугими мешками беотийского зерна и корзинами маслин из Аттики.

В Пирее сильней, чем в Галикарнасе, ощущалась разница между богатством и бедностью.

Трапезиты под полосатыми тентами бренчали монетами, надрывали горло, обещая любой заем под проценты. Хоть одну драхму — но за полтора обола в день.

Портовые спекулянты измеряли прелести жизни в серебре или золоте. Медь доставалась другим. Дешевые порнаи в оранжевых париках оголяли грудь у дверей харчевни. Перед алтарем Асклепия по земле ползали калеки с миской в зубах. Убогие выставляли напоказ гнойные раны на ступенях портика Зевса Геркея.

Карманники рыскали взглядом по сторонам в поисках заморских ротозеев. Продавцы поддельного золота покупали друг у друга браслеты, нарочито громко расхваливая товар. Нищие хватали прохожих за руки, выпучивая похмельные глаза. Каждому босяку в порту находилось дело, чтобы зашибить монету, если хватит наглости.

Верфи и арсеналы галикарнасцам осмотреть не удалось, потому что все дороги к ним тщательно охранялись токсотами. Скифы требовали подорожную от гильдии триерархов или распоряжение Буле. Зевак разворачивали.

Тогда галикарнасцы решили послушать уличного оратора, призывавшего афинских граждан на Пникс, где завтра состоится Народное собрание. Потом махнули рукой — так из Пирея никогда не выбраться.

До храма Зевса Сотера и Афины Сотеры они дошли вместе с навклером, который внес в казну святилища драхму за корабль. Паниасид добавил два обола в благодарность богам за благополучное прибытие в пункт назначения.

Затем галикарнасцы направились по улице Процессий в сторону Афин. По совету навклера решили идти через Киредеи, так как эта дорога меньше загружена, чем дорога на Койле. Можно и пешком — тут недалеко, около парасанга[38].

Навстречу путникам медленно катилась запряженная мулами повозка с якорем.

— Куда везут? — Казалось, Геродоту до всего есть дело.

— В док, — ответил Паниасид. — Погрузят на триеру.

— Только один?

— Второй, наверное, уже погрузили. Должно быть два.

— Он деревянный?

Паниасид присмотрелся к якорю.

— Веретено и лапы деревянные, а шток свинцовый. — Потом покосился на племянника. — Кто двурогий якорь придумал, знаешь?

Геродот отрицательно мотнул головой:

— Кто?

— Анахарсис — мудрец из Скифии. Говорят, он также изобрел гончарный круг и кузнечные мехи. Больше ста лет назад этот скиф приплыл в Афины. Дружил с самим Солоном. Потом вернулся домой, но лучше бы он этого не делал.

— Почему?

— Родной брат, который в то время был у скифов царем, застал его за камланием в честь фригийской Матери богов и убил из лука.

— А что тут такого? — удивился Геродот. — В Карии Кибеле тоже поклоняются. Даже галикарнасские эллины ее почитают.

— В Скифии свой пантеон, — объяснил Паниасид. — Степные боги похожи на наших, хотя называются по-другому: Афродита Урания — Аргимпасой, Гестия — Табити, Зевс — Папаем, Гея — Апи, Посейдон — Тагимасадом, а Аполлон — Гойтосиром… Но храмов в степи нет, потому что скифы все время кочуют. Только Куру они строят холмы из хвороста и земли, а на верхушке втыкают меч. — Посмотрев на племянника, Паниасид уточнил: — Кур — это наш Арес.

Впереди показалась вереница подвод. Выгрузив гравий недалеко от дороги, возницы вместе с землекопами начали заваливать небольшое болото. Землемеры натягивали веревку по вехам.

Подъехал отряд всадников. Судя по тому, что с прибытием гостей работы прекратились, на стройку нагрянула инспекция. Спешившись, магистраты вступили в разговор с землемерами.

— Стену строят от Пирея к Афинам, — со знанием дела заметил Паниасид. — Кимон распорядился.

— Он кто? — спросил Геродот.

— Один из десяти стратегов. Только главный в городе, потому что еще и лидер партии аристократов в Народном собрании. — Паниасид показал на пирамиды кирпичей вдоль дороги. — Вот и материал для фундамента стены. Протянут до самого холма Нимф. Вроде бы хотят еще одну строить от Фалерской бухты до холма Мусейон.

Вскоре показались Пирейские ворота. Над аркой парил бронзовый Гермес в петасе и с жезлом-керикионом в руке. Сурового вида токсот внимательно осматривал всех, кто входил или въезжал в город.

Устало опустившись на ступени храма Зевса Геркея, галикарнасцы вытянули ноги. Солнце уже заходило, но духота в пыльном городе лишь усилилась. Геродот поскучнел — сказывалась долгая дорога.

— Есть хочу, — признался он.

Паниасид тяжко вздохнул. Поток повозок и пешеходов иссяк. Горожане разошлись по домам. Уличные торговцы, продав товар, осели в харчевнях. Не у кого даже спросить, где находится ближайший пандокеон.

Он и сам проголодался, хотя для солдата — пусть даже бывшего — это не беда. Бывало и похуже. Но любимый племянник… Что же делать?

Оставалось только похлопать Геродота по плечу: "Не вешай нос. Что-нибудь придумаем".

Когда от фронтона протянулись тени, галикарнасец подошел к стене дома напротив. Из алтарной ниши в него целился терракотовый Аполлон Апотропей.

За день арулу заполнили подношениями. Раздвинув букеты цветов, Паниасид пошарил на полке. Монеты не трогал — все-таки совесть надо иметь. А вот и то, что надо: кусок пирога, завернутый в ветошь. Даже не черствый.

Он успел отойти от стены всего на пару шагов, когда раздался окрик:

— Эй! А ну, положи на место!

Паниасид обернулся. С верхней ступени святилища на него хмуро смотрел человек со связкой ключей в руке. Галикарнасец не знал, что делать. Горячей волной накатил стыд.

Афинянин истолковал замешательство вора по-своему. Над площадью понеслась брань: Паниасида обзывали чернильным мешком каракатицы, овечьим курдюком, свиной отрыжкой… Понаехали тут!

Галикарнасец не выдержал. Жреца бы он пальцем не тронул, но этот… Лицо грубое, некрасивое, хитон из некрашеной шерсти весь в пятнах, волосы короткие. На голове — ни венка, ни повязки. Да и щуплый, куда такому доходяге олицетворять самого громовержца. Точно не жрец! Сейчас он врежет гиеродулу, чтобы знал, как оскорблять свободнорожденного эллина.

По решительному виду вора раб понял, что сам нарвался на неприятности.

Он беспомощно озирался, а когда увидел у ворот скифского лучника с красной плеткой, замахал руками:

— Сюда! Сюда! Святотатство!

На крик из караульного помещения выскочил еще один скиф. Токсоты обступили галикарнасцев. Паниасид продолжал держать пирог в руке. Гиеродул надрывался, чувствуя свою безнаказанность. Бледный Геродот встал рядом с дядей.

Обстановка накалялась. Паниасид сбросил руку токсота со своего плеча. Он даже не пытался оправдываться. Другой скиф начал разматывать кольца аркана.

Внезапно раздался стук копыт. На площади показались всадники. Решительно подъехали на шум. Геродот узнал в них инспекторов на болоте.

Один из них властно спросил:

— В чем дело?

Выслушав объяснения гиеродула, посмотрел на виновника.

— Это правда?

Паниасид понуро кивнул — что тут скажешь.

— Откуда вы?

— Из Галикарнаса…

Магистрат повернулся к токсотам, веско бросил:

— Ведите его в тюрьму.

Паниасид схватился за котомку. Другую руку вскинул вверх — подождите. Протянул племяннику футляр с папирусом.

— Передай Кимону.

Услышав просьбу, магистрат удивленно спросил:

— Кимону? От кого?

Паниасид заколебался — можно ли доверяться незнакомцу. Но всадник держался с достоинством, а токсоты явно признали в нем должностное лицо высокого ранга.

Он решился:

— От агоранома Коринфа.

Инспектора удивленно переговаривались. Письмо стратегу Афин передает какой-то метек, притом совершивший преступление. А доставить должен другой метек. Кто они вообще такие — еще надо разобраться.

Магистрат кивнул на Геродота:

— Он тебе кто?

— Племянник.

— Не рискуй. — Голос афинянина зазвучал миролюбиво. — Твой племянник несовершеннолетний, останется один в незнакомом городе. Тут и до беды недалеко. Я Эпихар — член Совета знати. Кимона знаю, часто с ним вижусь. Завтра же письмо будет у стратега. И за племянником присмотрю. Можешь мне довериться.

Забрав футляр, он кивнул Геродоту:

— Садись за мной.

Отряд шагом выехал с площади. Сзади под конвоем токсотов уныло брел Паниасид.

5

Тюрьма-десмотирион находилась рядом с театром на одной из террас Пникса. По склону спускалась вырубленная в камне лестница. Над обрывом нависали кроны платанов.

В вертикальной скале зияли черные дыры. Сквозь щели жердяного навеса просвечивало небо. Раскрытые настежь двери впускали ветер в затхлые пещеры. Из трещины над стропилами доносился писк ласточек.

Токсоты втолкнули Паниасида под крышу. Щеколда глухо звякнула, нарушив безысходный покой тюрьмы. Фигуры на полу зашевелились. К новичку повернулись лохматые головы.

Со всех сторон послышались голоса. Один из арестантов начал клянчить у него хлеб. Другой дружелюбно предложил хлебнуть воды из тыквы. Третий спросил про игральные кости.

Когда от стены поднялась мрачная фигура, остальные заключенные отпрянули в сторону. Похожий на ожившую скалу человек присел перед новичком на корточки.

Дыхнув вонью, прошипел с варварским акцентом:

— Что есть?

Паниасид опешил. Чтобы посмотреть незнакомцу в лицо, ему пришлось поднять голову.

— Ничего.

— Плохо, — огорчился верзила. Потом ущипнул галикарнасца за плечо: — Будешь моей женой.

Паниасид даже не успел ничего подумать. Руки сами толкнули варвара в грудь.

Тот опрокинулся назад. Поднявшись, схватил галикарнасца за голень. Паниасиду показалось, что ее сжали кузнечными клещами. Он отбивался другой ногой, пока верзила тянул его к себе.

Охранники с руганью отперли дверь. На арестантов посыпались палочные удары. Досталось всем, но, чтобы скрутить варвара, потребовались усилия трех человек. Дикарь ворочался на земле, закрывая лицо ладонями и глухо рыча.

Наконец избиение закончилось. Снова звякнула щеколда. Паниасид обхватил руками голову. С разбитого лба текла кровь, из-за боли под ребрами вздохнуть полной грудью не получалось.

Арестанты со стонами разбредались по пещерам. Паниасид наугад сунулся в черную дыру. Из выгребной ямы в углу несло смрадом. У стены скорчились едва различимые силуэты.

Он улегся на прелую солому, вытянул ноги. Мысли в голове путались, накатило глухое отчаяние. Что с Геродотом? Куда его повезли? А этот мохнатый урод — чего привязался? Горбоносый… По виду не скиф, скорее всего колх.

Когда боль в боку улеглась, галикарнасец забылся тяжелым беспокойным сном. Проснулся внезапно — от удушья: кто-то зажимал ему рот. Навалившееся тело казалось каменной глыбой.

Сорвав с лица чужую руку, Паниасид резко вдохнул. Пахнуло знакомой вонью. В лицо ткнулась жесткая, как щетина, борода. Варвар тяжело хрюкал, мусоля его лицо губами. Галикарнасец замолотил кулаками. Бесполезно — с таким же успехом можно было лупить по туше дохлого дельфина.

Колх снова зажал ему рот. Паниасид шарил по земле в надежде найти камень. Но пальцы лишь скребли сухую глину. Внезапно от стены качнулась тень. В ладонь галикарнасца ткнулось что-то плоское и острое.

Он резко махнул рукой, всадив обломок кости в горло варвара. Тот захрипел, забился в судороге, затем обмяк. Паниасид почувствовал, как теплая кровь заливает ему грудь…

Утром охранники выволокли труп колха на террасу. Паниасида снова избили. Так он и лежал под навесом до полудня — обессилевший и униженный.

Арестанты время от времени давали галикарнасцу глотнуть затхлой воды. Когда перед ним поставили миску с нарубленным корнем мальвы и листьями редьки, он даже не пошевелился.

В полдень от театра к десмотириону направилась группа афинян. Галикарнасца под руки вывели на террасу, усадили под скалой.

— Узнаешь меня? — спросил Эпихар.

— Да, — еле слышно прошептал Паниасид.

— Твое письмо я утром передал Кимону. И представь себе: прочитав его, стратег сразу приказал вытащить тебя из тюрьмы и привести к нему. Даже отправил за тобой форейон. Что же ты за птица такая? — Магистрат не мог скрыть удивления.

— Где Геродот? — Казалось, собственная судьба Паниасида не волнует.

— Пока у меня. Но Кимон хочет видеть вас обоих. М-да-а…

Эпихар с сомнением осмотрел грязную одежду галикарнасца.

— Сначала тебя надо привести в порядок — помыть, постричь, обработать синяки и заштопать хитон. А вечером он нас ждет. Сам встать сможешь?

Паниасид с трудом поднялся. Рабы помогли ему одолеть лестницу. Магистрат и свита вернулись к театру, где их ждали лошади. Взвалив шесты форейона на плечи, носильщики не в ногу зашагали по улице…

Улица Треножников терялась за Акрополем. Лачуги Мелите сменились богатыми дворцами Кидафенеона. Галикарнасцы в растерянности стояли перед виллой Кимона. Рабы устало опустились прямо на вымостку. Одного тут же отправили к нимфею за водой.

Роскошный портик высился среди памятников хорегам, чьи воспитанники победили в хоровом агоне. Место престижное… Хотя чему тут удивляться — именно таким и должно быть жилище наследника тирана Херсонеса Фракийского.

Паниасид несколько раз грохнул бронзовым кольцом в дверь. Узнав имена гостей, привратник впустил их в прихожую. После омовения ног галикарнасцы прошли в андрон.

От тимиатериев исходил тонкий аромат благовоний. В центре мозаичного пола Геракл душил немейского льва. Мускулы героя вздулись, он изо всех сил сжимал шею хищника, а тот в агонии широко раскрыл пасть.

Увидев вошедших, хозяин отложил в сторону свиток, энергично встал с клисмоса. Пока галикарнасцы устраивались на лежанках, рабы расставляли трапедзы.

Разговор не клеился. Кимон как будто не стремился помочь гостям освоиться в незнакомой обстановке. Приглядывался, изучал, как они себя поведут. Задав вежливый вопрос, делал вид, что такой же вежливый ответ его устраивает.

Галикарнасцам предложили тушенных в вине зябликов. Паниасид удивился: цена таким птицам на рынке — обол за семь штук. Зато на десерт подали привозные яблоки и гранаты.

Заметив интерес гостей к фруктам, Кимон равнодушно бросил:

— Ааа… Эти… Кобон прислал, у него в Мегарах связи, там лучшие яблоки на Истме. Сам бы я никогда не купил. Мне, если честно, все равно, что есть — хоть кабана, хоть зяблика. Могу просто вареными яйцами обойтись. Только на пиры трачусь ради друзей. Тогда предлагаю и угрей, и говядину, и паштеты… Вы, надеюсь, от меня не ждете деликатесов?

Паниасиду эта игра в кошки-мышки надоела. Да и вино после суток без еды ударило в голову.

Он с вызовом сказал:

— Я вообще не знаю, чего от тебя ждать… Давай начистоту — мы к тебе в гости не напрашивались. Это, конечно, большая честь, но с какой стати стратег Афин принимает у себя дома бродяг из Карии? Мы для тебя — никто.

Кимон усмехнулся:

— Как сказать…

Потом посмотрел галикарнасцу в глаза.

— Вы оба себя недооцениваете.

Паниасид выдержал взгляд.

— Объясни.

— В письме, которое ты привез, Кобон сообщает о том, что ты воевал за персов, был ранен…

— Ну и что, — недовольно бросил Паниасид. — После похода Ксеркса таких, как я, пруд пруди. Я еще легко отделался. Ты будто не знаешь, сколько ветеранов-калек кормится возле алтаря Асклепия. А по всей Элладе…

Он махнул рукой.

— Это так, — согласился стратег, — но для меня важен именно твой опыт.

— К чему ты клонишь? — Паниасид пошел напролом.

Кимон тоже решил играть в открытую.

— Я хочу, чтобы ты на меня работал.

— О какой работе идет речь?

— Разной… В том числе грязной.

Паниасид нахмурился. Так вот в чем дело. Освобождение из тюрьмы — это просто уловка, чтобы сделать его головорезом Кимона. Он покосился на племянника. Геродот даже привстал на клинэ от волнения.

— Тебе мало ойкетов?

— Работа в Галикарнасе.

— А если не соглашусь?

Ответ стратега был жестким:

— Вернешься в десмотирион. За святотатство в Афинах полагается смертная казнь. Уплата двойной стоимости украденного в твоем случае не прокатит. Отношения с сокамерниками у тебя не сложились, так что в Баратрон[39]все равно угодишь — либо до приговора, либо после.

Паниасид сжал губы.

— Подумать можно? — спросил он, все еще надеясь на чудо.

Кимон покачал головой:

— Нет!

Опустив голову, галикарнасец процедил:

— Я согласен.

— Правильное решение, — довольно заявил стратег. — Ты свободен. Геродот пока останется в моем доме на правах гостя. Будет выходить на агору, если захочет. Но под присмотром ойкета. Вы сможете видеться.

Заметив, что галикарнасец собирается возразить, он протестующе поднял ладонь:

— Это не обсуждается. Раз в пять дней, самое большее — семь дней, ты должен отмечаться. Пропущенная явка означает отказ. В таком случае Геродот отсюда уже не выйдет. Позже поговорим о работе…

На улице Паниасид остановился возле остроконечной колонны, украшенной миртовым венком. Посмотрел на вершину Акрополя, где белели развалины Эрехфейона.

"Вот куда завели меня боги. Впереди двойная жизнь. Даже если все получится… А что потом?"

Он медленно побрел в сторону Ареопага.

ГЛАВА 7

1

468 г. до н. э.

Афины, Наксос

Холм Ареса погрузился в полумрак.

Последние ступени дались Кимону с трудом — не мальчик уже. Уперев руки в алтарную ограду, стратег огляделся. Афины лежали перед ним как на ладони. Город пах дымом, морем, миндалем.

Холмы Мусейон, Нимфейон и Пникс походили на выгибающих спины в пенной накипи левиафанов. От них в стороны разбегались многолюдные жилые кварталы Керамик, Мелите, Койле, Лимны, Эретрия…

Лучше всего был освещен Колон — факелы на стенах храмов Афродиты, Демоса и Харит горели всю ночь. Рынок уже закрылся, поэтому оживленная днем улица Ахарнян опустела.

Домики из мягкого пентелийского пороса[40] теснились по северному склону Ареопага, будто пытаясь вползти на вершину. Отсветы костров не давали постройкам утонуть в темноте.

С южной стороны высился Акрополь с остатками древних построек: святилища Аглавры, дворца Эрехтея, бастионов Эннеапилона и храма Гекатомпедон. Вдалеке к облакам тянулась лысая коническая верхушка холма Ликабетг.

После двойного разграбления Афин персами от Акрополя мало что осталось. Оккупанты разрушили не только храмы, но и алтари Зевса, Пандиона, Артемиды Бравронии, загон для священного быка…

Прошло одиннадцать лет после катастрофы. За это время жрецы со слезами на глазах разнесли по теменосам закопченные статуи и уцелевшие в пожаре священные атрибуты. Осколки похоронили с полагающимися почестями в ботросе. На постройку новых храмов денег в казне не было.

До самого вечера на Акрополе стучали топоры плотников и молотки камнетесов — афиняне восстанавливали Пританей, главный городской очаг для членов Буле.

Архонтам пришлось украшать Акрополь уцелевшими святынями со всей Эллады: алтарем и статуей Зевса Полнея, бронзовым быком, фигурой молящей о дожде Геи, нимфеем Посейдона, а также статуей Афины с оливковым саженцем.

Реликвии скрывались за зубчатой северной стеной, но Кимон мог себе их представить в деталях — ему часто приходилось бывать на Акрополе во время общественных жертвоприношений.

Эту стену архонты восстановили в первую очередь, так как во время штурма она пострадала сильнее других. Варвары ворвались на Акрополь через расположенную под бастионом пещеру Аглавры.

Протянувшаяся от Пропилона к подножию холма прямая как стрела Западная лестница была хорошо видна в сумерках. Зато Северную лестницу — узкую и крутую — едва разглядишь даже днем из-за нагромождения лачуг на насыпных террасах, которые словно гнезда ласточек лепятся к скалистому обрыву. Лишь на самом верху чернеет проем между башнями.

Среди жилья на северном склоне скорбно белели разрушенные стены общественных построек: Эпиликия, Старого Тесмотетия, Буколия и Нового Пританея. Одиноко торчали колонны святилища Аполлона на Скалах…

Вскоре покой вершины нарушил тихий гул голосов — Совет знати собрался на заседание. Бывшие архонты расселись на деревянных скамьях вокруг ровной площадки перед Килонием. Многие принесли с собой мягкие подушки.

После того как рабы зажгли тимиатерии, по холму растекся аромат благовоний.

В центре судилища высились два камня: насилия и непрощения.

От нагретых за день скал исходило тепло, поэтому ареопагиты обошлись без шерстяных гиматиев. Лишь несколько престарелых членов Совета знати кутали ноги в мягкие овчины. Собрания так и проходили всегда — ночью под открытым небом.

На этот раз речь не шла об умышленном убийстве, поджоге или нарушении храмовых правил. Семейные афиняне последнее время также вели себя на удивление достойно — секретарь принял всего несколько заявлений об избиениях жен мужьями, да и те обошлись без тяжелых увечий.

Когда на алтарь Эриний опустилась чайка, сидевшие ближе всех к ограде старики забормотали охранную молитву Считалось, что душа умершего вселяется в птицу, а раз она прилетела к святилищу богинь мести, значит, умерший просит о прощении. Завтра надо будет обязательно принести искупительную жертву.

Ночной Скирон завывал в глубокой расселине на склоне холма, и казалось, что это души приговоренных к смерти преступников хором ропщут на свою незавидную участь.

Председателем снова выбрали Кимона. Секретарем — Эпихара.

Заняв кафедру, стратег пересчитал присутствующих.

Потом тихо спросил секретаря:

— Нет троих… Тебе что-нибудь известно?

Эпихар с готовностью проинформировал:

— Агафон из филы Акамантиды вчера сдал большую партию посуды для Пританея. На радостях запил… Хорошо, что прислал ойкета с извинениями.

Кимон кивнул.

Секретарь продолжил:

— Виссарион из филы Гиппофонтиды сообщил вечером через жену, что будет всю ночь занят на разгрузке лемба с зерном из Пантикапея. Он еще раньше предупреждал: груз прибудет со дня на день… А вот про Ипполита из филы Энеиды пока ничего не могу сказать. Хотя скороходы всех заранее оповестили. Я раба отправил к нему домой, но, даже если он в порядке, ждать времени нет. Придется начинать без него…

Снова кивнув, Кимон сдержанно бросил:

— По Энеиде проходит Священная дорога. Гильдия гончаров вышла на него с просьбой предоставить участок для нового карьера. В Керамике с глиной стало плохо — сколько веков уже копают… А половина древних некрополей Энеиды расположена на землях Ипполита. Там сейчас такое начнется…

Он махнул рукой:

— Лучше его не трогать.

Стратег ударил деревянным молотком по медному блюду, призывая присутствующих к вниманию.

— Вопрос сегодня только один — ситуация в Галикарнасе, — начал он. — Вы знаете, что после поражения персов при Микале Иония, Дорида и прибрежная часть Карии обрели свободу. Но есть проблема — тираны продолжают платить дань сатрапу Сард Артаферну. Особенно усердствует Лигдамид…

Кимон откашлялся.

Паузой воспользовался один из ареопагитов, чтобы с места выкрикнуть:

— В чем конкретно его обвиняют?

Стратег прищурился, пытаясь разглядеть того, кто задал вопрос. Так и есть — одноглазый Ликид. Тон не очень-то дружелюбный. Обычно эвпатрид помалкивает, но, когда речь заходит о бывших союзниках Ксеркса, он сразу берет слово.

До нашествия персов потомственный судовладелец и хозяин верфей отвечал за связи Совета знати с Дельфами. Именно он передал Фемистоклу как главе морской партии ретру о спасении Афин за "деревянными стенами Зевса". Фемистокл выслушал, но истолковал послание бога по-своему, поэтому начал строить флот. Но только верфи Ликида обошел стороной. Ликид тогда просто взбесился, но сделать ничего не мог.

И именно он как представитель Афин внес на сессии Дельфийской амфиктионии позорное предложение не наказывать штрафом полисы, объявившие нейтралитет во время оккупации Эллады персами.

Глаз судовладелец потерял еще при Саламине, когда Совет знати откомандировал его в афинскую флотилию для надзора за Фемистоклом. Там оба афинянина спелись. Ликид решил забыть старые обиды. Поговаривали, что после победы он не просто так получил литургию на строительство десяти триер — половины от годового заказа.

Привлеченные к литургии олигархи строили каждый одну, а он один — десять. Так и деньжищи какие: десять талантов. Отдавать не надо, потому что выполнившему заказ олигарху Фемистокл долг прощал. Почему-то портовые надзиратели обходили верфи триерарха стороной.

После бегства в Сарды Фемистокл вроде бы обрубил все связи с Афинами. Но Ликид спеси не убавил и публично вспоминал патрона с уважением. Кимон давно подозревал, что дело здесь нечисто…

— Поясню. — Стратег добавил в голос металла. — Эллины Галикарнаса и карийцы Салмакиды — это две разные общины. Для решения важных вопросов они учредили Народное собрание. Подать собирает Лигдамид, но расходы бюджета утверждает именно Народное собрание. Эсимнет в отместку заявил, что раз население слилось в один полис, то пусть "все галикарнасцы" теперь платят подушную подать как "все милетяне" или "все эфесцы". А никакое сравнение здесь не уместно, потому что милетяне и эфесцы — ремесленники, а галикарнасцы — рыбаки. Думаю, что разницу в доходах понимают все. Вы также понимаете, куда уходит львиная доля собранных Лигдамидом средств. Для ясности озвучу — на содержание армии Артаферна.

Он гневно оглядел собрание.

Аристократы зашумели: "Призвать тирана к ответу! Персидская подстилка! Послать в Галикарнас эскадру!"

С места поднялся виноторговец Мегекл. Он так волновался, что у него дрожали щеки.

— Я получаю от оптовика из Галикарнаса четыреста медимнов вина в год. Это две трети моего податного капитала. Если, не приведи Гермес, Лигдамид задушит галикарнасцев податью, мне придется искать новых поставщиков. Насколько рынок вина плотный, вы и сами знаете… Так что перспектива шарить на осле по мелким виноградникам Беотии и Фокиды меня не прельщает. Но даже не это главное. Если мои доходы упадут — сколько гоплитов с полным вооружением я смогу предоставить коллегии стратегов? А ведь на носу война со Спартой…

Слово взял Несиот — хозяин рыбных рядов на Рыночном Колоне:

— Я отлично понимаю Мегакла. У меня те же проблемы. После того как Ксеркс занял Геллеспонт, боспорские купцы стали возить соленую пеламиду в Гераклею Понтийскую. Сейчас ситуация, конечно, изменилась, но перенаправить экспорт из Гераклеи в Афины будет нелегко. Надежда только на Галикарнас. Если и там не сложится — прямо не знаю, что делать…

Потом выступили торговец шерстью, триерарх и скотовод — каждый был уверен, что рост подати в Галикарнасе плохо отразится на торговле. Кимон внимательно слушал ареопагитов, общий настрой которых говорил не в пользу Лигдамида.

Он ждал, когда Ликид попросит слова. Наконец судовладелец поднял руку.

Заговорил запальчиво:

— Какая эскадра… Ничего себе, освободители от персидской оккупации. Чем мы тогда лучше самих оккупантов? Подумайте дважды, прежде чем посягать на суверенитет другого государства. Лигдамид — тиран, но избранный. Что вам нужно? Смена власти? Так у него и сторонники имеются, которые за него голосовали. Они его поддержат. Прольется кровь… В общем, так. — Ликид сделал эффектную паузу. — Завтра же я обращусь в Буле. Решение о военном вмешательстве должны принимать пританы.

Стратег поднял брови. Ход хороший, но времена Фемистокла и Аристида прошли. Теперь главный политик в Афинах — он, и никто не помешает ему проводить свою линию в Народном собрании.

— Тогда давайте голосовать, — подытожил Кимон безразличным голосом. — Всем ясно, что Лигдамид обнаглел и зарвался. Вмешаться — долг Совета знати как высшего судебного органа Афин, потому что страдают наши братья эллины. Ликид может поступать так, как считает нужным. Я со своей стороны тоже встречусь с секретарем Буле.

Ареопагиты снова зашумели:

— Пережать Лигдамиду горло! Раздавить гадину!

— Подождите. — Кимон поднял руку. — Наше решение не должно подразумевать кровопролитие. Максимум, что мы можем сделать — это потребовать от Буле денежных средств на организацию переворота в Галикарнасе.

Он еще раз стукнул молотком по кафедре:

— Итак — подчеркиваю: принимается решение именно о финансовой помощи. Приступаем к голосованию. Белый цвет — за, черный — против.

Писцы понесли по рядам вотивные сосуды. Ареопагиты по очереди брали из двуручных пелик боб нужного цвета, а затем опускали его в амфору. Ритуал сопровождался доверительным обменом мнений.

Кимон бросил взгляд на Ликида. Судовладелец сохранял внешнее спокойствие, ограничившись гримасой презрения. Покрасневшее лицо словно разрубили пополам черной повязкой.

Ареопагиты выбрали контролерами наиболее решительно настроенных членов совета — Мегакла и Несиота. После подсчета голосов Кимон объявил результат — большинство высказалось за.

Распустив собрание, стратег пригласил обоих контролеров на поздний обед…

Ложа были приготовлены на посыпанной щебнем площадке перед домашним алтарем Артемиды Эвклеи. Факелы на подставках высвечивали розовые кусты, но фруктовые деревья уже терялись в темноте. От тимиатерия в виде бычьей головы исходил запах корицы.

Мегакл, низкорослый и полноватый, с комфортом развалился на клинэ, обложившись подушками. Крепко сбитый Несиот все подушки подсунул за спину, поэтому не лежал, а полусидел. Перед каждым гостем стояла трапедза с мисками.

Угощались скромно: жареный заяц, зелень, сыр, соленые оливки. Свежеиспеченный пресный хлеб. Из сладкого — лепешки на меду и вяленые смоквы. Запивали хиосским красным.

