Петр Рябов

Мать порядка. Как боролись против государства древние греки, первые христиане и средневековые мыслители

© Рябов П.В., 2021

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2021

Предисловие

Предлагаемая вниманию читателей книга преимущественно представляет собой отредактированную автором расшифровку нескольких лекций из обширного курса, посвящённого истории анархических учений и движений, который читался мной весной 2015 – летом 2016 года в Культурном центре АРХЭ. Весь курс состоял из 54 лекций и охватывал как 1) предысторию анархизма (или протоанархизм) от древности до начала XIX века, так и 2) классический анархизм (от Великой французской революции (1789–1799) до Великой российской революции (1917–1921) и, наконец, 3) постклассический (или посткропоткинский или современный) анархизм (с 1921 года до наших дней).

В данное издание, посвящённое именно протоанархизму (то есть «анархизму до анархизма», до того, как либертарная идея окрепла, осознала себя в учениях В. Годвина, М. Штирнера и П.Ж. Прудона, получила своё название и вдохновила массовые движения и субкультуры) вошли вторая лекция читавшегося в АРХЭ курса (протоанархизм в Древнем Китае и Элладе), вторая часть третьей лекции (протоанархизм от раннего Средневековья и Древней Руси до Возрождения и Реформации) и четвёртая лекция (протоанархические идеи и движения в эпоху ранних Революций Нового времени XVII–XVIII веков). Вместо выпавшей (не сохранившейся в записи) первой половины третьей лекции курса (посвящённой анархическим мотивам в раннем христианстве) в данной книге публикуется расшифровка близкой по содержанию, хотя всё же далеко не тождественной, вполне самостоятельной и автономной, и частично пересекающейся с другими лекциями курса, моей лекции «Анархизм в христианстве», прочитанной мной в Культурном Центре «Предание» в 2017 или 2018 году (точную дату я не помню).

Эти особенности, обусловившие специфику данного издания, имеет смысл учитывать вдумчивому читателю.

Во-первых, предлагаемая книга – лишь небольшая (не более 6–7 процентов) и вводная – часть намного более глобального обзорного курса по истории анархизма за двадцать пять веков, условно говоря, «от Лао Цзы и Антифонта – до Ноама Хомского и Мюррея Букчина» и, хотя каждая её лекция относительно самостоятельна и целостна, всё же они образуют часть общего широкого авторского замысла. (Первая лекция курса: «Введение в анархизм», не включённая в этот сборник, как и следует из её названия, призвана дать общее представление о невероятно широком мире либертарной (анархической) мысли и её месте в истории и культуре человечества)[1]. При этом я хочу обратить внимание на то, что курс в целом был посвящён истории анархических учений и движений. То есть в нём я стремился показать анархические теории и практики на широком фоне различных эпох и культур, в полемике и взаимодействии с разнообразными философскими, политическими, религиозными, художественными течениями, коснуться множества ярких персоналий и биографий, показать массовые либертарные социальные выступления и эксперименты (от полиса и общины ранних христиан – до Парижской Коммуны, синдикализма и движений хиппи и панков) и идейные поиски отдельных либертарных мыслителей.

Во-вторых, мой курс лекций предназначен отнюдь не специалистам – историкам, философам, этнографам, политологам, социологам, культурологам, – а довольно широкой мыслящей и ищущей публике, интересующейся теорией, историей, практикой и современностью освободительных движений и вольнолюбивых идей. Он стремится, скорее, быть популярным, живым и доступным, нежели педантически точным, исчерпывающе подробным и узко специализированным. Разумеется, учитывая аудиторию, цели курса и размах поднимаемых в курсе сюжетов, лектор не является узким специалистом в каждом из множества затрагиваемых им вопросов. Моя цель – скорее, дать слушателям (а теперь и читателям) этих обзорных лекций общее представление о колоссальной широте, жизненности и актуальности анархических идей и практик, чем детально исчерпывающе познакомить их с каждой упоминаемой фигурой, мыслью или событием.

Отсюда, в-третьих, данная книга максимально близка к аутентичной устной речи лектора. Это не вполне «книжное» и совсем не «академическое» беглое и вольное повествование с вкраплением примеров, попытками анализа, широких обобщений, далёких отступлений и смелых аналогий, призвано создать у читателя максимальный эффект присутствия и соучастия в лекции. Правка и сокращения при редактуре поэтому носили минимальный характер. Каждая лекция (кроме третьей) начинается, как водится, с краткого введения и обзора общей литературы по данной теме и завершается ответами на вопросы слушателей (многие из этих вопросов и ответов сохранены в данном издании). Цитаты нередко (хотя и не всегда) приводятся автором приблизительно, по памяти, отсутствуют ссылки на книги и статьи и солидный научный аппарат. Это, впрочем, отчасти восполняется краткой библиографией в конце книги (куда я позволил себе включить и несколько изданий, вышедших за пять лет, прошедших с момента чтения этих лекций), которая даст заинтересованному читателю возможность подробнее самостоятельно ознакомиться с той или иной темой.

Пётр Рябов

11 мая 2020 года

Лекция первая

Протоанархизм в Древнем Мире: Китай и Элада

У нас запланирован курс по истории анархических учений и движений. Напомню вам, анархизм можно понимать по-разному. Можно понимать его в очень узком, конкретном смысле слова, и тогда он – детище Нового времени, он возник после Французской революции, дитя модерна, одно из идейных течений Нового времени, вместе с ними возникшее.

Позволю себе близкий мне пример – это как вечный спор современных историков науки о том, когда возникла наука. Есть две точки зрения, и обе правильные. Одна точка зрения: наука возникла в Древней Греции. И это правильно. Разве можно считать не учёными Аристотеля, Евклида, Гиппократа, Птолемея, Галена или Архимеда? Вторая точка зрения: наука возникла в XVII веке, со времён Галилея, Коперника и т. д. И то и другое правильно. Просто вопрос в том, что наука эллинская была совсем не той, что наука современная! Это две совершенно разные науки (по своим целям, по духу, по методологии, по месту в культуре, по взаимоотношениям с религией и искусством). Мы одним словом называем что-то абсолютно разное, хотя и взаимосвязанное. То же самое с анархизмом.

Вот вам два противоположных тезиса об анархизме – «анархизму всего двести лет» и «он был всегда». И то и другое верно, просто в разных отношениях. С одной стороны, вполне очевидно, что анархизм, как «-изм», как течение в социальной и философской мысли Нового времени, как движение, как определённый набор догматов, идей, языковых форм и практик, этических и философских концепций, организаций, социальных учений – это детище модерна, возникшее в конце XVIII века и окончательно осознавшее себя и утвердившееся в культуре в середине XIX века. С другой стороны, не менее, а более верен и противоположный тезис, который выдвигают не только последователи, но и мало-мальски честные исследователи анархизма: анархизм был всегда. Ибо всегда было стремление людей к свободе, к самоорганизации, к обществу без власти, без эксплуатации, без доминирования. Были какие-то философские и религиозные искания в этом направлении. Но, повторю, это как с наукой. У неё два начала, два рождения – в абсолютно различных смыслах. По справедливому убеждению Кропоткина и других теоретиков и историков анархизма, анархизм родился не столько в головах теоретиков, сколько вырос из естественной природной и народной жизни, из спонтанности природных явлений из инстинктов взаимопомощи, из «святого чувства бунта», присущего людям, из социального творчества масс, их коммуникации и обычаев (тогда как начала власти, централизации, собственности и угнетения были искусственно созданы и насильственно навязаны человечеству на поздних ступенях его долгой истории); и лишь много позднее какие-то мыслители оформили это в словах и доктринах и придумали этим мощным устремлениям имя «анархизм».

Поэтому тема трёх лекций, которые сегодня начинаются… её в целом можно обозначить как «протоанархизм». Я не настаиваю на терминах, я не люблю какой-то жёсткой классификации.

Протоанархизм, по крайней мере в России, очень слабо изучен. Есть буквально стопка книжек. Причём далеко не все они целиком посвящены этой теме, а в каждой: три, две, пять страничек. Я их представлю, как обычно. То есть всё это находится в самом начале изучения, осмысления – и очень фрагментарно.

Сразу хочу коснуться одного очень важного сюжета, принципиального для анархизма. Теоретики анархизма постоянно подчеркивают, (мы будем потом об этом говорить сегодня и дальше), что анархизм – это не выдумка кабинетных теоретиков, это не столько какие-то мыслители, «-измы» или учения, сколько сама жизнь, сама природа, сама социальность, сама ткань общества в её первозданной естественной и не выдуманной спонтанности. И вот есть такая колоссальная тема, которая, сразу скажу, останется у нас как бы фоном, но которой я не буду касаться, поскольку я историк и философ по своим интересам, склонностям, знаниям, но не антрополог, не этнолог, не этнограф и не социолог; это собственно говоря, народное творчество. Это люди в первобытности, а первобытность – это подавляющая часть человеческой истории.

Десятки тысяч лет люди жили до государства, классов, цивилизаций, но это уже были люди. И уже в «цивилизованном» обществе, в самых разных его проявлениях на Востоке, на Западе как люди строили свои отношения: свободно, солидарно, на началах кооперации, без посредников и угнетателей. И тут накоплен огромный опыт анархизма, и это тоже очень много исследуется. Но повторю, во-первых, это бездонная тема общины, способов решения конфликтов, договоров, соответствующей культуры, этики, мифологии и религии. Но я не буду этого касаться. Это существенный изъян моего курса, я это осознаю, и подчеркиваю! – изъян, неизбежный в силу ограниченности моих интересов.

Если кто-то из вас захочет чуть-чуть этот изъян нашего курса восполнить, я назову вам три работы, которые для начала стоит на эту тему почитать, и оставлю это в стороне. Во-первых, есть две замечательные классические книги Кропоткина. Кропоткин очень много, как и полагается классику анархизма, занимался именно этим. «Взаимная помощь как фактор эволюции» – это его классическая работа, много раз переиздавалась. Он начинает прямо с природы, потом первобытные народы, потом средневековый город. И он там всё это изучает – кооперацию, приводя миллионы примеров, тысячи фактов. Начиная с мира пчёл и кошек и кончая так называемыми «дикарями», первобытными людьми, а также людьми вполне себе средневековыми и современными. И у него ещё есть замечательная работа, одна из моих любимых. Она называется «Государство, его роль в истории». Иногда её печатают как отдельный очерк, а иногда как часть большой книги «Современная наука и анархия». (Кропоткин любил собирать большие книги из маленьких очерков.) Поэтому вы можете найти её отдельно. Там тоже схожие исследования: про то, как возникало государство, и как народ ему противостоял, про цеха, общины, гильдии и средневековые города. Очень яркая, интересная, спорная, но чрезвычайно содержательная работа.

И наконец, есть совсем свеженькая книжка, которую я хочу назвать – и сразу от неё уйти. Это современный ведущий анархистский антрополог, такое мировое светило, лондонский профессор, которого сейчас издают на русском языке, Дэвид Грэбер. Недавно вышла его книжка в одном современном русском анархистском издательстве. Она так и называется – «Фрагменты анархистской антропологии». Вот здесь кое-что можно найти по этому поводу. Дэвид Грэбер – крупнейший современный учёный, называющий себя прямо анархистом и участвующий в анархистском движении, но при этом преподающий в лондонском университете. Грэбер много лет работал на Мадагаскаре, изучал опыт местных, по сути своей, «анархистских» племён.

И я прямо говорю, тут, буквально на второй лекции нашего большого курса, после того как на первой лекции я изложил общий план курса и своё credo, я должен наперёд покаяться за многое. Во-первых, за то, что повествование моё неполно и фрагментарно, потому что тема огромная, и надо рассказать о многом и прыгнуть через много веков. И полсотни задуманных лекций – вовсе не так уж много. Во-вторых, потому что я об антропологии говорить не буду. Это принципиально неправильно в контексте разговора об истоках анархизма. Но вот наш курс – преимущественно о мыслителях и движениях, а не о народном творчестве. Вот о народном творчестве читайте две работы Кропоткина и Грэбера для начала. Потом вы ещё найдёте, что прочитать. Но хотя бы это хорошее введение в предмет.

Теперь возвращаемся, собственно, к учениям и движениям. Тут тоже встают несколько вопросов. Во-первых, с чего начать? Я вас уверяю, это один из самых мучительных вопросов для любого историка. Потому что вопрос о начале заколдован: как только ты находишь начало, тут же понимаешь, что это не начало, а продолжение, и так дойдешь вплоть до Адама и Евы. Ты считаешь, что Пётр Первый что-то создал, а потом обнаруживаешь, что всё, что создал Пётр, при всей его оригинальности и кажущейся новизне, уже было у Алексея Михайловича, и так дальше, дальше, в глубь, в глубь! Докопаться до начала – о, это страшный вопрос для любого исторического исследования. Что считать точкой отсчета? Некоторые анархисты считали первым анархистом Люцифера, который восстал против Бога, например. И тем стал первым бунтарём, носителем духа сопротивления и свободы. (Это утверждал и Прудон, и Бакунин.) В анархистской мифологии есть и такое. Но мы не будем идти с вами вплоть до Сотворения мира, Прометея и Люцифера. Мы, конечно, обратимся к более близким к нам временам. Но я говорю, что это такая проблема!

Что является критерием протоанархиста? Чем протоанархист отличается от других? Это тоже сложный вопрос, потому что есть много отдельных рассеянных по эпохам и культурам идей. И у нас всегда есть соблазн: втиснуть прошлые культуры в Прокрустово ложе нашей сегодняшней оптики. Ну вот, например, я бы вам читал курс по истории авиации. С чего начинается история авиации? С Дедала и Икара, которые сделали крылья и улетели с Крита? Или с тех умельцев, которые делали дельтапланы и прыгали с колоколен? Кого считать первым предтечей авиации? Не знаю. То же самое и здесь.

Наша тема сегодня – это протоанархизм в Древнем мире. Наверное, все читали анонс лекции, и все это знают. Я возьму только два региона – Китай и Элладу, и я возьму прежде всего два учения, и в связи с Элладой поговорю о разных других, которые уверенно (или не вполне уверенно) можно назвать протоанархистским ядром всей современной либертарной традиции.

Как часто бывает, в самом начале чётко видно суть явления. Почему я как историк философии очень люблю преподавать и исследовать Древнюю Грецию? (И даже целую книгу написал о культуры Эллады.) Потому что Древняя Греция породила философию, и все основные мысли и философские учения были у эллинов. И у них впервые и последовательно всё уже представлено в чистом концентрированном и первозданном виде, и всё дальнейшее – это развитие, трансформация, продолжение. То же самое с учениями, которые мы возьмём, – они уже архетипические образцы, характерные для последующего, в чистом виде. Это даосы в Китае и киники в Греции. Но мы возьмём и ещё кое-что из этих культурных миров.