Кимон привык в походах питаться чем придется, поэтому дома не брезговал простой пищей. Зато на званых обедах не стеснялся и любил поесть. Собеседникам стратега во время экстренных совещаний приходилось подстраиваться под вкусы хозяина.

Со второго этажа доносились звуки лиры, прерываемые приглушенными голосами. Кимон объяснил гостям, что Исодика наняла для детей учителя музыки. Он с улыбкой рассказывал, как близнецы Лакедемоний и Улий сами пытаются брать аккорды, а младший сын Фессал ползает вокруг и только всем мешает.

Первые две чаши вина выпили быстро. Третью посвятили, как принято, Зевсу Сотеру. Пока что разговор носил общий характер: цены на рынке, аренда эмпориев в Пирее, ходовые качества триер…

Наконец хозяин перешел к делу:

— Я — за отправку эскадры. Как можно скорее.

— Чего ты так взъелся на Лигдамида? — миролюбиво спросил Несиот. — Где Афины — и где Кария…

При этих словах Мегакл презрительно фыркнул.

Пока хозяин застолья собирался с ответом, виноторговец не удержался от упрека товарищу:

— Ты же сам жаловался, что без помощи галикарнасцев пойдешь по миру.

Несиот скептически вздернул брови.

— Надеюсь, что до этого не дойдет… На Кикладах хорошие уловы, и с рыбаками можно договориться. Но до карийских уловов им, конечно, далеко. В Керамикском заливе и у Коса такие косяки ходят — только успевай наметом орудовать. Кефаль, каменный окунь, камбала… В каждой расселине по мурене. Хотя там не водятся моллюски и голубые крабы…

Кимон поднял руку, призывая сотрапезников к вниманию.

Заговорил, чеканя слова:

— У меня на Галикарнас большие виды. Гавань там отличная — на сотню триер. Оттуда можно патрулировать все Эгейское море. Ни одна персидская скотина не сунется!

— Персы и так дальше Геллеспонта не суются, — заметил Мегакл. — Ты у них всю охоту отбил.

— От Темных скал[41] до Ласточкиных островов[42] персами даже пахнуть не должно, — зло отрезал стратег.

— Так ты что — его приговорил? — выдохнул Мегакл, округлив глаза.

Кимон залпом выпил.

— Не знаю… Не решил еще. Может, и стоит его убить.

— Ну, дела… — протянул Несиот. — А кого взамен?

— Там посмотрим, — процедил стратег. — Назначим достойного человека из местной знати. Не персофила, не мямлю, способного держать демос в железном кулаке. Чтоб была дисциплина и уважение к власти — как в Спарте. Совет знати проверит его происхождение и доходы, а потом будет принимать отчеты. Триеры построим там же. Экипажи наберем из карийцев.

Мегакл с сомнением покачал головой:

— Решительные меры… А если договориться по-хорошему? Пусть разрешит стоянку на внешнем рейде. Перед сатрапом Сард оправдается угрозой осады: мол, пустил афинян в залив, чтобы не пошли на штурм Галикарнаса… Тогда у нас будет возможность запастись свежей водой и провиантом. Главное — что? Не тирана зарезать, а выполнить задачу. Какое-то время это прокатит. Дальше — посмотрим.

Кимон задумался.

Потом пустился в рассуждения:

— А что… Неплохая идея. Думаю, можно попробовать подкупить Лигдамида. Один раз согласившись на сговор, он будет соглашаться и дальше. Лучше иметь партнером прикормленного тирана, чем самостоятельные в решениях общины.

— Кто выполнит? — спросил Несиот.

— Есть человек на примете, — уверенно заявил стратег. — Меня тут познакомили с двумя галикарнасцами. Они — родственники. Оба здесь случайно. Племянник — рохля, всего пятнадцать. Зато дядя — огонь, ветеран фракийского похода Ксеркса. Зовут Паниасид. Я его держу за горло. Вот ему и поручу.

— От нас что требуется? — решил уточнить Мегакл.

Кимон ответил коротко и ясно:

— Деньги.

Потом пояснил:

— Пока пританы будут думать, пройдет время. Так что придется действовать на свой страх и риск. И развязать мошну… Вы со мной?

Он по очереди посмотрел на сотрапезников.

Оба подтвердили согласие.

2

Геродоту выделили гостевой покой.

Побеленные стены, деревянная кровать без спинки, скамья, сундук для одежды, суконная портьера над входом — вот и все убранство. На полу — чернобелая галечная мозаика с узором в виде меандра. Благодаря кедровым балкам в комнате приятно пахло.

Чтобы пройти в андрон, ему нужно было пересечь ойкос. С мраморного пьедестала на галикарнасца взирали домашние боги. Бронзовые Зевс и Геракл отличались мужественной красотой. Рядом с силачами расписанная акварелью терракотовая Гестия казалась хрупкой и беззащитной.

Каждое утро ойкет приносил таз и кувшин с водой. В доме имелась ванная комната с бассейном, но для Геродота она была закрыта. Он мог свободно перемещаться по дому, хотя глаз с него не спускали.

Кимон уходил на рассвете, а возвращался поздно вечером. К делу стратег перешел лишь на пятый день. Не то обдумывал, как начать беседу, не то давал пленнику привыкнуть к новой жизни.

Привратник пригласил Геродота в андрон.

В жаровне пощелкивали пихтовые стружки. На выкрашенной в три цвета стене играли отблески очага. Ветки сирени в вазе делали обстановку домашней.

Кимон кивнул на клинэ. Геродот уселся, поджав под себя ноги, и уставился на хозяина насупленным взглядом. От предстоящего разговора он не ожидал ничего хорошего.

— Послушай, — примирительным тоном начал Кимон, — я не враг. Никто тебя убивать не собирается. Просто иначе мне Паниасида не удержать — твой дядя сбежит на любом корабле. Но, зная, что за его бегство ответишь ты, он этого не сделает.

— Почему именно он?

Кимон пожевал губами.

— Потому что ему, как галикарнасскому аристократу, будет легче подобраться к Лигдамиду. Да и боевой опыт у него имеется. Тем более опыт войны на стороне персов. В Афинах таких людей нет… Тебя такое объяснение устраивает?

Геродот пожал плечами:

— Ты спрашиваешь так, как будто от меня что-то зависит. А ведь я могу родственника потерять.

Взгляд стратега стал стальным.

— Не потеряешь, если он сам не напортачит. Я посылаю Паниасида на переговоры.

— Речь шла об убийстве, — удивленно протянул Геродот.

— Ну, если Лигдамид наши условия не примет… Тогда — да, убийство. Возможно, Паниасид и сам погибнет. Но войны без крови не бывает. И без жертв… Зато память о героях живет в веках.

Геродот уныло кивнул. Стратег так обставил дело, что попробуй возразить. Кимон ненадолго замолчал — ему хотелось паузой снять напряжение.

Когда он продолжил, его тон стал вкрадчивым:

— Я с тобой не о Паниасиде хочу поговорить. Кобон написал, что ты обладаешь отличной памятью. Вспомнишь для меня кое-что? Имей в виду: это дело государственной важности.

Геродот от удивления вскинул брови.

Неуверенно произнес:

— Попробую.

Вскочив с места, Кимон придвинул клисмос поближе к лежанке галикарнасца. У стратега уже были готовы вопросы. В свете очага его лицо казалось зловещим…

Вечером в перистиле состоялось совещание единомышленников.

Кимон пригласил Мегакла и Несиота для обсуждения дальнейших действий. В этот раз гостей не угощали: разговор предстоял тяжелый, так что выпивка явно не к месту. Стратег приказал вынести из андрона стулья.

За колоннами галереи сгущались тени. Фракийский раб с монотонным шорохом подметал пол. Ветер трепал листву священной оливы, гонял по щебню голубиное перо, раздувал лампады. Язычки пламени перед статуей Артемиды Эвклеи беспорядочно метались.

Кимон сначала хотел прогнать фракийца, но потом решил, что пусть работает. Все равно шелест листвы и плеск воды в фонтане заглушают разговор. Зато не придется потом объяснять Исодике, зачем он отменил ее распоряжение. Он не хотел посвящать жену в детали беседы.

Все согласились с тем, что самое сложное — это войти в круг приближенных Лигдамида. Иначе с ним не удастся поговорить с глазу на глаз. Стратегу пришлось раскрыть своего связника.

— Есть надежный человек при дворе Лигдамида. Он был внедрен в армию Ксеркса в качестве наемника. После войны вернулся, а два года назад я оставил его в Византии с отрядом гоплитов. По указанию Аристида он наладил связи с Сардами и попросился к Артаферну на службу. Сатрап принял предложение, но отправил его в Галикарнас.

— Вот пусть твой человек и поговорит, — предложил Мегакл.

Кимон отрицательно покачал головой:

— Нельзя. Если связник себя раскроет, мы потеряем ценный источник информации. Зато он может продвинуть Паниасида по служебной лестнице.

Несиот резонно заметил:

— В Галикарнасе к Паниасиду будут вопросы: зачем ездил в Афины, что там делал… Тем более если связник представит его Лигдамиду. Рискуем?

Кимон ждал этого комментария:

— Он приедет не из Афин. С Наксоса. Там зреет мятеж.

Собеседники не могли скрыть удивления:

— Наксос? Откуда сведения?

— От навклера Фанодема. Он еле ноги оттуда унес. Когда вошел в гавань Хоры, увидел догорающий корабль. Навклер якорь бросать не стал, решил присмотреться. Так островитяне окружили лемб на лодках, хотели насильно в порт загнать. Фанодем с командой веслами отбились и ушли к Делосу.

— Кто посмел? — спросил виноторговец.

— Думаю, что Фалант. Он возглавил защиту Хоры от посланной Артаферном эскадры, а после неудачной осады города забрал себе земли сбежавших в Милет олигархов и сам стал олигархом. Потом наладил торговлю с Лидией. Туда возил вино, обратно — лес.

— Совести у него нет, — проворчал Мегакл. — Мне вот в голову не придет продавать вино персам.

— Архонт Хоры — Мнесифил, — заметил Несиот. — Мы его год назад туда отправили. Неужели и он предатель?

— Пока не знаю, — пожал плечами стратег.

Эвпатриды не могли скрыть раздражения. С этим Наксосом вечно трудности. То тиран Лигдам закроет порт для афинских кораблей, чтобы заложники Писистрата не сбежали обратно в Афины. То демос свергнет местных аристократов. Последний раз переворот привел к четырехмесячной осаде острова персами, что послужило поводом для Аристагора поднять восстание в Милете. И вот опять…

Кимон продолжил:

— Я плыву туда сразу после Скирофорий с эскадрой из пятидесяти триер. В Буле карательная операция согласована. Осталось получить одобрение Народного собрания. Паниасид и Геродот плывут со мной. На Наксосе они пересядут на любое судно, идущее в Карию, а в Галикарнасе скажут, что ездили в Дельфы.

— Почему в Дельфы? — спросил Мегакл.

— Потому что они там действительно были. Геродот обращался за ретрой.

Эвпатриды переглянулись.

— А Геродот не проговорится? — с сомнением произнес Несиот.

Кимон досадливо выдохнул:

— Хороший вопрос… Буду с ним работать. Объясню, чем это грозит Паниасиду.

Он сосредоточенно хмурился. Теперь предстояло обсудить самое неприятное.

— От Кобона из Коринфа мне стало известно, что Геродот обладает уникальной памятью. У меня с ним состоялся разговор. Выяснились интересные подробности…

Мегакл прервал стратега:

— А как Геродот оказался в Коринфе?

— По дороге в Дельфы.

Дотошливый виноторговец не унимался:

— Встреча с Кобоном была случайной?

— Можно сказать, что да. Вернее, они случайно познакомились с Софоклом, а тот сообщил о них Кобону. Так вот… Геродот посещал библиотеку Лигдамида. Ему попались документы персидской разведки. Не знаю — оригиналы или копии, но он говорит, что на всех свитках были печати.

Эвпатриды заинтересованно слушали.

Кимон перешел к главному:

— В одном из свитков он прочитал донесение байварапатиша Артабаза сатрапу Сард Артаферну о том, что теперь у персидской разведки есть надежный источник на самой верхушке афинской власти.

— Имя! — выдохнул Несиот.

Кимон покачал головой.

— Имя не было указано. Только кличка — Киклоп.

— Киклоп? — Несиота осенила догадка. — Одноглазый!

Мегакл рявкнул:

— Ликид!

Кимон довольно кивнул:

— Точно.

Ветер все так же играл листвой деревьев, но шорох метлы стих. Голубиное перо, случайно залетев в бассейн, хаотично вертелось на поверхности воды.

За стеной резко закричал павлин. Головы собеседников повернулись в сторону шума. В этот момент из тени галереи к ойкосу метнулась тень.

3

В священном округе Диониса Элевтерия снова зацвел священный фиговый сад.

От храма Диониса к Акрополю вела вымостка, по которой гиеродулы ежедневно направлялись в сад на работу. По ней же к алтарю Асклепия брели больные и увечные.

Не все добирались до святилища — по утрам уборщики улиц отвозили умерших за ночь в Керамик, где на берегу Эридана находился некрополь безымянных покойников.

Стоило ранним прохожим показаться на дороге, как с обочины поднялись бродяги. Одноногий инвалид суетливо привязывал костыль, баба на сносях выпячивала живот, а беззубый старик широко разевал рот, тыкая в него пальцем.

На этот раз не повезло. Трое крепких парней прошли мимо с равнодушным выражением на лице. Инвалид плюнул им вслед — по виду моряки, значит, не бедствуют, а вот жалко им подать милостыню убогим. Беременная жена тяжело опустилась на землю, обхватив живот.

От храма Афродиты Пандемос парни свернули к побеленной стене. Нырнув в дверной проем, выглянули на улицу. Никто за ними не следит, нищие не в счет. Тогда моряк с курчавой бородой уверенно заколотил в дверь.

Из уважения к хозяину гости оставили возле статуи Зевса охапку лучины и немного зерна для голубей. Вымыв ноги, почтительно сняли головные уборы. Так и стояли на входе, сжимая пальцами задубевшие от соленых морских ветров шапки.

Возлечь им не предложили — много чести. Эти стены видели больше знати, чем китобои — косаток за Геракловыми столбами. Зато приглашение в дом — это знак уважения. Обычно они получали распоряжения через ойкетов.

— Будь здоров, Киклоп, — сказал курчавый.

— И ты, Гнесиох.

Хозяин сдержанно приподнял серебряный канфар. Даже лежа он производил впечатление своим ростом. Гости расселись на дифросах перед клинэ.

Раб принес простые кружки, поставил на трапедзу кувшин и чашу оливок. Прежде чем пригубить вино, моряки совершили возлияние на угли жаровни в честь доброго гения дома.

Киклоп не стал тратить время на вежливые фразы.

Мрачно вздохнув, выложил все начистоту:

— Недавно прошло заседание Совета знати. Ситуация изменилась: Кимон теперь в силе. Худшего врага персам, как вы знаете, не существует. Он предложил свергнуть эсимнета Галикарнаса — Лигдамида. Совет знати проголосовал за.

Моряк, покрытый синими узорами, словно ритуальная ваза росписью, просипел:

— Ему потребуется согласие Народного собрания… Или хотя бы Буле.

— Не потребуется, Батт. У Кимона изменились планы: теперь он хочет сделать Лигдамида союзником. В Галикарнас будет послан переговорщик. Так вот… Моя задача — не допустить, чтобы переговоры состоялись. Поэтому я ставлю вам задачу — убрать исполнителя.

— Что о нем известно? — решил уточнить курчавый.

— Имя — Паниасид, сын Полиарха. Карийский эллин, есть боевой опыт, воевал за персов во Фракии.

— Значит, нам придется иметь дело с профессионалом, — усмехнулся моряк с косой до пояса. — Тем интереснее.

— Ты, Гринн, даже в убийстве ищешь удовольствие, — хищно улыбнулся Киклоп. — Но есть одно серьезное препятствие — галикарнасца будет трудно найти в Афинах. Мой человек сообщил, что Кимон вынудил его согласиться, после чего отпустил. Паниасид должен регулярно отмечаться, но точные дни они не обговорили. Кимон оставил у себя заложником его племянника — Геродота.

— Племянника? — переспросил Батт.

— Да.

Синекожий решил уточнить:

— Племянник — подельник?

— Нет, Но он может принести не меньше вреда, чем Паниасид. Молокосос знает о нас.

— Обо всех? — Курчавый казался озадаченным.

— Скорее всего, только о верхушке. Вряд ли Павсаний упоминал ваши имена в донесениях Артаферну. Хотя исключать нельзя. В любом случае вы сможете просто уплыть на Наксос… А вот я останусь.

В глазах эвпатрида блеснула откровенная ненависть:

— Геродота надо убрать в первую очередь. Тогда Паниасиду будет незачем держать слово. Главное — чтобы он не добрался до Лигдамида.

— Каким способом его прикончить? — спросил Гринн.

Киклоп в задумчивости отпил из канфара.

— Решайте сами, но смерть должна выглядеть как несчастный случай. Иначе Кимон обвинит в убийстве персидскую разведку. Так нам Паниасида не остановить. И вот еще что… Кимон решил атаковать Наксос. Гали-карнасцев он берет с собой. Отплытие эскадры состоится сразу после Скирофорий. До новолуния осталось пятнадцать дней, так что у вас меньше месяца.

Осушив канфар до дна, он равнодушным голосом произнес:

— Что принесли сегодня?

Пираты переглянулись.

— Как всегда — десятая часть от награбленного, — за всех сказал Гнесиох.

Гринн развернул сверток. На грубой холстине сверкали драгоценности: кольца, браслеты, броши…

— Какая красота! — Киклоп зацепил пальцем подвеску с головой Афины. — Откуда?

— Скирос, — ответил Гнесиох.

Киклоп довольно кивнул:

— Отряд Павсания там неплохо потрепал эпибатов Кимона.

Он посмотрел на гостей мутным пьяным взглядом:

— Ну, тогда все… Идите. И помните — с головы Лигдамида не должен упасть ни один волос.

Последние слова хозяин рявкнул так, что эхо заскакало бешеным козлом по анфиладе комнат.

Из дома Киклопа наксосцы отправились в харчевню. Усевшись за дальний от входа стол, заказали вина. Потягивая кислое дешевое пойло, принялись вполголоса обсуждать ситуацию.

— Только боги знают, где носит этого Паниасида, — рассуждал Гнесиох. — Что в Пирее, что в Керамике… Или на Рыночном холме… Это все равно что блоху в стаде быков искать.

— Тебе ясно сказали: пацана убрать в первую очередь, — наседал Батт.

Гринн не стал тратить время на ненужные споры:

— Тогда сейчас делим день на три части. Я дежурю утром, Гнесиох — после полудня, ты — вечером. — Он по очереди ткнул пальцем в подельников. — Не будет же Кимон держать его взаперти до самого отплытия.

Батт согласился:

— Когда поймем, по каким улицам он ходит, сможем устроить свалку на дороге.

Наксосцы приступили к обсуждению деталей…

Следующим вечером Геродот отправился на прогулку. Кимон разрешал ему выходить, когда спадает дневная жара, а с улиц исчезают скороходы, уличные продавцы и водоносы.

Чернокожий ойкет шел рядом, но никаких попыток завести разговор с заложником не предпринимал. При этом внимательно озирался по сторонам. Галикарнасец покосился на его хитон — у раба за пазухой на шнурке висел нож.

"Ливиец, — подумал Геродот, — скорее всего, немой".

Он знал, что работорговцы отрезают ливийцам языки перед отправкой в Элладу, так как немые рабы пользуются хорошим спросом у афинских эвпатридов.

Улица Треножников спускалась к Ареопагу. На перекрестке галикарнасец решил перейти на противоположную сторону Панафинейской улицы. Он перепрыгнул через сточную канаву, как вдруг из грязной воды выскочила утка.

Бестолковая птица с кряканьем метнулась ему под ноги. Геродот замешкался. Грохот! От статуи аргосского героя Адраста летела повозка. Подскакивая на ухабах, она неслась со скоростью запряженной квадриги.

Геродот оцепенел. Еще мгновенье — и повозка ударит в грудь, отбросит под колеса, переломает кости… Ойкет изо всех сил толкнул его в плечо. Галикарнасец упал на бок, а повозка прокатилась мимо.

Геродот больно ударился затылком об утрамбованную глину. Пока он приходил в себя, рядом с лежавшим на вымостке ойкетом собрались прохожие. Ливиец не подавал признаков жизни. Вокруг разбитой головы медленно натекала красная лужа.

Галикарнасец вернулся к Кимону в подавленном состоянии. Ему даже не приходило в голову сбежать. Как он выживет в незнакомом городе без денег и связей? Куда пойдет?..

Паниасид появился через семь дней. Мрачно прошел в андрон, уселся на предложенный стул. От вина отказался. Глаза смотрели холодно и напряженно. Кимон ждал, что гость заговорит первым.

Паниасид начал цедить слова:

— У нас с Геродотом беда. В Канфарскую гавань пришел корабль из Галикарнаса. Навклер Харисий — друг семьи. Он рассказал, что моего сына Формиона и брата Геродота Феодора бросили в тюрьму.

— За что? — выдохнул Кимон.

— Швыряли со скалы камни в колесницу Лигдамида. Думали, что не поймают. Но нашлись свидетели, которые видели, кто и куда побежал. Ночью за обоими пришли.

Паниасид сжал губы — ему было больно.

Но договорить пришлось:

— Формиону — тринадцать, Феодору — десять. Мой — заводила, племянник ему во всем подражает. Ладно бы груш в соседском саду нарвали или драку с карийскими сверстниками затеяли… Ликс и моя жена всыпали бы каждому розог — и все, забыли. А здесь государственное преступление. Лигдамиду плевать, что дети… Харисий говорит, надо собирать деньги, чтобы откупиться, но как дело обернется, никто не знает. Просто так из тюрьмы их не выпустят…

Кимон молчал. Он ждал, когда гость закончит.

Паниасид смело посмотрел ему в глаза.

— Отпусти Геродота. Я для себя все решил. Теперь мне не будет покоя, пока эта тварь дышит.

Стратег озабоченно посмотрел на него:

— Ты что задумал?

— Убью!

Кимон недовольно дернул головой.

— За меня решение принимаешь?

Он ткнул пальцем галикарнасцу в грудь.

— Я — стратег Афин, заказчик. Ты — исполнитель.

Паниасид усилием воли сдержался. Наскоком ничего не добиться. Пока что он и Кимон — союзники. Главное — добраться до Галикарнаса, а там никаких стратегов за спиной уже не будет. Только он и Лигдамид.

Сдержанно проговорил:

— Думаю, надо плыть с Харисием. Чем раньше мы окажемся в Галикарнасе, тем лучше.

Кимон не согласился:

— Нет, так вы себя выдадите. Даже если Харисий на допросе солжет, найдется доносчик среди экипажа. Под пыткой навклер сознается. Вы тоже сознаетесь. Погибнете все трое. Извини, но план я менять не буду. Ждем Скирофорий…

Помедлив, стратег озабоченно добавил:

— Сегодня Геродот чуть не погиб. Раб спас его ценой собственной жизни. Нельзя с уверенностью сказать, что это было спланированное покушение, но очень похоже. Повозки просто так с холмов не срываются.

— За что? — с изумлением спросил Паниасид.

Ответ стратега был коротким:

— Библиотека Лигдамида.

— Значит, про нее знаете не только вы с Кобоном, но кто-то еще, — резонно заметил галикарнасец.

Кимон кивнул:

— Мне известно кто. Поэтому приму меры. Так что — ты забираешь Геродота или нет?

— Хорошо, ты прав… Пусть до отплытия эскадры поживет здесь. Просто дай мне с ним поговорить — он имеет право знать…

Галикарнасцы шептались до заката. На стене комнаты тревожно покачивались тени. Геродот сжимал кулаки в бессильной злобе. Паниасид то успокаивал племянника, то с жаром предлагал сценарии мести. Оба понимали, что теперь их жизнь изменится.

Эпический поэт и будущий историк вступили на путь жестокой политической борьбы.

4

Утром Кимон предупредил: "Обедаем у Лаомедон-та".

Геродот не то чтобы обрадовался, просто сидеть безвылазно в доме стратега ему порядком надоело. Он почти никого не знал в Афинах, а на улицу не выходил из соображений безопасности.

Паниасид помогал Харисию закупить в Пирее товары, жил на корабле вместе с командой, так что часто единственными собеседниками Геродота были дети Кимона.

Иногда заходил Софокл. Читая отрывки из своей драмы "Следопыты", он смешно имитировал хор сатиров. С жаром говорил, что наследие Гомера неисчерпаемо.

Выпив вина, молодой драматург охотно делился с галикарнасцем принципами творчества. По его мнению, излагать философские взгляды в трагедиях скучно. Куда интереснее описывать переживания персонажей.

Он считал, что любого мифологического героя можно изобразить как обычного человека, который подвержен страстям, сомневается в правильности выбора, совершает ошибки, ищет счастья.

При этом важно показать его в развитии. Даже из второстепенного эпического персонажа талантливый автор способен слепить полноценный яркий образ.

Исодику Геродот тоже видел редко. Пока стратег пропадал в Булевтерии или Пританее по партийным делам, жена проводила время на агоре. Вечером Кимон поднимался в гинекей. Галикарнасца по понятным причинам туда не приглашали.

Он беспокоился о родственниках. Где сейчас Феодор? Все еще в тюрьме? А Формион — жив ли? Ведь он, как старший из братьев, может быть обвинен в подстрекательстве.

Даже детский возраст не спасет его от наказания. По персидским законам Формион еще слишком мал для ответственности перед судом, но он — не правоверный зороастриец-бехдин, а значит, у Лигдамида руки развязаны.

Геродот считал дни до Скирофорий. Но что именно нужно предпринять в Галикарнасе для освобождения родственников, пока было не ясно ни ему, ни Паниасиду…

Лаомедонт жил в деме Коллит, к югу от Акрополя. Его дом располагался рядом с домом Гиппарха, сына Харма, который первым в Афинах подвергся остракизму за сочувствие тиранам.

Место хорошее. В квартале ювелиров всегда царило спокойствие: большие деньги, как известно, любят тишину. Но когда сразу за восходом Сириуса задувал северо-восточный Борей, было слышно, как в театре Диониса хор берет высокую ноту.

Геродота рабы доставили в форейоне. Кимон прибыл пешком прямо из Пританея, где городские магистраты чествовали торговца шерстью за пожертвование пяти талантов на строительство флота.

В прихожей выстроились в ряд изящные плетеные сандалии-крепиды и сапоги-эмбады из пропитанной маслом цветной кожи. Тускло отсвечивали пряжки. Черные башмаки были натерты до блеска. В углу стояла пара толстых палок.

Лаомедонт служил аподектом — сборщиком налогов. Его отец неплохо зарабатывал на доходных домах, но потерял все во время двойного разорения Афин персами. Поэтому магистрат смог пригласить друзей только на пирушку в складчину.

Каждый из них захватил с собой еду, которую ойкет тут же отнес на кухню. У Кимона на дне корзинки под слоем соли лежали отличные сырые угри. Геродот вытащил из форейона амфору с наксосским вином, полученную стратегом в подарок от Эвриптолема.

За раздвинутыми занавесками ойкоса открывался фруктовый сад с нимфеем. Пока кухарка колдовала над основными блюдами, хозяин предложил гостям вино, смешанное с ячменной мукой и тертым сыром.

Сам Лаомедонт, скульптор Фидий, мифограф Ферекид, художник Полигнот, а так же гостивший в Афинах хиосский аэд Ион расположились на канапелонах. Кимон с Софоклом и Геродотом предпочли устроиться на парапете бассейна.

После овощей и жареной утки рабы вынесли столики с объедками, чтобы подмести пол. Переместившись из дома в сад, гости расселись на клисмосах.

Потекла непринужденная беседа. Полигнот делился с Фидием и Ионом замыслом росписи лесхи книдян в Дельфах. Ион при этом меланхолично перебирал струны лиры.

Лаомедонт распорядился принести воды для омовения рук и еще вина.

Кимон что-то чертил на земле серебряной ложкой из соусника.

— Если перебросить мостки между носом и кормой… вот так и так… то получится широкий палубный настил, на котором можно разместить в три раза больше эпибатов, чем на триере Фемистокла.

Фидий с пониманием кивал.

Ферекид решил посвятить Софокла в тонкости биографии Филаидов. Драматург из уважения к заслугам пожилого мифографа делал вид, что ему это интересно.

Внезапно в ойкос вплыла молодая женщина, появление которой было встречено возгласами радостного удивления. Лаомедонт тут же уступил ей свой стул.

— Кто это? — спросил Кимона Геродот.

— Гетера Филомела.

Афинянка завладела всеобщим вниманием. Ее длинный хитон открывал плечи, но под шеей края ткани были стянуты золотой брошью, будто молодая женщина не хотела подчеркивать свою доступность. Над верхней губой гетеры темнела кокетливая родинка. Изумрудные глаза смотрели насмешливо.

— О чем говорите? — игриво спросила она хозяина.

— О разном, — улыбнулся Лаомедонт, — вряд ли тебе это будет интересно.

— Вот именно. — Филомела с напускной серьезностью хлопнула его веером по руке. — А теперь я сама предложу тему. Например, поговорим о свадьбах. Тому, кто расскажет самую интересную историю, я обещаю поцелуй.

Гости встретили это заявление шутливыми протестами — кому хочется тратить время на такую ерунду. Но каждый надеялся, что сегодня уведет знаменитую гетеру с обеда именно он. Кроме Ферекида — от нескольких канфаров вина старика заметно развезло.

— Эээ… — первым начал хозяин дома. — У меня есть история про свадьбу Атиса.

— Давай!

Гости были готовы услышать все что угодно из уст отличного рассказчика.

— Итак, — начал Лаомедонт, — персидский царь Крез очень любил своего сына Атиса. Однажды Крезу приснилось, будто Атис погибнет от копья. Тогда он решил его женить, а все оружие, которое украшало дворец, снять со стен и сложить в гинекее. Но тут к нему обратились мисийцы с просьбой убить вепря, обитавшего на Олимпе. Атис пришел к отцу и попросил отправить на охоту именно его. Крез согласился, однако отпустил сына с тяжелым сердцем. А чтобы оградить Атиса от несчастного случая, приставил к нему телохранителем фригийца Адраста.

Сделав эффектную паузу, он закончил:

— И вот представьте себе… Когда всадники и собаки окружили вепря, Адраст метнул в зверя копье. Но попал прямиком в Атиса…

— Фи! — заявила Филомела. — Это не про свадьбу.

— Так ведь у Атиса был медовый месяц, — схитрил рассказчик.

— Свадьба — это радость и веселье. А у тебя все грустно. Обойдешься без моего поцелуя. — Гетера надула губы.

— Куплю за деньги, — нашелся хозяин дома. — Продашь?

— Нет! — отрезала Филомела.

— Гиппоклиду наплевать, — съязвил Лаомедонт. Гости со смехом восприняли этот шутливый ответ.

— Ладно… Ладно, — примирительно сказал Кимон. — Теперь моя очередь.

Все повернулись к нему.

— А вы знаете, откуда пошла поговорка "Гиппоклиду наплевать"?

Не знал никто.

Тогда стратег продолжил:

— Мне Исодика рассказала. Так вот… Сикионский тиран Клисфен из рода Алкмеонидов решил выдать замуж дочь Агаристу. На смотрины прибыли тринадцать женихов со всей Эллады. С каждым из них Клисфен лично провел беседу. Больше других ему понравился афинянин Гиппоклид — за веселый характер, доблесть и родство со знатным родом Кипселидов из Коринфа. Клисфен уже потирал руки в уверенности, что нашел для дочери отличного мужа. Но тут случилось непредвиденное… Он устроил для жителей Сикиона пир, на который пригласил всех женихов. Гиппоклид напился и начал такое вытворять! Плясал как сумасшедший, расталкивая гостей, а потом залез на стол, уперся в него головой и стал болтать в воздухе ногами. Стащив бузотера со стола, Клисфен заявил ему в лицо: "Ты проплясал свою свадьбу!" Вот тогда горе-жених и ответил: "Гиппоклиду наплевать".

Филомела смеялась.

— Хорошая история, — одобрила она, — а главное — поучительная: за хорошими манерами может скрываться буйный нрав.

— Я бы рассудил иначе, — заплетающимся языком сказал Ферекид и поправил венок из сельдерея на голове, — пить надо меньше.

Гости встретили заявление нетрезвого мифографа хохотом. Смеялись все, кроме Геродота. Галикарнасец вообще чувствовал себя неуютно на симпосии. Мало того что он здесь самый молодой, так еще и арест братьев не лезет из головы.

Вот он сейчас пирует, а они в тюрьме. Возможно, Формиона избивают, а Феодор, скорее всего, напуган до смерти. Это если он в одиночке. А если в общей камере — там вообще… О страшном думать не хотелось.

— Поцелуй твой, — глядя с загадочной улыбкой на стратега, сказала Филомела.

Кимон наклонился к гетере.

Пара слилась в поцелуе под одобрительные возгласы собравшихся.

— А теперь песня. — Лаомедонт ударил по струнам лиры. — Есть желающие? Может, ты, Софокл?

Драматург отказался, сославшись на слабый голос.

Вызвался Кимон. Тогда Лаомедонт передал ему миртовую ветвь, а сам приготовился аккомпанировать. По саду полилась торжественная мелодия "Песни о Гармодии".

Филомела не сводила со стратега глаз.

Когда он закончил, она в волнении вскинула ему на плечо руку.

— Вот что значит хорошее воспитание, — сказала гетера. Потом, повернувшись к гостям, заметила: — Однажды на симпосии у Фемистокла решил спеть сам хозяин. По лицам гостей было заметно, что они остались не в восторге от его исполнения. Тогда Фемистокл заявил, что не обучен петь и играть на кифаре, зато знает, как превратить Афины в великий и богатый город.

— И что? — задиристо спросил Ион.

— А то, что политик должен уметь не только государственные деньги считать, но и в обществе себя вести, — парировала гетера.

Кимон галантно поцеловал ее в плечо.

5

Эскадра покинула Саронический залив.

Как только за спиной остался частокол из мачт Зейской гавани, накатила синева — с моря и с неба. В рассветной дымке сначала потерялись далекие хребты Арголиды, а затем и скалы Эгины.

Полуразрушенная колоннада храма Посейдона на мысе Сунион светилась розовым цветом. Несмотря на раннее утро, над эллингами уже вились дымки портовых смолокурен.

Далеко на севере горбатились изрытые шахтами Лаврийские горы, склоны которых были покрыты отвалами серебряной породы вперемешку с костями рабов-рудокопов.

Геродот зачарованно смотрел на скалу, откуда Эгей бросился в море при виде корабля с черными парусами. Над пучиной высился портик Афины Сунийской.

Сырой южный Нот временами стихал, тогда парус заполаскивал. Но когда матросы поставили дополнительный кливер, триера пошла быстрей. Афинская сова удивленно таращилась на бирюзовые волны.

Эпибаты коротали время на палубе за игрой в кости. Закончив гадание, жрец вышвырнул останки тунца за борт. Над белыми бурунами в кильватере заметались чайки.

Кимон сидел под мачтой вместе с лохагами. У него в руках тоже были кости, но он их не бросал, а выкладывал на палубных досках в определенном порядке. Объясняя маневр, быстро передвигал белые кубики вперед или назад. Лохаги кивали.

Паниасид остановился рядом с Геродотом. Ухватившись за вантовый трос, наклонился к племяннику.

— На тебе лица нет… Что-то случилось?

— Переживаю за братьев.

Паниасид взял его за локоть.

— Я тебя понимаю. — Дядя тщательно подбирал слова. — Хуже неизвестности ничего нет. Но не надо думать о плохом. Возможно, Формиона и Феодора уже выпустили… Мы все равно об этом узнаем не раньше, чем доберемся до Галикарнаса.

— Вряд ли, — с сомнением покачал головой Геродот, — семьям нужно время, чтобы собрать выкуп.

— Не изводи себя, все будет хорошо. — Паниасид старался говорить убедительно. — Иди лучше отдохни.

Он кивнул в сторону форштевня. Племянник отвернулся, тогда дядя направился к носовой рубке. Задернув занавеску, растянулся на овечьей шкуре. Заснуть не успел, потому что в рубку вошел Кимон.

Стратег опустился рядом с галикарнасцем.

— Пора обсудить твое задание.

Помолчал, собираясь с мыслями.

— Вы с Лигдамидом враги личные, а я и он — политические враги. Убийство в политической борьбе — это крайняя мера, когда не работают другие инструменты. В этом случае мало что изменится: на смену одному тирану придет другой, и в тюрьме снова окажутся чьи-то братья и сыновья. Будет еще хуже, если власть в Галикарнасе перейдет к народу. Демократия — не всегда благо. Часто воля демоса непредсказуема.

— И это мне говорит стратег Афин — государства победившей демократии, — усмехнулся Паниасид.

— Я в первую очередь пентакосиомедимн[43] и аристократ, — напомнил галикарнасцу Кимон, — а потом уже вождь народа. Так вот… Хочу поручить тебе переговоры с Лигдамидом.

— О чем?

— О сотрудничестве.

— Эта собака заслужила смерть.

Кимон нахмурился.

— Послушай… Я сейчас с тобой разговариваю не как частное лицо. Вы с Геродотом хотите спасти родственников и отомстить обидчику. Это благородный порыв… Но просто зарезать Лигдамида на виду у свиты — значит геройски погибнуть. А если посмотреть шире? Будущее благополучие полисов Карии основано на союзе с Афинами. Вот я и прошу тебя послужить Совету и народу Афин.

— Что именно я должен ему сказать?

— Пусть пропустит меня в залив Керамик. Книд и Галикарнас останутся свободными портами, карийские деревни я не трону, но эпибаты высадятся там, где мне надо.

— Ты уверен, что он согласится?

— Не уверен, хотя очень на это надеюсь… Во-первых, Галикарнас — морской порт. Лигдамид должен понимать, что торговля невозможна в условиях войны. Кто в море хозяин, тот и заказывает музыку. Остальные под нее пляшут. Во-вторых, сотрудничество будет оплачено. Я напишу связнику, чтобы он выдал тебе три таланта серебра для Лигдамида.

— Он не станет со мной разговаривать — кто я такой… Тем более после ареста сына.

— Тебя представит мой связник.

— Если у тебя в свите эсимнета есть свой человек, почему не поручить переговоры ему?

— Он выполняет другую задачу.

Паниасид сжал губы, обдумывая ситуацию. Кажется, афинянин хочет загрести жар чужими руками. На выгодное предложение его просьба совсем не похожа.

— Совет… Народ… — усмехнулся он. — Давай без этого пафоса. У меня есть свой народ в Галикарнасе. Мне нужно сына спасать. Я ради него готов пойти на смерть. А ты мне тут про торговые перспективы рассказываешь…

— Хорошо, — спокойно согласился стратег. — Видимо, с тобой надо разговаривать, как с деловым человеком. Мы едины в одном: Лигдамид — негодяй. Но для меня он — полезный негодяй. Что тебе нужно? Деньги?

Паниасид усмехнулся:

— Я не продаюсь.

— Тогда что? Назови плату.

Галикарнасец для себя все решил:

— Помощь племяннику. Я его люблю как сына. И верю, что он прославится. Место Геродота в Афинах. Возьми его под свое крыло.

Стратег удивился:

— А ты на что? Он за тобой как за каменной стеной.

Паниасид кисло улыбнулся:

— Я не смогу всегда быть рядом. У меня семья. Считай, что я теперь на вечном приколе в Галикарнасе. А племянник только начинает жить. Перед ним открыта вся ойкумена.

Кимон даже не раздумывал:

— Хорошо. Обещаю, что в Афинах у Геродота будет крыша над головой и еда. Остальное будет зависеть только от него.

"Все-таки продался", — довольно подумал стратег, выходя из рубки…

За островом Парос море стихло. Матросы сняли с бортовых люков кожаную завесу. Натянув на лицо форбею, келейст выдул рабочую трель. Отдохнувшие платейцы помолились Гере, после чего налегли на весла.

Вдали выросли горы Наксоса. Вскоре показались мраморные врата недостроенного храма Аполлона на островке Палатия. По склону холма за гаванью взбегали белые постройки Хоры.

Кимон приказал вывесить вымпел "Малый ход". Эскадра направилась к северному берегу острова, чтобы высадить эпибатов. Если придется отступить, корабли быстро выйдут в открытое море благодаря южному ветру.

Вскоре в долине вырос частокол из бревен, за которым заполыхали костры, — за два дня пути экипажи триер и эпибаты впервые получат горячую пищу. После того как с гиппосов спустили лошадей, тарентина рванула к холмам на разведку…

На закате в восточной части острова бросил якорь керкур со всевидящим оком на парусе. Песчаные дюны длинной желтой дугой опоясывали залив. Над самой высокой точкой острова — горой Зевс — словно пук грязной овечьей шерсти нависали облака.

Когда кожаная шлюпка уткнулась носом в берег, трое пиратов спрыгнули в воду. Им предстояло выйти к лагерю повстанцев, среди которых были беглые рабы, морские разбойники, мелкие торговцы, а также наемники, бросившие армию Ксеркса после поражения при Микале, — все те, для кого сильный афинский флот был как кость в горле.

Керкур ушел в тайную бухту среди скал. Переночевав под перевернутой лодкой, пираты с рассветом направились вглубь острова. У подножия Зевса располагалось поместье Эвриптолема.

Здесь они и решили скоротать следующую ночь.

Часть третья

УБИТЬ ТИРАНА

ГЛАВА 8

468 г. до н. э.

Наксос, Афины, Спорады, Галикарнас

1

Раздвинув ветви мастикового дерева, пираты вглядывались в усадьбу.

Скирды скошенной травы, куча навозных лепешек, в загоне топчутся козы. Двери сенника и дровяника закрыты. В тени кипариса лениво развалилась собака. На кипучую хозяйственную жизнь это совсем не похоже.

За сараями тянулись длинные ряды виноградных лиан.

— Ворота на запоре, — заметил Гринн.

— Навоз сухой, значит, собрали давно, — сказал Батт. — Похоже, никого.

— Кто-то должен быть, раз козы не на выпасе, — сделал вывод Гнесиох.

Потом добавил:

— Собака ваша. Я пошел в дом.

Пираты разделились. Подельники остались на месте, а Гнесиох осторожно двинулся в обход фасада. Подставив к стене опрометчиво забытую хозяевами корягу, он полез в окно.

Собака вскочила. Батт с Гринном быстро вышли на открытое место. Один сжимал толстую сухую ветку, другой вытащил нож. Волкодав с лаем бросился на чужаков.

Батт выставил сук перед собой. Гринн держался в нескольких шагах, пряча руку с ножом за спиной. Стоило мощным челюстям сжать ветку, как Гринн в прыжке сунул клинок в мягкое подбрюшье. Собака с визгом покатилась по земле.

Уже не таясь, оба пошли к портику. Кобыла, стреноженная возле одной из скирд, с любопытством повернула голову. Гринн на ходу вытер лезвие пучком сорванной травы.

В перистиле шуршал гравий — Гнесиох волочил за ноги труп старика. Спокойно и деловито, словно это была жертвенная овца. От ступеней перед входом тянулся кровавый след к колоннаде.

Пираты осмотрели дом; Нашли в кладовой несколько головок сыра, корзинку чеснока и пифос с мукой. Потом сняли с полки мешочек вяленых смокв. Этих припасов должно хватить на несколько дней.

Вода в наполненном до краев кратере казалась несвежей. Зато рядом стоял плоский сосуд-аскос с уксусом. Когда плетеный сковырнул глиняную пробку, по погребу распространился характерный кислый запах.

Батт с довольным видом вынес из гинекея инкрустированную золотом и слоновой костью шкатулку. Швырнул ее на мозаичный пол, но крышка так и не открылась. От пинка ногой шкатулка с грохотом прокатилась по ступеням.

Наконец троица развалилась на клинэ в андроне.

Засунув кусок сыра в рот, каждый потом вытирал пальцы о парчовую обивку спинки. С настенных фресок улыбались нимфы. Сатиры с похотливыми лицами прятались за деревьями. Львиные лапы клисмосов поблескивали позолотой.

— Богато Эвриптолем живет, — оценил Гринн обстановку комнаты.

Потом резко выбросил руку с ножом. Вонзившись в кипарисовый сундук, лезвие мелко задребезжало. Батт был занят делом — отковыривал кочергой золотые листы на шкатулке.

— Интересно, где поденщики? — спросил синекожий. — За лозой нужен уход.

— Известно где, — проворчал Гнесиох. — В армии Фаланта. Зря, что ли, сюда Кимон притащился?

— На кого ставишь? — спросил Гринн.

— На Кимона, ясное дело, — фыркнул курчавый. — У него за плечами Кипр и Скирос. Фалант долго не продержится. Только не пиратское это дело. Наша цель — сами знаете кто. Вот только вопрос, как к этой паре подобраться.

— А чего тут думать. — Гринн не вытаскивал нож, потому что ему было лень вставать со скамьи. — Нас в лицо никто не знает… Заявимся в лагерь среди бела дня. Так, мол, и так, мы местные крестьяне, хотим пожаловаться на произвол демарха. Из-за этого мироеда жизни не видим — вкалываем от рассвета до заката, ему прибыль на драхму, нам плата — лепта. Доколе? Вот и хотим отомстить. Через пару дней к нам привыкнут, тогда и прикончим галикарнасцев.

Он вопросительно посмотрел на главаря.

— Пойдет, — согласился Гнесиох.

Пираты заснули за полночь, опившись вином из погреба Эвриптолема…

Утром троица проснулась от конского ржанья. Из маленького окна было видно, что к усадьбе подъезжает отряд. Тораксы, птеруги, поножи, наручи — точно эпибаты. Человек двадцать. На копье у первого всадника висит вымпел с вышитой золотом головой Афины в шлеме.

— Что делать будем? — запаниковал Гринн.

— Отобьемся, — прорычал Батт.

— Эх, жалко, лука нет, — процедил Гнесиох. Потом коротко приказал: — Уходим.

Подхватив оружие, пираты рванули к выходу…

Соскочив с коня, Паниасид огляделся. Казалось странным, что такая большая усадьба выглядит безлюдной. Ситуация прояснилась, когда эпибаты обнаружили тела собаки и сторожа.

Геродот быстро обежал все покои. Ни души. Но кто-то здесь явно был, причем недавно, — в андроне на мозаичном полу валялись крошки сыра, а на трапедзе стояли канфары с остатками вина. Да и трупам по виду не больше суток.

Цепь с глухим скрежетом терлась о стенки колодца. Эпибаты до краев наполнили каменное корыто. Пока кони пили, всадники передавали друг другу шлем с водой. Потом разожгли костер, повесили на треноге котелок.

После завтрака лохаг подошел к галикарнасцам.

— Смогу оставить только одного человека, — с сожалением сказал он, протягивая две махайры на портупеях. — И оружие. Фалант готовится дать отпор. Каждый эпибат на счету. Здесь вы будете в безопасности, потому что мы погоним повстанцев на юг от Хоры. Все равно в гавани сейчас нет ни одного торгового корабля.

— Спасибо, — ответил Паниасид, продевая руку сквозь кожаные ремни портупеи. — Этого достаточно.

Вскоре тарентина рысью ушла к морю…

Все это время из фисташника за происходящим внимательно следили три пары глаз. Пираты сразу узнали Геродота. Они целовали висящих на шее серебряных дельфинов, шепча слова благодарности Посейдону за удачу.

Оставалось дождаться вечера…

Геродот напек лепешек в украшенной маской силена печи. Воду из колодца даже не пришлось разбавлять уксусом, а в просеянной муке не оказалось ни одного червяка. Для вкуса он добавил в тесто сушеных смокв.

Обедать решили в перистиле.

Эпибат набросал бараньих шкур прямо на гравий. Закуска получилась незатейливой: сыр, хлеб, смоквы. Зато вино оказалось неожиданно сладким. Паниасид объяснил, что виноградники Эвриптолема расположены на южном склоне Зевса, а значит, лоза все лето купается в солнечном свете — отсюда и сладость.

Обед уже подходил к концу, когда над колоннадой послышался шум — словно кто-то осторожно крался по черепице. Эпибат задрал голову, но разглядеть ничего не успел. Камень с глухим стуком размозжил ему голову.

Геродот так и не донес лепешку до рта. Свободной рукой он отрешенно вытер кровяные брызги со щеки. Эпибат лежал на боку, удивленно вглядываясь в блюдо со смоквами. Вместо виска у него было месиво из крови, волос и осколков кости. Рядом валялся кусок известняка.

В арку вбежали двое чужаков.

Зацепив рукой лежавшую рядом портупею, Паниасид вскочил. Решение пришло мгновенно.

Крикнул племяннику:

— Давай в дом!

Оба взлетели по ступеням. За спиной слышался топот преследователей.

Геродот с досадой вспомнил, что беспечно повесил свою махайру на спинку клисмоса в андроне. Он хотел броситься туда, но дядя указал на лестницу, которая вела из ойкоса в погреб.

Захлопнув за собой дверь, Паниасид задвинул засов.

— Почему сюда? — спросил Геродот.

— Здесь есть еда и вода. Если это воры, то они точно уйдут. Ночью я вылезу, чтобы проверить — ушли или нет. В драку лезть ни тебе, ни мне сейчас нельзя, потому что нам надо своих спасать. Мало ли что…

В дверь заколотили снаружи. Послышалась грязная брань.

Дядя с племянником тревожно ждали, что будет дальше. Паниасид сжимал рукоятку махайры. Геродот вооружился деревянной колотушкой для отбивания мяса.

Внезапно кладовая стала наполняться запахом гари. Вскоре сквозь щель между створками повалил дым.

— Сволочи! Дверь подожгли! — прорычал Паниасид.

— Что делать? — спросил Геродот.

Почему-то ему не было страшно.

— Значит, так, — в голосе дяди слышалась мрачная решимость, — будем выбираться. Я сейчас выбью дверь. Вряд ли воры этого от нас ждут. Ты сразу беги наверх, пока они не очухались. Только не в андрон, а в перистиль. Если увидишь копье — хватай и защищайся. Если нет, беги из усадьбы в лес. Они тебя преследовать не будут — им не ты нужен, а деньги. Дальше не знаю… Я тебя найду.

Из-за едкого дыма щипало в глазах. В комнате уже было нечем дышать. Паниасид распахнул ставни на маленьком окне под самым потолком, но от сквозняка пламя только усилилось.

— Давай! — крикнул Паниасид.

Он изо всей силы пнул Дверь ногой. Обгоревшая створка с треском развалилась. Закрыв лицо рукавом хитона, Геродот бросился в черный проем.

В темноте он различил, как вор помогает подельнику подняться с пола. Первого он оттолкнул, через второго перепрыгнул. Третий махнул ножом, но не достал.

— Держи его! — заорал Гнесиох.

Беглец в несколько прыжков одолел лестницу. Выскочив в перистиль, бросился к тому месту, где лежал мертвый эпибат. Вот и копье! Геродот обернулся, держа древко обеими руками.

Пираты не торопились. Они осторожно подбирались к жертве с двух сторон, каждый вытягивал руку с ножом. Сейчас выйдет Гнесиох, и все будет кончено. Копье, конечно, мощное оружие, но в драке с тремя соперниками копейщику не устоять…

Гнесиох бросился на Паниасида. Галикарнасец увернулся от ножа, при этом споткнулся и упал. Меч зазвенел по каменному полу. Курчавый навалился сверху, взял удушающий захват.

Уже задыхаясь, Паниасид дотянулся до аскоса. От удара в голову кувшин разбился. Уксус залил Гнесиоху глаза. Он кричал, пока галикарнасец молотил его кулаками по лицу. Но когда Паниасид сунул соперника головой в кратер, вопли прекратились.

Вскоре затихли и судорожные рывки руками. Тело курчавого обмякло. Паниасид для верности опустил его еще глубже — по пояс. Потом так и оставил лежать: голова и торс в воде, ноги на полу…

Геродот жался спиной к колонне, делая выпады то влево, то вправо. Гринн с Баттом держались на безопасном расстоянии, выжидая удобный момент для атаки.

Одинокий копейщик успел бросить взгляд на портик. Кто-то бежит. Неужели бородатый пират? Если дядю убили, все кончено. Без Паниасида ему долго не продержаться…

Дядя кинулся на выручку племяннику. Пираты растерялись. Галикарнасцу хватило мгновения, чтобы нанести удар. Охнув, Гринн схватился за предплечье, на котором расплывалось красное пятно.

Тогда Батт жестами показал: все — мы уходим. Паниасид не стал их преследовать. Как и тогда в Коринфе, дядя с племянником просто смотрели в спины пиратов, пока те не покинули перистиль.

Потом оба вернулись в дом.

2

Галикарнасцы спали тревожно, ожидая новой атаки.

Да Паниасид и не спал почти — просидел всю ночь спиной к стене андрона, держа махайру на коленях. Геродот долго ворочался на клинэ, но к рассвету затих.

Утром Паниасид заявил:

— Так дело не пойдет. Мы не знаем, сколько их, где они и когда вернутся. А вернутся точно: не дом обчистить, так хотя бы тело подельника забрать.

— Куда пойдем?

— Обратно в лагерь. К полудню доберемся.

Старика похоронили за выгульным двором. Геродот сунул в котомку оставшиеся от обеда лепешки и сыр. Паниасид оседлал кобылу. Подсадил племянника, потом вскочил сам.

Ехали шагом. Так и лошадь не устанет, и слышно, что происходит вокруг. Пихтовый лес недовольно шумел, словно пугая чужаков. В ущельях гулял ветер. Паниасид сжимал копье, готовый дать отпор хоть лесному духу, хоть грабителю с большой дороги.

Когда между холмами засинело море, из чащи вынырнул афинский дозор.

Эпибаты привели беглецов в шатер стратега. Кимон сидел на походном дифросе, вглядываясь в расстеленную на земле шкуру с рисунком местности.

Он смерил галикарнасцев удивленным взглядом:

— Я же вас в усадьбу Эвриптолема отвез.

— На нас напали, — сказал Паниасид. — Зарезали сторожа. Мы еле отбились.

— Кто?

Паниасид пожал плечами:

— Думаю, что обычные воры. Трое. Одного я убил. Дальше там оставаться было опасно.

Кимон огладил бороду пятерней. Подумав, отправил Геродота к санитарам в обоз, а Паниасиду приказал ждать возле шатра — будет вестовым.

Лагерь бурлил: эпибаты готовились к бою. Одни проверяли крепление рукояток на внутренней стороне щита, другие чинили ремешки сандалий, третьи точили лезвие махайры, ножа или наконечник копья.

Паниасид обратил внимание, что у многих гоплитов к щиту крепится кожаная привесь, как это принято у персов.

"Ветераны, — с уважением подумал он. — Такой опыт приобретается только ценой крови".

Геродот спустился в лощину, где санитары готовились к приему раненых. Два раба, сидя на корточках в повозке, перебирали арибаллы с мазями и пуки перевязочной ветоши. Еще двое наполняли водой большой пифос. На огне закипал медный котел.

Галикарнасца тут же отправили к реке за вязовой корой для обеззараживающего отвара. Так он и бегал до заката: то нарвет кизиловых листьев, то принесет охапку василистника, то надергает стеблей девясила.

Отдыхал, наблюдая за работой санитаров в повозке.

Один из них протянул ему пиксиду, наполненную темно-коричневыми шариками:

— Давать надо только тем, кто кричит от боли.

— Это что? — спросил Геродот.

— Меконин. Загустевший маковый сок. Просто чтобы ты знал, где лежит.

— А если не поможет?

— Тогда вот это. — Раб протянул бронзовую статуэтку женщины со змеей. — Гигиея. Больше у нас ничего нет.

Когда ветер задувал с суши, из-за леса доносилось пение — армия Фаланта воодушевлялась перед боем. Разведка донесла, что повстанцев около восьми тысяч. Кимон принял решение вооружить гребцов и матросов, иначе перевеса не добиться.

Мантис долго не отходил от походного алтаря. Измазанными кровью руками тщательно потрошил утку. Когда солнце опустилось в такую же красную марь над горизонтом, стратег потребовал отчета.

— Прилетела справа — это хороший знак, — важно заявил жрец. — Убили с первого выстрела — тоже хороший. Печень здоровая, суставы не опухли, в желудке нет щепок и камней — очень хорошо.

— Вывод? — спросил Кимон.

— Знамения благоприятные, — довольным тоном заключил жрец…

На рассвете островитяне пошли в атаку.

Сначала из леса полетели стрелы. Фаланга Кимона прикрылась щитами. Потом среди деревьев показались бегущие повстанцы. С воем, размахивая топорами и дубинами, они мчались на афинян.

Первыми врага встретили пельтасты. Одни раскручивали над головой пращу, другие метали дротики. Исчерпав запас снарядов, воины бросались в бой с ножом.

Эпибаты в волнении наблюдали за боем, ожидая команды опустить копья. Наконец запели авлосы. Фаланга медленно двинулась вперед — навстречу врагу.

Повстанцы накатывали волнами. Пельтасты уже не могли сдержать напор врага. Тогда они разделились, чтобы защитить фланги. Конницу Фалант не мог себе позволить, но для удара сбоку солдат у него хватало.

Ощетинившись металлом, фаланга давила толпу островитян. Если эпибат в первой шеренге падал, его место тут же занимал резервист из последних рядов.

В лесу держать строй стало труднее из-за бурелома. Этим воспользовались повстанцы — они врывались в брешь между щитами, разбивая фалангу на отдельные отряды.

Повсюду валялись обломки копий. Эпибаты рубились махайрами. Каждый старался защитить не только себя, но и товарища рядом. Пельтасты окружали раненого, пока его не заберут санитары.

Тяжелые гоплоны спасали от прямых ударов, но сковывали движение. Вот уставший афинянин отбросил щит, но тут же получил удар топором в бедро. Он рухнул на спину, а островитянин уперся ему в грудь коленом. Резкий взмах — и из рассеченного горла хлынула кровь.

Там схватились двое. От удара дубиной по шлему эпибат зашатался. Повстанец пнул его ногой в живот, надеясь добить на земле, но сам получил ножом под ребра от пельтаста.

Казалось, повстанцы берут верх. Положение спас Кимон. Тарентина обогнула лес, чтобы ударить с тыла. Разметав свежие силы островитян, всадники обрушились на их лагерь.

Со стороны моря на помощь эпибатам подоспели вооруженные матросы и гребцы. Фаланга продолжила теснить врага. К полудню лес был очищен от повстанцев, а бой шел вокруг шатра Фаланта.

Олигарх выскочил наружу с выпученными от отчаяния глазами. Увидев, что Кимон спешился, он вскочил на коня и понесся прямо на него. Стратег вовремя заметил атаку.

Стоявший рядом эпибат перекинул командиру свой щит. Конь Фаланта неожиданно встал на дыбы и ударил в щит копытами. Кимон упал, но тут же вскочил. Эпибат успел схватить нацеленное в стратега копье за древко.

Фаланту удалось вырвать оружие, однако момент для удара он упустил. Когда лезвие махайры вошло коню в брюхо, тот заржал и повалился на бок. Всадник покатился по земле.

Олигарха взяли живым, отвезли в Хору. Но жил Фалант недолго — на агоре его избили, потом приколотили к столбу. Фалант все никак не мог испустить дух, тогда его повесили. Так и болтался на суку, а у его ног лежали мертвые горожане, которых он приказал казнить за отказ присоединиться к мятежникам.

На опушке леса эпибаты обнаружили огороженную бревнами площадку. Рядом с тремя окровавленными трупами сидела девушка, которая безучастно смотрела на происходящее, словно ее не волновала собственная судьба.

Кимон приказал снять с пленницы колодки и отвести в обоз.

— Поговори с ней, когда поест, — попросил он Паниасида. Потом кивнул на трупы: — Выясни, кто они, и почему их убили.

Вечером Паниасид вошел в шатер стратега.

Галикарнасец рассказал, что островитянку зовут Агесия. Она — дочь архонта Хоры. А трупы — это сам Мнесифил, его жена и сын. Убили за то, что архонт отказался подчиниться Фаланту.

Причем убили жестоко. Сначала заставили отца оскопить сына. Потом приказали жене оскопить мужа, после чего ее забили камнями у него на глазах. Архонт с сыном умерли от потери крови. В живых осталась только Агесия. Но она в тяжелом состоянии — все время плачет.

Кимон нахмурился. Война — это всегда кровь и смерть, но стратег осуждал неоправданную жестокость. Одно дело наказать предателя так, чтобы те, кто ему сочувствует, содрогнулись. Но пытать семью за убеждения ее главы — зверство.

— Разреши взять Агесию с собой, — неожиданно попросил Паниасид.

— Ты вроде женат, — удивился Кимон.

— Просто из жалости. Здесь у нее никого не осталось. Мнесифил ведь родом из Афин. А еще она опасается, что горожане будут мстить ей за то, что отец не смог договориться с Фалантом. Погибли многие…

Кимон не возражал.

С освобождением Хоры его миссия на Наксосе закончилась. Но разгром армии мятежников — это хоть и важный, но всего лишь единичный эпизод в насыщенной событиями жизни политика. Следующая цель — Киклоп.