И последнее. Понятно, мы всё меряем со своей колокольни, и это довольно забавно. Вот, например, когда в тот же Китай в конце XIX века пришёл марксизм (а вы знаете, что китайская цивилизация была абсолютно самодостаточной, считающей себя центром мира, считающей, что все – варвары, а они – Поднебесная), и им надо было как-то объяснить, что такое марксизм. Китайцы, познакомившись с марксизмом, сказали что Маркс это такой «западный легист». То есть они назвали марксизм близким к себе понятием.

Можно и с колокольни древности смотреть на современность, это тоже интересный эксперимент. Не с позиций самодовольной и пошлой современности смотреть на древность, как на то, что «к нам вело, было нашей предтечей». Рассуждая подобным образом, что можно заметить?

Что и в Китае и в Греции была очень развитая политическая мысль и вообще философия. И в этом смысле можно сказать, что китайская мысль и эллинская мысль породила «пред-» или «прото-»… В данном случае и «пред-» и «прото-» – не оскорбление, а просто специфика взгляда с нашей колокольни. Например, если брать Китай, то надо сказать, что конфуцианство – ведущее течение китайской философии, и двигатель, сформировавший китайскую цивилизацию – это такой «протоконсерватизм», архетипический консерватизм с китайской спецификой. Но также было там замечательное течение легизма – абсолютно тоталитарное движение, идеальный этатизм, от слова Etat – государство. Зловещий император Циныпи-хуанди, воплотивший в жизнь рецепты легизма, действовал за двадцать два века до Сталина, Гитлера и Пол Пота, и во многом превзошёл их в чистоте тоталитарной практики. Были там и свои абсолютные анархисты, – это даосы, которые спорили с легистами и конфуцианцами, тогдашними консерваторами, тогдашними этатистскими мыслителями.

То же самое и в Элладе. Можно скзать (это будет опять дикое историческое извращение или упрощение реальности!), что Платон был прадедушкой тоталитаризма, феминизма и государственного коммунизма. Это конечно и так, и не так. Можно долго объяснять, почему. Но это так, потому что у Платона есть отрицание частной собственности, есть тотальное государство, есть тотальная регламентация и есть, совершенно не типичная для античности идея равноправия полов перед лицом всеобъемлющего полиса. Он вдохновлял Томаса Мора, а с Томаса Мора началась утопия и т. д. Но можно и нужно взять это в пять кавычек и сказать, что Платон пра-пра-пра-пра… – прадедушка государственного коммунизма или тоталитаризма или феминизма. Эти пять кавычек необходимы для понимания исторической дистанции и специфики (а иначе мы скатимся до какого-нибудь Карла Поппера, в своей книге «Открытое общество и его враги» буквально заклеймившего Платона как антилиберала и тоталитарного отрицателя личности и прав человека (замечу в скобках: за пять веков до того, как сформировалось современное понимание личности и за два тысячелетия до появления концепции прав человека!)). Аристотель с такими же непременными пятью кавычками – пра-пра-пра….-пращур современного либерализма. Аристотель, с его любовью к золотой середине, среднему классу, правовому государству, праву и отсутствию крайнотсей. Правда, это будет своеобразный античный либерализм с расизмом и патриархализмом: женщина – не человек, варвары – не люди, рабы – не люди. Современные либералы в большинстве своем с этим бы не согласились. (Как не согласились бы и сексизмом и колониализмом либералов столетней давности.) То есть Аристотель – античный либерал, такой своеобразный либеральный расист и патриархалист, но при этом – сторонник золотой середины, смешанной формы правления, сильного среднего класса и законности.

Кстати, глубоко ироничным видится мне сегодня то, что современным анархистам в Древней Элладе интересны и симпатичны два рода противоположных и непримиримых явлений. С одной стороны, это, конечно, полис (как полуанархистская форма и тенденция в развитии социальности): прямая демократия, солидарность, высокая гражданская активность, самоуправление малых пространств, единство морали и права, отсутствие чиновников и профессиональной армии (всё то, что так манило Ханну Арендт в её знаменитой «Vita Activa»)… а, с другой стороны, это именно те радикальные протестные идейные течения, которые, подобно киникам, полностью и бескомпромиссно отрицали этот полис (и всю его культуру) с его гнусным рабовладением, патриархализмом, расизмом, узкими рамками, отсутствием идеи личности и человечества – отрицали во имя свободы и солидарности всех людей мира, а не граждан полиса.

Традиционно расскажу немного о литературе. О Грэбере я уже сказал, он относится не к учениям и ни к движениям, а к народному творчеству. А теперь давайте пробежимся по другим книгам, которые я вам принёс. Сначала несколько общих работ. Их ужасно мало по протоанархизму. Прежде всего, Макс Неттлау, «Очерки по истории анархических идей» – последнее самиздатское анархическое издание, Москва, 2013 год; а предыдущее, тамиздатское на русском языке выходило в 1991 году в Детройте. Правда, всё очень бегло, да и качество перевода чудовищное. Здесь три страницы (три!), немного, но всё-таки что-то. По крохам, по кусочкам…

Дальше. Есть такой замечательный человек, живет он в Казахстане, мы с ним несколько раз лично общались, переписываемся – Сергей Фёдорович Ударцев. Сегодня я обозначу несколько его работ: одну статью и две книги. Он доктор юридических наук, это сильно сказывается, накладывая немного схоластический отпечаток на его работы об анархизме (чрезмерная любовь к классификациям, формализации и прочее), хотя у него сильные исторические знания. Он большой чин, входит в совет при Назарбаеве и возглавляет там крупнейший университет, очень крупная фигура в академическом мире. При этом он сочувствует анархизму и является одним из крупнейших исследователей анархизма в современности на постсоветском пространстве, причём в основном пишет на русском языке, что позволяет мне его читать. У него есть большая статья прямо по нашей теме – «Протоанархизм в Древнем мире: некоторые источники и представители». Статья на двадцать страниц, что, учитывая малую исследованность темы, в общем немало. А опубликована она в 2002 году в сборнике, приуроченном ко дню рождения Кропоткина. Тогда была большая конференция в Питере, вышел сборник, я тоже в ней участвовал. Сборник называется «Петр Алексеевич Кропоткин. Проблема моделирования культурного развития цивилизации». Название идиотское, звучит пышно и смысла ноль: в духе современных научных конференций. В общем, Кропоткинская конференция, Питер, 2005 год. Когда Кропоткину исполнилось сто пятьдесят лет, была огромная конференция в 1992 году в Москве, вышло четыре тома. А в 2002 всего один, да и то через три года.

Есть ещё одна книжка. Сейчас она мне кажется очень слабой, но когда-то она была для нас, для людей, которые в конце восьмидесятых годов приходили к анархизму, Библией. Книга хороша в двух отношениях. Во-первых, системностью, во-вторых, – обилием цитат. Это немалые достоинства. Во всех прочих отношениях книга вполне плоха. Книжка совершенно ещё в духе марксизма-ленинизма, ещё советских времен, но полезная. Здесь есть несколько страниц по нашей теме. Автор – Мамут Л.С., называется «Этатизм и анархизм как типы политического сознания». Название говорит о содержании, Москва, 1989 год. Повторяю, в своё время она была бесценной, а сейчас она, мягко говоря, уже устарела. Но на безрыбье сгодится… Автор пытается анализировать этатистов и берет Гегеля, Макиавелли и других рафинированных государственников, и берёт анархистов, приводя много цитат. В своё время это было здорово, когда даже цитат нигде не было. Здесь есть десяток страниц, посвященных древности, есть немножко про киников, немножко про даосов, но и дальше, понятно, джентльменский набор: Бакунин, Прудон, Штирнер и Кропоткин. В общем, книжка неплохая в любом случае, хотя понятно, не шедевр, и устарела безнадёжно. Это две работы (Ударцева и Мамута) для введения, такого общего характера, информации по теме здесь немного. Но есть попытки обобщать, строить схемы, и попутно сообщаются некоторые полезные элементарные сведения об истоках анархизма.

Теперь давайте отдельно пройдемся по литературе о китайцах и греках.

Про китайцев

Сначала источники. Прежде всего, понятно, даосизм – значит «Дао дэ цзин». Я не называю конкретное издание; изданий миллион, есть множество поэтических переводов. Классический перевод на русский язык Ян Хиншуна, его чаще всего приводят и цитируют. И, как вы догадываетесь, я китайский язык «не очень хорошо» знаю, поэтому читаю не в подлиннике. Вообще, я не синолог, не китаевед. Но даосизм я люблю. Лао-Цзы, «Дао дэ цзин» – одна из самых известных книг в мировой философии. Я издание не называю конкретно, но хотел бы всё же обратить внимание на вот это издание, подготовленное вышеупомянутым Ударцевым в Казахстане. В нём хорошая вступительная статья, написанная Сергеем Фёдоровичем, всё прокомментировано с точки зрения оптики анархизма, и картинки. Дальше я назову ключевую фигуру, исследователя-китаиста, к сожалению, умершего, совершенно великого синолога, буддолога и даосолога (если так можно сказать?), Евгения Торчинова, осуществившего поэтический перевод этого шедевра.

И вторая главная книжка… Даосов было много, но мы поговорим немного сейчас о «Чжуан-цзы», книжке, названной так в честь своего автора. Это второй значимый даосский трактат. Но тут я, пожалуй, назову издание, хотя их тоже десятки. У меня – Москва, 2006 год.

Завершая с изданиями-источниками, я назову ещё две очень раритетные книжки, по-своему забавные. Они показывают связь протоанархизма с самым что ни на есть классическим анархизмом. Одна вообще прекрасная, я когда-то покупал её стопками и дарил всем. Сейчас она у меня последняя; уже остался один экземпляр, поэтому подарить никому не могу, но могу показать. Вот, смотрите. Крошечная книжечка за 10 копеек. Мы с вами лекций через десять дойдём до анархизма XIX века и поговорим о таком великом и всем нам хорошо знакомом анархисте (хотя мало кто знает, что он на самом деле – великий анархист), Льве Николаевиче Толстом. Толстовство было могучим, великим движением. Толстой, как известно, из всех идейных источников черпал вдохновение для себя, находил близких к себе людей, своих предшественников. Здесь и буддисты, и киники, и стоики, и Руссо, и Паскаль, и Шопенгауэр, и Монтень, и Торо, и Кант, и Джордж, и Прудон и, прежде всего, Христос. И вообще, если вы помните, Лев Николаевич вообще кто был по образованию? Недоучившийся востоковед. Он учился в Казанском университете на кафедре востоковедения, но бросил. Он был человек увлекающийся и начинал как специалист по Востоку. И он очень любил даосизм, по понятным причинам. Современный анархист любил анархистов древних. А у толстовцев было несколько своих издательств, в частности, самое крупное издательство «Посредник», и они издавали для народа адаптированные тексты про близких к себе авторов. И вот у меня есть такая смешная книжечка, переизданная сейчас факсимильно. Называется «Изречения китайского мудреца Лао-цзе, избранные Толстым». То есть это уже вторичный памятник, адаптированный и фрагментированный, сокращённый раза в три, пересказ трактата «Дао дэ цзин» для простых людей, для русских полуграмотных мужиков, переизданный толстовцами и прокомментированный Толстым, с его вступительной статьёй! Понятно, что от даосизма с его бездонностью и мистичностью ничего не осталось. Но это трогательно и поучительно, потому что показывает связь времён и демонстрирует, как толстовцы любили и обращались к древним анархистам, как Толстой написал вступительную статеечку, как любил даосов.

Кстати, я вам расскажу один анекдот небольшой, забегая вперёд. Я преподаю философию, а сейчас курс философии неуклонно «оптимизируется», сжимается, и приходится всё выбрасывать, не как когда-то в благословенное время в конце девяностых, когда мы со студентами немного изучали Восток. И был у нас семинар по даосизму. И мы разбирались со студентами-историками, что такое даосизм. И я им объяснял, что такое недеяние. И вот я объяснял, объяснял, а потом спрашиваю: «Вы знаете, в русской классической литературе есть идеальный пример, что такое даосский мудрец в состоянии недеяния. Можете сообразить, что это такое? Какой это известнейший герой русского классического романа идеально воплощает увэй (недеяние)?». Глупые студенты мне сразу говорили об Обломове, но это не правильно. А вот идеальный пример даоса, осуществляющего недеяние, – вы удивитесь, – это Кутузов, как он показан в «Войне и мире». Я не говорю о настоящем Кутузове, а только о том, каким его изобразил Лев Николаевич. (Понятно, что толстовские герои Кутузов и Наполеон мало общего имеют со своими прототипами; он создаёт свою мифологию истории.) То есть Наполеон у Толстого суетится, дёргается, пытается командовать, изображать из себя величие, а Кутузов сидит и слушает мировое Дао, он ничего не делает, вокруг него крутится ось мировой истории. Даосизм и Толстой – очень интересная тема. Хотите познать, что такое даосский мудрец в состоянии недеяния – перечитайте страницы «Войны и мира», где показан Михаил Илларионович Кутузов. Понятно, что всё это имеет мало отношения к реальности, я как историк вас уверяю, но интересно, как именно Лев Николаевич это толковал. Это прекрасный пример. И студенты всегда были ошарашены, когда я им говорил это.

Дальше идёт прекрасная, огромная и содержательная, книга, написанная Сергеем Фёдоровичем Ударцевым – титанический учебник, который называется «История политических и правовых учений. Древний Восток», Питер, 2007 год. Разумеется, здесь есть колоссальный раздел о даосизме на полсотни страниц с лишним и с обширными цитатами. Уделено и место роли даосизма в анархической традиции.

Теперь дальше, очень коротко, чтобы закончить с китайцами. Крупнейший китаевед и востоковед, замечательный переводчик и утончённый и энциклопедический мыслитель, очень рано умерший, глава кафедры Востока в Петербургском университете, Евгений Алексеевич Торчинов. Он написал множество книг, он сам всё переводил: о буддизме, даосизме, и в целом, о восточной философии. Вот я принёс вам книгу: Торчинов Е.А. «Даосизм. Дао дэ цзин», Петербург, 2004 год. Для тех, кто увлекается даосизмом – лучше Торчинова ничего нет на русском языке. Он прекрасный, с невероятной эрудицией человек, с тонкостью такой, глубиной. У него много книг, не буду их называть, не хочу вас загромождать книгами. Всё-таки библиографическое вступление к лекции должно быть вступлением, а не заменой лекции.