Оставалось дождаться вестей из Афин.

3

В баню Ликид ходил часто.

В гимнасии на холме Киносарг у него была своя стеновая ниша, которую банщик Энобий всегда держал закрытой для других посетителей. За занавеской хранился банный комплект — тонкие льняные полотенца, губка, набор скребков-стригилей, а также арибаллы с ароматическими маслами.

Судовладелец хорошо платил за услуги. Когда он, развалившись в раздевалке-аподитерионе после горячей парной, требовал вина, Энобий угодливо подносил ему канфар.

В буфетной комнате у банщика имелось все для отдыха уважаемых людей: хорошее вино, вареные яйца, сдобный пшеничный хлеб, зелень, свежая питьевая вода…

Если Ликид парился, чтобы прийти в себя после симпосия, Энобий посылал раба на рынок за рассолом. Когда подвыпивший эвпатрид в кругу друзей переходил на скабрезные анекдоты, раб отправлялся в диктерион Филомелы, чтобы сообщить о скором прибытии важных гостей.

Банщик мог внимательно выслушать рассказ о семейной ссоре, делал вид, что разделяет обвинения в адрес других политиков, с удовольствием бросал кости, а также отлично играл в петтейю[44].

Гимнасии Ликся и Академии превосходили Киносарг по размеру, так и эфебов там всегда — что пчел в улье. Хохот, суета, никакого уединения. Зато здесь каждый на виду, а Ликид любил, чтобы его замечали.

При этом он не стеснялся своего уродства. В бане судовладелец всегда снимал повязку. Веко полностью закрывало глазницу, поэтому казалось, будто эвпатрид просто прищурился.

Абсолютно голый, поводя плечами, Ликид пересекал мешочный зал-корикейон, чтобы картинно помолотить по набитому песком мешку, и если ловил на себе любопытный взгляд какого-нибудь парня, не отказывал себе в удовольствии ущипнуть его за предплечье. Получив намек на взаимность, уводил избранника в экседру. Энобий заботливо задергивал за парой занавеску.

На площадке для атлетических упражнений его было не застать — не мальчик уже голышом бегать и прыгать. Хотя сферистерион — зал для игры в мяч — иногда посещал. Ему нравилось смотреть за движениями игроков в тритон. Какие грациозные, ловкие. А когда игрок в уранию выпрыгивал под самый потолок, Ликид смотрел совсем не на мяч.

Вот куда он точно не заходил, так это в конистерион. Одно дело, когда борец натирается маслом — на это смотреть приятно, и совсем другое, если он обсыпает тело песком. Фу, сколько грязи…

Дело близилось к вечеру. Энобий, потный и усталый, громко объявил, что печи топить больше не будет. Если кто-то не успел попариться, то сейчас — самое время.

Когда в раздевалку вошли Мегакл и Несиот, Ликид не удивился. Они тоже любили баню, правда, сторонились судовладельца по политическим соображениям. У них была своя компания, у него — своя. Но в этот раз оба дружелюбно улыбались. Ликиду даже стало интересно — что им нужно?

Эвпатриды подсели к судовладельцу. Вручив несколько монет банщику, Мегакл развернул сверток. Выложил копченого угря, сушки, несколько луковиц.

Энобий расторопно поставил на скамью кувшин вина и канфары. Потом принес миску со сваренными вкрутую яйцами. Острым взглядом прошелся по лицам гостей. Странно, что они пожаловали перед самым закрытием гимнасия. Чутье подсказывало банщику: это неспроста.

— Ну что — по-скифски? — задорно спросил Мегакл, потирая ладони.

Несиот с готовностью кивнул. Ликид хмыкнул, но тоже согласился.

— Есть повод? — поинтересовался он.

— Еще какой! — уверенно подтвердил виноторговец. — Кимон повесил Фаланта. Гавань Хоры снова открыта для афинских кораблей. Ты против?

— Ладно тебе, — отмахнулся судовладелец. — Кто бы сомневался. Кимон, может, и не такой хороший оратор, как Фемистокл, зато в кровопускании ему нет равных.

Ликид жадно выпил вина — было заметно, что очередной успех соперника его задел.

Потом с раздражением продолжил:

— А эта его постоянная присказка: "Спартиат так никогда бы не поступил".

Он картавым голосом передразнил стратега. Несиот с Мегаклом переглянулись. В другое время они бы не спустили болтуну дерзость, но сегодня нужно было стерпеть. Поэтому оба просто молча пожевали угря.

— Давай по новой, — подначивал судовладельца виноторговец.

Выпив, Ликид спросил:

— Он теперь куда поплывет?

— В Афины, куда же еще. — Стукнув яйцо тупым углом о край мраморной скамьи, Мегакл ловко очистил скорлупу.

— Ну, не знаю… — протянул судовладелец. — Зачем тогда он взял с собой галикарнасцев?

Мегакл чуть не подавился: "Сволочь! И это ему известно".

Несиот разлил вино по канфарам.

— Эй, не гони! — попытался урезонить торговца рыбой Ликид.

— Так надо еще успеть попариться, — оправдывался тот. — Вон, смотри, эфебы уже возвращаются.

Горговец рыбой кивнул в сторону группы молодых людей, ввалившихся в раздевалку с площадки для бега.

Ликид масленым взглядом прошелся по атлетически сложенному парню. Он был уже заметно нетрезв.

Подмигнув Мегаклу, судовладелец заговорщическим тоном заявил:

— Вон тот чернявый хорош.

Виноторговец смущенно кашлянул:

— Да я вообще-то по девочкам.

— Можно и по девочкам, — снова хмыкнул судовладелец.

— Тогда я сейчас заскочу к Энобию, — заторопился Несиот, — пусть сгоняет к Филомеле. Предупредит, что мы потом к ней двинем — готовые для чистой любви.

Он заразительно засмеялся. Мегакл присоединился к товарищу. Улыбнувшись, Ликид отправил в рот кусок угря.

"А эти аристократы — ничего, компанейские, — подумал он. — Надо найти к ним подход".

Несиот поднялся с места. Зачем-то начал рыться в своей нише. Мегакл все понял и закрыл его от взгляда судовладельца, повернувшись к тому лицом с кувшином в руке.

Энобий подсчитывал мелочь, полученную за день от посетителей. Кожаная мошна с драхмами многообещающе звякнула по каменной столешнице.

Несиот наклонился к самому уху банщика.

Весомо процедил:

— В парную пока не заходи. И присмотри за вещами.

Энобий молча кивнул.

Вернувшись в аподитерион, торговец рыбой потянулся:

— Ну что — погреемся?

— Успеем? — засомневался Ликид.

— А то! — не терпящим возражений тоном заявил Несиот. — Энобий сказал, что пар еще есть.

Захватив с собой веники, губки и масла, компания двинулась по коридору к бане. Навстречу гулякам шли раскрасневшиеся посетители. В войлочных шапках на голове они все казались на одно лицо.

В элеотесионе шла уборка.

Малолетний раб веником подметал пол, собирая в совок соскобленную грязь, остриженные волосы и ногти.

Другой мальчик складывал в мешок крупный мусор: пустые арибаллы из-под масла, куски губки, брошенные одноразовые стригили. Третий окатывал водой мраморные скамьи.

"Пшел!" — Ликид пинком выгнал сборщика мусора.

Остальные рабы выскочили сами — с пьяными гостями лучше не связываться. Убраться в элеотесионе можно и потом, когда они вернутся в раздевалку после парилки.

Обмазав себя маслом, судовладелец подошел к пифосу с древесной золой. Мегакл с Несиотом услужливо обсыпали его черным порошком, по-дружески хлопали по плечам, терли губкой спину до выступления пены.

Ликид довольно улыбался, внимание коллег его приятно удивило.

"Вот бы так на Ареопаге, — мечтательно думал он. — Согласие по всем вопросам и всеобщее внимание".

Грязь каждый счищал сам — эта процедура считалась интимной, поэтому помощь могла быть неверно истолкована. Проведя тупым металлическим лезвием по коже, Ликид вытер стригиль о край скамьи.

Так вообще-то делать не принято — для этого есть раковина с проточной водой. Но судовладелец плевать хотел. Богатый человек всегда находится в привилегированном положении. А для уборки помещения есть рабы.

Окатив себя морской водой, компания направилась в парилку. Белое марево делало комнату похожей на чашу вулкана. На полу валялись размокшие оливковые листья, стебли мелиссы и крапивы. Пахло как в осеннем саду после ливня.

Мегакл плеснул воды на горячие камни, от которых вверх метнулось облачко пара. Охнув, Ликид схватился за уши. Несиот начал хлестать себя по бокам эвкалиптовым веником — неистово, словно адепт Кибелы под деревом Аттиса.

В восторге судовладелец поднялся со скамьи. Подойдя к кратеру, опустил в него ладони. Потом плеснул воды на лицо и грудь. С наслаждением выдохнул.

"Если на свете есть блаженство, то оно здесь и сейчас", — подумал он.

В этот момент Мегакл подошел к нему со спины. От подсечки Ликид рухнул на колени. Несиот одной рукой взял его за подбородок, а другую положил на затылок.

Резко качнувшись в сторону, торговец рыбой ударил судовладельца виском о край скамьи. Тот кулем повалился на пол. От спутанных волос растекалось красное пятно. По телу Ликида прошла судорога, вскоре он затих.

Мегакл выглянул в элеотесион — никого. Эвпатриды выскользнули в коридор. Раздевалка тоже пустовала. Последние посетители, скорее всего, уже выпивали на свежем воздухе.

Тогда они быстро собрали вещи. Завернувшись с головой в гиматии, вышли наружу. Прошли мимо рассевшейся перед статуей Геракла компании. Бронзовый герой одобрительно взирал на отдых афинян.

До диктериона Филомелы было рукой подать.

Теперь главное — напиться в дымину и устроить дебош, чтобы шумных посетителей запомнили. Если их спросят, где они провели ночь, ответ будет правдивым — среди порнай.

"В бане были? Были. Ликида видели? Видели, но ушли раньше. Сколько он там был и чем занимался — не наше дело. Умер? Несчастный случай? Не может быть. Хотя… Он уже до нас лыка не вязал. Хороший был человек…"

4

До острова Аморгос доплыли за день. Лемб летел как на крыльях, подхваченный попутным Скироном. В трюме под рогожей были сложены амфоры с наксосским вином.

Пятеро гоплитов, скинув тораксы, лениво развалились на кормовой палубе. После резни на Наксосе для них каждый мирный день казался подарком судьбы.

Пассажиры устроились на носу. Паниасид и Геродот прятались в тени привязанного к форштевню пифоса с питьевой водой. Агесия накрылась шкурой барана. Спала или просто делала вид — было непонятно, но галикар-насцы ее не трогали.

Паниасид поднялся, опустил в пифос ковш на длинной ручке. Сначала дал напиться племяннику, остатки выпил сам.

— Можно и мне? — попросила Агесия.

Хлебнув из ковша, села, стянула растрепавшиеся волосы ремешком. Взгляд дочери архонта перестал выражать черную тоску, но брови оставались нахмуренными.

Дядя с племянником тихо вспоминали бой и последующую казнь Фаланта.

— Мне вот что кажется странным, — заметил Паниасид, — почему на агоре его никто не оплакивал? Боялись, что ли?

— Так ведь повстанцев кого убили, кому колодки надели, — возразил Геродот. — Некому было. Кимон отправил целый корабль с рабами на Делос.

— А родственники?

Племянник не успел ответить, потому что Агесия мрачно сказала:

— Нет у него никого.

— Как так? — удивился Паниасид.

— Фалант родом не с Наксоса, а с Аморгоса. Разбогател на продаже льна. Отец был его торговым партнером. Фалант потому и не отстал от него, что они вместе ворочали большими деньгами. Только отец хотел торговать с Афинами, а Фалант — с Персией. Вот на этом и разошлись… В общем, вся родня у него — на Аморгосе.

— А семья…

Агесия помолчала, раздумывая, стоит ли продолжать.

Потом все-таки рассказала:

— Фалант сам через горе прошел. Только все случилось по его вине… У него были жена и двое сыновей. Когда отца выбрали архонтом, Фалант с ним уже поссорился. Он вообще со всеми ругался. Даже с сыновьями. А отец — наоборот, добро помнил. Так вот… Сыновья Фаланту говорят: "Нам Мнесифил обещал хорошие должности: одному — агоранома, другому — элимена". А он им: "Только через мой труп, потому что Мнесифил мне враг". Но сыновья для себя уже все решили. Фалант жил в усадьбе, так они в город сбежали. Взяли в аренду синоцию рядом с нашей виллой. Фалант рассвирепел, потому что хотел, чтобы вся семья уехала в Сарды.

Агесия запнулась. Было заметно, что ей трудно говорить.

Закончила скупо, бесцветным голосом:

— Дальше было совсем плохо… Фалант заплатил пиратам, чтобы они сыновей поймали и привезли к нему. Потом он их ослепил. Жена умерла от горя.

Галикарнасцы не знали, что сказать.

— Ну и зверюга, — наконец выдавил из себя Паниасид. — Так вот почему он так лютовал — мстил Мнесифилу.

— Кто его в Сарды пустит? — удивился Геродот.

— У него там свои погреба, — объяснила Агесия. — Артаферн ему даже присвоил почетное звание оросанга — человека, оказавшего услуги персидскому государству. Вот на подаренных землях и развернулся…

За островом Кинарос ветер забаловал — то задует с севера, то с запада. Навклер с матросом то и дело поворачивали парус, чтобы судно не рыскало. Остров Лебинтос стали обходить по южному краю, сохранив плавность хода. Навклер попросил галикарнасцев проверить, все ли амфоры целы после маневра.

Агесия стояла на носу, держась за форштевень. Ветер трепал волосы, играл подолом хитона. Подставляя лицо теплым порывам, она тихо радовалась тому, что впервые за много дней способна чувствовать что-то хорошее.

И улыбалась деревянной фигурке Нереиды с облезлой краской на лице.

Скирон налетел с неожиданной силой, стоило лембу обогнуть острый восточный мыс острова. От толчка судно накренилось на правый борт почти по самый планширь.

Потеряв равновесие, Агесия взмахнула руками. Попыталась снова ухватиться за брус, но пальцы схватили пустоту. С криком она полетела в воду.

— Человек за бортом! — заорал кормчий.

Паниасид сразу все понял. Прыгая по тюкам, он перебрался на корму. Агесия отстала от лемба на бросок камня. Голова островитянки то исчезала, то появлялась среди волн.

Не раздумывая галикарнасец бросился в воду, поплыл резкими саженками. Море плескало лазурь в лицо. Чайки метались над водой. Страха не было, но душу рвала тревога: "Только бы успеть!"

В глазах островитянки застыл испуг. Паниасид протянул руку. Агесия повисла у спасителя на плече, едва не утянув его под воду. Освободившись от захвата, он перевернул ее на спину.

Успел успокоить:

— Все будет хорошо!

Потом поплыл к лембу, загребая свободной рукой и поддерживая голову Агесии на поверхности. Корабль со свернутым парусом покачивался неподалеку.

Матрос бросил в воду канат. Паниасид снизу помогал островитянке подняться на борт. Геродот ухватил ее за руки. Вскоре спасенная и спаситель без сил лежали на палубном настиле, жадно хватая ртом воздух.

Посмотрев друг на друга, одновременно рассмеялись. Агесия сжала ладонь Паниасида пальцами, он мягко ответил. Парус снова натянулся. Лемб, как и раньше, рассекал волны, направляясь к Галикарнасу…

Вечерело.

В желтом мареве над малиновым горизонтом завис белый шар. Море дышало ровно и спокойно, намаявшись за день под ударами Скирона. Даже чайки кричали устало, словно ветер забрал у них последние силы.

Лемб бросил якорь возле одного из необитаемых островков Южных Спорад для ночевки. Геродот спал, надвинув пегас на глаза. Паниасид и Агесия сидели рядом, прислонившись спиной к форштевню.

Агесия перестала дрожать. Еще днем она переоделась в сухой хитон, а на плечи накинула пеплос цвета виноградных листьев. Теперь случившееся виделось ей в комичном свете.

Говорила с улыбкой, будто о ком-то другом:

— Я даже подумать ничего не успела. Плеск! Холод! Это после жары-то — и сразу в воду… Вынырнула, а лемб уже уходит. А я и не знаю — видели меня или нет. Вот тут и запаниковала. Провожаю корабль взглядом, и мне кажется, что вместе с ним уплывает моя надежда на спасение. Потом увидела, как кто-то спрыгнул. Я сразу подумала, что это ты.

— Почему?

— Не знаю. Чутье… Или мне хотелось, чтобы это был ты.

Агесия внимательно посмотрела в лицо Паниасиду, словно пытаясь прочесть его мысли.

Теперь улыбнулся он:

— Я тоже не успел ничего подумать. Вернее, когда в трюме был и услышал крик кормчего, то сразу понял — это ты. А когда выскочил на палубу, уже ничего не думал, просто смотрел в воду, чтобы тебя увидеть.

Агесия нашла его руку, снова сжала, как тогда — на палубе после спасения.

Паниасид просто смотрел на закат, ощущая бедром тепло островитянки.

Она тихо продолжила:

— Ты знаешь, меня уже дважды спасали. И каждый раз ты был рядом. Наверное, мне тебя Артемида послала. Она — домашняя богиня моей семьи. Ее статуэтка передавалась из поколения в поколение. Получается, что не зря я ее просила…

— О чем?

Агесия отвернулась.

— Неважно.

Но руку не убрала, только снова нежно пожала его ладошку.

Паниасид нахмурился. Ничего не поделаешь, придется сказать, раз уж без этого не обойтись.

Выдохнул:

— Я женат, у меня есть сын.

Помолчав, Агесия спросила:

— Ты ее любишь?

— Да. Очень. И сильно скучаю.

— Как ее зовут?

— Иола.

— Красивое имя.

Агесия медленно отстранилась.

Сказала, кусая губы:

— Ты уже совсем близко. Я буду молиться за вас Артемиде… Мы ведь останемся друзьями?

— Конечно!

Паниасиду казалось, что все просто. Есть он и семья, а есть бедная девочка, потерявшая все. Как порядочный человек он просто обязан ей помочь.

Галикарнасец уверенно заявил:

— Вы с Иолой точно поладите. Будешь жить у нас. Нам в хозяйстве пара рук не помешает. Друзей у меня много. Кстати, холостых…

Паниасид с хитринкой взглянул на Агесию.

Она грустно улыбнулась.

Запахнув на груди пеплос, сказала:

— Спасибо тебе за все. Извини, я устала. Хочу отдохнуть.

Вскоре оба спали, убаюканные звуками моря…

В тихой бухте Аморгоса покачивался керкур.

Лодка из обтянутых кожей жердей замерла на песке — словно туша тюленя. Пламя костра освещало выброшенный приливом мусор. Пахло жареной рыбой.

Двое пиратов передавали друг другу вертел с кусками палтуса. Запивали кислым молодым вином. Ножи находились под рукой — место пустынное, но нужно быть готовыми ко всему.

— Как думаешь — догоним? — спросил Батт. — Они наверняка заночуют на Калимносе. Оттуда до Галикарнаса день плаванья.

Гринн поправил повязку на предплечье, потом поковырял в зубах щепкой:

— Нельзя. У Калимноса патрулирует афинская флотилия. Мы же не знаем, сколько гоплитов на лембе. Любое столкновение привлечет внимание. Придется искать их в Галкарнасе. Кстати, тебе лицо Паниасида не показалось знакомым?

Батт кивнул:

— Ага… Вроде бы в Коринфе мы с ним схлестнулись.

— Точно! — Гринн схватился за нож, потом с силой воткнул лезвие в песок. — Он тогда полез на нас с кулаками. Гнесиоха тоже он убил. Ну, теперь я работу доделаю. У меня это личное…

— Ладно, ладно, не сомневаюсь. — Батт попытался успокоить подельника, похлопав его по плечу. — Мы знаем, что Паниасид — переговорщик Кимона. Так что рано или поздно он сам объявится. А где он — там и Геродот.

Синекожий облизал вертел:

— Надо еще пожарить. Нам по куску, остальное — на корабль.

Когда темень стала непроглядной, лодка причалила к керкуру. На полубаке замаячил светлячок лампы. Вскоре команда пиратского корабля приступила к еде.

5

Мрачная башня галикарнасского десмотириона высилась сразу за воротами на Миласы.

Редко кто выходил оттуда на своих двух. Многих выносили ногами вперед на тюремное кладбище. Горожане с утра до вечера толпились возле алтаря Зевса Карийского, моля бога о милости к близким.

Сначала, как и в Афинах, здесь содержались должники. Но после поражения при Микале Ксеркс сбросил маску радетеля своих подданных. Сатрапы получили приказ на политические чистки. Эллинов и карийцев начали сажать за малейшее подозрение в заговоре или неблагонадежности.

Павсаний и Геродот отправились к башне на следующий день после возвращения в Галикарнас. Когда железные ворота-катаракта с лязгом поднялись, они прошли во внутренний двор.

Отстояв очередь к начальнику тюрьмы, посетители предъявили разрешение на свидание из городской магистратуры. Паниасид внес плату за содержание обоих узников. Потом они вернулись на тюремный двор.

Одного за другим приводили арестантов, получивших право на свидание с родственниками. Лохматые, в синяках и болячках, с цепями на ногах — эти бедолаги представляли собой печальное зрелище.

Хмурый раб с обмотками из волчьей шкуры на ногах привел сначала Формиона. Стиснув сына в объятиях, Паниасид целовал его спутанные волосы. Геродот прижал двоюродного брата к груди, не обращая внимания на резкий запах давно не мытого тела.

Формион схватил лепешку. Глотал, почти не жуя, и так же жадно запивал водой из фляги.

— Феодор с тобой? — с замиранием сердца спросил Геродот.

— Да… Он болеет.

— Что с ним?

— Кашляет.

— Вас били?

Формион показал синяки на руках:

— Только меня.

— Тогда почему его не привели?

— Лежачих не пускают.

Паниасид не смог сдержаться, почти выкрикнул вопрос:

— Лежачих?

Геродот сглотнул подступивший к горлу ком.

Вернувшийся в тюремный двор волчьеногий заявил, что таскать туда-сюда больных и немощных не входит в его обязанности. Но если ему дадут пару монет, он позовет к арестанту гиеродула из храма Асклепия для осмотра.

Паниасид молча развязал мошну…

Домой дядя с племянником вернулись подавленными.

Вечером состоялся семейный совет. Женщины накрывали на стол, то и дело вытирая глаза краем хитона. Мужчины сохраняли суровое спокойствие. Все сходились в одном — дети больше не могут находиться в десмотирионе.

В первую очередь решали, где взять денег на выкуп. У кого занять, что продать, как заработать. Подсчитывали наличность, на глаз оценивали стоимость женских украшений.

Итог не радовал.

— Нам не собрать денег на выкуп обоих, — с отчаяньем в голосе сказал Паниасид.

Полиарх твердо заявил:

— Я не допущу, чтобы мои внуки сгинули в этом каменном мешке.

— Что ты можешь? — спросил брата Ликс.

— Пойду и сдамся!

— Тогда просто сядешь с ними в одну камеру. — Евтерпа говорила с надрывом: казалось, она теряет над собой контроль. — Детей, может быть, и выпустят, а тебя точно вздернут. Как я людям в глаза буду смотреть — отпустила мужа на верную смерть.

Полиарх не сдавался:

— Паниасид отнесет все, что соберем, архонтам. Скажет, что это за детей. А если Лигдамиду нужен главарь, то он его получит. Когда я возьму вину на себя, их точно отпустят.

Дрио разрыдалась: она ужасно переживала за сына, но и деверя было жалко. Геродот с замиранием сердца слушал родственников, понимая, что сейчас решается судьба брата.

Семья смирилась с решением старшего в роду. Теперь каждый должен был внести свой вклад в общее дело. Придется отдать все, что есть. О будущем старались не думать.

Собрав в узелок фамильные драгоценности, Дрио отправилась к ювелиру. Паниасид решительно двинулся к дому трапезита, чтобы договориться о займе.

Ликс долго сидел возле клетки своего любимого бойцового петуха. Сыпал ему в кормушку отборную пшеницу. Глядя, как птица метко выстреливает клювом в приглянувшееся зерно, называл его ласковыми именами.

Потом надел петуху на голову черный мешок и решительно зашагал в сторону порта. Он рассчитывал выручить от продажи чемпиона Галикарнаса не меньше мины серебра.

Евтерпа купила на рынке целую корзину мотков разноцветной шерсти. Вернувшись домой, со вздохом встала к ткацкому станку. Теперь ей обеспечена изнурительная работа на несколько месяцев, потому что семье нужны деньги.

Геродот думал недолго.

Какую работу можно быстро найти в приморском городе? Только одну — поденщика в порту. Конечно, лучше бы писца в суде или хотя бы слуги агоранома, но эту работу выполняют государственные рабы.

Если свободный горожанин обучен грамоте, он может стать хранителем общественных документов, помощником архонта, финансовым контролером. Только кто же пустит подростка на жеребьевку.

Вечером он вернулся усталым и хмурым. Долго не мог напиться. Потом выложил перед матерью заработанные деньги — медный триобол. Поцеловав сына в лоб, Дрио поставила перед ним миску ячменной каши.

Утром следующего дня Полиарх встал первым. Растопил жаровню, пролил на угли вина из широкого блюда-патеры. Помолившись домашним богам, собрал в узелок вещи: гемму из сардоникса с изображением Зевса Осого[45], кусок чистой холстины.

Подумав, отставил миску и кружку в сторону. Посидел, уставившись в одну точку. Потом разбудил жену. Евтерпа вскинула руки ко рту, увидев, что муж не взял посуду. Он посмотрел ей в глаза, словно спрашивая: "Зачем?"

Попрощавшись с отцом, Паниасид отправился в коллегию архонтов. Дождался трех ударов в колокол, после чего прошел через перистиль в зал для приема посетителей. Секретарь принял от него ходатайство и деньги.

На встречу с Лигдамидом проситель не надеялся — эсимнет редко бывал в коллегии. Порученцы доставляли в его дворец решения-псефизмы, а он, ознакомившись с текстом, отвечал согласием или запретом.

Если повезет, ответ будет завтра. Из коллегии Паниасид отправился на рынок. На последние деньги купил несколько хоев[46] оливкового масла, вина и меда. Теперь оставалось принести жертву Зевсу.

Амфору с маслом жрец передал гиеродулу. Сладкую смесь пролил на алтарь под пение хвалебной песни богу. Потом выпил сам, остатки дал пригубить Паниасиду. От горящей щепы поднимался едкий дым…

Детей освободили через несколько дней.

Кости у Формиона оказались целы. Иола быстро сняла синяки с помощью примочек из капустных листьев. Видимо, били его не из изуверского удовольствия, а по приказу.

С Феодором дело обстояло хуже: мальчик исхудал, гулко кашлял и ничего не хотел есть. На заработанные Геродотом деньги Дрио купила собачьего жира, на медвежий денег не хватило. Она давала сыну пить смесь из жира и меда, протирала ему грудь теплой водой, а ступни уксусом.

Паниасид каждый день ходил в коллегию, но Лигда-мид молчал. Со смертниками свидания были запрещены. Евтерпа по ночам плакала перед домашним алтарем, моля гениев рода спасти мужа.

Однажды из коллегии архонтов пришел волчьеногий. Опасливо щурясь, сказал: "Заберите тело". Протянул холстину — всю в пятнах крови. Охнув, Евтерпа осела на пол.

На рассвете родственники отправились к Миласским воротам. Скорбно застыли у ворот десмотириона. Когда катаракта поднялась, двое тюремщиков швырнули труп Полиарха на землю. А чего церемониться — государственный преступник. Паниасид со сжатыми кулаками шагнул вперед, но Ликс остановил шурина.

Евтерпа опустилась на колени, запричитала. Долго обнимала руками мужа. Закрыв ему глаза и рот, положила на лицо чистую холстину. Ликс бил камнем в бронзовую вазу, отгоняя от умершего злых фурий. Паниасид вполголоса молил Гермеса Психопомпа о том, чтобы душа отца отправилась в Элизий.

По коже Полиарха уже пошли нарывы, поэтому хоронить пришлось сразу, без положенного омовения и натирания благовониями. Мужчины подняли носилки. Женщины в темных пеплосах и с остриженными в знак скорби волосами шли сзади.

Дети опустили в могилу амфору с чистой водой и посуду. Иола украсила насыпанный холмик лавровыми ветвями. На стеле рядом с именем было начертано всего одно слово: "Хайре"[47]!

Паниасид долго не хотел уходить с кладбища. Родственники не торопили, терпеливо стояли рядом. Когда Иола потянула его за край гиматия, он процедил сквозь зубы: "Лигдамиду не жить!"

ГЛАВА 9

468 г. до н. э.

Галикарнас, Афины

1

Пришло время встретиться со связником Кимона.

Паниасиду было известно, что Менон служит Гиппархом. А значит, регулярно присутствует на коллегии стратегов. Оставалось дождаться заседания коллегии.

Утром в День Афродиты Киприды он отправился на агору. Сидел на ступенях портика, пока из здания не начали выходить личные секретари с принадлежностями для письма. Вскоре вышли и сами стратеги.

Тогда он попросил дежурившего у входа гоплита показать ему Менона. Шел за связником до самого дома, а потом вручил одному из игравших в кольца мальчишек черепок с нацарапанными словами. Тот бросился выполнять поручение. Прочитав письмо, гиппарх быстро взглянул на автора.

Договорились встретиться в гимнасии в полдень…

По саду гимнасия прогуливались эфебы, отдыхая после атлетических упражнений. Старик кормил чечевицей голубей. Малышня с визгом и смехом носилась среди статуй богов.

Разговаривали, сидя на парапете нимфея, чтобы звуки льющейся изо рта силена воды заглушали слова. Глядя на связника, Паниасид не мог отделаться от мысли, что где-то уже видел это горбоносое лицо.

Он рассказал Менону о знакомстве с Кимоном и передал ему письмо стратега.

Оторвавшись от пергамента, гиппарх сказал:

— Кимон пишет, что прислал тебя на переговоры с Лигдамидом, просит выдать три таланта серебра. Деньги большие, значит, и дело серьезное. Так?

Он вопросительно посмотрел на собеседника.

Паниасид подтвердил:

— Кимон хочет высадить эпибатов в заливе Керамик. Лигдамид не должен мешать.

— Ого! — удивился Менон. — Так это война с Артаферном… Как Лигдамид скроет предательство?

— Это его дело. Ты сам сказал: деньги большие.

Лицо гиппарха приняло озадаченное выражение.

Он снова углубился в письмо:

— Еще Кимон просит подыскать тебе должность. Что ты умеешь?

— Знаю грамоту.

— Счет?

Паниасид кивнул.

Пришлось пояснить:

— Мне нужна должность, которая позволит подходить к эсимнету с докладом.

— Хорошо, я подумаю, — задумчиво согласился Менон. — Скоро начнутся Боэдромии. На второй день праздника в театре у Миндских ворот состоится тавромахия в честь Аполлона. Найдешь меня в ложах. Там и поговорим. Я хочу узнать тебя поближе. Пока ничего пообещать не могу…

Он протянул Паниасиду тессеру:

— Держи пропуск к ложам…

Архонты решили обойтись без бесплатного стола для горожан. Пожертвования в храм Аполлона Лигдамид просто изъял, так что денег хватило только на десяток быков с Крита. Призы для награждения победителей в состязании хоров закупили олигархи.

Утром город наполнил ритмичный лязг — по главной улице шли гоплиты в полном боевом облачении. Женщины и девочки со смехом бросали в них миртовые ветви.

Мальчишки старались попасть орехом в голову. Воин при этом сохранял невозмутимое спокойствие. Орехи отскакивали от бронзовых шлемов и тораксов на землю, хрустели под ногами.

Петь и танцевать галикарнасцам запретить не мог никто. Повсюду возникали стихийные хороводы. Мелодичному звону кифар вторили трели авлосов. Тимпаны задавали музыке ритм. Охранявшие дорогу каменные львы жмурились от удовольствия. Казалось, даже почетные статуи дарителей готовы пуститься в пляс.

От стеновых арул расползался аромат коптящих благовониями курильниц. На улицах шла бойкая торговля с самодельных прилавков. Горожане покупали фигурки Аполлона, играющего на кифаре. Нарасхват шли дарственные килики с изображением побед Аполлона: над Марсием во время музыкального агона, над Гермесом в беге, над Аресом в кулачном бою…

Со ступеней Боэдромиона жрецы в расшитых золотом белых мантиях благословляли адептов, важно покачивая дымящимися тимиатериями. Облицованный мрамором алтарь едва виднелся под грудой цветов и лавровых венков.

В самом храме торжественно проходили выборы нового Верховного жреца, который должен возглавить фиас Аполлона. Ничего нового не ожидалось — кандидатура святого отца была заранее согласована с Лигдамидом.

К выборам фиас подготовился. В загоне тревожно блеяли жертвенные овцы. Гиеродулы заранее принесли из погреба амфоры с неразбавленным вином для возлияния.

В священной роще ветви олив гнулись под тяжестью плодов. На бронзовых фигурах Гермеса, Артемиды и нимф играли солнечные блики. Отправлявшиеся в дальние страны купцы просили благословения у статуи Аполлона Филлесия.

На Латмосской дороге царило оживление: из Дидим возвращались паломники. Прямо на обочине устраивались пирушки. Галикарнасцы делились друг с другом полученными от оракула предсказаниями…

На следующий день толпы горожан двинулись по Милетской улице к театру. Утром там начались певческие состязания. А к полудню был выбран хор, наиболее проникновенно исполнивший ном в честь бога. Архонты вручили победителям призы: треножники, золотые венки, вазы.

Наступило время тавромахии.

Предъявив гоплиту тессеру, Паниасид направился к орхестре. Личные ложи богачей и места для почетных гостей располагались перед самым парапетом. Для безопасности зрителей здесь были протянуты еще и толстые цепи.

Он огляделся. Из лож поднимались дымки жаровен. На скамьях первого ряда восседали почетные гости в дорогих гиматиях. Громилы с дубинами жались к стенам центрального прохода — телохранителям места в театро-не не полагались.

От орхестры вверх тянулись ярусы скамей для простых горожан. В ожидании представления зрители щелкали орехи, потягивали вино из горлянок, возбужденно обменивались репликами.

По проходам метались помощники агоранома, раздавая тессеры на получение подарков. Со всех сторон к ним тянулись руки. Лоточники продавали пирожки, сладости, фрукты.

Когда возникала ссора, к скамье подбегали гоплиты. Тычка тупым концом копья хватало, чтобы дебоширы успокоились. Если нет, их выволакивали в проход, а потом тащили к выходу.

Наконец к орхестре подвели двух черных быков. Животные поражали мощью: под лоснящейся кожей перекатывались мышцы, рога торчали вперед смертельными полукружиями.

Публика встретила появление соперников свистом и криками. Музыканты грянули бравурную мелодию. В поднявшемся гвалте Паниасид не услышал, что его зовут.

Тогда гоплит дернул разиню за гиматий, показывая в сторону орхестры. Менон махал ему рукой. Магистраты поджимали ноги, чтобы никому не известный гость мог пройти к ложам. Смотрели косо: ни золотых браслетов, ни перстней, ни золотой цепи на шее…

Гиппарх усадил Паниасида рядом с собой, налил в канфар вина.

Заметив на его лице удивление, сказал:

— Да, шумновато… Зато нас никто не услышит, так что сможем все обсудить.

Соперники были уже на орхестре. У одного с рога свисала синяя лента, у другого — красная. Быки были раздражены шумом и большим количеством людей.

Они грузно разбежались вдоль парапета в разные стороны. Потом остановились. Опустив голову, уставились в песок. Нервно забили хвостом. Тогда в дело вступили рабы, которые по очереди вскакивали на парапет и бросали в быков дротики, стараясь попасть в холку.

Каждое меткое попадание публика встречала ревом восторга. Соперники поводили рогами, шумно и тяжело дышали. С губ срывалась слюна. От свисающих дротиков по шкуре стекала кровь.

Менон повернулся к гостю.

— Мне удалось выбить для тебя должность казначея астинома. Астином отвечает за строительство и чистоту в городе. Так вот… Старый казначей заболел, а работы много. Справишься?

Паниасид кивнул:

— Конечно.

— Тогда клятву принесешь в полнолуние. Я пришлю ойкета с рекомендательным письмом… Кстати, фиас Зевса закончил возведение фундамента для нового храма в Салмакиде. Освящение пройдет сразу после Боэдромий. Поговорить с Лигдамидом сможешь прямо на стройке.

Паниасид отрицательно покачал головой:

— Там будет много свидетелей.

На лице Менона появилось озадаченное выражение:

— Тогда так… Он передвигается по городу в крытой биге, наподобие персидской армамаксы, только меньше размером. Скажи ему, что хочешь обсудить предложение Кимона внутри повозки, без свидетелей.

Не сдержавшись, Паниасид выпалил:

— Я его зарежу!

Гиппарх молча уставился на гостя.

В этот момент бык с красной повязкой сорвался с места. Второй бык молниеносно развернулся. Соперники сшиблись головами. Отскочили, снова ринулись друг на друга, стараясь попасть рогами в бок.

Зрители орали: "Синий!.. Красный!.."

Многие бились об заклад.

Стараясь сохранять хладнокровие, Менон заявил:

— Кимон ясно выразился: переговоры. А ты… Это преступная самодеятельность! Хочешь поставить под удар стратегические планы Афин в Азии?!

Паниасид насуплено молчал.

Теперь наступал бык с синей повязкой. По морде "красного" стекала кровь. Он ослеп на один глаз, поэтому смотрел туда, где был доступен обзор. Это его и погубило. "Синий" зашел с невидимой стороны. Мощно оттолкнувшись копытами, ринулся на "красного". Ударил… Потом еще…

"Красный" опрокинулся на бок, а "синий" бил и бил его под ребра. Пытался боднуть поверженного противника, даже когда рабы зацепили крючьями труп "красного" и поволокли к воротам. Угомонился только в растяжке из двух арканов.

Остальных быков жрецы принесли в жертву на алтаре. Собрав кровь в сфагионы, разрубили туши на куски. Копыта, внутренности и шкуры сожгли в честь бога. Мясо раздали горожанам.

Возбужденные кровавым зрелищем галикарнасцы расходились по домам. Менон с Паниасидом вышли из театра вместе с почетными гостями. Гоплиты расчищали путь, не жалея тумаков.

За спиной эвпатридов поднимался черный дым жертвенного костра.

2

Утром на третий день праздника на агоре состоялось торжественное открытие стелы в честь Аполлона Савроктона, которую Лигдамид посвятил Галикарнасу.

Аполлон изображался сидящим на камне перед входом в Дельфийское прорицалище. Одной рукой он опирался на лук, а в другой держал букет цветов. У ног бога корчился пронзенный стрелой змей Пифон.

В своей речи эсимнет пообещал выделить фиасу Аполлона двадцатую часть от продажи вина с личных виноградников. После этих слов находившиеся в толпе сикофанты стали громко выражать ему свою благодарность.

"Раскошелился, — язвили простые галикарнасцы. — С паршивой овцы хоть шерсти клок".

Сразу после освящения стелы началось состязание чтецов.

Участники агона по очереди забирались на камень. Декламировали наизусть. Какого-то салмакита, развернувшего рулон древесного лыка, сразу прогнали топотом и шиканьем.

Сказки пользовались у публики неизменным успехом, потому что были на слуху. Лестригонами с острова Ламос и киклопом Полифемом, хозяином Козьего острова, галикарнасцы из поколения в поколение пугали непослушных детей.

Над персонажами басен фригийского раба-горбуна Эзопа смеялись все. Пока чтец с выражением декламировал, слушатели показывали друг на друга пальцами: "Это ты!.." — "Нет, ты!".

Следующий рапсод читал Гомера. Слушая историю любовной связи Ареса и Афродиты, женщины смущенно переглядывались. Мужчины презрительно хмыкали, сочувствуя обманутому Гефесту.

Аэдов галикарнасцы уважали больше, чем рапсодов. Одно дело читать чужое, и совсем другое — свое. Поэтому когда на камне оказался Паниасид, его появление было встречено радостным гулом. "Илиада" и "Одиссея", конечно, бессмертные произведения, но хочется услышать что-то новенькое.

Паниасид читал отрывки из своей поэмы "Гераклия":

Быстрой стопою Парнас миновав заснеженный, явился

К водам бессмертным Касталии, дщери реки Ахелоя[48]…

Галикарнасцы почтительно слушали повествование о подвигах Геракла, наслаждаясь ритмикой стихов.

Несколько выпивох передавали друг другу мех с вином.

Когда автор прочитал строки, в которых рассказывалось, как герой решил отведать вина в пещере кентавра Фола: "Вылив вино во огромную, златом сиявшую чашу, кубками часто черпал он и пил сладчайший напиток…" — компания радостно закричала: "Хайре!"

А после строк: "Ибо для смертных вино — от богов наилучший подарок. Радостно, если оно согласуется с песнею всякой, с пляскою всякой, а также со всякой любовной усладой, всякую скорбь изгоняет оно из груди человеков, в меру когда его пить, и становится злом — коль сверх меры" — начали возмущенно глумиться.

От стелы к горлопанам сразу двинулся пикет волчьеногих. Поняв, что блюстители порядка готовы пустить в ход дубины, те посчитали за благо покинуть агору.

Геродот стоял в толпе рядом с Иолой, Евтерпой, Формионом и Агесией. Феодор хотя и быстро поправлялся, но недостаточно окреп, поэтому остался дома. Дрио и Ликс тоже отказались от участия в семейном походе, сославшись на домашние дела.

Иола влюбленными глазами смотрела на мужа. Ей было приятно, что публике нравятся его стихи. От волнения она перебирала пальцами складки пеплоса.

Агесия то и дело украдкой посматривала на хозяйку дома.

В семье Паниасида островитянка нашла поддержку и понимание. О ней заботились, старались отвлечь от мрачных мыслей. Только по ночам она давала волю чувствам: тихо плакала, вытирая слезы покрывалом.

Агесия отвечала новым друзьям услужливостью и исполнительностью в домашних делах. Когда Паниасид оказывался рядом, она просто светилась. Иоле это не нравилось, но она выжидала, делая вид, что не обращает внимания.

— Какая ты счастливая, — сказала Агесия с плохо скрываемой завистью.

Иола внимательно посмотрела на нее. Улыбка сползла с ее губ. Теперь она убедилась, что островитянка испытывает к Паниасиду совсем не дружеские чувства. С этим надо что-то делать…

Вернувшийся муж обнял Иолу за плечи.

Внезапно раздался знакомый голос:

— Вот не знал, что жена у тебя такая красавица.

Паниасид обернулся — рядом стоял Менон. После взаимных приветствий гиппарх похвалил выступление аэда. Потом приказал рабу поделиться с другом и его женой сливами.

Спросил, показывая участие в семейных делах Паниасида:

— Как младший племянник?

— Еще не оправился.

Менон выдал рабу горсть монет:

— Сгоняй во фруктовый ряд и купи смокв. Выбери лучших. И давай по-быстрому: одна нога здесь — другая там.

Когда раб вернулся, он передал корзинку Иоле:

— Это для Феодора.

Иола вопросительно посмотрела на мужа. Паниасид кивнул, тогда она взяла подарок.

— Был рад знакомству, — сказал Менон.

Попрощавшись, гиппарх исчез в толпе…

На камень влез молодой парень.

Над агорой разнесся задорный голос:

Слово иное скажи мне — о том, как с Азийского края

В земли Европы война явилась великая[49]…

— Ого! — удивленно воскликнул Паниасид. — Так это же про поход Ксеркса на Элладу.

Чтец продолжал:

Двигался следом за ними народ необычного вида,

Ибо из уст испускал он глагол финикийского люда,

Но обитал у широкого озера в горах Солимских:

Грязный, с округлою стрижкой у темени, сверху носящий

С конского черепа снятую кожу, сушенную дымом…

Веселье не утихало.

Вот гоплит, зажав шлем под мышкой, старательно, но дурным голосом грянул героическую песню из "Илиады". Чего стесняться — ведь сам Ахилл в поэме поет. А храбрый сын богини Фетиды уж точно может служить примером для подражания любому солдату.

Затем ремесленник в измазанном глиной фартуке затянул песню гончаров в честь Афины Эрганы. Публика с воодушевлением ее подхватила, намеренно громко артикулируя шутливое проклятье: "Кто ж над горнилом склонится — да оному пламя вкруг лика вспыхнет! Свержение грозное всем да пребудет наукой!"[50]

Звучали лирические стихи Фокилида, Солона, Феогнида…

Паниасид заметил, что аэд, читавший про поход Ксеркса, направился сквозь толпу к выходу с агоры.

Тогда он его окликнул:

— Эй, друг! Иди к нам.

Аэд подошел — худощавый, неуклюжий, с мягкой юношеской бородой.

— Как тебя зовут? — спросил Паниасид.

— Херил.

— Ты откуда?

— С Самоса.

— Как сюда попал?

— Приплыл на агон.

Сжатые ответы саммеота выдавали его смущение, что было совсем не похоже на только что закончившего блестящее выступление чтеца. Он то и дело бросал любопытные взгляды на Агесию — островитянка ему явно нравилась.

— Что ты читал? — спросил Паниасид. — Я знаю много поэм, но ни в одной из них не говорится о войне варвара с Афинами.

— Собственное творчество, — смущенно ответил саммеот. — Еще даже название не придумал. Ну, может быть, так поэму и назову: "Персидская война"…

— Как ты смог так точно описать народы, которые шли с армией Ксеркса на Элладу? — не унимался Паниасид. — Ведь ты в то время был еще мальчишкой.

— Отец служил кормчим на корабле Филака, сына Гистиея, который захватил один из кораблей Фемистокла во время битвы при Сал амине. Он мне про войну и рассказывал.

Паниасид взял его за локоть.

— Пойдем-ка со мной, нам надо выпить…

Саммеот с галикарнасцем отправились в ближайший кабак, чтобы отметить знакомство. Геродот и женщины вернулись домой. Вскоре агора опустела.

Паниасид появился поздно вечером — нетрезвый и возбужденный. Раздевшись, рухнул на кровать. В кабаке он откровенно говорил с Херилом о войне, то ругался, то вытирал слезы. Перед глазами вставали тени прошлого. Даже вино не помогло снять нервное напряжение, поэтому сон не шел.

"Солимские горы от нас совсем недалеко — на востоке Ликии, — думал Паниасид, заложив руки за голову. — Армия Ксеркса должна была пройти мимо них по дороге из Криталл в Карию".

Мысленно бывший такабар снова вернулся к событиям двенадцатилетней давности, в пору своей боевой молодости. Вспоминал друзей, походную жизнь, сражение на Несте. Ему слышался яростный шум стычек, мелькали обрывки бесед, лица…

Внезапно Паниасид сел. Кулаки сжались сами собой.

"Нест! Горбоносый! Менон!"

Бок резануло болью, словно под ребра только что вонзилась смертоносная сталь. Он лихорадочно огляделся, со страхом ожидая, что увидит трупы Эвхида и Эвнома — и не увидел никого. Только тогда отпустило.

Остаток ночи Паниасид провел в перистиле.

Сомнений не было: пикет у костра вырезали именно Менон и его гоплиты. Неважно, кто и на чьей стороне тогда сражался. Заколоть исподтишка — это подлость, которую нельзя оставить безнаказанной.

Иола не трогала мужа, понимая, что разговоры о войне бесследно не проходят. Просто молча поставила перед ним кувшин со свежей водой, после чего вернулась в гинекей.

3

Утром хмурый, невыспавшийся Паниасид застал жену на кухне.

Иола держала обеими руками сито, в то время как Агесия ссыпала в него муку из амфоры. Поднимаясь белым облачком, мучная пыль оседала на одежде и лицах женщин.

Это не помешало ему обнять Иолу сзади.

— Уйди, не мешай. — Жена вяло сопротивлялась.

Тогда Паниасид сжал ее еще крепче.

— Сходи за водой, — попросила Иола Агесию.

Кусая губы, островитянка подхватила гидрию. Стремительно вышла из кухни.

Супруги посмотрели ей вслед.

— Ты ничего не замечаешь? — спросила Иола.

— Например, что? — Паниасид шутливо укусил ее за шею.

— Как она на тебя смотрит.

— И как?

— Словно тебя медом обмазали.

Паниасид повернул Иолу к себе лицом.

— Ты — моя жена, и я тебя люблю. Буду любить всегда, кто бы и как на меня ни смотрел.

Поцеловал ее в губы, а она нежно прильнула к нему.

Ответив на поцелуй, спросила:

— Обещаешь?

Он смешно закивал головой.

— Дурак! — Иола оттолкнула мужа, сделав вид, что обиделась.

— Агесии сейчас тяжело. — Паниасид заговорил серьезно. — Я очень хорошо понимаю, что такое потерять близких. Сам лишился отца и чуть не лишился сына. Просто пожалей ее. Не осуждай за чувство ко мне, если ей так легче. Да, я все вижу, но не собираюсь отвечать взаимностью. Уверен — влюбленность пройдет, как только утихнет душевная боль.

Он снова поцеловал жену.

Сквозь щель между занавеской и аркой Агесия смотрела на супругов. Грустно, потерянно, безнадежно. Сделав над собой усилие, отдернула тяжелую ткань…

Облака разошлись, открывая россыпь звезд в ночном небе. Вокруг полной луны растекалось слабое сияние. Пламя битумных факелов высвечивало грубую кладку стен. По улице Лелегов крались тени запоздалых прохожих.

Стук дверного кольца спугнул сову с платана. Посветив незнакомцу в лицо, ойкет грубо спросил, что ему надо. После того как Паниасид назвал свое имя, дверь захлопнулась. С перистиля прозвучало: "Жди!"

Вскоре раб вернулся. Окинув гостя цепким взглядом, впустил его во двор. В прихожей предложил медный таз и кувшин с водой. Потом услужливо вытер ноги.

Мраморные плиты холодили босые ступни. Подсвеченные угольками тимиатериев лица нимф казались живыми. На толстом персидском ковре в андроне шаги Паниасида стали мягкими и беззвучными.

Менон удивленно смотрел на ночного гостя с клинэ:

— Я же сказал, что пришлю ойкета.

Паниасид уселся на клисмос.

Спросил в лоб:

— Ты участвовал в битве под Абдерами?

Гиппарх не торопился отвечать. Спустив ноги на пол, потянулся к наброшенному на спинку гиматию. Прежде чем ответить, взвесил последствия своей откровенности.

— Да.

— Значит, должен помнить атаку сатров.

Менон напрягся. Здесь явно что-то не так. Но что?

Выпрямив спину, Паниасид сцепил пальцы в замок. Старался казаться спокойным, хотя получалось плохо — ярость в глазах не утаишь.

Пришлось сделать над собой усилие, чтобы голос звучал невозмутимо:

— Сатры толпой ворвались в лагерь. Бешеные, кровожадные… Мы выставили часовых, но не ждали нападения ночью. Дикари перешли реку там, где находился пикет из трех ополченцев. Потом их нашли — двое были мертвы, третий истекал кровью. Офицеры решили, что такабаров вырезали сатры. Правду знал только один человек…

Гиппарх неспешно поднялся, пытаясь сообразить, как себя вести. Значит, они тогда не до конца выполнили работу. Выживший — Паниасид. Бывший такабар хочет мести, для этого сюда и пришел.

Менон взял из круглой пиксиды щепоть ладана. Подойдя к тимиатерию, бросил кусочки благовония на тлеющие угли. Повернулся, чтобы сказать…

Удар в челюсть опрокинул его на пол. Раздался звон сбитого телом треножника. Гость навалился сверху, схватил за горло.

— Эвхид! Эвном! — орал ему в лицо Паниасид. — Молодые! А ты…

Внезапно за его спиной выросла фигура. Вспышка в глазах, тупая боль, беспамятство…

Очнулся Паниасид после того, как ему на голову вылили кувшин холодной воды. Он сидел на каменном полу со связанными руками. Спиной к стене.

— Еще? — спросил ойкет.

— Хватит, — ответил Менон. — Оставь нас.

Гиппарх пнул пленника ногой, чтобы убедиться, что тот в сознании. Паниасид поднял на него полные ненависти глаза.

Менон сел на корточки, поигрывая ножом.

Рявкнул:

— Болван! Кто тебе поможет, если не я?

Паниасид молчал. Он прекрасно понимал, что без гиппарха не сможет подобраться к Лигдамиду на расстояние удара. Эринии помутили его рассудок. Сначала нужно отомстить убийце отца, а Менон никуда не денется.

Следующий вопрос был задан примирительным тоном:

— Почему ты тогда не выдал меня персам?

— Офицеры в обоз приходили только за девками, — сквозь зубы сказал Паниасид. — С ранеными не разговаривали. Я пытался рассказать санитарам, но мне никто не верил… А потом меня отправили домой.

— Пойми, — гиппарх заговорил мягче, — Лигдамид наш общий враг. Убить меня — значит провалить задание Кимона. Такого права у тебя нет, потому что ты его должник. И потом… Я тогда тоже выполнял задание Аристида. Ты и твои друзья просто попали под горячую руку, так распорядился Рок.

Паниасид хмуро молчал.

Менон продолжил:

— Неважно, что тогда мы были врагами, зато сейчас заодно.

Паниасид продолжал буравить его жалящим взглядом.

Гиппарх вздохнул:

— Я мог бы тебя сейчас убить. Но не буду.

Он распорол веревки на запястьях пленника:

— Иди и выполни приказ Кимона. Имей в виду, что тебе с этого момента придется взвешивать свои решения, иначе ты погибнешь, а твоя семья пострадает.

Дальше невольные сообщники разговаривали уже спокойно.

Когда бывший такабар выходил на улицу, ему в спину прозвучало:

— Будем считать, что ничего не произошло.

Из дома Менона Паниасид направился в гавань. Нашел у причала выкрашенную синей краской рыбачью лодку. Хозяина посудины он знал с детства — Критий приходился ему дальним родственником.

Вино пили, усевшись на гребную скамью. Закусывали маленькими сушеными рыбками из тряпичного кулька. Паниасид рассказывал о событиях за прошедший год: поездке с племянником в Дельфы, ловушке, в которую оба попали в Афинах, войне с мятежниками Наксоса.

Когда фляга опустела, Критий усмехнулся:

— Это все? Про оракул я мог бы услышать и на кладбище в День поминовения мертвых. Раз пришел сюда — значит, тебе что-то нужно.

Паниасид обнял рыбака за плечи:

— От тебя ничего не скроешь… Хотел попросить об одолжении. Ты всех рыбаков в городе знаешь. Этой островитянке, Агесии, нужна работа. Можешь помочь?

— Пусть приходит. Подыщем…

Спустя несколько дней заговорщики собрались в перистиле.

На Галикарнас опустился душный вечер. Воздух казался густым и неподвижным. Ветви олив гнулись под тяжестью плодов. Над садом металась летучая мышь. Из глубины миртового куста резко зацыкала овсянка.

Паниасид изложил план покушения на Лигдамида:

— Астином пошлет меня к эсимнету за деньгами на строительство. Буду докладывать ему о расходных статьях. Мы останемся наедине.

— Охрана всех обыскивает на входе, — резонно заметил Херил. — Оружие пронести не получится, а голыми руками его не убить.

— Ты прав, — согласился Паниасид. — Что делать?

— Нужно, чтобы кто-то передал тебе кинжал внутри дома. Только кто?

Повисло тяжелое молчание.

— Я смогу, — твердо заявила Агесия. — Критий доставляет рыбу поварам Лигдамида. Положу кинжал в корзину, отнесу на кухню. Потом спрячу его в одежде и найду тебя.

— Где?

Подумав, Агесия бросила:

— Это сейчас не главное… Соображу на месте.

— Тогда я буду ждать у входа в андрон.

— Я помогу нести корзину! — вскинулся Херил.

— Хорошо, — согласилась островитянка, — но только до кухни. Девушка вызовет меньше подозрений у повара. Тем более что меня он уже знает.

Херил посмотрел на нее влюбленным взглядом. Она отвела глаза.

— Будь осторожна, — попросил Паниасид, — не попадись с оружием. Главное — достать кинжал из корзины незаметно. Зря не рискуй. И не мечись по дому. Меня не увидела — все, возвращайся на кухню. Помни: не получится в этот раз — получится в другой.

— Как ты уйдешь? — спросил саммеот.

— Хороший вопрос, — ответил Паниасид, кусая губы. — Надеюсь просто выйти через ворота. Если мы будем одни, я его прикончу. Ойкеты днем по комнатам не шляются, потому что работать надо. Критий говорит, охраны в самом доме нет. Главное, чтобы меня не схватили в андроне.

Паниасид посмотрел на Геродота.

— Остаешься за главного. Женщинам, Формиону и Феодору пока ни слова. Тем более Ликсу, у старика и так слабое сердце. На тебе семья.

Племянник сосредоточенно кивнул:

— Ясно.

Дядя продолжил:

— Меня будут искать. Нашему роду придется скрываться. Не ждите моего возвращения, сразу уходите в Латмосские горы… Подыщи подходящую пещеру, запасись всем необходимым. Заранее набери воды в амфоры, закрой ветками. Проверь состояние телеги, смажь оси…

Увидев на лице племянника озадаченное выражение, успокоил:

— Мы с Херилом тебе поможем… Да, чуть не забыл: я должен предупредить Крития, нам понадобится его лодка. Он не откажет в помощи.

Паниасид посмотрел на саммеота:

— Сможешь спрятать нас на острове?

— Не сомневайся, — заверил друга аэд. — Пристанем к берегу — и сразу в храм Геры. Жрецы вас не выдадут.

— Тогда вроде бы все… — задумчиво проговорил Паниасид. — У нас пять дней. Двадцать девятого боэдромиона состоится торжественный обряд плодородия в честь Элевсинского таинства. Лигдамид будет лично орошать землю из кувшинов. Первого пианепсиона[51]он будет по очереди принимать магистратов. Это наш день…

Когда обсуждение закончилось, Агесия вернулась на женский этаж. В спальне сразу юркнула под покрывало. Чтобы Иола и Евтерпа не докучали с расспросами, пожаловалась на головную боль.

Херил удрученно посмотрел вслед островитянке. Неужели она не замечает взглядов, намеков, попыток услужить? Ничего, надо просто продолжать оказывать ей знаки внимания, и рано или поздно Агесия ответит взаимностью.

Мужчины отправились в андрон. Паниасид уступил саммеоту свою кровать, поэтому Иола застелила для мужа отцовскую. Он снова вышел в перистиль, сказав, что хочет побыть один.

Мститель понимал: план состряпан на скорую руку, но ему казалось, что рискует лишь он сам. Доклад — это пока единственная возможность остаться с Лигдамидом с глазу на глаз. Другая появится не скоро.

Да, убийство тирана — это совсем не то, о чем просил Кимон. Но обстоятельства изменились. Согласившись на предложение Афин, Лигдамид уйдет от расплаты за совершенные преступления.

Пальцы сжал так, что костяшки побелели: "Кровь за кровь!"

Теперь оставалось самое сложное — разговор с женой. Все-таки он подвергает опасности не только себя, но и всю семью. В задумчивости потирая подбородок, Паниасид побрел в гинекей.

4

Еще до рассвета Критий направил лодку в море.

Жизнь он прожил непростую. Дети умирали в младенчестве. Жена слегла от малярии, но не встала. Единственный сын так и не вернулся из Фракии. Старик после войны выходил рыбачить в одиночку.

Ловил как мог. Бил дельфинов острогой, сардин выуживал наметом на глубине, рифовую мелочь цеплял волокушей. В путину вместе с другими рыбаками таскал невод по песчаным лагунам.

"Поле мое выкошено, ничего не выросло", — думал он в тяжелые минуты. А потом просто напивался и пел осипшим от морских ветров голосом рыбацкие песни.

С появлением Агесии вдруг воспрял.

Островитянка напомнила ему жену до сватовства. Много лет назад он прятался в зарослях прибрежного шибляка, чтобы посмотреть, как мокрый подол липнет к ее бедрам. Она замечала, но не спешила оправлять хитон. Вскинув задорно подбородок, рукой убирала непослушную прядь с лица…

Агесия нашла его у трех валунов, которых рыбаки называли Мойрами, дочерями Ночи, как и договаривались. Сидя возле лодки на песке, старик чинил сеть. Увидев подходившую островитянку, улыбнулся щербатым ртом.

Она с ходу спросила:

— Что сегодня?

— Губаны. Средние. — Критий показал на мокрую рогожу.

Приподняв край тряпки, Агесия увидела дюжину рыбин с оранжевыми полосками и пятнами на боку, которые беспомощно раздували жабры. Изредка то одна, то другая ударяла хвостом о днище лодки.

— Специально к коралловым рифам сходил. Лигдамид их любит. Ты это… Воды набери в ведро и туда их пусти, чтобы слизью не покрылись. А то, не приведи Зевс, повар нас обратно развернет.

Херил появился сразу за Агесией.

Вскоре оба тащили улов по Портовой улице, держа кожаный мешок с двух сторон за концы шнура. Она шла ровно и изящно, он вышагивал широко. Вода плескалась теплыми брызгами. На глине оставались темные пятна.