И, наконец, последний сборник по Китаю. Тоже как-то я начинал с него, и интерес к китайскому анархизму зародился у меня с этой книжки, очень старой, ещё советской. Такой чудесный сборник, называется «Китайские социальные утопии», Москва, 1987 год, сборник статей. Разумеется, есть статья Торчинова, которая так и называется «Даосская утопия в Китае на рубеже древности и Средневековья». В конце этого сборника – статья про современных анархистов столетней давности. Но тут уже о современных китайских анархистах, а не про даосов.

Теперь про Элладу

Опять сначала источники, а потом немного литературы. Главные наши герои – киники. Есть прекрасная книжка – «Антология кинизма», наберётся десяток совершенно разных изданий, но они все одинаковы по содержанию, и все они называются «Антология кинизма». Это все тексты, дошедшие о киниках, про киников, байки, истории, фрагменты и отрывки сочинений. Хорошее издание, которое есть у меня, – Москва, 1986 год. Всех киников собрал и прокомментировал крупнейший советский киниковед Нахов И.М., в начале и в конце антологии – большие его статьи. Он собрал эту антологию, написал кучу книг о киниках, в общем, был главный знаток по киникам в СССР. Нахов написал, как минимум, четыре монографии о киниках. Недавно переиздавали его работу «Философия киников». Книжка старая, несущая на себе унылую печать марксизма-ленинизма. У него также есть книжка «Киническая литература» и даже отдельная большая работа «Философия истории киников»…

И снова к Толстому. Я уже говорил, что было толстовское издательство «Посредник», и оно издавало множество популярных книг для народа, и вот у них выходила книга «Греческий мудрец Диоген». Это именно такие байки для народа о кинике Диогене Синопском. Толстовцы рассказывают о Диогене для простого русского крестьянина, чтобы какой-нибудь мужичок из Тамбова или Курска узнал, что был такой Диоген, хороший человек, живший двадцать три века назад в далёкой Греции, и при этом, как две капли воды, похожий на Толстого. И она тоже больше говорит о толстовцах, чем о киниках, но показывает связь эпох и преемственность либертарной традиции.

И я еще буду упоминать о стоиках немножко. Следует обратить внимание на книгу «Фрагменты ранних стоиков. Том 1. Зенон и его ученики», Москва 1998 год. Анархизм находится некоторыми у ранних стоиков, у поздних его не будет. Прежде всего, у основателя школы Зенона, а от него почти ничего не дошло. В этой книге только жалкие фрагменты, целых сочинений не дошло до нас. Перевод и комментарии Столярова А., это главный стоиковед в России (как Нахов был главным киниковедом), автор докторской диссертации о стоицизме. (Её тоже можно посмотреть.) Тут жалкие кусочки текстов и несколько страничек, дошедших до нас, об обществе и государстве, которые написал Зенон. Я два слова об этом скажу.

И, наконец, самая последняя книга, тоже переизданная. Есть целая серия, посвященная анархизму («Размышляя об анархизме»), которая издается издательством «URSS», в ней вышло три десятка книг. Я тоже в этой серии активно участвую, сотрудничаю, пишу предисловия, даже книжку мою в ней издали. Так вот, нам удалось в этой серии переиздать книжку, вышедшую в 20-е годы. В 20-е годы в Москве (вы, может быть, удивитесь) действовало анархистское издательство «Голос труда». В нём вышла почти сотня книг об анархизме, была целая серия книг из истории анархизма (под редакцией Алексея Борового и Николая Лебедева). И вот в этой серии в 20-е годы известнейший историк, не анархист Соломон Лурье опубликовал книжку, а сейчас мы вот её переиздали с хорошим предисловием известного современного историка-анархиста и моего товарища Дмитрия Рублёва, главного вдохновителя всей этой серии. Лурье С.Я. «Антифонт. Творец древнейшей анархической системы», Москва, 2009 год.

Всё! Я немного увлёкся представлением книг, но я хочу напомнить, что наш курс ликбезовский, и, конечно, я всегда специально уделяю и буду уделять на каждой лекции большое внимание книгам. Я обо всём вам не расскажу за короткое время, но как некоторое предложение что-то почитать для интересующихся – это важно.

Китай. Даосизм

Давайте расскажу сперва о Китае и, конкретно, о даосизме. Рассказывая об Элладе, я буду говорить не только о киниках, но в Китае буду только о даосах. Говорить только о даосах нельзя, не сравнивая их с конфуцианством и, в меньшей степени, с легизмом. Для начала два слова об основателях даосизма, потом расскажу о его влиянии, о том, как он трансформировался.

Отцом даосизма считается легендарный человек, которого, скорее всего, не было. Если Конфуций с великой долей вероятности действительно был, то создатель даосизма – скорее всего, вымышленная фигура, легендарная. И всё в нём легендарно.

Это Лао-цзы. У Лао-цзы всё странно, начиная от имени и рождения. Великий, величайший китайский историк Сыма Цянь написал краткий очерк о биографии Лао-цзы. Ну и в двух словах расскажу, о чём там идет речь.

Лао-цзы – это прозвище. И, поскольку в Китае иероглифическая письменность, то китайские иероглифы многозначны. Например, слово «дао» вообще имеет почти сто значений, а «Лао-цзы» имеет два значения. Это либо «старый мудрец», либо «старый ребёнок». Вот уже с прозвища начинается парадокс. И тут, конечно, как и везде, имеется двойное дно. Почему «старый ребёнок»? Потому что, по легенде, на самом деле его звали Ли Эр. (Но мы его знаем как Лао-цзы.) Ли Эр был зачат от солнечного луча, мать его носила 72 года, и он родился сразу семидесятидвухлетним. Но это объяснение прозвища лежит на поверхности. Надо посмотреть глубже, – а даосизм всё время требует посмотреть глубже. Дело в том, что основные идеи даосизма сочетают детскую чистоту, невинность и старческую мудрость. И в этом смысле, «старый ребёнок», хотя и звучит как оксюморон, как противоречие, как парадокс, но, на самом деле, за этим стоит сама суть: сочетание старческой умудрённости и детской чистоты!

Лао-цзы был (считался в пространстве китайской культурной мифологии) старшим современником Конфуция. Впоследствии появился миллион историй о том, как они повстречались с Конфуцием. Как Лао-цзы стыдил Конфуция, и как Конфуций был ошарашен: три дня молчал, а когда ученики начали его терзать и спрашивать: «что ты думаешь, учитель, про этого странного старого мудреца?», Конфуций сказал: «Если вы встретили в лесу зайца или волка, вы знаете, как с ним быть, как его поймать. А что вы скажете, если увидите дракона?» Надо при этом иметь в виду, что в Китае драконы – отнюдь не то же самое, что в Европе, не Чудо-Юдо, Змей Горыныч, которому надо сразу при встрече голову сшибать; это в Поднебесной символ чего-то древнего, великого. То есть образ дракона – это образ очень положительный, таинственный, божественный и великий. И Конфуций сравнил Лао-цзы с драконом!

Вы, конечно, знаете, что Конфуций хотел воспитать и сформировать культуру, основанную на достоинствах и добродетелях идеального просвещённого человека и воспитывающую «благородных мужей», которые заботятся обо всех, любят всех, образованы, почтительны и воспитаны (тут и «жэнь» (человеколюбие), и «сяо» (сыновняя почтительность), и «ли» (ритуал и воспитание)). А Лао-цзы, по легенде, сказал Конфуцию потрясающую фразу. Я её очень люблю, она очень глубокая и простая. Он сказал: «Голубь белый не от того, что часто купается». Подумайте, как хорошо сказано! То есть Конфуций хочет отмыть голубя. Голубь испачкался, Конфуций хочет его отмыть, а Лао-цзы смотрит глубже. Он говорит, что уже поздно кого-то учить и просвещать, когда, простите за грубость, поздно пить боржоми… Надо не допустить утраты этой чистоты. То есть когда уже все пропало, начинается эта суета и вопли про человеколюбие и сыновью почтительность. А нужно просто делать так, чтобы голубь не испачкался. Чтоб он был девственно чистым и гармоничным.

Но вернёмся к его фигуре. В ней всё удивительно и странно. Странно рождение – в 72 года. Не все рождаются сразу в 72 года, не все зачаты от солнечного луча, не всех зовут «старыми мудрецами» или «старыми детьми»! Но самое удивительное другое: Лао-цзы совершил совершенно анархический поступок. Он был чиновником, но не высшим, хранителем архивов в царстве Чу. Вообще, для любого китайца – это мечта мечт: стать каким-то чиновником, попасть в какие-то «шишки». А Лао-цзы добровольно ушёл из чиновников и, более того, он вообще уехал из Китая! Это китайцы, которые считают, что чиновник – вершина человека, а китаец – это вершина человечества. Для китайца Китай – это пуп земли, Поднебесная; вокруг – варвары. И вдруг он уходит из чиновников и уезжает на дикий запад. Зачем? Как это возможно?

По легенде, Лао-цзы сел на чёрного буйвола, и всё, больше о нём не слышали. Забегая вперёд, скажу: у китайцев есть трогательная особенность. Это абсолютно самодостаточная цивилизация. Как говорится, всё что есть в мире – это made in China, ничто не приходит в Китай извне, а всё, что приходит извне, все равно сделано в Китае. Единственная важная «вещь», которая за три тысячелетия пришла в Китай извне – буддизм. Но, поскольку буддизм, когда он пришёл в Китай, стал «китайским буддизмом» (чань-буддизм, от которого в Японии появился всем известный дзен-буддизм), очень походившем на даосизм, то китайцы тут-то и «поняли», наконец, зачем Лао-зцы уехал на Запад. Он уехал, чтобы породить (пробудить) Будду и основать буддизм! Чтобы «просветить варваров» Запада светом с Востока! Вот для чего! И, когда буддизм пришёл в Китай – он просто вернулся к себе домой. То есть они и буддизм создали, по убеждению китайцев, через Лао-цзы. Так что это единственное исключение из правила о том, что всё великое и ценное придумали китайцы, – тоже вовсе не исключение, а часть правила. Но это так… очень забавная, трогательная черта китайского менталитета – абсолютная герметичная самодостаточность.

Итак, завершая рассказ о биографии Лао-цзы: ещё один парадокс, последний парадокс. Вот он едет на своём могучем чёрном буйволе (посмотрите на эту картинку), подъезжает к границе. И там один чиновник, тоже ученик Лао-цзы, пограничник, начальник заставы, останавливает его и почтительно говорит: «Учитель, я тебя не выпущу из Поднебесной, пока ты не запишешь мне своё учение». И вот на пограничной заставе перед отбытием к варварам Лао-цзы записывает трактат из пяти тысяч иероглифов – книгу «Дао дэ цзин» (Книгу о Дао и Дэ, переводя буквально название). Вот эту крошечную великую Книгу. Что же получается? Не будь чиновников, не будь пограничников, не будь границ – не появился бы и даосизм. А можно сказать иначе, противоположным образом: если бы не было пограничников, границ, чиновников – не нужен бы был даосизм. То ли появление учения обязано существованию пограничников и границ, то ли наоборот, если бы ничего этого не было – не нужно было бы ничего писать. Вот вам последняя загадка биографии Лао-цзы. И дальше он уехал на Запад, но книга осталась; пять тысяч иероглифов остались и стали самой известной китайской книгой, которую читают во всём мире. Надеюсь, что и вы её читали. Я почти наизусть её знаю. Бесконечно глубокая вещь. В неё можно нырять, погружаться и углубляться.

Через 100–150 лет после Лао-Цзы жил другой человек. Он, скорее всего, реально жил, а не был мифологическим образом, как «старый ребёнок». Это Чжуан-цзы – второй величайший даос. И он написал книжку, называется «Чжуан-цзы». Если вы захотите познакомиться с китайским даосизмом и с китайским анархизмом, то, конечно, надо читать не только «Дао дэ цзин», при всём его величии, глубине и совершенстве, но и этот чудесный трактат, потому что он усиливает, углубляет, радикализирует либертарность, анархичность и договаривает до конца то, что не досказал Лао-Цзы.

Я сразу скажу два слова о контексте, завершая наше введение в тему даосизма. Во-первых, что очень важно, даосизм возникает в эпоху, которая называется в китайской истории Чжаньго – Эпоха Сражающихся царств. Эпоха, когда китайская империя древней династии Чжоу развалилась, воевало множество государств, и многих мучила ностальгия по седой классической древности. Тогда остро встал вопрос: кто их объединит, кто будет сильней, как победить, кто достоин победы? И вся китайская мысль крутилась вокруг этой ключевой темы: кому править? Кто объединит Поднебесную? Были странствующие чиновники типа Конфуция, которые об этом думали. И Конфуций создал величайшее своё учение, написал «Лунь Юй» – «Беседы и рассуждения» (то есть не он писал, а он говорил, и затем ученики писали за ним, как потом писали за Буддой, Сократом, Христом и Мухаммедом, соответственно, «Трипитаку», «Диалоги», «Евангелия» и «Коран»).

А потом эпоха Чжаньго вдруг жутким образом закончилась. Возникла, захватив всех, чудовищная и недолговечная империя Цинь. Цинь Шихуанди – самый известный китайский император, творец кровавой империи, тоталитарист, строитель Стены, убийца миллионов, такое воплощённое торжество государства и идей легизма. Потом эта империя быстро развалилась, началась империя Хань. И вот в эту эпоху возникает даосизм.

Торчинов немало пишет о том, что у даосизма очень много истоков, например, народный шаманизм с культом предков, традиционной китайской религиозностью, мистикой и разными шаманскими практиками. Кому интересно – у Торчинова на эту тему много хороших книг, можно почитать. Сразу скажу: вот эти первые великие даосы – Лао-цзы и Чжуан-цзы – это великие философы. Однако в самом основании даосизма уже был народный отшельнический шаманизм. И впоследствии даосизм очень сильно трансформировался: увлёкся медициной, поисками бессмертия, практиками бессмертия, пилюлями и всякими дыхательными и сексуальными упражнениями. Даосизм императоры при себе терпели, потому что всем хотелось быть бессмертными. Потом из даосизма родилась китайская борьба, из даосизма родилась китайская поэзия и великая лирика китайского Средневековья.

Если конфуцианство – это философия китайского чиновника, то даосизм – это философия мистика, отшельника, шамана, лирика, врача, и, как я дальше скажу, даосизм стал так же философией великих народных восстаний против азиатского деспотизма.

А теперь давайте поговорим об основных идеях даосизма. Очень кратко, но с упором именно на (прото) анархизм в даосизме.

Сразу скажу, что даосизм изначально, принципиально и последовательно оппонирует конфуцианству. Учение Конфуция – учение всецело о том, как нам обустроить Поднебесную и кто достоин править, каким должен быть этот благородный муж (цзюнь-цзы) и какие он должен иметь добродетели. Даосизм совершенно не про это. Даосизм не про политику, хотя в нём есть политическое измерение. Даосизм мистичен, космологичен, совсем не социоцентричен и не антропоцентричен. Это попытка постичь мироздание, место человека в этом мире. И направленность его совершенно другая: как всё устроено. Конфуция совершенно не интересует, как устроен мир, какие там духи, что такое смерть, что такое реальность. Всё в этом его учении ориентировано на этику и на политику. Конфуций, когда его спрашивали «что такое смерть? Что такое духи?», отделывался фразами типа «если мы не знаем, что такое жизнь, – откуда нам знать, что такое смерть? Если мы не умеем служить живым, – как мы будем служить мертвым?». А по поводу духов он сказал трогательную фразу: «Духов следует почитать, но лучше держаться от них подальше». И на этом заканчивались размышления Конфуция о трансцендентном, об абсолютном, о духах, о смерти. И всё конфуцианство, оно по сю сторону: как править, кто достоин быть правителем и т. д. И: как жить? Каким должен быть благородный муж?

Вся конфуцианская философия, во-первых, крайне консервативна – надо вернуться назад. (Об этом идея «исправления имён»: восстановления порядка, установленного Небом и приведения социальности в соответствие с ним, чтобы правители были правителями, дети – детьми, родители – родителями.) Во-вторых, это идея преобразования мира через культуру (ли) – вот это очень важно. Есть природа, а есть окультуривающее человеческое начало. И это выражается особенно в важнейших добродетелях кофуцианства, необходимых для благородного мужа. Их несколько. Одна из них сяо – сыновняя почтительность, патриархальность, все подчиняются, всюду опека и общая забота; государство – большая семья, император – отец, подданные – дети, жена подчиняется мужу, правители и родители заботятся о младших и подчинённых. Кстати, надо заметить, что конфуцианство крайне патриархально, и оно сформировало патриархальную китайскую цивилизацию. Конфуцианец каждый день должен был благодарить Небо за три великих дара: что он человек, а не животное; что он китаец, а не варвар; что он мужчина, а не женщина. Женщины полностью подчиняются мужчине, как младший подчиняется старшим. Другое дело, что это основано не на насилии и не на внешний законах, а на добром повиновении, сыновней почтительности и патриархате. Вы все знаете про Инь-Ян. Конфуцианство – абсолютно «янская» философия. То есть Ян – это мужчина, Инь – это женщина. Ян – это культура, Инь – это природа. Ян – это активное начало. Инь – это пассивное начало. Ян – это благая сила светлого и активного Неба, эманирующаяся через власть, культуру и мужчину, тогда как Инь – пассивное начало тёмной и покорной земли и воды, женщины и природы, вбирающее в себя Ян и оформляемое им. Ян – это окультуривающее воздействие цивилизации на мир. То есть, конфуцианство – абсолютно янская философия, мужчина над женщиной, культура над природой, активное над пассивным, солнечное над темным, небесное над земным, властное и общее над народным и личным. И это очень видно в такой конфуцианской добродетели как ли. Ли – это ритуал. Ритуал – это нечто очень широкое и всеобъемлющее, вообще, не только ритуал в нашем представлении: это музыка, это воспитанность, это знание, это культура! Отсюда китайский культ знания, отсюда вся система экзаменов у чиновников (они должны знать тысячи иероглифов, канонические тексты, уметь писать стихи) и т. д.

Так вот, даосизм – полная противоположность конфуцианству, не только потому, что даосизм больше интересуется космосом, чем государством, но потому, что в даосизме скорее возвышается Инь. Даосизм сравнивает Вселенную с водой, а вода – это женское, иньское начало. В «Дао дэ цзин» Дао сравнивается с сокровенной самкой Вселенной; даосизм говорит о силе слабого. Даосизм весь парадоксален. Даосизм весь говорит о том, что не нужно насиловать природу культурой, надо дать природе быть самой собой. Вот тут появляется очень важная, ключевая анархистская идея.

Вообще, я должен заметить, что есть такой штамп, что анархизм – это западная штука и изобретение европейцев Нового времени. Относительно Нового времени – в каком-то смысле, да, в каком-то смысле, нет; он имеет давние корни, но возник, конечно, в Новое время. А насчет западности – вот вам хороший пример обратного. Самый первые, самый великие, самые последовательные анархисты были древние китайцы! Вот вам и современный Запад.

Важнейшая анархическая идея – идея спонтанности, доверия природе, естественности, противопоставления естественного и искусственного и, как писали даосские философы «самотаковости» вещей, отказа от манипуляции ими. И вот это – ключевая идея даосизма, о чём мы сейчас поговорим. И Лао-цзы высмеивает все конфуцианские добродетели. Он говорит: «Когда семь родственников в ссоре, тогда появляется сыновья почтительность (сяо). Когда всё рушится, тогда появляется ритуал (ли) и возникает человеколюбие (жэнь)». (Я цитирую приблизительно, по памяти, но за общий смысл ручаюсь.) Опять же, пытаются вымыть голубя. Голубь белый не от того, что он часто купается. То есть даосизм говорит, что не нужно суетиться, не нужно устраивать отношения иерархии и доминирования мужского над женским, старшего над младшим, государства над обществом, цивилизации над природой.

Не надо всех строить и опекать, совершать насилие (власть) над мирозданием. Даосизм по своей сути глубоко мистичен, созерцателен. Не суетись. Сконцентрируйся. Услышь мир. Не предавайся соблазну всем командовать и всё регламентировать и всех контролировать. Доверься потоку жизни и спонтанно твори. Научись видеть и слышать мир, а не только что-то диктовать и навязывать ему. Вот про что даосизм.

Ну, а теперь давайте немножко поконкретнее, на примерах пробежимся по основным понятиям и идеям даосов. Начнём с Дао. Что такое Дао, я вам не возьмусь сказать, потому что есть почти сто значений этого слова, сто интерпретаций иероглифа. Самый известный смысл этого слова, конечно – «Путь» с большой буквы. Но так же и «Учение», «Знание», «Истина» и «Абсолют». Безосновная основа мира, подобная Брахману Веданты, Логосу Гераклита или Единому Плотина. Слово «Дао» невероятно многозначно. И первая же строчка «Дао дэ Цзин» говорит, что «Дао, которое можно выразить словами, не есть истинное (постоянное) Дао». Самое главное, что можно сказать о Дао, это то, что оно принципиально невыразимо. «Знающий не говорит, говорящий не знает» Дао. Но хотя оно невыразимо – его можно познать, ощутить, осуществить. Но путь познания Дао очень своеобразный. Вообще даосизм говорит, что надо сконцентрироваться, надо найти ту внутреннюю сердцевину, которая есть в мире и в нас. (Потом, через двадцать веков, романтики назовут это «душа души», «поэзия поэзии».)

И в этом смысле мне даосизм очень напоминает, как ни странно, загадочный даймоний Сократа. Сократ говорил, что у него есть внутренний голос, даймоний, который не говорит ему что делать, но говорит, что не делать: не играть в чужие игры, не быть не собой. И вот мало-мальское знакомство с Сократом говорит, что Сократ предельно концентрирован, он отстранён от всего лишнего, но он сосредоточен, он смеётся надо всем, потому что он внутренне серьёзен. Вот даосизм – про то же самое, мне кажется. Для даосизма высшая форма движения – это покой. Покой включает в себя всё движение, объемлет и предполагает его. В «Дао дэ Цзин» потрясающая метафора: «главное в чаше не стенки, а пустота между стенками». Даосизм говорит о том, что высший вид речи – молчание. Высший вид активности – недеяние (об этом чуть позже). В самом деле, вот подумайте… Вы с кем-то беседуете, и вы что-то говорите, обмениваетесь «информацией». Но есть такой высокий и глубокий уровень общения, когда любое слово только лишнее, когда молчание максимально выражает суть вашего общения. Как скажет через две тысячи лет, всё, что мы можем сказать о Боге – это «исполненное молчание» на границе неведомого. Молчание молитвы, в которой всё. И вот даосизм говорит об этом. Молчание порождает все слова, так же как покой является источником всякого движения. Повторяю, это очень глубокие мысли, они кажутся абсолютно нелогичными, парадоксальными, но они, мне кажется, бездонно глубоки.

Я многое знаю из сочинений даосизма наизусть, но вот одна из моих любимых притч звучит так (опять, как обычно, цитирую приблизительно, по памяти): «Чтобы поймать рыбу, нужны сети. Чтобы изловить зайца, требуются силки. Когда же рыба поймана, сеть становится не нужна. Когда заяц пойман, силки становятся не нужны. Чтобы выразить мысль, нужны слова. Когда же мысль выражена, слова становятся не нужны. Где бы мне найти человека, забывшего про слова, чтобы с ним поговорить?». Вот, вдумайтесь пожалуйста: молчание как высший вид речи. Покой как высшая форма движения. Сила слабого. Даосизм сравнивает мудреца с младенцем. Он слаб, он ничтожен, но из него вырастет сильный и живой человек. А старый человек, он уже застывший, закостеневший, кажется сильным, но на самом деле он близок к смерти.

Вообще любимый даосский образ – сравнение мудреца не только с ребёнком, но даже с эмбрионом: мудрец покоится во Вселенной, как эмбрион гармонично пребывает в материнском чреве. Ключевое понятие даосизма – это «совершенномудрый» идеальный человек. В общем, совершенномудрый противоположен благородному мужу (цзюнь цзы) конфуцианства, потому что он не суетится, не размахивает руками, не хочет господства над Поднебесной и народом, не стремится построить иерархию, власть, господство, подчинение. Он не желает ничем обладать и никого контролировать. Он слушает Дао. Он предоставил мир самому себе и пытается познать самого себя, собственное Дао.

Я не буду много говорить о Дао, но поговорю о том, как оно достигается, проявляет себя, и как оно постигается. Через Дэ, например. Дао дэ Цзин – «Книга о Дао и Дэ». Дэ на русский переводят обычно такими словами, как «добродетель» или «благодать». Дэ является эманацией Дао. Два центральных понятия даосизма: это естественность и самотаковость – желание дать миру быть самим собой, предоставить ему свободу, довериться его спонтанности и творчеству.

Мы живём в мире чудовищно противоестественном, в мире каменных джунглей, машин, всепоглощающей техники. Я когда-то, много лет назад, сотрудничал с одной, уже давно погибшей, детской энциклопедией «Аванта плюс», писал туда множество статей по культуре, истории, философии. Однажды я принес пачку статей редактору, а редактор, молодая дама, редактировала ещё и том «Наши домашние питомцы». И тут я увидел статью, название которой меня потрясло до глубины души. Там было написано: «Для чего нужна собака?». Представляете? Собаке не дано быть собакой, она существует только «для чего-то». Вот даосизм с этим не согласен! Он хочет оставить собаку в покое. Путь собака будет просто собакой, самой собой и для себя – и только. Пусть горы будут горами, пусть мир будет миром. А не инструментом для человеческой суеты, пусть даже «эффективной» и деловитой, которая поглотила и собаку, и горы, и культуру, и всех нас с вами – в своей жутковатой бессмысленной воронке. Человеку нужно быть скромнее. Человеку нужно быть глубже и подлиннее. Нужно не ставить себя в центр мироздания, как в конфуцианстве с его Ян, а надо понять силу слабости, надо понять слово, которое не извлечено, надо понять, что покой – высшая форма движения. Надо увидеть красоту чистоты и первозданности голубя, который ещё не испачкан.

И тогда мы с вами поймём, что высшая форма активности – это недеяние, У-вэй, ещё одно важнейшее понятие даосизма.

Сразу хочу сказать, что У-вэй не есть бездействие. И человек, который валяется целыми днями у телевизора на кровати не должен ссылаться на Лао-цзы, не должен самодовольно говорить, что он осуществляет даосское недеяние. Недеяние – это предельная концентрация. Даосы сравнивают человека в состоянии У-вэй, со стрелой, которая пущена из лука – она не сворачивает в сторону, она точно бьёт в цель.

Вот вам одна из красивых даосских легенд, пример недеяния. Однажды Конфуций увидел бурный водопад. Там кипела вода, переворачивались камни, рушились потоки, там рыбы не могли плыть и выживать. И вдруг он увидел даосского мудреца, который там спокойно купался, как ни в чём не бывало. И Конфуций спросил: «Как ты можешь купаться в водопаде?» А мудрец сказал: «Я не противостою водопаду, а с ним сливаюсь». Одна из моих любимых фраз из «Дао дэ Цзин»: «Умеющий ходить не оставляет следов». Мудрец, который не борется с водопадом, а сливается с ним. То есть познает Дао через недеяние. Человек, который живёт, как Сократ, который не играет в чужие игры. Который не считает суету по подчинению мироздания и по манипуляции людьми и вещами, чем-то важным и достойным человека.

Я всегда своим студентами объяснял: вы все знаете, чем отличается восточная борьба от западной. Восточная борьба родилась из даосизма. Сравните бокс европейский и какой-нибудь вид восточной борьбы. Бокс: вы устрашающе машете кулаками, вы пугаете, вы источаете агрессию, много суетитесь, вы хотите напугать соперника. А восточная борьба – ничего лишнего, никакой ненависти, никаких эмоций; одно движение, – и всё. Вот это— У-вэй, недеяние, предельная концентрация, вычление сердцевины вещи. И именно недеяние связано с Дао, потому что, кто постиг Дао, тот пребывает в недеянии. Кто пребывает в недеянии – тот постиг Дао. Любимый пример даосов – сравнить мудреца с эмбрионом в чреве матери. Так же и человек покоится во Вселенной, он с ней сливается, как этот мудрец в водопаде. Быть не в суете, а в гармонии с собой и с миром. Не болтать, а вслушиваться. Не спешить. Как нам не хватает сейчас этих даосских добродетелей!