Вот и перекресток с улицей Изготовителей ларей. В глаза бросился знакомый синий гиматий. Паниасид молча кивнул головой, когда они поравнялись с гермой. Так и шли до дома Лигдамида — он на несколько шагов впереди, Херил и Агесия сзади.

За воротами разделились. Паниасид направился к портику, где скучала пара гоплитов. Успел заметить, как отдыхавший в тени дородный повар склонился над мешком с рыбой.

Гоплиты проверили имя магистрата в списке. Попросили снять крышку с футляра для документов. Прощупав хитон, впустили в дом. Он двинулся по длинному коридору, гадая, где находится кабинет Лигдамида.

С высоких пьедесталов на него смотрели мудрецы.

Фалес Милетский грозно раздувал ноздри. Питтак Митиленский прятал под усами мягкую улыбку. Биант Приенский казался смущенным. Солон Афинский в задумчивости склонил голову набок, в то время как Клео-бул Линдский насмешливо щурился. Мисон Хенейский о чем-то сосредоточенно думал, а Хилон Спартанский выглядел спокойным и умиротворенным, словно собирался сказать: "Не спеши в пути".

В конце коридора показался человек. Паниасид хотел спросить его, как пройти в андрон, но тот свернул в боковой проход. Возле статуи Гермеса он остановился. Бог торговцев и воров показывал керикионом на завесу.

"Сюда", — понял мститель.

Осталось дождаться Агесию. Вот сейчас она покажется в коридоре. Он возьмет у нее кинжал, отодвинет ткань и войдет в комнату. А там… Кулаки мстителя снова сжались — как тогда, в перистиле…

Повар раздумывал, стоит ли совать руки в ведро. Рыбу, конечно, проверить надо, но пора месить тесто для сладких пирожков. Не хватало еще, чтобы Лигдамид швырнул блюдо с выпечкой ему в лицо. Такое уже было один раз, а ведь он всего-навсего скоблил корень мидийского силь-фия перед тем, как подать десерт.

Херил стоял с каменным лицом.

— Губаны отличные. Свежие и с рифа напротив Мойр, — затараторила Агесия.

Потом молниеносно распустила шнур. Выхватив рыбину из ведра, сунула повару в лицо.

Тот отшатнулся, закивал: "Ладно, ладно… У Мойр хорошие губаны… Верю".

Агесия встала на цыпочки. Шепнула на ухо обескураженному саммеоту: "Все будет хорошо". И быстро поцеловала в щеку. Затем двинулась следом за поваром, держа ведро обеими руками.

Кухня блестела надраенной медью. Маленькое окошко сочилось солнечным светом. Возле печи возился с щепой мальчик. Вдоль стен раскорячились открытые мешки с зерном, смоквами, орехами… Под потолком висели пучки ароматных трав. Разномастные амфоры матово отсвечивали глазурью.

"Ставь сюда!" — Повар указал на свободное место рядом с вкопанным в землю пифосом.

Положил ей в открытую ладонь монету. Мимоходом заглянул в сосуд.

Тут же взорвался бранью, обращаясь к мальчику:

— Щенок! Чтоб тебя Эмпуса ночью сожрала! Почему воды мало? Я должен сам носить?

От страха раб сжался и прикрыл голову руками. Подхватив гидрию, повар направился к выходу.

Уже в проеме обернулся, рявкнул, глядя на островитянку: "Исчезни до моего возвращения!"

Она быстро закивала.

Что теперь? Медлить нельзя — Паниасид не может долго ждать у андрона. Куда же идти? Кроме мальчика, спросить не у кого.

"Андрон где?"

Раб сбивчиво объяснил.

Сунув монету ему в руку, Агесия попросила: "Молчи". Повернулась спиной: мальчик не должен видеть то, что она выудит из ведра. Спрятала кинжал под пеплосом, убедилась, что повар за ней не следит, а затем бросилась в проход.

Мешки, корзины, стопки шкур, керамика… Из хозяйственного крыла коридор вывел ее в жилую часть дома. Поворот, еще один. Свернув за угол, Агесия лицом к лицу столкнулась с человеком.

Оба узнали друг друга мгновенно.

Тот самый, из отряда головорезов, которые пришли за сыновьями Фаланта. Черная лента в косе, колючий взгляд. Тогда она просто вышла на шум. Братьев выволокли из синоции. Этот косой ударил одного из них под дых. Когда другой брат хотел вступиться, его повалили на землю и начали пинать ногами.

Сцена ареста и избиения прокрутилась в памяти Агесии, пока она смотрела на пирата.

— Опа! — сказал Гринн насмешливо. — А я тебя знаю. Ты — дочь Мнесифила. Что здесь забыла?

От неожиданности и испуга островитянка не знала, что сказать. Лишь глубже засунула кинжал под пеплос. Пират заметил и замешательство девушки, и спрятанную под одеждой руку.

— Ну-ка, покажи! — приказал он уже серьезным тоном.

Эх… Бить надо было сразу. Но кто же мог предугадать эту встречу. Кинжал ведь еще из ножен вытащить надо. Агесия замахнулась, но Гринн перехватил ее руку.

Развернув островитянку к себе спиной, он взял удушающий захват. Кинжал со звоном упал на пол. Агесия забилась раненой ланью, но пират держал крепко.

Наконец ее тело обмякло, она повисла у него на руках. Гринн переступил через труп, чтобы подобрать кинжал, а затем быстрыми шагами направился назад. За ним внимательно следили глаза маленького раба, который прятался за статуей сатира…

Паниасид нервничал.

Топтаться перед андроном долго нельзя. Он кусал губы — казалось, время замерло. Резко выдохнул: все, надо идти, иначе Лигдамид накажет за опоздание и его, и Менона. Для только что вступившего в должность казначея такой проступок недопустим. Но куда подевалась Агесия?..

У статуи Гермеса Гринн остановился. За тяжелой завесой разговаривали двое. Значит, у Лигдамида посетитель. Голоса звучали спокойно.

Тогда он двинулся дальше. Тревогу поднимать рано, но девка вряд ли была одна, а значит, сообщник может прятаться где-то в доме. Пират решил самостоятельно и без лишнего шума осмотреть все комнаты.

Гринн рыскал по дому, как собака по помойке. Принюхивался, прислушивался, шарил глазами по полу в поисках следов. Проверил всю анфиладу, зал за залом.

После осмотра кладовых зашел в кухню. Повар разминал руками большой белый ком. Из угла волчонком смотрел раб. На лице мальчишки расплывался свежий синяк. Чужих нет.

В гинекей Гринн не сунулся. Женщины поднимут такой крик, что проникновение чужака покажется пустяком. В задумчивости он вышел в перистиль.

Осмотрелся. Вроде никого, кто мог бы вызвать подозрения. В воротах мелькнул синий гиматий. Гринн едва успел зацепиться за уходившего взглядом — но человек был уже на улице…

Херил ждал перед кухней, пока повар не выглянул.

— Тебе чего? — удивленно спросил толстяк.

— Я рыбу принес.

— Ну, принес… Теперь вали отсюда.

— А девушка?

— Ушла.

Обескураженный саммеот покинул перистиль. Долго стоял на улице рядом с воротами, надеясь на чудо. Когда подъехала похоронная повозка, он все понял. Тело Аге-сии гоплиты бросили на солому как ненужный хлам.

Следом выскочил мальчишка. Подбежав к Херилу, дернул его за рукав. Горячо зашептал в ухо. Потом протянул руку. Саммеот дал ему обол.

Херил шел за катафалком до самого десмотириона.

Из сторожки некрополя вылезли два раба-землекопа. Сделка состоялась быстро. От рва, куда могильщики сбрасывали тела неопознанных покойников, труп островитянки перенесли в квадрат тюремных могил. Вскоре рядом с надгробием Полиарха высился камень с выбитой надписью: "Агесия"…

Критий не находил себе места: то брался за сеть, то в сердцах бросал моток веревки. Уже на закате показалась фигура бредущего человека. Херил молча сел рядом.

Старик обреченно посмотрел на три камня. Кто будет перечить богиням судьбы… Клото спряла нить жизни, но Лахезис решила ее оборвать, а Атропа исполнила желание сестры.

Только спросил:

— Кто?

— Наемник из личной охраны Лигдамида, — ответил Херил. — Я его не видел, но знаю, как он выглядит.

Критий протянул саммеоту костяной нож для чистки рыбы.

5

Клены украсили Афины красным золотом.

Кварталы ремесленников пропахли запахом жареных каштанов. Для метельщиков настала горячая пора. Теперь афиняне просыпались под шуршанье прутьев по вымостке, а узкие улочки стали почти непроходимыми из-за куч сухих листьев.

В доме Лаомедонта снова гуляли.

Гетерия Кимона собралась почти в полном составе — не хватало только Геродота. Компания расположилась в саду. Рабы расстелили ковры прямо на земле, набросав сверху подушек.

Как всегда, начали с сытной винной смеси, но вскоре перешли на неразбавленное хиосское. Поднос с пирожками опустел быстро. Потом закусывали сорванной прямо с веток айвой.

Поздний завтрак проходил в беседах и спорах.

Лаомедонт доверительно сообщил товарищам, что союзники исправно платят форос, лишь бы не посылать в Афины флотские экипажи. Ферекид спросил, почему же тогда острова Эгеиды то и дело поднимают мятеж. Полигнот заметил, что воду мутят олигархи — из скаредности, ведь именно они и платят форос, а простым людям бунтовать смысла нет.

Тогда Кимон объяснил: Афинам выгодно и то и другое. На форос строятся триеры, с помощью которых эти мятежи и подавляются. При этом полезно время от времени ставить союзников на место. Зато оставшиеся деньги можно потратить на устройство праздников или украшение храмов.

Наконец, подали главное блюдо — устриц под соусом из фруктового сока, имбиря и чеснока.

Спонсором пиршества выступал Фидий — молодой скульптор недавно получил гонорар за возведение статуи Афины Ареи в Платеях, но еще не успел растранжирить деньги. Кроме устриц он принес корзинку деликатесов с побережья Понта — вишневые ягоды.

Ион читал отрывки из нового лирического цикла.

Венок из малиновых хризантем на его голове съехал набок. Аэд картинно размахивал руками, пошатываясь, при этом четко выдерживал ритм и ни разу не запнулся:

Слава тебе и привет, наш отец, повелитель, спаситель!

Пусть виночерпии нам — слуги кувшин принесут,

В кружках смешают вино серебряных, а золотую

Чашу кто держит в руках, пусть ее на пол прольет.

С чистой душой возлияния творя вам, потомки Персея, —

Прокл, Алкмена, Геракл, — мы от Зевеса начнем,

Будем и пить, и шутить; пусть всю ночь не кончается песня;

Кто-нибудь пляску начнет; празднуй, как хочет душа!

Если ж тебя еще ждет и красавица — ложа подруга,

Будешь сегодня ты пить радостней всех остальных[52]…

— Кстати, про "подругу ложа", — развязно заявил Софокл, выплевывая в килик вишневую косточку. — А почему сегодня с нами нет Филомелы?

— Тебе-то какая разница? — рассмеялся Лаомедонт. — Она хочет Кимона, но опять уйдет с Фидием. Каждый раз надеясь, что он слепит с нее какую-нибудь богиню.

Все обернулись к скульптору.

Фидий усмехнулся:

— "Лепить", как ты выразился, с нее Афродиту в мои планы пока не входит. А других богинь я не могу изображать с похотью на лице. Кроме того, взаимную симпатию никто не отменял.

Послышались скептические смешки: с каких это пор гетера выбирает себе любовника из чувства симпатии…

— Мой красный конь жаждет обрести стойло! — выкрикнул пьяный Ферекид.

По саду разнесся дружный хохот.

— Ты бы как-нибудь поприличней выразился, — сказал Кимон. — Например, "воздать должное Эроту".

Потом посмотрел на Лаомедонта:

— А что — почему бы и нет…

Вскоре раб торопливо шел в Кефисию, где располагался диктерион Филомелы.

Гетера прибыла в форейоне. По зеленому фону завесы были разбросаны вышитые розы и лилии. В серебряной клетке кивали головами голубь с голубкой. Атрибуты не оставляли сомнений в том, кому именно принадлежат носилки.

На этот раз ложную скромность гетере обеспечивал яркий шарф на шее. Розовый косский шелк прекрасно сочетался с амарантовым хитоном. Раб поставил перед гостьей столик с закусками.

Вино Филомела пила наравне со всеми. Устриц поливала соусом из уксуса, размолотых слив и кленового сиропа. Чеснок в такой обстановке не подходит — на работе у гетеры должно быть чистое дыхание.

Лаомедонт предложил игру в коттаб. Сотрапезники восприняли затею с энтузиазмом. Симпосиарха выбрали, бросив кости. Белые астрагалы легли в выигрышную позицию "Афродита" только для Иона.

— Кораблики, чаша, пирамида или весы? — задорно выкрикнул аэд.

— Чаша! — потребовал Полигнот.

— Весы! — настаивал Софокл.

Филомела надула губки.

— Как скажешь, так и будет, — обратился к ней Лаомедонт.

— Пирамида Эроса, — вкрадчивым тоном попросила гетера.

Высыпав из килика косточки, Софокл передал его Иону. Лаомедонт приказал принести тимиатерий. Треножник раб поставил на устричное блюдо, а в чашку для благовоний всунул деревянную фигурку птицы с фаллосом вместо головы. Потом заполнил блюдо вином.

— Кто первый? — спросил аэд.

— Я! — заявил Ферекид.

— Имя! — потребовала Филомела.

Мифограф назвал одну из порнай диктериона. Компания встретила признание дружным смехом.

— Ее любовь тебе обеспечена в любое время за умеренную плату, — с улыбкой сказала гетера.

Ферекид никого не слушал — упрямо готовился сбить птицу. С кряхтеньем приподнялся. Размахнувшись, выплеснул вино в цель. Но лишь обрызгал себя и соседа. Друзья встретили неудачный бросок возгласами сожаления.

Полигноту пришлось высыпать на мокрое пятно горсть соли.

Софокл выполнил бросок со знанием дела. Вина налил чуть-чуть. Затем согнул поднятую руку над плечом. Выгнув запястье, удерживал килик лишь на двух пальцах.

Быстро сказал: "Поликрита, это тебе". Махнул кистью, выплескивая вино. Попал в птицу, но большая часть брызг пролетела мимо, поэтому она удержалась на тимиатерии.

— Кто такая Поликрита? — Филомела сгорала от любопытства.

Пришлось объяснять, что дочь энкаустика из Скамбонид — его новое увлечение.

"Горячая, как расплавленный карфагенский воск в эргастерии ее папаши", — с заговорщическим видом изрек драматург.

Следующим вызвался бросать Фидий, но Филомела его опередила: грациозно выгнувшись, подхватила килик с ковра.

Скульптор запротестовал:

— А то я не знаю, что ты сейчас Кимона назовешь!

— Ну и что? — Гетера не собиралась отступать. — Зато если попаду, он выполнит мое желание.

— Какое? — приревновал Фидий.

— Поцелуй в шею.

Гетера бросила быстрый взгляд на стратега, пытаясь по выражению его лица понять, что он почувствовал после этих слов. Тот обреченно кивнул, словно хотел сказать: "Не согласен, но подчиняюсь".

Филомела прицелилась. С хищной улыбкой процедила: "Посвящаю Кимону". Пущенный умелой рукой снаряд сбил птицу, которая с громким плеском упала в блюдо. Брызги разлетелись во все стороны, но гулякам было уже все равно.

Под одобрительные возгласы симпосиастов гетера раскланялась. Даже не пытаясь скрыть снисходительную мину. Вроде взрослые мужчины, а наивные как дети: коттаб — любимое развлечение подвыпивших посетителей диктериона, так что руку она набила.

Подхватив Филомелу на руки, Фидий закружился по саду.

— Не отдам! — рычал он, шутливо зарываясь лицом в ее волосы.

— Поставь, — тихо приказала гетера.

Скульптор подчинился.

Тогда она подошла к Кимону. Медленно стянула с шеи шарф… И вздрогнула, увидев его глаза. Стратег мрачно, плотно сжав губы, смотрел на золотую подвеску с головой Афины.

Над перистилем повисла мертвая тишина.

Схватив гетеру за руку, Кимон потащил ее в глубь сада. Филомеле было больно, но вырваться не получалось. Она лишь слабо пискнула, ударившись спиной о ствол дерева.

— Откуда это у тебя? — прорычал стратег.

Гетера вскинула руку к шее:

— Подвеска?

— Да!

— Посетитель подарил.

— Кто?

Филомела попыталась взять себя в руки.

Затараторила:

— Так это обычное дело, я все-таки хозяйка. Мне многие дарят драгоценности. Только от тебя…

Кимон не дал ей закончить.

Сильными пальцами — словно тисками — сжал горло:

— Говори — кто?

— Теофраст, — испуганно прохрипела гетера.

Кимон разомкнул пальцы. Филомела бросилась к дому. А он так и стоял, закипая яростью: "Киклоп!"

ГЛАВА 10

468 г. до н. э.

Спарта, Галикарнас, Афины

1

Павсаний любил бродить по рынку.

С довольным видом перебирал выложенные тушки птиц руками, придирчиво поворачивал дыни с боку на бок, принюхивался к рыбе. И капризно надувал губы, если продавец не хотел торговаться.

Ойкет уже еле тащил корзину, а он все никак не мог остановиться. На обед было куплено почти все, что понравилось регенту: свиная голова, тунец, ведро губанов, лук, чеснок, яблоки…

Ранние мегарские яблоки можно съесть на десерт. А можно нарезать дольками, высушить и сварить из них компот. Еще он с детства любил, когда яблоки запекали, заполнив вырезанную сердцевину медом.

Понтийского тунца нужно сначала выдержать в маринаде из оливкового масла, уксуса и лимонного сока. Но недолго — он и так нежный. Чтобы вырезка не испортилась на жаре, миску обкладывают снегом с гор.

С зайцем или дроздами мороки меньше: протыкай вертелом — и на очаг. Овощной салат кухарка настрогает, пока ты будешь мыться перед обедом. А если просто пожарить рыбу, то лучше всего подойдет косорот — просто тает во рту, а костей мало. Но губаны и окуни тоже хороши.

Вообще-то пополнением продуктовых запасов в доме Павсания занималась кухарка-мидянка. И готовила блюда по мидийским рецептам. Герой сражения при Платеях теперь любил все персидское. Но никогда не отказывал себе в удовольствии самостоятельно побродить по рынку.

Озарение снизошло на него при осаде кипрского Сапамина. Он вдруг понял, что Спарта упустила возможность, если бы заключила мир с Ксерксом, подчинить себе давнего соперника — Афины — и стать самым сильным государством ойкумены.

Себя наварх хотел бы видеть единовластным правителем Пелопоннеса, купающимся в лучах славы шахиншаха. После взятия Византия Павсаний окончательно превратился в персофила. А то, что это коробило ионийцев и островитян Эгеиды — да плевать он хотел.

Именно тогда он вступил в переговоры с Ксерксом, устроив побег из Византия для нескольких его родственников. Беглецы везли письмо, в котором Павсаний просил руку дочери владыки Азии, а взамен обещал ему покорность не только Спарты, но и всей Эллады.

Ксеркс отправил в Византий Артабаза, сатрапа фригийского Даскилия, чтобы тот передал Павсанию ответное письмо с пожеланиями успеха, а также обещанием денег и солдат.

Оба переговорщика прекрасно знали друг друга, хотя и заочно. Во время Платейской битвы Артабаз возглавлял байварабам, замыкавший персидский строй.

Артабаз не слишком торопился принять участие в сражении, а узнав о гибели Мардония, предусмотрительно повел свой отряд в обход Платей. Этот маневр помог Павсанию победить. Так что он оказался в какой-то степени должником перса.

Выслушав заверения сатрапа в искренней дружбе, наварх посчитал, что наконец-то звезда его славы засияет с новой силой. И перестал стесняться своих взглядов.

Теперь он закатывал пиры не хуже того, который по его требованию персидские повара приготовили в шатре убитого Мардония после сражения при Платеях.

Носить стал длинный халат с шароварами, на голову нахлобучил войлочный кулах. Андрон в его доме стал походить на сокровищницу Аполлона — ковры, золотая и серебряная утварь, шкуры барсов…

Сон наварха охраняли египетские наемники. Павсаний изменился до неузнаваемости. Будто он и не спартиат вовсе, воспитанный в суровости, дисциплине и железной закалке, а какой-то изнеженный троадский шахраб.

Все-таки ему пришлось пережить несколько неприятных моментов.

Сначала эфоры прислали наварху скиталу с требованием немедленно сдать все дела и прибыть в Спарту для судебного разбирательства. Павсаний подчинился. С собой он привез деньги, полученные от Артабаза, так что дело замяли. Но от командования объединенным флотом его отстранили.

Павсаний на этом не успокоился. Убедив эфоров и геронтов в искреннем стремлении помочь ионийцам в борьбе с персами, он сел в Арголиде на триеру, чтобы отплыть к Геллеспонту.

Но вместо Абидоса причалил к Византию, который так и не стал оплотом Афин на Херсонесе Фракийском. Артабаз встретил его с распростертыми объятиями.

Последующие семь лет регент провел в восточной роскоши, среди наложниц и красивых мальчиков. Он продолжал переписку с Ксерксом, со дня на день ожидая сватов от Мегабата.

Артабаз приезжал часто. Привозил новых рабов, проводил со спартиатом вечера в бане. Интересовался его связями в Афинах. Хвастался близостью к Ксерксу.

Однажды перс попросил завербовать кого-нибудь из высшего руководства Афин. От озвученной суммы вознаграждения у Павсания округлились глаза. Вскоре вопрос был решен.

Чтобы отвести от себя подозрения, он начал переписываться с Фемистоклом, который к тому времени уже осел в Магнесии-на-Меандре. Бывший афинский политик от соучастия в предательстве отказался, но его письма Павсаний сохранил.

И тут снова грянул гром: эфоры потребовали, чтобы он вернулся домой. Вскоре на горизонте показались паруса Кимона, присланного Народным собранием Афин для ареста подозреваемого в государственной измене регента Спарты.

Сумев сбежать, Павсаний обосновался в Троадских Колонах. Потом все-таки вернулся в Спарту, но угодил в тюрьму по обвинению в предательстве. Эфоры припомнили ему и своекорыстную надпись на треножнике в Дельфах, и подозрения в подстрекательстве илотов к восстанию.

В дело опять пошла персидская мзда. Надпись на дельфийском трофее в честь победы при Платеях заменили, а доносы илотов посчитали необоснованными для обвинений в адрес спартиата царского происхождения.

Открыто вести персидский образ жизни, как в Византии, Павсаний в Спарте не мог. Но осмелел: возобновил тайную переписку с Артабазом, завел кухарку из Мидии. Водяные часы-клепсидру называл "фенджан". Дома вместо хитона носил персидский кандис. Да — длинный, ну и что с того? В женское платье наряжались даже Геракл с Ахиллом.

Связник в Афинах продолжал получать от него указания. Безнаказанность затуманила регенту глаза…

Разгуливая по рынку, Павсаний раздумывал о странном поведении своего любовника Герофита. От отца-эллина уроженцу Аргила достались густые черные кудри, а от матери из фракийского племени бисальтов — голубые глаза.

Ах, этот запах мужского мускуса, тонкая талия, выпуклые мышцы на животе… Вспоминая ласки Герофита, Павсаний жмурился от удовольствия. Жаль, что правила безопасности требуют избавляться от свидетелей. Но тогда, на мысе Тенар — что это было?

Регент отправил любовника в Даскилий с посланием для Артабаза. Однако ответ пришел из Лаконии — и не от перса, а от самого Герофита с просьбой срочно приехать на встречу к храму Посейдона Асфалея.

Странное место для свидания — убежище от гонений. Когда Павсаний вошел в хижину, аргилец начал осыпать его упреками. Почему в письме была приписка с просьбой убить курьера? Он его больше не любит? Это награда за преданность?

Пришлось оправдываться, убеждать Герофита все-таки поехать в Даскилий. В это время в соседней комнате раздался стук — будто что-то упало со стола. Регент спросил, одни ли они в доме. Аргилец уверил его, что да — одни, просто там ягненок мается без матери…

От прогулки по продуктовым рядам у Павсания разыгрался аппетит. Он уже хотел купить вареных овощей, чтобы съесть на ходу, как вдруг услышал свое имя.

Повернувшись на голос, регент увидел гиппагрета — предводителя всадников, который считался ревностным поборником законов Ликурга. Он мгновенно оценил опасность: стальные беспощадные глаза, напряженная поза, стоящие по бокам гоплиты…

Из-за спины гиппагрета выглядывал эфор — хороший знакомый Павсания. Когда их взгляды встретились, тот мрачно кивнул. В голове регента молнией пронеслось: "Тенар! Герофит! Ягненок!"

Ойкет схватился за кинжал, но Павсаний вполголоса приказал: "Не надо!"

В лицо гиппагрету полетел большой пучок ботвы. Регент бросился в толпу. Расталкивая людей, помчался к храму Афины Халкиойкос. Вон он, стоит на краю агоры.

С покрытых бронзовыми пластинами стен на беглеца смотрели боги и герои. Жрец у входа в храмовый придел от удивления выронил связку дров. Оттолкнув жреца, Павсаний ворвался в помещение и задвинул засов. Тяжело дыша, опустился среди кож, храмовой утвари, рулонов войлока, мешков с паклей.

Когда в дверь заколотили, регент даже не пошевелился. Просто смотрел, как от ударов створки заходили ходуном.

"Врешь — не возьмешь, — мстительно бормотал он, — из убежища выдачи нет".

Дверь слетела с петель, но внутрь никто не зашел. Вскоре гиеродулы подвезли на тачках камни. До вечера они закрывали кладкой дверной проем. Павсаний в последний раз увидел кусочек закатного неба, потом придел погрузился в непроглядную темень.

Прошло несколько дней. Замурованный заживо, измученный голодом и жаждой, доведенный до отчаяния Павсаний ждал чуда. Пока было чем, ходил в углу придела. Вскоре вонь стала невыносимой, но он терпел.

Однажды утром регент проснулся от грохота — на земляной пол посыпалась черепица. Сквозь разобранную крышу прямо в лицо било солнце. Со стропил на него смотрели люди — насмешливо и зло.

Он запаниковал: "Неужели эфоры отважились на святотатство!"

Не было сил ни встать, ни закрыться от яркого света.

В полдень с крыши спустились люди. Привязав веревки к рукам и ногам Павсания, вытащили его наружу. Но регенту было уже все равно — он умирал от истощения.

Вечером его не стало. Окружив мертвое тело, эфоры решали, что делать дальше. По законам Ликурга труп преступника полагалось сбросить в Кеадскую пропасть, но без предъявления обвинения и вынесения приговора Павсаний преступником не считался.

Мало кто пришел оплакивать регента. Слух о его предательстве распространился по Спарте, поэтому ни один из олигархов или всадников не рискнул своей репутацией ради поминальной церемонии.

Ойкет положил хозяину в рот обол для Харона. Кухарка дрожащими руками развернула тряпицу, в которой была завернута медовая булочка. Всунув Павсанию в ладонь зороастрийский амулет, она забормотала древнюю молитву из "Авесты".

Жена и двое малолетних сыновей регента не осмелились покинуть дом. Из окна гинекея семья со страхом смотрела на собравшихся перед воротами виллы женщин, которые в бессильной злобе швыряли камни через стену.

Труп закопали недалеко от пропасти. Старушка мать долго сидела возле надгробия, вытирая слезы и поглаживая холодный шершавый камень ладонью.

2

Заговорщики и на этот раз собрались в доме Паниасида.

Обсыпанный темно-синими ягодами миртовый куст издавал тонкое благоухание. Освобожденные от плодов оливы облегченно расправили ветви. Астры раскрыли на клумбе перед статуей Зевса Патрооса фиолетовые бутоны.

Опустив голову, Херил заявил, что смерть Агесии лежит на его совести — он не должен был отпускать ее в дом Лигдамида одну. Паниасид не соглашался: кто мог знать, что островитянку узнают.

— Надо найти другой способ, — мрачно сказал галикарнасец. — Я не имею права подставлять друзей. Но и тянуть нельзя…

Сошлись на том, что предстоящие Малые Панионии в честь Посейдона Геликонского в Приене — самый подходящий случай для возмездия. Эллины Ионии и Дориды во время праздника решали в том числе и политические вопросы. Лигдамид собирался на встречу с архонтами пяти приморских городов для восстановления справедливости.

Много лет назад галикарнасец Агасикл победил в пентатлоне на празднике в честь Аполлона Триопийского. Но вместо того чтобы посвятить богу полученный в качестве приза медный треножник, он отнес его домой и повесил на стену. За этот проступок Галикарнас был исключен из дорийской амфиктионии Аполлона.

Лигдамид считал, что с тех пор утекло много воды. Он не сомневался: жертвенный бык мычанием не только подтвердит свою готовность умереть на алтаре, но и даст сигнал к взаимному примирению полисов Шестиградья[53].

Менону, как приближенному к эсимнету лицу, была известна дата выхода эскорта из города — двадцатого пианепсиона. А жертвоприношение назначено на двадцать пятое и приурочено к концу навигации. Для подготовки покушения оставалось несколько дней.

К Милету из Галикарнаса вела только одна дорога — вдоль Грионского хребта. Чтобы оттуда попасть в Приену, нужно пересечь Латмосский залив на лодке. Легче всего будет напасть на Лигдамида по пути в Милет.

— Все началось с камней, — со злорадством сказал Паниасид. — Камнями и закончится. Только на этот раз они будут большими.

По замыслу мстителя, Геродот с Херилом заранее подкопают несколько валунов на гребне. Геродот сразу вернется в Галикарнас, чтобы подготовить семью к побегу. Херил заночует в горах, а с рассветом начнет следить за дорогой. Как только бига Лигдамида поравняется с засадой, он устроит камнепад.

Вряд ли получится разбить бигу. Наемники из эскорта полезут в горы, чтобы выяснить, кто и зачем спустил лавину. Херил должен к этому времени скрыться.

— Столкнул — и сразу беги, — учил Паниасид саммеота. — Не смотри вниз, не теряй время. Твоя задача — создать затор на дороге. Остальное — мое дело.

Он решил, что в возникшей неразберихе сможет легко подобраться к тирану и убить его кинжалом. Теперь Лигдамид знает нового казначея в лицо, а значит, тревогу поднимать не станет.

Мститель будет рядом — среди музыкантов, которые должны принять участие в мусическом агоне на второй день праздника. Кинжал можно спрятать в сумке вместе с принадлежностями для кифары: бронзовым плектром, запасной самшитовой планкой, обрезками бычьей шкуры, мотками бараньих кишок.

То, что покушение состоится за пределами Галикарнаса, еще и лучше — у семьи будет достаточно времени на побег. Геродот лишний раз проверит схрон.