Надо понять, что мир существует вовсе не для человека. Как пишет Чжуан-цзы, «…природа не знает человеколюбия». То есть человек не в центре мира. В даосизме совсем нет антропоцентризма, нет культа цивилизации, власти, окультуривающего и насильственного импульса Ян, призванного подчинить и оформить мир и т. д. Человек может слушать мир, следовать миру. Из этой глубокой философии, говорящей о спонтанности, о естественности, об отрицании всего искусственного, следуют вполне наглядные и последовательно радикальные анархические выводы – отказ от иерархии, от собственности, от власти, от войны, от доминирования, от техники.

Студенты на лекциях об анархизме часто спрашивают меня: «Мы что, будем говорить только про политику, и никакой философии?» Вот философия. И лишь как одно из следствий этой даосской философии (мистической, прекрасной и космоцентричной, а вовсе не социоцентричной, как конфуцианство и легизм) – политика. Анархистов-философов мало, но даосизм – это великая изначальная философия и это – великий фундамент анархизма. Какие-то основные вещи здесь сказаны и продуманы впервые и заложены очень глубоко: довериться природе, противопоставить естественность искусственности, противопоставить концентрацию суете, свободу – доминированию, иерархии. А из этого уже следует всё остальное: антипатриархализм, скорее Инь, чем Ян, скорее женское начало, чем мужское, скорее природное, чем культурное, конфуцианское.

Так вот, я позволю себе несколько цитат из «Дао дэ цзин», потом из «Чжуан-цзы», потом пробегусь ещё по нескольким аспектам влияния даосизма, и будем двигаться к завершению.

«Лучший правитель тот, о котором народ знает лишь то, что он существует», то есть тот, кто в недеянии.

Вот прямая, концентрированная, язвительная, острая и резкая полемика с конфуцианством. «Когда устранили великое Дао – появились человеколюбие и справедливость. Когда возникло мудрствование – появилось великое лицемерие. Когда шесть родственников в ссоре, тогда появляется сыновья почтительность и отцовская любовь. Когда в государстве царит беспорядок – тогда появляются верные слуги. Когда будут устранены мудрствование и учёность – народ будет счастливее во сто крат. Когда будут устранены человеколюбие и справедливость – народ возвратится к сыновьей почтительности и отцовской любви. Когда будут устранены хитрость и нажива – исчезнут воры и разбойники. Все эти вещи происходят от недостатка знания».

А теперь про войну, про правление. «Страна управляется справедливостью. Война ведётся хитростью. Поднебесную получают во владение посредством недеяния. Откуда я знаю всё это? Вот откуда. Когда в народе много запретительных законов – народ становится бедным. Когда у народа много острого оружия – в стране увеличиваются смуты. Когда много искусных мастеров – умножаются редкие предметы. Когда растут законы и приказы – увеличивается число воров и разбойников».

Кстати, эта очень привлекательная идея нашла отражение и подражание через несколько веков в христианстве. Помните, апостол Павел говорил: «Когда умножаются законы – умножаются преступления». Поразительная просто перекличка с даосизмом! Словно он цитировал Лао-цзы.

Продолжу цитирование: «Поэтому совершенномудрый говорит: «Если я не действую – народ будет находиться в самоизменении. Если я спокоен – народ будет сам исправляться. Если я пассивен – народ сам становится богатым. Если я не имею страстей – народ становится простодушным.» Когда правительство спокойно – народ становится простодушным. Когда правительство деятельно – народ становится несчастным».

Даосы, к слову, конечно, были убеждёнными пацифистами. «Лучший воин тот, который не воюет. Победу на войне надо отмечать траурной процессией. Это убийство».

«Умный полководец не бывает воинственным. Умелый воин не бывает гневен. Умеющий побеждать врага – не нападает».

Ну и последнее из «Дао дэ цзина»: «Пусть государство будет маленьким, а население редким. Если имеются различные орудия – не надо их использовать. Пусть люди до конца своей жизни не уходят далеко. Если имеются лодки и колесницы – не надо их употреблять. Даже если имеются воины, не надо их выставлять. Пусть народ снова начнёт плести узелки и использовать их для письма. Пусть его пища будет вкусной, одеяние – красивым, жилище – удобным, а жизнь – радостной. Пусть соседние государства смотрят друг на друга, слушают друг у друга пение петухов и лай собак, а люди до самой старости и смерти не посещают друг друга».

Смотрите: Лао-Цзы говорит нам, что надо уметь видеть мир через каплю, через травинку. Не нужно экспансии, не нужно ехать за тысячи километров, если ты можешь увидеть Вселенную в капле воды. Не экспансия, не поглощение пространств. Ничем не обладать – отрицать собственность. Умеющий ходить не оставляет следов! Никакого владения. Никакой привязанности. Никакой иерархии, иерархии над другими людьми. Вот эти идеи о правителе, о котором народ знает только то, что он есть, – их развил Чжуан-цзы, он всё договорил до конца.

Чжуан-цзы пишет примерно так: какой лучший государь? Тот, который отменил законы, распустил армию, отпустил советников и чиновников, выбросил государственную печать, упразднил деньги и ушёл от власти, чтобы вмешиваться только тогда, когда кто-то захочет установить над народом власть. Вот идеальный правитель даосов. Самосхлопывание и самоуничтожение государства.

Помимо критики патриархализма, критики войн, отрицания собственности, власти, очень важная тема, и очень мне дорогая, а также удвиительная для IV века до н. э – критика техники. Ну какая техника в Древнем Китае? Ну да, были ирригационные сооружения. Очень много в даосизме, на мой взгляд, удивительно пророческих идей, которые очень созвучны современной экологической катастрофе. Приведу свою любимую притчу из Чжуан-цзы. Однажды шёл куда-то учёный конфуцианский монах по дороге и увидел какого-то огородника, который бегает под гору к реке, набирает там в ведро воду и поливает огород. И он стал его поучать: «Что ж ты, огородник, не знаешь, в жизнь ввели колодезный журавль, примени его». А этот огородник оказался даосским святым, естественно, и он ему сказал, что у человека, который использует машину, сердце становится машиной. То есть, опасность технического прогресса, опасность механизации человека. Опасность техники, которая превращает человека в машину. Повторяю, IV век до нашей эры! Чжуан-цзы. Не XXI век, не всем знакомые экологические антиутопии.

Я дал вам общее представление о том, что такое даосизм, насколько это великая, глубокая и вполне себе анархическая философия. Также я обозначил базовые анархические ценности первых великих даосов: спонтанность, свободу, доверие к жизни, отрицание регламентации и насилия, внутренняя концентрация и, как следствие, отрицание войн, правителей, собственности, власти, техники и патриархализма как одной из форм власти.

Два слова под занавес. Как развивался даосизм? Всё это великое учение было забыто. Даосизм отчасти пошёл в отшельничество, стал религией с шаманскими элементами. С другой стороны, стал медициной и увлёкся поиском пилюль бессмертия. Бессмертия они не нашли, зато попутно изобрели алхимию, изобрели порох, и создали ту восточную медицину, которую мы все с вами знаем и уважаем. Попутно они создали восточные единоборства, которые тоже мы с вами все знаем, и великую китайскую средневековую поэзию.

Я, пожалуй, приведу вам два четверостишия. Я очень люблю некоторых китайских поэтов Средневековья. Может быть, вы знаете величайшего из великих китайских поэтов Средневековья Ли Бо. Вот два его четверостишия вам приведу, это даосизм в чистом виде.

Летят облака отдыхать после знойного дня,

Стремительных птиц улетела последняя стая.

Гляжу я на горы, и горы – глядят на меня…

И долго глядим мы, друг другу не надоедая.

Очень созвучно, скажем, с «Выхожу один я на дорогу…» Лермонтова.

Или другое:

На горной вершине

Ночую в покинутом храме.

К мерцающим звездам

Могу прикоснуться рукой.

Боюсь разговаривать громко:

Земными словами

Я жителей неба

Не смею тревожить покой.

Не хочу говорить прозой о поэзии. Но, по-моему, это божественно. И это как раз даосизм, с его созерцательностью, отрешённостью, свободой. Всё здесь есть, в этих немногих негромких строчках. Читайте Ли Бо! Вот прекрасный поэт, живший полторы тысячи лет назад.

С другой стороны, даосы возглавляли народные восстания. Когда китайский деспотизм превосходил всякую меру человеческого терпения, начинались восстания, и во главе их стояли даосы. Самое великое и героическое восстание было под знаменем даосизма – это знаменитое Восстание Жёлтых Повязок. В нём участвовало два миллиона крестьян. Оно было разгромлено, но продолжалось много лет.

Как видите, даосы выступали в самых разных ипостасях, но их великая философия была подзабыта.

Но наступил страшный XX век, и европейцы познакомились с даосскими текстами. И тогда всякие левые, альтернативные, анархистские движения увидели в даосизме то, что я пытался вам показать: что-то очень близкое себе и созвучное. Вспомните Толстого, так полюбившего Лао-цзы.

Ну, пожалуй, закончу я рассказ о даосизме ещё одним громким современным именем. Есть такая замечательная, великая современная писательница-фантастка Урсула ле Гуин. Это американская писательница, одна из классиков жанров научной фантастики и фэнтези. Многие из вас, наверное, читали её самый известный цикл о Земноморье.

Но ещё более знаменитые её романы написаны в стиле science fiction – Хайнский цикл: 20 романов о цивилизации в будущем. И она анархистка, она феминистка, она борец за экологию, но и классик современной фантастики. Самый её прославленный анархистский роман получил много престижных премий; на русский язык он переведён под названием «Обездоленные». Хотя, как мне говорили специалисты по американской фантастике, это не вполне правильный перевод. Правильный перевод – это «Неодержимые». (Звучит по-даосски, не так ли, друзья?) Там развёрнута анархистская утопия. (Забавно, что феминистка Ле Гуин Кропоткина сделала… женщиной в своём романе, в феминистском духе. Тот, кто Кропоткин там, вся его биография, все его идеи, но это Одо – женщина-основательница анархизма.) Так вот, Урсула ле Гуин считает себя приверженкой даосизма. Она прямо говорит, что её идеи – это современное творческое продолжение даосизма. Это к вопросу о связи эпох, о корнях и кронах деревьев. Это потрясающая писательница, философ, автор замечательных произведений, она создатель разных утопических проектов в своих романах.

Поэтому повторяю, это не такой партийный принцип, вот, мол, что пришёл анархист и присвоил анархизму всю мировую культуру. Наверное, многие из вас читали прекрасный роман Войновича «Приключения солдата Чонкина». Помните, там была такая женщина-еврейка, помешавшаяся на своем еврействе. И она сидела и целыми днями перечисляла великих евреев: «Спиноза – наш человек, этот – наш человек!..» Вот я не совсем такой, я не хочу заграбастать всю мировую культуру и записать скопом в анархизм. Но даосизм действительно очень анархичен. Это не попытка его экспроприировать или искусственно притянуть за уши. Но если это не анархизм, то что это?

Ещё одну цитату вдогонку к даосам добавлю для полноты, пока не забыл. По поводу даосизма. Помимо Чжуан-Цзы и Лао-Цзы был поздний даос, о котором почти ничего не известно, который стал таким стопроцентным анархистом, и фрагменты его трактата приводит Торчинов. Я хочу закончить этим высказыванием из него. Звали его Бао Цзин-янь, его трактат «У цюнь лунь» («О безвластии») перевёл Торчинов. Вот, послушайте, несколько строк из него: «Прежде, в древние времена не было ни государей, ни подданных. Люди рыли колодцы и пили из них, возделывали поля и тем питались. Солнце вставало, и они шли работать. Солнце садилось, и они отдыхали. Ничто их не сковывало, всё доставали они сами. Не приходилось терпеть насилие и не знали они оружия. Не ведали они ни славы, ни позора. В горах не было троп, на реках не было лодок. Потоки и долины были не изведаны, люди не объединялись, войска не собирались, военных походов не было. Гнёзда на деревьях не разорялись, глубокие водоёмы не иссякали. Фениксы гнездились прямо во дворах жилища. Цилини и единороги стаями ходили в садах. Чудесные драконы во множестве обитали в водоёмах. На голодного тигра можно было наступить. Ядовитых змей можно было держать в руках. Когда люди переходили вброд реки, то чайки даже не взлетали. Когда они входили в леса, то лисы и зайцы даже не пугались. Сила и выгода не зарождались. Беды и смуты были неведомы. Копья и секиры не применялись. Городские рвы не строились. Мириады существ и вещей покоились в сокровенном единении, и всё пребывало в Дао-Пути. Моры и поветрия не распространялись. Народ добывал всё необходимое, и люди доживали до преклонных лет. Они были чисты, и хитрость не зарождалась в их сердцах. Они находили себе пропитание, жили в мире насыщались и странствовали. Их речи не были цветисты, их поступки не были порочны. Разве мог кто-нибудь тогда отнять у народа его богатства? Разве можно было тогда бесчинствовать, расставляя капканы и ловушки? Когда эта эпоха пришла в упадок, появились знания и мудрость, использующие искусные уловки. Дао-Путь и Благо-Дэ оказались отброшены прочь. Почтение и презрение обрели свой порядок. Живущие в изобилии и роскоши стали возвышаться еще больше, и неимущие потеряли и последнюю выгоду свою – такова сущность «ритуала» конфуцианцев».

Вот вам уже анархизм в самом чистом виде, такой милый и трогательный. Особенно про единорогов и фениксов. Это хороший финал к даосскому анархизму.

Эллада. Софисты; стоики; Эпикур и; особенно; киники

А теперь из Востока, из Азии – на Запад. Та же эпоха, что и даосы, тот же VI–V-IV века до нашей эры («осевое время», по Карлу Ясперсу), но только не Поднебесная, а Эллада. Другой край необозримой Евразии.

Сегодня я, конечно, не буду рассказывать вам всё про культуру Эллады, и даже всё про философию Греции, а только про анархизм. Я снова напомню вам мою любимую фразу из Чехова: «В Греции всё есть». Да, есть Платон – прапрадедушка авторитарного коммунизма и тоталитаризма и феминизма; есть Аристотель – прапрадедушка либерализма. Есть общие нормативные взгляды греков о том, что человек – это только грек, мужчина, свободный гражданин полиса. А все не греки, женщины, рабы – не люди, не имеют прав. Этот преобладающий взгляд представил, оформил и научно обосновал Аристотель очень ярко.

Но есть в Элладе и иная точка зрения, пусть и маргинальная. Есть и философия униженных и оскорбленных, есть позиция отстаивания равенства, свободы, безвластия, антиэксплуатации. И вот как я построю эту часть лекции… Я сначала кратко, по два слова, расскажу о разных мыслителях и направлениях, у которых можно найти какие-то протоанархистские идеи. А потом специально сосредоточусь и немного поговорю о киниках, – самых ярких и самых последовательных теоретиках и практиках в этом смысле.

Если говорить о протоанархистах, то тут много кого можно назвать. И первый, кто приходит в голову – это софисты. Опять же, я сейчас не буду читать подробную лекцию о том, кто такие софисты, что такое софистика.

Софисты – это конец V – первая половина IV века до нашей эры, примерно сто лет. Софист – это профессия, вообще говоря, учителя философии, учителя риторики, учителя всяких наук. Люди, которые ездят из города в город и учат всех хорошо говорить, каким-то основам знания и т. д. И это одновременно философское учение, очень пёстрое и разнообразное. Софисты все разные: есть великие и ничтожные, умные и глупые. Есть агностики и есть атеисты; есть демократы и есть тираны. Но есть кое-что у них общее. И общая у них, в частности, критика традиций: критика старых богов, старых устоев, старой морали, старой религии, мысль о всеобщей относительности, и знаменитая протагоровская идея о том, что «человек – мера всех вещей». Это то, что их всех роднит: в центре мира – человек, человек, а не космос; долой старые традиции, даёшь сомнение в богах, доходящее даже до прямого атеизма; сомнение в старых моральных устоях.

Но есть некоторые софисты, которые прямо-таки совсем близки к анархизму. И надо о них сказать. Прежде всего, это три имени: Гиппий Элидский, Антифонт Афинский (из поколения старших софистов) и такой поздний, младший софист как Алкидамант. Это софисты, которые последовательно развивали следующие протоанархические идеи. Прежде всего, это мысль о том, что противопоставляется Фюзис и Номос, т. е. фюзис – это природа, миропорядок, устройство космоса. А есть номос – это закон, цивилизация, то, что искусственно. При этом высшим арбитром перед лицом традиции объявляется Природа. То есть Фюзис противопоставляется Номосу, естественное – искусственному, людские институты и установления – природе.

Раньше все греки думали, что верить в богов и следовать закону так же естественно, как есть и пить. А софисты говорят (Гиппий первым это сказал), что есть то, что по природе, а есть то, что по закону. Есть то, что естественно, а есть то, что искусственно. Не есть, не пить мы не можем, а вот следовать законам, верить в богов, рабство и государство – это всё искусственно и вовсе не обязательно.

Отсюда, как вы понимаете, конечно, следуют очень разные выводы. Некоторые софисты делали отнюдь не анархические выводы из этого тезиса, общего для всех софистов. Некоторые софисты говорили, что раз всё условно, всё относительно (для софистов характерен релятивизм и всеобщая относительность), то надо лишь стремится к своей выгоде и давить слабых. Некоторые софисты делали выводы в духе признания тирании. То есть, раз всё относительно, значит, закон устанавливает и правит сильный. И был, например, такой софист – Калликл, которого мы видим у Платона в диалоге «Горгий». Его часто называют таким условным «ницшеанцем» за две тысячи лет до Ницше. И вот Калликл доказывал, довольно убедительно, замечу, что закон установлен слабыми людьми, чтобы держать сильных людей в узде. Если ты слабый – трепещи и подчиняйся. Если сильный – встань над законом, как Раскольников, каким его упрощённо обычно представляют на уроках литературы. Две категории людей, живущих вне закона – преступники и правители. Вот если ты силен, ты можешь стать тем или другим или и тем и другим сразу. Если ты слаб – пресмыкайся. Это, конечно, не анархизм, это просто одна возможность интерпретировать условность закона и относительность цивилизации. Или, например, был такой тиран-софист Критий, который полагал, что все законы, всю цивилизацию придумали правители-тираны прошлого, богов нет. А что такое боги? Это хорошая выдумка для манипулирования людьми, когда они наедине с собой и их никто не видит. Пусть они думают, что за ними следят боги. Это хороший способ управлять. Или софист Фрасимах, утверждавший в споре с Сократом, что «справедливость есть то, что пригодно сильнейшему». Так, за две тысячи лет до Маркса, Фрасимах заговорил о том, что власть имущие навязывают свою систему координат всем людям, объявляют свою частную оптику универсальной (Маркс, как вы знаете, назовёт это «идеологией» или «ложным, отчуждённым сознанием»). Это, как вы понимаете, отнюдь не анархизм, а нечто противоположное, но это тоже софистика. А вот самый известный софист Протагор Абдерский был убеждённым сторонником демократии и другом Перикла.

Но мы сейчас говорим не о них, а о тех софистах, которые делали выводы совершенно иного рода из идеи о противопоставлении закона и природы. Гиппий Элидский говорит: «Все люди – братья: эллины, варвары, свободные, рабы, богатые, бедные». То есть возникает подрыв базовой установки эллинской культуры о том, что люди – только эллины, а не варвары, только свободные, а не рабы, только мужчины, а не женщины. То есть, по природе люди равны. По природе все – братья и сестры. А по закону, по установлению – это всё искусственное. То же повторяет и софист Алкидамант.

Дальше всех идет Антифонт Афинский. Мы о нём знаем немного. Всего сто лет назад в Египте нашли рукопись его книги, из которой можно понять некоторые его мысли. Антифонт шёл ещё дальше, чем Гиппий. Он развивал эти мысли о том, что природа противоположна закону. И он говорил: вот смотрите, закон природы вы не можете нарушить, вы не можете не есть, не пить, а законы государства, законы цивилизации, держат нас в оковах, и их можно нарушить, и ничего нам не будет. И вот цитата из Антифонта: «Что же касается полезных вещей, то те из них, которые установлены в качестве полезных законов суть оковы для человеческой природы. Те же, которые определены природой, приносят человеку свободу». Жить по природе – полезно и правильно, жить по государственному закону – неправильно. Антифонт говорил, когда ты на людях, то должен для вида следовать законам государства; а когда ты наедине с собой – ты можешь их нарушать. То есть опять, государство – зло, оно искусственное, его не нужно. Но Антифонт шёл и ещё дальше. Он тоже говорил о том, что все люди равны, и рабство неправильно, и варвары такие же, как мы – греки. И он так далеко пошёл по этому пути, что освободил своих рабов и женился на своей рабыне! После чего его, конечно, признали сумасшедшим и лишили прав гражданина.

Антифонт совершил в высшей мере революционный, анархический поступок. Он не только говорил о равенстве людей; он освободил рабов и женился на рабыне, и за это был признан сумасшедшим, прямо как Чацкий в «Горе от ума», и он был лишён гражданских прав. Это был совершенно революционный поступок для эллина, для эллинской ментальности. Потому что типично для эллинов – это, как Аристотель, доказывать, что женщина – не человек, рабы – не люди, варвары – не люди. А Антифонт утверждал противоположное. И Алкидамант резко нападал на рабство. Он тоже говорил, что бог создал всех людей свободными, и никто не создан рабом.

Что это – анархизм или протоанархизм? Протоанархизм. Конечно, тут нужно иметь в виду, что мы мало что знаем о софистах. Софисты были разные. Но несомненно, что эти идеи равенства, идеи противопоставления цивилизации, законов и – естественности, природы… идеи о том, что не должно быть перегородок между рабами и свободными, между варварами и эллинами. Что государство – это искусственно и излишне. Что законы государства навязаны. Это, конечно, идеи вполне анархические. Но повторю, мы очень мало знаем о софистах, и в основном от их идейных противников – Платона, Аристотеля, а от самих софистов дошли – лишь кусочки и фрагменты их сочинений. Но кто из вас захочет подробнее узнать – вот есть такая книжка Лурье об Антифонте.

Помимо софистов, я скажу ещё о двух группах философов. Определённые анархистские идеи мы можем найти у Эпикура. Эпикур ещё дальше от анархизма, чем софисты, но элементы протоанархических идей и у него отчётливо видны. Я сейчас не буду вам излагать учение эпикурейства и философию самого Эпикура, а просто обращу внимание на две-три его мысли, которые вполне вносят вклад в протоанархическую мысль.

Во-первых, Эпикур – первый, кто философски обосновал идею свободы воли, свободы человека, свободы на онтологическом уровне. Он был атомистом и вслед за Демокритом считал, что всё из состоит атомов. Но, если Демокрит был детерминистом, считал, что атомы подчиняются необходимости, и всё свершается по жесточайшей необходимости, то Эпикур хотел освободить человека от страха перед судьбой, и – Эпикур ввёл в философию свободу на уровне атомов. Он сказал, что атомы самопроизвольно отклоняются, атомы спонтанны, атомы обладают свободной волей, не подчиняясь никаким законам и детерминизмам. А так как душа наша состоит из атомов, то, значит, и мы все свободны! Нет никакой судьбы, никакой фатальной необходимости (которой поклонялись и эллины, называя это Роком, и поклоняемся мы, именуя это «законами природы»), а каждый человек – сам кузнец своего счастья. То есть он начинает с онтологии, от бытийного уровня, и вплоть до этики провозглашает фундаментальную идею: нет судьбы, нет детерминированности, нет суровой необходимости. Даже атомы самопроизвольны и свободны, а человек тоже из атомов, поэтому он тоже свободен.

Проблема спонтанности (как вы уже заметили на примере даосов и ещё не раз убедитесь – вплоть до крупнейшего современного учёного и мыслителя анархиста-мистика Василия Налимова, главная книга которого так и называется, в бергсоновском духе, – «Спонтанность сознания») для анархизма вообще центральная, это у даосов уже вполне чувствуется. И Эпикур это тоже высказывает, обосновывая идею свободы. Нет детерминированности, судьба не стоит над человеком, он сам кузнец счастья своего. Это раз.

Второй отчётливо анархический элемент у Эпикура: он отрицает онтологический примат государства над человеком — это очень важно. Дело в том, что для классической эллинской мысли – Платона, Аристотеля – человек – производное от полиса. Человек всецело редуцирован к гражданину. Есть свобода гражданина (свобода участвовать в управлении полисом), но нет идеи свободной автономной личности. Аристотель дал классическое определение человека. Zoon politikon – человек – полисное животное. Нет человека вне полиса и без полиса. Платон сравнивает человека с клеточкой в организме полиса. У нас это вызывает ощущение, что это тоталитаризм, но для Платона, для Аристотеля, для эллинских классиков, человек – никто вне полиса, полис первичен, человек вторичен. Полис – целое, человек – часть.

А вот Эпикур высказывает и обосновывает прямо противоположную мысль (которая, начиная с Гоббса и Локка, ляжет в основу всей новоевропейской политической философии). Не зря он обращается к атомам. Слово «атом», как известно, буквально значит «неделимый». Интересно, что если перевести слово «атом» (неделимый) на латынь, то – какое слово мы получим, догадайтесь-ка? Слово «индивид»! Здесь – исток аксиологии, антропологии, этики и политической философии эпикурейства.

И Эпикур говорит: так же, как нет в реальности никаких вещей, а есть только атомы и пустота, так же есть действительно только люди, а государство, общество – его реально нет, оно вторично, производно, эфемерно. И так же как вещи – лишь временные и условные сцепления вечных и бытийных атомов, так и общество и полис – только вторичные и неподлинные, временные и преходящие конгломераты подлинно бытийных людей-индивидов. Он идёт от человека к обществу, полису, государству. То есть отрицает онтологическую реальность, первичность, подлинность за государством и за полисом. Он говорит, что атомы образуют вещи, и вещи, строго говоря, не существуют; вещь – это просто скопление атомов. Атомы разбежались, и вещь исчезла. Так же и государство, это что-то вторичное, эфемерное, производное. Государство временно, преходяще, неподлинно, производно, как вещь, а вот реален-то единичный и неповторимый человек! То есть ход его мысли прямо противоположен мысли платоновско-аристотелевской, доминировавшей в Элладе.

Третья важнейшая мысль Эпикура, такая протоанархическая – это принципиальная антиполитичностъ. Я уже говорил, что анархизм даже не аполитичен, а воинственно антиполитичен, выступая за схлопывание сферы политики (властных отношений), за то, чтобы отменить власть и передать людям их жизнь в их руки. Вот Эпикур не хочет отменить государство; он хочет от него уйти. Одна из форм сопротивления государству, кстати, очень характерная для России. Я вам как историк скажу, что главная форма сопротивления общества и человека государству в России на протяжении последних пяти веков – это не восстания и не бунты, а бегство. Вот в XVII веке, например, русские люди разбегались от крепостного права, поэтому за пятьдесят лет добежали до Охотского моря, например. Так вот, Эпикур именно это и предлагает. Он выдвигает лозунг: «проживи незаметно!», то есть не лезь в политику, все равно ничего не получится. Там бюрократы, там императоры, там войны, забейся в щель. Да, это не идеал полисного гражданского активизма, как у Платона, где, прежде всего и исключительно: «ты – гражданин». Это идея радикального эскапизма, принципиального ухода индивида из политики. Это стратегия выживания свободного автономного индивида, стратегия бегства, стратегия спасения и самосохранения личности в эпоху потрясений и катастроф эллинизма. Проживи незаметно. Переводя на язык современности и говоря словами Бродского: «Если выпало в Империи родиться, лучше жить в глухой провинции, у моря».

И четвёртая идея Эпикура, которая дополняет третью – это то, что он последовательно противопоставляет идеям гражданственности, политичности и полиса. Что должно заменить человеку рухнувший полис, собрания на агоре, участи в политической жизни? Какая форма социальности и активности предагается Эпикуром как замещение, альтернатива, компенсация для индивида? Это тоже зародыш анархизма: кружок друзей, личные связи. В противовес гражданскому коллективу полису, сообществу активных граждан, Эпикур говорит: я в своём Саду живу, у меня друзья, друзья меня поймут, поддержат, материально, морально, со мной всё разделят – и мысли мои, и радости, и печали. Не идея какой-то вертикали власти, в которой ты участвуешь, соучаствуешь, а идея вот таких низовых, дружеских компаний. Штирнер бы сказал, что это хороший пример союза эгоистов. А величайший польский анархист конца XIX века Эдвард Абрамовский видел будущее анархическое сообщество как «республику друзей». Но за двадцать два века до того эти идеи, задолго до Штирнера или Абрамовского, развивал и успешно практиковал Эпикур.

Не интеграция в полис, в государство, империю, не редукция человека к гражданину (тем более, в эпоху распада полисов и создания огромных военно-чиновничьих монстров), а уход от государства и создание дружеских первичных союзов взаимопомощи. От человека к человеку. Друг услышит, друг поймёт, друг поддержит.