Обсудив детали, заговорщики отправились спать…

С утра женщины начали готовиться к жизни в пещере. Евтерпа и Дрио собирали одежду в большой сундук, паковали по мешкам посуду. Лике, Геродот и Формион занялись телегой.

Паниасиду снова пришлось идти в порт к трапезитам — семье точно понадобятся деньги. Иола с Феодором отправились на рынок за новыми запасами.

Первым делом приценились к сушеному винограду и смоквам. Добавили в корзину орехов. В овощном ряду выбрали капусту, лук, чечевицу, бобы.

Потом настала очередь масла, уксуса, меда. Еще купили мешок муки и мешок соли. Оплатив покупки, наняли двух крепких носильщиков с тележкой.

Пока Иола отсчитывала задаток, Феодор засмотрелся на обезьянку, сидевшую на руке дрессировщика.

— Да ты уже здоров! — Менон неожиданно положил руку ему на плечо. — Тебе понравился мой подарок?

Феодор смущенно поблагодарил.

Потом добавил:

— Сегодня мы купили только вяленых.

— Зачем, когда есть свежие? — удивился гиппарх.

— Нам в дорогу… — начал было Феодор, но Иола успела его прервать.

Закрыв собой племянника, недовольно посмотрела на Менона. Вечно возникает ниоткуда, лезет с разговорами. Какое ему дело?

— Пойдем, нам еще сыра надо купить. — Она подтолкнула Феодора вперед.

Менон задумчиво смотрел им вслед.

"В дорогу, значит…" — недоумевал он.

Что-то здесь не вязалось: куда и зачем. Не собираются же они всей семьей сопровождать Паниасида в Приену. Но все встает на свои места, если семья готовится скрыться из Галикарнаса. Неужели казначей все-таки решился на покушение.

Догадка все больше казалась обоснованной. Ох, неспроста приживалка Иолы пыталась тайно пронести в дом Лигдамида оружие. Ведь как раз в этот день Паниасид с ним встречался.

Эсимнету повезло, что наемник… как его — Гринн, что ли, — …проявил бдительность. Паниасиду тоже повезло: никто в доме Лигдамида не знал, откуда в Галикарнасе взялась дочь архонта Хоры.

"Нет, Паниасид, я не дам тебе провалить задание. Если ты не передашь Лигдамиду предложение Кимона, то это сделаю я". — гиппарх решительно зашагал к улице Изготовителей ларей…

Двадцатого пианепсиона мститель встал до восхода солнца. На востоке сиял ярко-красный Сириус. Ночной ветер трепал верхушки олив. Со стороны Салмакиды доносился тоскливый крик совы.

Он замер в перистиле, наслаждаясь утренней свежестью. Иола молча встала рядом.

Потом обвила шею мужа руками, посмотрела в глаза:

— Не отпущу.

Паниасид закрыл ее рот поцелуем.

Неловко утешил:

— Все будет хорошо.

Тесно прижавшись, она пальцами взъерошила ему волосы на затылке…

Ласки пришлось закончить, чтобы не опоздать к месту сбора. Попрощавшись с семьей, Паниасид повесил кифару на плечо. Затем подхватил дорожный мешок.

Возле дома Лигдамида царило оживление. Музыканты обсуждали предстоящий агон, попутно проверяя инструменты. Авлетисты продували рог или меняли язычок мундштука. Лиристы подбирали плектр.

Кифаристы подтягивали ремень кифары по росту, после чего укладывали тяжелый инструмент на повозку. Ударники от скуки выбивали ритм на тимпане.

Вскоре процессия двинулась к Миндским воротам. Колонну возглавляла конница наемников: фессалийцев, педасийцев, кикладских пиратов. Первым на караковом фригийском жеребце ехал гиппарх.

За всадниками следовала повозка с раскрашенной статуей Посейдона. Рядом с богом морей стояли идолы его спутников: Афродиты, Эвмолпа и Амфитриты. Сзади понуро брела украшенная лентами жертвенная лошадь.

Бига эсимнета находилась в середине колонны. С вершины длинного шеста свисал вымпел, на котором золотом был вышит зороастрийский фаравахар — символ царской власти. Ниже крепился флаг с изображением Триопийского святилища — символа Карии.

Строй замыкала толпа музыкантов. Галикарнасцы вышагивали по вымостке под бренчанье кимвалов и трели сиринг. Многие держали шесты с венками, цветочными гирляндами и бутафорскими бычьими черепами-букраниями. Старшины гильдий несли статуэтки богов — покровителей своего ремесла.

Паниасиду вручили насаженный на шест букраний. Отказаться нельзя — святотатство. Он выбился в первые ряды, чтобы находиться как можно ближе к биге Лигдамида. Ему даже было видно, как эсимнет время от времени высовывает руку, чтобы подозвать раба-водоноса.

Ремень от дорожного мешка натирал плечо, но мститель терпел — просто перекидывал его на другую сторону. Он старался не терять времени даром, воображая, как выхватит фасганон и в несколько прыжков одолеет расстояние до биги.

Когда прошли развилку с дорогой к Иасийскому заливу, Паниасид начал внимательно следить за придорожными гермами. По его подсчетам, колонна должна скоро прибыть на место.

Геродот сказал, что засада приготовлена на расстоянии парасанга от Галикарнаса, сразу за каменоломнями. Прежде чем показалась гора Сандаракургий, музыканты почувствовали зловоние сандарака[54].

"Подержи".

Передав букраний соседу, Паниасид начал на ходу рыться в мешке. Достал тыкву-горлянку, напился. Потом положил ее обратно и незаметно для окружающих вытащил фасганон, сунул его под гиматий.

Слева высились поросшие маквисом холмы. Пологие у самой дороги склоны переходили в отвесные голые скалы с редкой порослью в расщелинах.

Внезапно послышался треск. С гребня вниз покатились валуны в туче пыли. Через несколько секунд лавина неслась по склону, собирая по пути камни и ломая кусты.

Кто-то заорал: "Камнепад!"

"Началось!" — молнией пронеслось в голове Паниасида.

Люди заметались. Одни бросились в сторону. Другие пытались укрыться за обозными телегами. Всадники в голове колонны рассыпались по обочине.

Возничий биги резко натянул вожжи. Оба коня испуганно топтались на месте, скосив глаза в сторону шума. Лигдамид не показывался — он либо оцепенел от страха, либо надеялся, что лавина пройдет стороной.

Паниасид был уже рядом с повозкой. Отбросив букраний, мститель выхватил кинжал из ножен, а затем вскочил на спицу колеса. Оставалось отдернуть завесу, чтобы разделаться с тираном…

Менон заметил Паниасида еще в Галикарнасе, но вида не подал. Подозвав вестового, приказал вручить "вон тому кифаристу" один из букраниев. Теперь он будет на виду. Просто время от времени придется выводить коня из строя, чтобы посмотреть, где находится казначей.

Вот и сейчас гиппарх искал глазами бычью голову из черной пряжи с глиняными рогами. Вон она — рядом с бигой. Что задумал этот упрямец? Развернув коня, Менон поскакал по обочине назад…

Стоило Паниасиду протянуть руку к завесе, как та раздвинулась. На него пристальным лихорадочным взглядом смотрел Лигдамид. Эсимнет сразу все понял. Его глаза распахнулись от ужаса. Он хотел что-то сказать — и не мог.

"Сейчас!" — решил Паниасид.

Мститель замахнулся, целясь в ложбинку под кадыком Лигдамида. Удар должен быть только один — молниеносный, выверенный, сокрушительный. Подобный карающему перуну Зевса.

Еще мгновение — и тиран будет мертв. Внезапно кто-то схватил его сзади за гиматий, резко дернул. Потеряв равновесие, Паниасид упал с биги. Хотел подняться, но в грудь уперлась перекрещенная ремешками нога.

"Лежать!" — приказал Менон, держа острие ксифоса у горла казначея.

Паниасида рывком подняли с земли, заломили за спину руки, потом бросили связанным в одну из обозных телег. Он лежал на животе, кусая губы в бессильной ярости.

Что теперь будет с семьей? Почему неудачи преследуют его — одна за другой? Фемида, где твое правосудие?

Ответов не было.

Паниасид заплакал…

3

Семье удалось благополучно укрыться в горах.

Несмотря на неудачное покушение, вторая часть плана прошла как по нотам. Уже к вечеру беглецы достигли схрона. Ослы с трудом дотащили телегу до гребня по прогону, дальше пришлось нести вещи на руках. Сундук волокли, уложив на срубленные пихтовые ветки.

Убедившись, что семья устроилась в пещере, Ликс отправился в долину.

— Послушаю, что говорят в городе, — сказал он. — Переночую в пандокеоне.

Утром пришел — мрачный, потерянный. Узнав об аресте мужа, Иола потеряла сознание. Евтерпа с Дрио едва успели подхватить ее под руки. Геродот и Формион рвались вернуться в Галикарнас.

Но Ликс запретил:

— Что вы можете сделать? Ему уже не помочь, а вас узнают…

Вернувшись из Приены, Лигдамид спустился в подвал десмотириона. Волчьеногие долго били Паниасида у него на глазах. Эсимнет держал у носа надушенный платок, Чтобы не чувствовать тошнотворной вони застенка.

Спросил:

— Зачем?

— За отца и сына, — прохрипел Паниасид, сплюнув кровь.

Лигдамид ударил под дых, заорал в лицо:

— Кто тебе помогал?

Узник улыбнулся разбитым ртом:

— Оры[55]… Только Дикэ подкачала — по справедливости на моем месте сейчас должен быть ты.

— Богохульник, — презрительно бросил эсимнет. — И дурак… Оры помогают тем, кто не жалеет благовоний для светильников и масла для жертвенного костра. Куда тебе, нищеброду, против меня.

Перед уходом кивнул волчьеногим:

— Продолжайте. Мне нужны имена сообщников…

Казнь назначили на новолуние. Специально для такого случая подогнали к пирсу триаконтеру. Навигация закончилась, но этот корабль не собирался уходить в открытое море.

На причале собралась городская знать: стратеги, магистраты, купцы… Простых горожан дальше маяка не пустили. Ликс стоял в толпе с наброшенным на голову капюшоном. Кто-то должен сообщить Иоле и Формиону о том, как умер Паниасид.

Когда мстителя высадили из телеги, зеваки ахнули. Он еле держался на ногах. Рваный хитон был весь в крови. Подсохшие раны, синяки, изуродованные пальцы — все говорило о жестоких пытках.

Ликс засопел: Лигдамид врагов не щадит, но чтобы так… Хорошо, что остальные члены семьи не видят муки Паниасида. Нет, он никому не расскажет об этом. По крайней мере, не скоро.

Идти самостоятельно Паниасид не мог. Волчьеногие волокли его по пирсу. От содранных в кровь ног на квадрах оставались следы. Галдели чайки, для которых возня людей казалась будничной.

Смертника подняли на корабль. Затем подтащили к борту и просунули голову в весельный порт, предварительно отодрав от досок кожаный рукав. Руки привязали к планширю.

На гавань налетел Борей. Зеленая муть плескалась о пирс, перехлестывая через край. Триаконтера качалась и скрипела, но швартовые тросы прочно держали ее на приколе.

Паниасид был жив. Ему хотелось закрыть глаза, снова впасть в забытье, которое на время спасало от боли. Холодные брызги били в лицо, заставляли отплевываться.

Перед глазами качалась вода, в которой плавал портовый мусор: гнилые луковицы, обрывки пеньковых веревок, щепки, пустой рваный мешок… Чайки с криком пикировали на рыбную мелочь.

Он смог немного повернуть голову набок. Скосив глаза, увидел силуэты на пирсе. На мгновенье ему показалось, что в толпе стоят жена и сын. Растрескавшимися губами смертник прошептал: "Формион… Иола…"

Над лазурью искрились буруны. Солнце то пропадало, то слепило ярким светом. От морской соли раны саднили. Ему казалось, что пытка будет длиться вечно. И этот скрип — так же, наверное, скрипят уключины на лодке Харона.

Паниасид терял сознание, потом приходил в себя. А что это там, в глубине? Из темноты к нему приближалось лицо жены в ореоле водорослей. Иола пристально смотрела на него круглыми рыбьими глазами.

Морок пропал, но сердце стиснула тоска. Он понимал, что продержится недолго. Жить больше не хотелось. Лишь бы ушла боль, тогда наступят покой и тишина. Даже если эта тишина станет вечной, он готов ее принять…

На третий день Паниасид умер.

Волчьеногие сбросили труп мстителя на пирс. Лигдамид презрительно пнул его ногой. Затем отвернулся и с гордо поднятой головой направился к маяку.

Словно говоря: "Так будет с каждым, кто посмеет поднять на меня руку".

Ликс проводил его ненавидящим взглядом. До боли в пальцах сжал рукоятку кинжала под гиматием.

Подумал: "Нет, не сейчас… Третьей неудачной попытки не будет. Я найду способ приблизиться на расстояние удара. Теперь тебе не уйти…"

Херил брел по улице Изготовителей ларей. Он каждый день приходил к дому Лигдамида в надежде встретить убийцу Агесии. Кухонный раб сказал, что "плетеного", который с косой, зовут Гринн.

Саммеот теперь знал об этой улице все.

Вот башмачник вывалил возле мастерской охапку кожаных обрезков. Подождет до вечера — может, кому-то сгодится в хозяйстве, потом сожжет их в сточной канаве.

В этом доме живет педагог. Проходя мимо пастады, Херил слышал детские голоса, хором повторяющие счет: "Один да один — два. Два да два — четыре…"

Рядом с камнерезным эргастерием свалены в кучу обломки известняка. На улицу вышел хозяин в длинном фартуке. Выбрав подходящий кусок, приказал рабу втащить его в перистиль. Когда саммеот возвращался, из-за забора слышался стук молотка по зубилу.

Дома столяров стоят рядом. Каждый день, ровно в полдень, дровосеки пригоняют в квартал подводы с бревнами. На раздачу выходят все — и мастера, и рабы. Начинается толкучка, потому что каждый старается купить древесину получше. Опоздавшим достаются жерди.

За пустырем, заросшим дикой фисташкой, внезапно запела флейта. Владелец пандокеона в хорошую погоду выносил столы прямо на вымостку, чтобы любой прохожий мог заказать себе кружку вина.

Херил пошел быстрее, чувствуя, как забилось сердце. Сунув руку в котомку, нащупал кожаную обмотку ножа. Перед пандокеоном снова сбавил шаг, со скучающим видом заложил кисти за спину.

Розовая свинья на вывеске. Три стола. Один с неубранными объедками. Посетителей мало — время рабочее, а постояльцы еще утром разошлись по делам. Флейтист играет в комнате наверху.

Стол у стены занят краснолицым пропойцей. Сидит и тянет из хои дешевую бурду. Лишь время от времени взмахивает рукой, чтобы отогнать назойливую муху.

А вот за третьим — именно тот, кто нужен. Гринн грыз утиную ножку, переговариваясь с татуированным парнем. Оба прихлебывали вино. Обглоданные кости бросали в кувшин.

Херил прошел мимо, лихорадочно соображая, что теперь делать. Ударить и бежать? А если на следующем перекрестке дежурит скиф-гиппотоксот? Нет, нельзя — догонят.

Тогда он вернулся и сел за пустой стол. Вышедший из пандокеона раб сгреб мусор на край столешницы, затем начал возить по доскам мокрой тряпкой. С платана сорвалась стайка воробьев, чтобы склевать упавшие на землю крошки.

Неожиданно синекожий встал, подошел к стене и задрал спереди хитон.

Раб среагировал мгновенно — бросив тряпку на стол, обиженно затараторил:

— Тут нельзя мочиться. Хозяин заметит пятно — мне же и достанется, что не пресек. Вчера я пропустил, так он мне всыпал десять ударов палкой. Отхожее место у нас во дворе, за дровяником. Я следить должен…

— Заткнись! — рявкнул Гринн.

Потом посмотрел на товарища.

— Слышь, Батт, иди во двор.

— Чего? — Синекожий недовольно вскинулся.

Гринн прошипел:

— Нам скандал не нужен. Лигдамид сам не свой после покушения. Не нарывайся.

Батт с недовольным видом направился к воротам. Раб пошел следом. Плетеный снова склонился над блюдом. Сердце гулко забило в виски. Херил выдохнул. Нашарил в котомке костяной нож. Посмотрел на краснорожего — тот дремал, откинув голову на стену.

Ещё секунда — и он резко встал.

Гринн заметил движение, но было поздно. Саммеот в два прыжка достиг стола. Схватив кружку, со всей силы ударил наемника по голове. Тот упал лицом в блюдо.

Херил взял его одной рукой за косу, дернул на себя. Коротко и сильно полоснул ножом по горлу. Плетеный заскреб руками по столешнице. Ногой некрасиво елозил под столом. Потом боком сполз на землю.

Херил бросился к пустоши.

Продираясь сквозь фисташник, мстительно думал: "Это вам за Агесию. Ликс, теперь твой ход".

За спиной слышались крики, но саммеот не боялся погони.

Он точно знал, что уйдет.

4

Сообщники снова собрались в перистиле.

На этот раз Кимон принял меры предосторожности. Фракиец был отправлен с большим клубком пряжи к Эльпинике. Исодика старалась поддерживать с невесткой хорошие отношения, поэтому время от времени делала ей подарки.

Старший сын Лакедемоний под надзором педагога упражнялся на палестре. Фессал и Элей лепили в гинекее животных из воска. Рабыни вместе с хозяйкой наводили порядок в кладовой.

Когда Кимон произнес имя настоящего предателя, Мегакл и Несиот переменились в лице.

— Мы подозревали одноглазого, а нужно было — верзилу, — с досадой пробормотал виноторговец. — Как ты узнал?

— Филомела призналась. Надела подвеску, которую я когда-то подарил любовнице на Скиросе. Ее убили наемники Павсания. Он тогда еще не переметнулся к Артабазу, но уже начал нам вредить. Когда ее нашли, подвески на шее не было…

— Теофраст дал? — догадался Несиот.

Кимон кивнул:

— Точно.

— Получается, что эти головорезы как летучий отряд смерти, — мрачно заметил виноторговец, — успели наследить по всей Элладе. Сначала под командой Павсания, потом Киклопа… Чувствуется рука Артабаза.

Стратег скептически ухмыльнулся:

— На то они и наемники… Не удивлюсь, если ублюдки всплывут в Галикарнасе. Артабаз оказывает поддержку Лигдамиду.

— Получается, Ликид погиб зря, — процедил торговец рыбой и посмотрел на свои руки.

Кимон досадливо вздохнул.

Постарался объяснить:

— Война с персами не закончена. На Кикладах и Спорадах она явная, в Афинах — тайная. На любой войне есть случайные жертвы. Кто определит степень вины или невиновности каждой из них?

Мегакл хлопнул товарища по плечу, чтобы продемонстрировать свою поддержку.

Стратег резонно добавил:

— После смерти Ликида в Совете знати будет больше единства и взаимопонимания. Разве это не благо?

Собеседники согласились.

— Что теперь? — спросил Несиот.

— План у меня есть, — уверенно заявил Кимон. — Но будет нужна помощь Филомелы.

Он посмотрел на торговца рыбой:

— На этот раз я все сделаю сам…

Наступило двадцать восьмое пианепсиона.

В Кефисии справляли Гефестии — праздник металлургов. Двое суток западный пригород Афин сотрясался от песен возвращавшихся с симпосиев кузнецов.

Каждое утро от статуй Гефеста и Афины Эрганы на Колоне к Длинной стене направлялась праздничная процессия из литейщиков и оружейников с семьями. Кузнецы присоединялись к помпэ за Воротами смерти.

У подножия холма Нимф ряженые разыгрывали сцены из жизни бога-кузнеца: встречу Фетидой юного Гефеста на дне моря, спаивание его Дионисом, похищение Прометеем огня из мастерской Гефеста и Афины.

Нетрезвые сатиры в козлиных масках хватали девушек за руки, обнимали, толкали в объятия парней. Одетые в маскарадные костюмы афиняне водили хороводы на площадях.

Кузнецы выставили перед мастерскими образцы изделий из бронзы, латуни и железа. Торговля шла бойко, так как товары продавались по сниженным в честь праздника ценам.

Возле украшенной цветами колесницы Гелиоса аэды до заката читали лирические стихи. Горожане устраивали пляски на надутых воздухом мехах, состязались в конкурсе на самый долгий поцелуй, по очереди играли на лире и авлосе.

А в полночь происходила лампадодромия. Безбородые эфебы со всех ног мчались с факелом в руке вдоль южной стены к Фалерону. Там их встречали матери и невесты. Начиналась ночная гулянка, которая, как правило, заканчивалась массовой дракой с участием портовой черни.

Порнаи Филомелы работали на износ. Пришлось даже купить трех новых рабынь из Скифии. Дикарок вымыли, постригли и накрасили им ногти. Зато они быстро поняли, что от них требуется.

Выманить Теофраста в диктерион, чтобы отметить праздник, не составило труда. Эвпатрид получил в наследство от отца право откупа нескольких штолен на Лав-рийских рудниках, поэтому имел косвенное отношение к Гефестиям.

Кимон снял на всю ночь Фракийский зал. Чтобы выполнить его просьбу, Филомеле пришлось отказать главе гильдии ткачей. Гетера все еще чувствовала хватку стальных пальцев на своей шее, так что просить дважды стратегу не пришлось.

Когда Теофраст вошел в зал, там уже царило веселье.

Эвпатриды расположились на ковре среди подушек. Все трое были голыми, не считая висящей на шее гирлянды из цинний и бархатцев. Возле жаровни мальчик в набедренной повязке старательно выдувал трель из авлоса.

Еловые ветки на стенах и в расставленных на полу высоких вазах символизировали густой лес. Среди бутафорских деревьев на четвереньках кралась волчица.

Шкура доходила порнае лишь до бедер, открывая длинные ноги. В вырезе свисали полные розовые груди. Напуганные лани расползались от нее в стороны.

Порнаи притворно кричали от страха, принимая завлекающие позы, хватали эвпатридов за коленки. Те довольно хохотали, в ответ щипали девушек за запястье или голую ягодицу.

Кимон пригласил Теофраста возлечь рядом с собой. От запаха жареных каштанов гость поморщился — так должно пахнуть в кварталах ремесленников, а не на аристократической вечеринке.

Евнух поставил перед ним блюдо с миндалем и золотистыми сливами. Заметив, что от виноградных гроздьев уже мало что осталось, принес лекану, на которой арбуз похотливо распахнул свое сочное красное нутро.

Осушив канфар, откупщик наконец расслабился и скинул хитон. Одна из ланей тут же принялась массировать ему икры. Две других ластились к Мегаклу и Несиоту. Кимон тискал волчицу, которая терлась о его бедро головой, скалилась, призывно рычала.

Вскоре к звукам авлоса добавились стоны, вздохи и страстный лепет…

Когда эвпатриды блаженно откинулись на подушки, в зал вошла Филомела. В хитоне из полупрозрачного аморгского льна она была обворожительна. Тонкий поясок под грудью подчеркивал очевидное.

Окинув ристалище любви опытным взглядом, гетера оценила степень истомы гостей. Бросила быстрый взгляд на Кимона. Тот кивнул — все идет по плану.

Тогда она захлопала в ладоши: "Мыться! Мыться!" Подчиняясь приказу хозяйки, волчица и лани упорхнули. Мальчик с авлосом тоже исчез. Филомела опустилась на ковер. Казалось, нагота первого человека Афин ее не смущает.

— Во что играем? — спросила она беспечно.

— Коттаб? — предложил Теофраст.

Мегакл с Несиотом промолчали.

— У меня есть предложение получше, — заявил Кимон. — Загадки.

Откупщик пьяно осклабился:

— Годится.

— Какое наказание? — спросил торговец рыбой.

— Выпить канфар соленого вина, — быстро сказала гетера и извлекла из-под подушки заготовленный мешочек.

Нужно, чтобы Теофраст хоть раз проиграл. Кимон выставил такое требование, пригрозив расправой, если она не поможет. Филомела очень хорошо помнила унижение и страх, через которые ей пришлось пройти в саду Лаомедонта.

— Ты первый, — сказал Мегакл, обращаясь к Несиоту. — Я угадываю.

Торговец рыбой притворно почесал голову.

Потом изрек заготовленную загадку:

— Мой отец сверкает, а я черен. У меня нет крыльев, но я могу взмыть в небо. Я появляюсь — и тут же исчезаю. Кто я?

Виноторговец сделал вид, что задумался.

Наконец выпалил:

— Дым.

Несиот смущенно крякнул. Ему пришлось подставить свой канфар. Размешав соль пальцем, он выпил вино под одобрительные реплики компании.

— А ну-ка. — Откупщик ткнул пальцем в Мегакла. Ему хотелось проучить виноторговца. Пусть не думает, что он здесь самый умный. — Теперь я загадаю.

Теофраст прочистил горло:

— Мы с тобой смотрим друг на друга. Ты меня видишь, а я тебя — нет. Когда ты говоришь, я повторяю, но ты меня не слышишь. Кто я?

Виноторговец наморщил лоб. В голову ничего не приходило. После жарких ласк порнаи думать вообще ни о чем не хотелось.

— Эээ… — Он шарил взглядом по потолку.

Похоже, эта загадка ему не по зубам. Неужели придется менять план? Убедившись, что Теофраст не смотрит в ее сторону, Филомела достала бронзовое зеркальце.

— Отражение! — довольно выпалил Мегакл.

Пока Кимон наливал откупщику вино, гетера снова сунула руку под подушку. Щепоть соли она взяла уже из другого мешочка, точно такого же, как и первый, — окрашенного шафраном, но стянутого тесьмой другого цвета.

Сделав глоток, Теофраст поморщился, затем поставил канфар на ковер.

— Нет! — запротестовал Мегакл. — Давай до дна. Уговор есть уговор.

— Не тебе меня учить уговорам! — Лицо откупщика налилось кровью. Он явно искал ссоры: — Указывай своим рабам на складе.

Кимон понял, что тянуть больше нельзя.

Нехотя поднявшись, он подошел к жаровне. Вроде бы поворошил угли, но кочергу из руки не выпустил. В глазах зажглась ненависть. Пора положить конец предательствам в Афинах — раз и навсегда.

Теофраст начал что-то понимать. Грубо оттолкнул за лицо Мегакла. В Несиота швырнул пустой канфар. Заворочался — огромный и страшный, словно разбуженный медведь.

Почти встал, но вдруг схватился за горло. Тяжело задышал, распространяя вокруг себя запах горького миндаля. Потом зашатался и рухнул на колени. Поднял на стратега полные страха глаза.

Кимон со всей яростью ударил его кочергой по голове. С разворота, словно орудовал пастушьим посохом — как в молодости на уроках Дадаса. Теофраст дико закричал. Повалившись на бок, он судорожно комкал свой хитон. Филомела испуганно закрылась подушкой.

Кимон бил и бил, пока откупщик не затих. Вся правая сторона лица Теофраста представляла собой кровавое месиво. Один глаз вытек, веко другого еще некоторое время подергивалось.

— Теперь ты точно Киклоп. — Стратег презрительно сплюнул.

В зал сунулась волчица. Увидев окровавленное тело, застыла. Филомела замахала на нее руками: "Уходи!" Мегакл с Несиотом допивали вино, старательно отводя взгляд от трупа.

— Отвезешь его к Илиссу, — приказал гетере Кимон. — Привяжешь к ногам камень и столкнешь в воду. Только замотай в саван, чтобы не узнали. — Он бросил на ковер мошну с монетами: — Это передашь порнаям за молчание. Если будут болтать, кончат так же, как Теофраст. Тебе опасаться нечего — я помню добро.

Гетера быстро закивала, размазывая сурьму по щекам.

5

Вода тихо плескалась у трех валунов.

Критий веслом оттолкнулся от берега. Мойры равнодушно смотрели, как лодка отчаливает. Они все знали наперед, поэтому борьба людей за свою жизнь казалась им тщетной.

Крупный черный баклан вышагивал по песчаной полоске. На камнях осталась лежать брошенная второпях сеть. Прибой вылизывал следы от ног, пока они совсем не исчезли.

Дрио стояла на носу лодки, прижимая к себе Феодора. Иола из-за спины сестры смотрела на встающую в рассветных сумерках громаду Коса. Молодая женщина рукой поглаживала начинавший округляться живот. Парус пока ещё не набрал ветра, поэтому Херил с Геродотом налегали на весла.

Формион помогал Критию ворочать руль.

Старик смотрел на удалявшийся берег без сожаления: не будешь ведь выкапывать надгробие с могилы жены, а больше у него там ничего и не осталось.

За Арконнесом парус выгнулся — осенью с гор начинал задувать влажный муссон. Критий затянул узлы на тросах. Когда беглецы проплыли мыс Термерий, открылась бескрайняя бирюзовая даль.

— Мама, почему папа остался? — спросил Феодор.

Дрио погладила сына по вихрастой голове.

Решила, что разговаривать с ним надо, как с взрослым:

— Папа должен наказать Лигдамида за смерть Паниасида. Но потом он к нам приедет.

— Убить? — допытывался Феодор.

Дрио кивнула:

— Да… Обязательно приедет… — Она посмотрела вдаль, и ее взгляд затуманился.

— А бабушка? — не унимался сын.

Дрио со вздохом ответила:

— Кроме нее, за могилой дедушки некому ухаживать.

— Мы ее больше не увидим?

Не сдержав слез, Дрио поцеловала сына в затылок. Он больше ни о чем не спрашивал…

Старик вел перегруженную лодку по мелководью, где волны были не такими высокими, как в открытом море. Миндийцев и кариандийцев он не боялся: рыбаки в чужие дела не суются, им не до того — надо семьи кормить.

Однако его беспокоило, что до Самоса плыть не меньше пяти дней. Критий плохо знал акваторию пролива за Термерием, хотя надеялся, что тихие бухты здесь тоже есть. Ночевать беглецы будут в горах, а ему, похоже, придется дремать на гребной скамье…

Возле берега Скирон был бессилен. Лодка шла медленно, но уверенно — ветер с суши не давал парусу провиснуть. На закате старик причаливал в первой же бухте, где не горели огни.

Позади остались Минд, Карианда, Баргилии, Иас, Дидима… Большие города беглецы старались проплывать ночью. Еду покупали в рыбацких деревушках, а воду брали из горных ручьев.

Латмосский залив они пересекли, не заходя в Милет. Критий торопился — приближалось время штормов, от которых не укрыться даже у берега. Последнюю остановку сделали на мысе Трогилия.

Тихим вечером Геродот и Херил сидели на склоне горы, любуясь, как над полосой земли на горизонте садится солнце. Казалось — вот он, Самос, рядом, а плыть до него завтра придется весь день.

Друзьям никто не мешал. Критий еще не вернулся из бухты, где наметом ловил сардин. Феодор с Формионом рубили ветки для шалаша. Женщины стряпали у костра.