Ещё раз повторюсь: было бы слишком – сказать, что Эпикур – анархист. Он не строит альтернативное политическое учение – как разрушить, как изменить существующий социум, как построить общественный идеал на началах свободы, безвластия и солидарности – вовсе нет. Но эти идеи обоснования онтологии свободы, свободы на уровне атома, на уровне человека, отрицание детерминизма, идея спонтанности, эта его идея первичности человека по отношению к государству и эфемерности государства, идея ухода человека от политики, идея дружеской компании – несомненно, во всём этом есть что-то анархическое.

И последнее, о чём и о ком я скажу перед киниками. Я нарушу хронологическую последовательность и скажу о той великой философской школе, которая вышла из киников и многое у них взяла. Но если киники – это самые анархистские анархисты, наши прямые предшественики в античном мире, как вы сейчас увидите, то те, кто из них вышел, уже не такие крайние анархисты. Это стоики. Великая философии эпохи эллинизма и Рима.

С ними вот такая проблема, со стоиками. Проблема отсутствия источников. Стоики вышли из киников. Отец стоицизма – Зенон Китионский – был учеником Кратета Фиванского и очень многое у киников взял, а через киников – у Сократа. Но дело в том, что от ранних стоиков ничего не дошло. Были стоики греческие IV–II веков до н. э., но всё, что мы знаем о стоиках – это какие-то поздние авторы, в основном, уже римские стоики. А римские стоики уж совсем не анархисты. Я уже сказал, что тем, кому интересна тема анархизма в стоицизме, я рекомендую вам такое имя – Столяров А. А. – крупнейший специалист по стоицизму, автор огромной монографии «Стоя и стоицизм». И вот он издал на русском языке «Фрагменты ранних стоиков». И тут есть маленькие кусочки из сочинений Зенона, основателя стоической школы, в том числе о государстве.

У Кропоткина, кстати, есть маленькая статья «Анархизм», написанная им для «Британской Энциклопедии». Он начинает историю анархизма не с кого-нибудь, а именно с Зенона-стоика. О Зеноне мы знаем очень мало, о его взглядах на государство – ещё меньше. Тут всё очень шатко, дошли полтора фрагмента, грубо говоря. Так что, говоря о раннем и среднем стоицизме, мы гадаем на кофейной гуще, строим предположения.

Но всё-таки, что мы можем сказать о стоиках как о протоанархистах? Повторяю, извиняюсь, что я нарушаю хронологию, потому что стоики вышли из киников, а о киниках надо рассказать подробнее. Дело в том, что, во-первых, известно, что Зенон написал книгу о государстве, где он спорит во всём с платоновским проектом, и ругает он его совершенно с анархических позиций за регламентацию, за тотальную власть государства над человеком. То есть это такой «анархический» ответ, ответ анархиста Зенона государственному коммунисту Платону. Но беда в том, что мы почти ничего не знаем о его критике и почти ничего не дошло из этого трактата.

Мы знаем, что стоицизм проповедует, с одной стороны, индивидуализм, а с другой стороны, идею солидарности и дружелюбия людей. И вслед за киниками стоики выдвигают идею космополитизма. То есть идею того, что все люди и все боги равны и образуют такое единое мировое сообщество, семью всех людей и богов. Cosmopolis. То есть это идея отрицания каких-либо расовых перегородок, национальных, государственных, социальных. Стоицизм критикует рабство с моральных позиций. Никто не раб, все люди в принципе равны. Идея космополитизма, идея критики рабства. Все равны по природе. Вообще, стоицизм, вслед тоже за кинизмом, говорит о том, что его главный призыв: жить по природе. Природа – это Бог, Логос. И жить по природе значит жить по богу, по добродетели, по морали, по разуму.

И да, я ещё на секундочку хочу остановиться на Зеноне и его критике Платона. Плутарх пишет: «Да и во многом удивительное учение о государстве Зенона, основателя стоической школы, сводится лишь к одному: чтобы мы жили не по городам, не по демам (демы – это административные единицы), отделённые друг от друга различными установлениями, но считали бы всех людей соотечественниками и согражданами, чтобы у нас был единый жизненный порядок, каку стада, пасущегося на общем пастбище. Но Зенон написал это, словно запечатлев мечту или образ совершенного философского благозакония».

Известно, что Зенон отрицал собственность и деньги, отрицал моногамную семью, отрицал суды и государственную регламентацию, но высказывал идею равенства людей и мирового полиса, Космополиса, в котором все равны: и люди, и боги, и рабы, и варвары.

Всё это очень отрывочно. Повторяю, мы всё это реконструируем по отдельным обрывочкам и намёкам. И важнейшая идея стоицизма, помимо идей космополитизма, равенства, критики Платона, – это идея естественного права. То есть природный закон есть проявление Божественного Закона, и он есть мораль. Из идеи естественного права можно сделать два вывода. Первый вывод, который делали первые стоики – Зенон и другие, – естественное право противоположно государству. Не нужно власти, не нужно судов, не нужно собственности, нет моногамной семьи, нет тотальной регламентации в духе Платона. То есть анархические выводы из идеи естественного права, в духе того, что потом Кропоткин скажет: мораль должна заменить государственное право. Общество должно заменить государство.

А можно сделать и иной вывод. Можно не противопоставлять естественное право государству, а выводить государственное право из естественного. И вот это сделают поздние стоики, римские, которые сохранят какие-то идеи стоицизма – космополитизм, критику рабства, пафос внутренней личной свободы – но которые уже отнюдь не будут анархистами. И римское право, как известно, родилось из стоицизма. То есть, повторю, право человеческое как проявление Божественного Логоса. Это второй путь, по которому пойдёт уже римский стоицизм, поздний, который до нас дошёл лучше. (Сохранились сочинения Сенеки, Марка Аврелия и записанные учениками беседы Эпиктета.) Повторюсь, стоицизм потенциально содержит в себе два этих пути. По первому пути шли основатели, Зенон, в частности: противопоставление права природного праву государственному, жизнь по природе, жизнь против государства. Государство не нужно, оно искусственно и насильственно, Платон всё это зря написал, не нужно нам ни судов, ни государственного освящения семьи, ни рабства, ни собственности. Должна быть солидарность, равенство, дружелюбие. А поздние римские стоики, они скажут – да, конечно, космополитизм, да, рабство, конечно, не очень хорошо, но законы людские есть проявление Божественного Закона. Закон земной, государственный – это проявление Божественного Логоса.

В общем, как вы видите, со стоиками всё непонятно. Сочинения ранних стоики не дошли, хотя они, скорее всего, были очень близки к анархизму (и к кинизму, соответственно). А поздние дошли, но они были далеки от анархизма.

Если у вас ещё остались силы и терпение, то имейте в виду: у нас остался на сегодня ещё один большой и очень интересный участок нашего разговора – кинизм. Киников я очень люблю, почти также, как даосов. Могу говорить о них долго. Но я не буду говорить долго, чтобы вас совсем не вывести из себя и не утомить, и не превысить размеры нашей полуторачасовой лекции (не больше, чем вдвое). Кто захочет узнать больше – читайте «Антологию кинизма».

Кинизм – это философия угнетённых. Я не марксист совершенно. Марксисты очень любят всё на свете выводить из социологии, из классов, из социальной природы. Обычно это убого и неплодотворно. Например, назвав Платона «рабовладельческим философом», мы почти ничего не узнаем собственно о мысли Платона и лишь бесконечно удалимся от её несравненой глубины и утончённого содержания. Но вот с кинизмом это как раз уместно.

Напомню вам очевидное, но часто забываемое: вся великая и прекрасная античная культура, которой мы так справедливо любуемся, восхищаемся и вдохновляемся, построена немногими и для немногих: рабовладельцами, свободными, мужчинами, гражданами. Платон, Аристотель, – вечная философия, великая философия, грандиозная и волнующая философия! Но есть же огромное количество униженных, оскоблённых и угнетенных. Тех, на чьих костях строятся эти прекрасные «пирамиды Хеопса». Есть бедняки, есть женщины, есть неполноправные граждане (метеки, периэки), есть рабы. И вот кинизм – это философия протеста, это философия отторгнутых, исключённых, как бы сказал сегодня Мишель Фуко. Тех, кто не считается за людей. И понятно что, поскольку это философия протеста, эта философия решительно антицивилизационная, она очень примитивизирующая, упрощающая, направленная против всех аристократических изысков и утончённостей.

У киников два идейных источника. Первый очевиден, второй неочевиден. Тот, который очевиден, это – Сократ. Киники считали себя учениками Сократа и, собственно, были ими. Кинизм, как вы знаете, самая большая из «малых сократических школ». Основатель кинизма – Антисфен Афинский – ученик Сократа. И киники взяли основные идеи у Сократа, но довели их до конца. Платон – самый великий ученик Сократа, – постоянно спорил с киниками и подвергался нападкам с их стороны, называл Диогена Синопского – самого известного киника – «спятившим Сократом», Сократом, который дошёл до ручки, до, как тогда говорили, «Геркулесовых Столбов».

И в самом деле, давайте вспомним некоторые идеи Сократа и посмотрим, как их развили киники.

Сократ был беден. Всем известно: он ходил босиком и не нуждался ни в чём. И я очень люблю эту историю, когда он шёл через рынок и сказал: «О сколько же товаров, без которых я могу обойтись!» То есть отстранение человека от всего лишнего. Концентрация на главном и подлинном (на Дао, сказали бы даосы, если бы были знакомы с Сократом). Киники довели это до конца и сказали: философ должен быть нищим, ничем не владеть.

Сократ принципиально ничего не писал. Киники тоже мало писали. Они кое-что писали, у них был особый жанр – диатрибы, но вообще они философствовали поступками. Философия как набор поступков. Похоже на Сократа.

Сократ был ироничен. Его ирония очищала собеседника от самодовольства, носила мучительный, но катарсический характер, освобождая человека от корки навязанных ему мнений. Киники сделали своим орудием эпатаж, они стремились шокировать публику, тиранов и правителей. Бедность Сократа они сделали программным положением. Его иронию они превратили в эпатаж. Его отказ от записи они превратили в философию поступка.

И самое главное: Сократ говорил, что надо всё время думать о душе, о добродетели, а без этого человек – не человек. Киники взяли эту идею как главную. То есть человек, который свободен, добродетелен – с ним ничего плохого случиться не может. Философия должна быть практической. В этом смысле они противоположны Платону, который, вдохновлённый Сократом, построил великую всеобъемлющую философию. Философия киников в высшей степени практична и вся направлена на заботу о душе, на достижение независимости, на упражнение в добродетели. Их сократический исток очевиден.

Но есть у киников и другой источник. Антисфен, прежде чем стать учеником Сократа, думал стать учеником софиста Горгия. И для меня очевидно, что не в меньшей степени киники могут считаться продолжателями софистов, оппонентов Сократа, тех, с кем Сократ вёл неутомимую и беспощадную борьбу. И вот у софистов они взяли ту мысль, о которой я только что сказал – противопоставление Фюсиса и Номоса, Природы и Закона. Это софистическая идея, и она в кинизме расцвела, аннигилируя Номос в пользу Фюзиса.

Ещё в одном отношении киники – вполне анархисты. «Анархизм» и «анархист» – эти слова изначально были ругательством. Тысячи лет правители ругали и пугали кого-то «анархистами». Тысячи лет слово «анархист» было бранным. И вот нашёлся отважный и дерзкий человек, Пьер-Жозеф Прудон, который в 1840 году сказал: «Да, я анархист. Это не ругательство. Это моё название». Вот с кинизмом такая же история. Слово «киник» было бранным. Я люблю коллекционировать такие истории, когда ругательство становится самоназванием. Если вы немного знаете историю, то вам знакомо слово «гёзы» – это «разбойники». Так испанцы в шестнадцатом веке бранили повстанцев в Нидерландах. Помните Тиля Уленшпигеля? И они сказали: «Да, мы гёзы. Это звучит гордо. Мы не разбойники, мы восставшие». Или «сан кюлот» во Французской революции – буквально: «человек без штанов». Так аристократы презрительно звали плебеев. И тогда революционеры гордо взяли себе это ругательство – и тогда слово санкюлот стало звучать гордо, как «патриот, гражданин, революционер, враг аристократов». Вот то же самое с киниками и анархистами. Киник – это ругательство, ставшее самоназванием. Слово «киник» однокоренное со словом, которое все здесь знают – «кинолог». А кто такие кинологи, ну-ка, скажите мне? Правильно: это собаководы. Супо – «собака» по-гречески. Оппоненты дразнили киников скотами, собаками. А киники сказали: «А быть собакой не стыдно. Собака – естественное существо. Она на друзей ласкается, на врагов лает. Она ведет себя природно. Быть природным существом не стыдно. Быть собакой не стыдно». Ругательство «собака» стало самоназванием философской школы. Это забавно!

Чтобы закончить со словом «киник», замечу, что от слова «киник» происходит современное слово «циник». (Оно пришло к нам через римлян, у которых греческое «к» сменилось на «ц», и так Ликей стал Лицеем, Кербер Цербером, а киклопы – циклопами.) Кто такой циник? Человек, который ни во что не верит, который всё отрицает, для него ничего не свято. Человек аморальный и воинствующе безнравственный. А киники верят, но они верят в противоположное тому, во что верят все. Они не отрицают мораль, они ее переворачивают. Почувствуйте разницу! У Нахова есть ряд статей, посвященных теме эволюции понятий «кинизма – цинизма», их функционированию в истории культуры, трасформации и взаимосвязи. Повторяю, циник – человек без убеждений. У киников есть убеждения, но они противоположны господствующим. Кинизм – это философия протеста, философия альтернативы.

Забавно, что отец самого известного киника Диогена Синопского был по легенде фальшивомонетчиком. А вообще интересно, что всё у эллинов символично. И профессии родителей философов имеют символическое значение, причудливо преломляясь в их мысли. У Сократа вот мама была повитухой, и он говорил, что делает её дело, занимается «майевтикой» (акушерством), что тоже принимает роды, только не у женщин, а у мужчин, и не тела, а души. То же самое с Диогеном. Ему Дельфийский Оракул на вопрос «что мне делать?» ответил: «Ты должен продолжать дело своего отца». И Диоген понял его как Сократ – переносно. Он сказал: «Моя задача – перечеканивать монету». Мы чаще всего считаем, что это Ницше придумал «переоценку всеобщих ценностей»; но нет, это выражение, как вы видите, придумал ещё Диоген Синопский! Диоген Синопский первый вводит это выражение – переворачивать ценности, перечеканивать монеты. Не отрицать ценности, а переворачивать их! В этом противоположность античного кинизма и нынешнего цинизма (хотя, вроде бы, слово одно и то же; но, как современные софисты, схоласты и эпикурейцы и похожи и не похожи на тех, кто дал им имена, так же и нынешние циники соотносятся с киниками Эллады).