— Мы еще вернемся в Галикарнас. — Голос Геродота звучал уверенно.

— Ты — да, — ответил саммеот. — А меня там точно не ждут. И вообще — я скоро буду дома. Меня заждались мать и сестра.

— Чем займешься?

— Чем и раньше — стихами. Они кормят семью. А ты?

Геродот задумался.

Потом спросил:

— Скажи, кто-нибудь написал историю Самоса?

Херил неуверенно протянул:

— Да вроде бы нет… Мне это в голову не приходило.

— Зря. У вас было много интересных событий. Вот, например… Ты знаешь историю про чашу Креза? Мне ее дельфийский профет рассказал.

После того, как саммеот отрицательно мотнул головой, он продолжил:

— Царь Лидии Крез подарил лакедемонянам золото для статуи Аполлона. В знак благодарности они решили поднести ему медную чашу на триста амфор. Так вот… Лакедемоняне утверждают, что, когда корабль с даром проплывал мимо Самоса, островитяне напали на него и похитили чашу. Саммеоты — наоборот: обвиняют лакедемонян, будто они сами продали эту чашу на Самосе, узнав о покорении Лидии царем персов Киром. Есть и такие, кто подозревает послов во лжи: чашу продали, а потом обвинили островитян в грабеже. И кто прав?

Херил пожал плечами.

Геродот горячо заявил:

— Интересно ведь! Или вот… Ты знаешь, кто выкопал на Самосе ров вокруг крепостной стены?

— Кто именно — не помню, но это было в правление Поликрата, сына Эака.

— Верно… — подтвердил Геродот. — Выкопали военнопленные лесбосцы после поражения под Милетом. А про перстень Поликрата знаешь?

Херил снова помотал головой.

Геродот продолжил:

— Царь Египта Амасис посоветовал Поликрату избавиться от чего-то дорогого, чтобы благодаря этой потере он начал лучше ценить другие блага. Тогда Поликрат выбросил в море свой любимый перстень со смарагдом. И что ты думаешь… Спустя несколько дней один рыбак поймал красивую рыбу и решил преподнести ее в дар царю. Выпотрошив рыбу, повар нашел в требухе перстень. Пораженный Поликрат написал письмо Амасису. Когда египтянин узнал о чуде, то прекратил дружбу с саммеотом, решив, что такое удивительное везение добром не кончится. Как в воду глядел! Орет из Магнесии-на-Меандре обманом заманил Поликрата в свое царство. Потом убил его, а труп распял. Вот такой ужасный конец…

— Откуда ты это знаешь? — В голосе Херила звучало уважение.

— Паниасид рассказал. Он прочитал эту историю в библиотеке Лигдамида. Там много было про Самос…

Подняв с земли камешек, Геродот бросил его перед собой. Тот с шорохом покатился по склону, собирая щепки и щебень. Галикарнасец проследил за ним взглядом, любуясь на маленький камнепад.

— Расскажи еще, — попросил Херил.

— Тебе известно, как Дарий завоевал Самос? — поинтересовался Геродот.

— В общих чертах, — честно признался Херил. — Хотелось бы услышать подробности.

— Ладно… Однажды Дарий, еще когда был телохранителем Камбиса, прогуливался по рынку в Мемфисе. Вдруг смотрит — идет человек в красивой пурпурной одежде. Он завел с ним разговор и выяснил, что это эллин по имени Силосонт. К тому же брат Поликрата. Дарий начал упрашивать его продать ему свой гиматий. А Силосонт и говорит: "Продавать не хочу. Но тебе подарю". И подарил… Когда Дарий стал царем, Силосонт явился в Сусы. Добившись свидания с Дарием, он стал требовать, чтобы в награду за сделанный когда-то подарок тот завоевал для него Самос… Хотя надо отдать саммеоту должное — он попросил царя не разрушать город и не убивать горожан. На острове тогда правил Меандрий — бывший слуга Поликрата. Дарий послал к Самосу своего сатрапа Отана с войском. А у Меандрия был брат Харилай. Этот безумец приказал наемникам напасть на персов, хотя захватчиков было намного больше. Отан пришел в ярость. Забыв о приказе Дария, он предал Самос огню и мечу.

— Ты отличный рассказчик, — восхищенно проговорил Херил. — Тебе точно надо стать историком.

— Может, и стану, — согласился Геродот. — Только для этого надо много путешествовать. Беседовать с разными людьми… Кимон обещал Паниасиду, что поможет мне с деньгами. Но дядя не выполнил его приказ. Так что не знаю… Теперь, когда семья вынуждена скрываться, вряд ли у нас будут средства на мои путешествия.

Вздохнув, Геродот посмотрел на море. Внизу темным пятном маячил корабль. Пиратский керкур плыл к Самосу. Синий глаз на парусе буравил багровый закат.

Батт сидел на палубе за форштевнем, скрестив ноги. Гиппокамп на его плече печально склонил голову — он мечтал вернуться в родную стихию. Вспоминая погибших подельников, синекожий плотно сжимал челюсти.

Гринн сказал, что расквитаться с Паниасидом — его личное дело. Но Гринна убил саммеот. Ловко, неожиданно, как настоящий профессионал. Так ведь и он, Батт, профессионал. Теперь это и его личное дело.

"Щенки… Не понимаете, с кем связались".

Батт был уверен: ни саммеоту, ни галикарнасцу не скрыться от его мести — пусть прячутся хоть в храме Геры, хоть в храме Зевса Освободителя. Он подождет снаружи.

А потом…

Эпилог

466 г. до н. э.

Дорида

Ликс два года дожидался подходящего момента.

Он и Евтерпа скрывались в Минде — ближайшем к Галикарнасу городе в Дориде. Каждый день Ликс спускался на Латмосскую дорогу, чтобы расспросить проезжавших купцов о том, что происходит в Галикарнасе.

Зарабатывал тем, что умел лучше всего — петушиными боями. Пары оболов в день обоим хватало на пропитание. Жизнь казалась сносной. Если бы еще Евтерпу не мучили боли в ноге.

Лигдамид, напуганный двойным покушением, не выходил из дома. Наемники проверяли каждый пифос с зерном или рыбой и каждую корзину с овощами, которые привозили крестьяне. Проникнуть в его личные покои чужаку не представлялось возможным.

Но Ликс продолжал по утрам седлать коня в надежде на случай. И судьба такой случай ему предоставила: Лигдамида вызвали в Сарды. Об этом он узнал от коневода из Дидимы, который гнал в Галикарнас табун лошадей.

Попрощавшись с Евтерпой, Ликс отправился в сторону Милета. На подходе к Киндии снял комнату в придорожном пандокеоне. И стал ждать. Просто сидел на разбитой амфоре у обочины, глядя на дорогу.

Перед ним стояла корзина с виноградом, купленным у гиеродулов храма Артемиды Киндиады. Киндийский виноград считался лучшим в Дориде. Ликс специально держал корзину на солнце, чтобы грозди слегка подвялились.

Наконец, на пятый день вдали показалось облако пыли. Мимо с поднятыми копьями проскакал эскорт из наемников. Когда бига эсимнета поравнялась с Ликсом, завеса раздвинулась. Лигдамид поинтересовался у продавца, откуда виноград и сколько стоит.

Мститель назвал заведомо высокую цену. Лигдамид недовольным тоном спросил, почему так дорого, тогда Ликс спокойно ответил, что урожай был собран на холме, где стоит святилище. Всем известно: над ним никогда не проливаются дожди, а значит, виноград там вызревает особенно сладким.

— Да знаю я, — раздраженно заявил эсимнет. — Неси сюда гроздь, попробую. Если понравится, возьму все.

Ликс не спеша поднялся. Поплелся с корзиной к повозке, стараясь сохранять на лице выражение скучающего безразличия. Успел заметить, что до ближайшего всадника не меньше десяти локтей.

Наемника от жары разморило. Смотрит недовольно — и так ехать тяжело, а тут еще этот деревенщина со своим виноградом. Скорее бы добраться хотя бы до Баргилий.

Поставив корзину на землю, Ликс быстро вынул из нее кинжал. Руку держал так, чтобы край гиматия закрывал лезвие. Теперь уже открыто посмотрел Лигдамиду в лицо.

На мгновение его взгляд стал беспощадным. Эсимнет отпрянул, но недостаточно быстро. Миг — и острие вошло ему под кадык. Мститель вложил в удар всю свою ненависть.

Из шеи забила кровь. Лигдамид упал на подушки. Лике даже не стал вытаскивать лезвие, понимая, что, если его догонят, от кинжала пользы не будет.

Теперь надо просто развернуться и бежать. Мститель рванул с дороги. Продираясь сквозь заросли репейника, он слышал, как сзади кричат наемники. Ликс карабкался по склону.

В голове билось: "Уйти! Уйти!"

Одна из стрел вспорола хитон, порезав бедро. Он метался от камня к камню, прятался за стволами деревьев. Задыхался, но упорно лез на гребень. Вот и вершина.

Под ним раскинулась бескрайняя синева.

Мститель бросился вниз по склону. Из-под ног срывался щебень. Он упал, покатился по осыпи. Ударившись о скалу, со стоном поднялся. Кажется, вывихнул плечо, но идти может.

Посмотрел наверх. Никого. Неужели преследователи отстали… Ликс продолжал спускаться, опираясь на здоровую руку. Содранные колени и локти саднили. Больное плечо ныло. Из горла рвался хрип, пот заливал глаза.

Сердце готово было выпрыгнуть из груди, но не от изнеможения, а от сумасшедшей радости — он сделал это. Племянник отомщен. Отомщены Феодор с Формионом, Полиарх, Аге сия… А вместе с ними тысячи избитых, замученных, униженных.

"Прости меня, Паниасид, что так поздно, — шептал мститель. — Как смог…"

На берегу Ликс снова оглянулся. На гребне маячили фигуры. Он столкнул лодку в воду. Краем глаза заметил, что к нему бегут рыбаки.

Успел подумать: "Теперь за мной гонится вся Киндия".

Несмотря на боль в плече, заработал веслом. Сильными гребками ввинтился в прибой…

***

466 г. до н. э.

Самос

Геродот Софоклу шлёт привет.

Итак, прежде всего, хочу поблагодарить тебя за отрез косского шелка изумительной красоты, который ты прислал мне с нашим общим другом Харисием. Полагаю, что тебе пришлось выложить за него на Колоне не меньше тридцати драхм. Харисий любезно нашел время и средства, чтобы по пути в Галикарнас заглянуть на Самос. Я его отблагодарил тессерой на посещение трагедии Эсхила, а именно "Скованный Прометей". Прометея изображал известный на Самосе актер Офолонид. И представь себе: когда он заупокойным голосом воззвал к публике: "О, я страдаю от мук нынешних, будущих… Скоро ли скорби наступит конец?"[56], мало кто в театре не зарыдал. Уж я-то точно размазывал слезы по щекам. Но я это упоминаю лишь вскользь, дабы ты убедился в том, что моя жизнь в изгнании не лишена некоторой прелести. Из важного спешу тебе сообщить о том, что Харисий лично видел корабли с фаравахаром на вымпелах в гавани Галикарнаса. Он насчитал тридцать триер, что явно превышает обычную численность эскорта для каравана из торговых лембов. Ему удалось разговорить одного из гребцов в харчевне. Тот нёс весло в док для калибровки, но решил по дороге перекусить. Из доверительной беседы Харисий узнал, что триерарх корабля, где служит наш гребец, погрузил на борт двойной запас хлеба и солонины. Он точно не мог сказать, куда направляется эскадра, при этом большое количество провианта на кораблях позволяет считать их боевой задачей проведение рейда по Кикладам. На островах всегда можно найти пресную воду, однако осада любого полиса сопряжена с нехваткой продовольствия как у защитников, так и у атакующих. Узнать от него что-либо еще не представилось возможным, потому что кто-то снаружи закричал: "Держи вора". Гребец выскочил из харчевни, полный подозрений, будто украли именно его весло. Надеюсь, тебе не придет в голову подвергнуть сомнению достоверность переданных Харисием сведений только потому, что во время войны с варваром он служил навклером на корабле Артемисии. С тех пор он не единожды доказал свою преданность Афинам и предоставил достаточно оснований для того, чтобы верить ему на слово. От себя могу добавить, что персы набирают на Самосе рекрутов в команды кораблей из числа сочувствующих шахиншаху и его сатрапам. А таких, увы, немало. Напоследок хочу поделиться с тобой событием, которое вызывает у меня двойственные чувства. Вернулся мой отец — Ликс. И это делает меня безмерно счастливым. Лигдамид мертв. Его смерть явилась свидетельством того, что задуманное дело подчас бывает обязано успехом случаю. Пусть кара наступила с запозданием, но известие о кончине тирана наполняет мое сердце ликованием. С другой стороны, я понимаю, что Афины лишились очень важного союзника и исполнителя воли эллинов в Азии. Вряд ли в обозримом будущем Менону удастся совершить еще одну такую же блистательную операцию по привлечению магистрата высокого ранга на сторону Афин. Со своей стороны прошу Кимона принять мои самые горячие заверения в искренней дружбе и готовности оказывать ему помощь в пределах моих возможностей. Надеюсь, он, как и прежде, не оставит меня своим покровительством, ибо каждая потраченная на написание исторического труда драхма обернется в будущем несомненной пользой для эллинов. Твой друг Геродот".

***

466 г. до н. э.

Малая Азия

Эскадра Кимона продолжала бороздить волны Эгейского моря.

Пираты в ужасе бежали от афинских триер. Те, кто не успел скрыться, повисли на соснах над береговыми скалами — пусть любуются на море, где чувствовали себя хозяевами.

Вскоре не только острова Эгеиды, но также Иония, Дорида, Кария и Ликия были освобождены от власти Ахеменидской империи. Вместо назначенных Ксерксом сатрапов полисами снова управляли выбранные народом архонты.

Но Ксеркс не унимался. Тут и там вспыхивали стычки эпибатов с такабарами. Для престарелого шахиншаха было важно, чтобы крупные силы эллинов не высадились на южном побережье Малой Азии.

Он готовился к худшему. По его приказу Ариоманд, сын Гобрия, привел к берегам Памфилии флотилию из трехсот пятидесяти боевых кораблей. На подходе были восемьдесят финикийских пентеконтер с Кипра.

Ариоманд поджидал Кимона возле города Аспендос на реке Эвримедонт[57]. Наварх готовился выскочить из засады, чтобы нанести молниеносный удар по флоту Делосской симмахии, как только триеры войдут в Памфи-лийский залив.

Кимон узнал о коварстве персов от перебежчиков. Вместо Памфилии все двести кораблей союзнического флота поплыли к Книду. Оттуда, дождавшись высаженного в Карии войска, объединенная армия двинулась на Фаселис[58].

Ночами, обмотав уключины тряпками, чтобы они не скрипели, корабли крались вдоль побережья Ликии. Отряды пехотинцев перешли Западный Тавр и вскоре разбили лагерь на подступах к Фаселису.

Однако его жители, хотя и были эллинами, сохранили верность шахиншаху. Разъяренный Кимон решил взять город штурмом. Фаселитов спасли моряки с Хиоса: эпи-столевс хиосцев уговорил наварха оставить предателей в покое. Но им пришлось заплатить штраф в десять талантов, а также снарядить несколько триер для участия в нападении на персов.

Когда Ариоманду стало известно, какая мощная армия ему противостоит, он засомневался в успехе. Поэтому, опасаясь больших потерь, персидский наварх решил уклониться от прямого столкновения с эллинами.

Но просто сидеть сложа руки он тоже не мог. Поэтому, стоило армаде Кимона появиться перед устьем Эвримедонта, как он вывел из реки свою флотилию, надеясь испугать противника ее численностью. Однако эллины не дрогнули.

Персы поразились такой решимости врага и повернули назад. Высадившись на берег, эллины бросились к укреплениям, которые успели построить ополченцы. Было захвачено двести триер.

Такабары покинули Аспендос, чтобы спуститься к морю. Кимон бросил против них эпибатов. После жестокой битвы афиняне обратили варваров в бегство.

Началась резня. Эпибаты пленных не брали. Завалив берег Эвримедонта трупами, они добрались до походных шатров. Наградой за доблесть для них стала золотая и серебряная утварь, а также дорогое оружие.

Оба сражения — морское и сухопутное — произошли в один день и закончились полной победой Кимона. Третью победу он одержал позже, совершив рейд на остров Идра у восточного побережья Пелопоннеса, куда пристала финикийская флотилия.

* * *

463 г. до н. э.

Афины

На Великие Дионисии в театре Диониса давали "Эдипа-царя" Софокла.

Акрополь посерел под шапкой махровых облаков. Воздух казался густым и влажным, словно впитал в себя волнение зрителей: истеричные рыдания матрон, преувеличенный испуг девиц, снисходительное сочувствие мужчин.

Бревенчатую сцену закрывало раскрашенное полотнище с изображением гигантского дворца: над орхестрой нависали преувеличенно высокие колонны и статуи.

Бутафорские пальмы лениво раскинули ядовитозеленые тряпичные листья, чучела павлинов и обезьян смотрели перед собой невидящими глазами.

Баритон Эдипа с самого первого эписодия зазвучал мощно и властно. Актер-протагонист декламировал, стоя на ступенях алтаря Диониса в длинной пурпурной мантии. Царю вторил высокий гулкий тенор Креона.

Хор время от времени взрывался стасимами — то протяжными, полнозвучными, то надорванными, пронзительными. Звук возрастал благодаря резонирующим урнам.

Публика принимала происходящее на орхестре близко к сердцу. Когда Креон протяжно и тонко прокричал:

Убийцу мы должны изгнать, иль смертью

Смерть искупить невинного, чья кровь

Проклятием наш город осквернила[59], —

над театроном пронесся вздох тревожного волнения.

Но стоило хору затянуть хвалебную песнь Фебу, как зрители успокоились. Афиняне доставали из принесенных с собой корзин вино и закуску. Жуя, переговаривались, обменивались впечатлениями.

Магистраты расположились в проэдрии — на почетных скамьях со спинками и балдахином. К ложам то и дело пробирались рабы с подносами, над головами мерно поднимались и опускались опахала.

Почетным гостям не сиделось на месте: они перебирались из ложи в ложу, громко переговаривались, смеялись — вели себя развязно и свободно, как и подобает сильным мира сего.

Эльпинику отделяли от проэдрии всего несколько рядов. Эвпатридка была как на иголках. Она здесь не для того, чтобы сочувствовать отцеубийце, а ради встречи с Периклом.

Лидер демократической партии набирает вес в Народном собрании. Только он может спасти брата, обвиненного в преступной халатности. Поэтому Элышника внимательно следила за его ложей.

Похоже, Перикл собирался дослушать трагедию до конца. Уже Тиресий провозгласил: "Ты тот, кого мы ищем, ты — убийца", — после чего над театроном пронесся многоголосый стон сочувствия. Уже хор взвыл: "Спасайся! Час возмездья пришел…", но он так и не показался из своей ложи.

Наконец Эдип перешел к описанию убийства царя Лайоса:

Но между тем, как мимо колесницы

Я проходил, старик двойным бичом

По голове хлестнул меня.

И мщенье

Неравное его постигло: пал,

Жезлом моим низвергнутый, он навзничь.

И всех его рабов я умертвил…

В этот момент Эльпиника увидела, как из-под балдахина показалась знакомая голова — большая и продолговатая. Перикл встал, чтобы вступить в беседу с коренастым лысеющим мужчиной.

"Эфиальт", — узнала эвпатридка.

Подобрав подол хитона, она вскочила со скамьи и быстрыми мелкими шагами начала спускаться к ложам. Вроде бы не смотрела на Перикла, но, поравнявшись с ним, неуклюже оступилась и вскрикнула.

Перикл успел подставить ей руку. Эльпиника обворожительно улыбнулась, давая понять, что рада встрече и неожиданной помощи. Вскоре она уже сидела в его ложе, а он любезно наливал ей вина в канфар.

Ложи разделялись ширмами, которые обеспечивали их хозяевам уединение. Орхестра находилась за парапетом, уставленным цветочными горшками: ты видишь то, что на ней происходит, тебя не видит никто.

Здесь можно было безнаказанно делать все: напиться до поросячьего визга, подмять под себя гетеру, зарезать врага. Эльпиника делала вид, что с интересом разглядывает одежду актеров: маски с дырой вместо рта, неуклюжие котурны на ногах, пышные парики, подкладки, делающие грудь высокой, а плечи широкими…

Меткие замечания эвпатридки вызывали у Перикла усмешку. Но он предпочитал выслушивать собеседницу, воздерживаясь от критических оценок. Просто пытался угадать, что ей от него нужно.

Когда Эдип обвинил Креона в сговоре с Тиресием, Эльпиника поняла, что представление скоро завершится, и перешла в наступление:

— Поправь меня, если эта ложа — не триумф твоего успеха. Вообще-то я тоже должна была сидеть в проэдрии, однако все лучшие места оказались раскупленными задолго до праздника. Даже муж с его деньжищами оказался бессильным…

Перикл приподнял брови, как бы соглашаясь, но не считая необходимым подтверждать согласие словами.

Эльпиника рассмеялась с наигранной беспечностью и хлопнула политика веером по плечу.

Вдруг посерьезнела, заглянула ему в глаза.

Потом проникновенно заявила:

— Ты сегодня такой загадочный, сдержанный… У тебя в ложе красивая женщина, а тебя, кажется, это совсем не волнует. Знаешь, мне даже обидно…

Политик улыбнулся одними губами:

— Ты не только красивая, но еще и умная. Просто красивые женщины не срываются со скамьи посреди эписодия, чтобы оказаться в нужном месте в нужное время.

Отпив из кубка, он обжег собеседницу неожиданно трезвым взглядом:

— Давай так… Я тебя выслушаю, а ты откровенно расскажешь, для чего разыграла эту сцену на лестнице.

Эльпиника вздохнула: что ж, если для успеха дела требуется откровенность, план можно и поменять. Она выпрямила спину, посмотрела на Перикла серьезным взглядом.

Постаралась говорить доверительно и задушевно:

— Хотела попросить тебя о помощи… Кимон сейчас находится в очень затруднительном положении. Ты знаешь: он благополучно сдал годовой отчет, но теперь его обвиняют в сговоре с македонским царем Александром…

Перикл сдержанно кивнул, подтверждая свою осведомленность об обстоятельствах дела, при этом не раскрывая отношения к его сути.

Взгляд Эльпиники метался, а в голосе зазвучало отчаянье. Казалось, эвпатридка потеряла самообладание.

Закусив от досады губу, она продолжила:

— Но ведь он вел осаду Фасоса два года… На пределе сил… Одержал морскую победу… Заставил фасоссцев сдаться… Почему говорят о взятке?.. Кто может это подтвердить?..

Перикл выставил перед собой ладонь, призывая собеседницу к спокойствию:

— Обвинителем меня выбрал народ. Но я на этом процессе не единственный обвинитель. Почему ты пришла именно ко мне?

Эльпиника снова посмотрела ему в глаза:

— Потому что ты самостоятельный политик и не пляшешь под дудку Эфиальта. И еще…

Она замолчала. Глаза блеснули решимостью. Эвпатридка молча подняла руку к заколке. Нежная ткань хитона сползла с плеча, оголив тонкую выпуклость ключицы с бледной кожей и полную округлость груди. Легла мягкой складкой, едва прикрыв сосок.

На лице Перикла не дрогнул ни один мускул. Он вздохнул, тронул пальцами ее руку.

Спросил бесстрастным тоном, скрывая волнение:

— Неужели ты настолько сильно его любишь, что готова на любые жертвы?

Эльпиника кивнула. Перикл отвернулся.

Хор взорвался жалящей строфой:

— Ныне же, ныне, Эдип, — о, как изменчиво все!

Кто из людей испытал скорбь, безнадежней твоей?

Жалко царя мне великого!..

Несколькими днями спустя Перикл выступал в гелиэе. Говорил как всегда сдержанно, убедительно, по существу. Выслушав политика, народные заседатели вынесли оправдательное решение по делу Кимона.

г. Пушкино.

Сентябрь 2021 г.

Литературно-художественное издание

Выпускающий редактор С. С. Лыжина

Художник Н.А. Васильев

Корректор И.В. Алферова

Верстка И.В. Резникова

Художественное оформление и дизайн обложки Е.А. Забелина

ООО "Издательство "Вече"

Адрес фактического местонахождения: 127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1. Тел.: (499) 940-48-70 (факс: доп. 2213), (499) 940-48-71.

Почтовый адрес: 129337, г. Москва, а/я 63.

Юридический адрес: 129110, г. Москва, пер. Банный, дом 6, помещение 3, комната 1/1.

E-mail: veche@veche.ru http://www.veche.ru

Подписано в печать 25.05.2022. Формат 84 х 108^1/32. Гарнитура "Times". Печать офсетная. Бумага типографская. Печ. л. 12. Тираж 1500 экз. Заказ № 1126.

Отпечатано в Обществе с ограниченной ответственностью "Рыбинский Дом печати" 152901, г. Рыбинск, ул. Чкалова, 8. e-mail: printing@r-d-p.ru р-д-п. рф

Примечания

1

См.: "Эллинские поэты VIII–III вв. до н. э." под ред. М.Л. Гаспарова.

2

Галикарнас — морской порт в Карии, совр. турецкий город Бодрум.

3

Геллеспонт — совр. пролив Дарданеллы.

4

Херсонес Фракийский — совр. Галлипольский полуостров в Турции.

5

Гем — горный хребет во Фракии, совр. горы Родопы в Болгарии.

6

Лаколофил — человек восхваляющий образ жизни жителей Спарты (Лакелемона), античного государства в области Лакония на полуострове Пелопоннес.

7

Медими — аттическая единица меры сыпучих тел, около пятидесяти трех литров.

8

Хазарабам — подразделение персидской армии в тысячу человек, возглавлялся хазарапатишем.

9

Датабам — отряд персидской армии в десять человек, возглавлялся датапатишем.

10

Гебр — река во Фракии, совр. река Марица в Болгарии.

11

Гелиокмон — река в Македонии, совр. река Альякмон.

12

Халинатида — Налагающая узду, один из эпитетов Афины.

13

Гелиэя — ежегодно избиравшийся суд присяжных в Древних Афинах, состоявший из 6000 человек.

14

Буле — в Древних Афинах с середины V в. до н. э. главный орган исполнительной власти, заведующий всеми гос. службами и гос. собственностью.

15

Дихалк — медная монета в два халка, одна четвертая часть обола.

16

Ксест — древнегреческая мера объема сыпучих и жидких веществ, равная двум котилам, около четырехсот граммов.

17

Гекатомбеон — месяц афинского календаря, июль — август.

18

Плетр — древнегреческая мера длины, около 30 метров.

19

Раданак — нефть (перс.).

20

Байварапатиш — командир персидского байварабама, отряда в десять тысяч человек.

21

Тарентина — кавалерийская ила состояла из двух тарентин, в каждой было около тридцати всадников.

22

Зома — состоящая из кожаных полосок "юбка" для защиты бедер.

23

Гамелеон — январь — февраль.

24

Коалем — глупец.

25

Сомата — часть рынка в Афинах, где торговали рабами.

26

Мина — денежная единица в сто драхм.

27

Наше море — Эгейское море.

28

Спорады — острова в Эгейском море: Северные Спорады и Южные Спорады.

29

Эписодий — речевая сцена между песнями хора.

30

Гесиод "Труды и дни" / "Гесиод. Полное собрание текстов" под ред. И.В. Пешкова.

31

Ретра — букв. "изречение": 1) постановление Народного собрания Спарты; 2) пророчество пифии; 3) договор.

32

Паниасид "Гераклия" / "Эллинские поэты VIII–III вв. до н. э." под ред. М.Л. Гаспарова.

33

Логограф — 1) мифограф; 2) судебный оратор.

34

Волчьеногие — прозвище рабов, которые следили за общественным порядком в городах Малой Азии, в т. ч. охраняли тюрьмы.

35

Гомер "Одиссея" / пер. В.А. Жуковского.

36

Оракул — 1) храм-прорицалище; 2) жрец или жрица в прорицалище; 3) текст прорицания..

37

"Гимн к Аполлону Пифийскому", "Гомеровские гимны" / "Эллинские поэты УШ — Ш вв. до н. э." под ред. М.Л. Гаспарова.

38

Парасанг — фарсах, мера длины, равная тридцати стадиям, около шести километров (перс.).

39

Баратрон — расселина в Афинах, куда сбрасывали приговоренных к смерти преступников.

40

Порос — известняк.

41

Темные скалы — скалы на выходе из пролива Босфор в Черное море.

42

Ласточкины острова — острова на восточной границе Ликии.

43

Пентакосиомедимны — по Солону, высшая группа граждан Афин, обладающих годовым доходом в пятьдесят медимнов зерна, масла или вина.

44

Петтейя — настольная игра шашечного типа.

45

Зевс Осого — Зевс с четырьмя атрибутами: трезубец, двойная секира, краб, орел.

46

Хой — мера жидкостей, около трех литров.

47

Хайре — пожелание добра, благополучия.

48

Здесь и далее: Паниасид "Гераклия" / "Эллинские поэты VIII–III вв. до н. э." под ред. М.Л. Гаспарова.

49

Здесь и далее: Херил "Персидская война" / "Эллинские поэты VIII— Ш вв. до н. э.", под ред. М.Л. Гаспарова.

50

"Песнь гончаров", "Эллинские поэты VIII–III вв. до н. э." под ред. М.Л. Гаспарова.

51

Пианепсион — октябрь — ноябрь.

52

Ион Хиосский // "Эллинские поэты VIII–III вв. до н. э." под ред. М.Л. Гаспарова.

53

Шестиградье — союз шести полисов на Родосе, Косе и побережье Малой Азии.

54

Сандарак — сернистый мышьяк.

55

Оры — богини времен года, которые ведали порядком в природе: Эвномия — богиня законности, Эйрена — богиня мира, Дикэ — богиня справедливости.

56

"Скованный Прометей", "Трагедии. Эсхил, Софокл, Еврипид" пер. Д.А. Мережковского).

57

Эвримедонт — совр. река Кёпрючай в провинции Анталья, Турция.

58

Фаселис — морской порт на границе Ликии и Памфилии, совр. город Фаселис в провинции Анталья, Турция.

59

Здесь и далее: "Эдип-царь", "Трагедии. Эсхил, Софокл, Еврипид" (пер. Д.А. Мережковского).

Content

Суханов Сергей Сергеевич Выбор Геродота

ОБ АВТОРЕ

ПРОЛОГ

Часть первая ЛАКОНОФИЛ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

Часть вторая ДЕЛЬФИЙСКИЙ ОРАКУЛ

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

Часть третья УБИТЬ ТИРАНА

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

Эпилог

Примечания