Отец школы кинизма – это Антисфен Афинский, ученик Сократа. Его ученик – самый известный киник – Диоген из Синопа, ставший классиком и живым олицетворением ценностей кинизма. Это тот, которого все знают, даже маленькие дети, при этом ошибочно думая, что он жил в бочке. На самом деле, не в бочке, а в глиняном кувшине – пифосе. Это не одно и то же. Но бочка Диогена стала уже штампом. Диоген Синопский – самый прославленный киник. Его учеником был другой известный киник – Кратет Фиванский. Среди киников появляется, наверное, первая анархистка в истории: подругой Кратета была Гиппархия. Она была из знатной семьи. Кратет ей сказал: «Не надо со мной идти, я ничего не смогу тебе дать, я беден». Она сказала: «Плевать», бросила семью и стала вести образ жизни киников, философствовать и бросать вызов всем условностям. Вот вам начало анархо-феминизма и анархизма. Говорят, что Эллада – это место, где женщина – «не человек». И вот мы с вами видим философа-киника Гиппархию, подругу Кратета.

Диоген Синопский придумал ещё одно замечательное и важное для анархизма слово, которое все знают. Это слово – «космополитизм» (мы его уже сегодня вскользь упоминали, говоря о стоицизме). Диогена спросили, откуда он родом. И он сказал: «Я – космополит», то есть гражданин мира, гражданин Вселенной. Это последовательный и принципиальный антипатриотизм. Диоген не привязан ни к полису, ни к Элладе; весь мир – его родина, всё человечество – его народ, его братья и сёстры.

Это очень важная анархическая идея. Мы её вскользь упоминали в связи со стоиками и их Космополисом (Мировым городом людей и богов). Идея отрицания границ, перегородок, расовых предрассудков и т. д.

Итак, источники кинизма – софистическая идея противопоставления фюзиса и номоса, природного и цивилизационного, государственных законов и жизни по природе (из чего вытекает принципиальное природное равенство всех людей), а также Сократ с его идеями самопознания, автономии и независимости индивида, философствования поступками и заботы о душе.

Киники философствовали поступками. У них была своя философия, мифология, в которой имелись два любимых героя и один любимый антигерой. Какие два любимых героя? Один, конечно, – Сократ как образец киника. А второй любимый герой кинизма – это Геракл. Почему Геракл, спросите вы? Представьте: простой парень в львиной шкуре, ходит с дубинкой, постоянно превосходит сам себя, упражняется в добродетели и простоте, совершает подвиги, крушит черепа всяким Лернейским гидрам и Немейским львам. Но так же и киник должен быть простым, добродетельным, самосовершенствующимся.

А кто для кинической мифологии антигерой? Вы очень удивитесь. Прометей! Потому что Прометей – это, как известно, культурный герой, который принес Элладе и всему миру огонь, ремесло, искусства. Киники говорят, что не нужно это всё. Люди и без этого могли прекрасно жить! Киники первые, кто на Западе (и одновременно с даосами Востока) выдвигают великую и мудрую идею о возвращении к природе – задолго до Жан-Жака Руссо, Льва Толстого, Генри Дэвида Торо и современных анархо-примитивистов. Потому что цивилизация – это всё ложь, фальшь, лишнее, это искусственность, это власть, это доминирование, иерархия. Смотрите, какой параллелизм. Киники совсем не похожи на даосов. Даосизм мистичен, это великая философия. Кинизм практичен, совершенно не мистичен и примитивен. Но параллель есть. Мотив един. Опять естественное против искусственного. Спонтанность жизни и творческой свободы против насильственной регламентации. Природа против цивилизации.

Все философы эпохи эллинизма (и эпикурейцы, и стоики, и скептики) искали, как человеку быть счастливым, независимым, свободным в мире катастроф, где всем правят тираны и военно-бюрократические империи. И киники давали свой ответ на этот общий вопрос. Высший идеал кинизма – это свобода. А путь к ней какой? Отказаться от всего лишнего, ничем не обладать, ни над кем не властвовать. Долой иерархию, долой государство, долой войну, долой рабство, долой собственность, долой цивилизацию, долой патриархат, долой семью! Кинизм выдает нам весь джентльменский набор для всего последующего анархизма: космополитизм, пацифизм, отрицание границ и войн, коммунизм и феминизм (не платоновский, тоталитарный, а либертарный и эмансипирующий). Они отрицали моногамную семью, собственность, государство, рабство, выступали за равенство мужчин и женщин, свободную любовь. Всё это есть у киников. Другое дело, что они не строили подробных всеобъемлющих социальных проектов. Они эпатировали публику, они показывали людям, как они неправильно живут. И они сами вызывающе жили свободно, выпадая из социальности и культуры, из полисного общества и патриархально-рабовладельческих традиций.

Диоген Синопский совершил множество ярких поступков. Он от всего отказался, не владел домом и богатством, отказался от дома, от семьи, от собственности. У него сначала была чашка, но когда он увидел, что маленький мальчик пьёт воду родника из ладоней, он отказался и от неё. Он пытался есть сырое мясо, но тут он не смог преодолеть цивилизационный барьер, – его стошнило, и он понял, что сырое мясо он есть не сможет; в этом он не похож на собаку.

Он совершал поступки, шокирующие людей. Например, что называется, ходил в туалет прилюдно. Разве можно стесняться чего-то природного и естественного? И надо сказать, что его любили, уважали и всё ему прощали. Однажды он ел на площади. У него спросили, как он может есть публично, на площади. И он сказал, что голодал-то он тоже на площади. В другой раз он выпрашивал милостыню у статуи. Его спросили: «Почему ты просишь милостыню у статуи?». Он ответил: «Приучаю себя к людскому отказу».

Диоген пытался показать людям, что они живут неправильно. Например, известная история: он вышел на улицу Коринфа с зажжённым факелом днём. (Или это был не факел, а свеча или лампа – неважно.) Его спросили «Что ты ищешь днём с огнём?», а он ответил: «Ищу человека!». Мысль такая понятная. В другой раз он был на Олимпийских играх. Его спросили: «много людей было на Олимпийских играх?». И Диоген Синопский ответил: «Народу было много, а людей мало». А в третий раз (история, предупреждаю, неприличная, но с киниками много неприличного связано), Диоген вышел на центральную улицу Коринфа и стал призывно кричать: «Люди-и-и!». Сбежалась толпа. Тогда он стал бить всех палкой и сказал: «Я звал людей, а не дерьмо».

А когда он умер, жители Коринфа поставили ему статую в виде собаки. То есть его уважали. Учителя его учителя – Сократа – не смогли стерпеть и казнили, а ему всё прощали. И тут сразу такая параллель. Кинизм напоминает нам дервишей Востока и юродивых Средневековья. И киников часто сравнивают с современными панками или хиппи, хотя на панков они больше похожи (своей агрессивностью, протестом и духом бесстыдного эпатажа). Иногда их даже называют «античными панками». Вот те культурные контексты, в рамках которых архетипичность кинизма становится яснее; и яснее его анархичность.

В общем, кинизм – такая любопытная сугубо практическая жизненная философия. Теперь от общефилософских идей перейду к некоторым частностям: конкретно, к рабству, государству и армии.

Киники резко осуждали все войны. Однажды Коринф, где жил Диоген, осадили враги. Все суетились, восстанавливали стены, готовили катапульты. Отряды воинов маршировали по улицам. И Диоген тоже стал изображать активную деятельность: достал огромный кувшин, в котором он укрывался от холода, и стал катать туда-сюда, суетливо и торжественно. Мол: «Я тоже готовлюсь к войне, к обороне, как все, участвую в защите родного города».

Вспомним в этой связи и Кратета Фиванского. Александр Македонский разрушил Фивы. И он сказал однажды: «Кратет, я тебя очень уважаю. Хочешь, я ради тебя восстановлю твой родной город?» Любой уважающий себя грек (полисный патриот) сказал бы, что всю жизнь об этом мечтал. А что ответил Кратет Фиванский на это заманчивое предложение Александру Великому? Он сказал примерно так: «Не надо, Александр. Ты его восстановишь, а после придёт ещё какой-нибудь другой Александр и снова разрушит». То есть показал место Александра в истории и цену его кровавых побед. Вот такой антимилитаризм, вот их дерзость. Очень важное античное понятие – парессия. Парессия – это право свободно говорить. Как бы сейчас сказали, «свобода слова», свобода произносить гневные тирады в лицо тиранам и правителям.

Что касается рабства. Киники считали, что все люди равны: и мужчины, и женщины, и эллины, и варвары. У Диогена сначала был раб, а потом раб сбежал от него. У Диогена спросили, почему он не ловит своего раба. И Диоген ответил прекрасно. Он сказал: «Если Диоген не нужен рабу, то и раб не нужен Диогену». Пусть живёт свободно. Вот эта даосская и сократическая способность киников – ничем и никем не обладать, не быть собственниками и рабами, а быть свободными и автономными людьми.

Ещё две истории из бесчисленного числа анекдотов о киниках. Одна – самая известная, вторая – самая любимая. Их можно много рассказывать, но я не буду вас слишком утомлять. Пора двигаться к завершению.

Самая моя любимая история о Диогене Синопском такова. Однажды он плыл куда-то на корабле. И вот его взяли в плен пираты и отвезли на рынок на продажу. Представьте себе ситуацию: что вы куда-то плыли, вас схватили пираты (допустим, сомалийские пираты) и собираются продать в рабство. Что вы будете делать и что будете кричать, будучи выставлены на торги на невольничьем рынке? «Спасите-помогите», да? А что стал кричать Диоген, продаваемый в рабство? Он кричал: «Кто желает купить себе господина?» Нашёлся, как ни удивительно, один чудак, который его купил, – он был из Коринфа, и сделал философа-раба воспитателем своих детей и очень его любил.

Как понять эту фразу? Можно понимать очень по-разному. Я предложу только два варианта. Первый вариант: свободный человек не может никогда быть рабом. Тот, кто хозяин над собой, не сможет оказаться в рабстве. Это очень важная идея, она потом придёт к стоикам с моральной критикой рабства. Рабство – это понятие духовное, а не социальное. Если ты властвуешь над собой, то ты не раб. Если ты раб душой, то ты можёшь быть царем, но всё равно оставаться рабом!

Второй вариант объяснения: мысль здесь более глубокая. То, что мы имеем, имеет нас. То, чем мы обладаем, обладает нами. У каждого, у кого есть машины и дачи, компьютеры и мобильники (а сегодня они есть у многих), думаю, согласятся с Диогеном Синопским. «Кто желает купить себе господина?» Это прямо пересекается с даосизмом и его: «Умеющий ходить не оставляет следов». То есть откажись от любого собственничества, от любой власти, от любого доминирования. Не будь ни рабом, ни господином, ни обладающим, ни обладаемым. Будь собой – свободным, осознанным и самодостаточным, ничем не владеющим и никому не подчиняющимся (в том числе, собственным страстям и вожделениям).

И, конечно, я не могу не рассказать вам историю, которую вы наверняка знаете не хуже меня, потому что она хрестоматийнейшая (как и пресловутая «бочка Диогена»). С другой стороны, она настолько хрестоматийная, что вы меня просто не поймёте, если я её не расскажу. Это, естественно, встреча Диогена с Александром.

Вот, представьте, Александр Македонский, Александр Великий – воплощённая империя, воплощённый милитаризм, воплощённое государство, ученик Аристотеля. И вот, смотрите, Диоген Синопский – нищий старик, который лежит на земле в Коринфе, принимает солнечную ванну у своего огромного кувшина. И вот Александр Македонский, человек, любивший и уважавший философию, решил посетить эту местную достопримечательность – Диогена – и пообщаться с ним. И вот Александр в окружении свиты подъезжает. И что может быть более контрастным: Александр Македонский – воплощённое государство, и Диоген Синопский – первый анархист на Западе?! Александр спешивается и почтительно говорит: «Здравствуй, я царь Александр!» Диоген отвечает ему совсем непочтительно: «А я собака Диоген». Что называется: вот и поговорили! Хорошее начало разговора. Потом Александр говорит: «Что я могу для тебя сделать?» Но что может сделать государство для свободного анархиста? И Диоген отвечает: «Отойди, не загораживай мне солнце». То есть у меня всё уже есть; мир прекрасен; я тут загораю, а ты мне тут своей царской тенью отсвечиваешь, мешаешься и отвлекаешь. Александр не зря был учеником Аристотеля: он не убил дерзкого киника. Он ушёл в задумчивости и даже, по легенде, сказал спутникам: «Если бы я не был Александром, я бы хотел быть Диогеном». (Но предпочел всё-таки остаться Александром.) Замечательный диалог! Диалог государственности, в лице Великого Александра, и одного из первых анархистов в истории – Диогена Синопского. В самом деле, подумайте: что может сделать государство для анархиста? Только исчезнуть. Оно излишне, оно не нужно.

Мне кажется, этого примерно достаточно. Надеюсь, я показал, что как и даосы, так и киники, хотя и прото-, но уже вполне анархисты. Не такие анархисты, которые создают организации или строят огромные утопические проекты, как Платон, который пишет трактат о том, как нам всё в обществе необходимо перестроить на идеальных принципах.

Что это за анархизм (протоанархизм) мы видим у киников? Это древний мир, это индивидуальный протест, это жизненная практика, поучение окружающих и эпатаж.

Потом кинизм просуществует, неуклонно опошляясь и деградируя (как, на свой лад постепенно деградировал и даосизм) несколько столетий, почти полтысячелетия, и выродится в нечто убогое, потеряет высоту своей мысли и встанет на четвереньки. Человеку не дано вернуться обратно в природу, иначе как пародией и посмешищем. Импульс к «возврату в естественное и отказу от культуры», при всей своей понятности и оправданности, противоречивым образом, – сам глубоко человечен, то есть сверхъестественен, экзистенциален и культурен. И потому киник, описанный на закате античного мира, – это уже такой бродяга, который дерётся палкой, кичится нищетой, грубостью и невежеством, ходит с сумой и просит милостыню. (Кстати, поздний кинизм сильно повлиял на раннее христианство и на становление христианского монашества, о чём свидетельствует, например, такой великий и проницательный критик христианства, как Юлиан Отступник.) Над таким поздним, выродившимся и карикатурным кинизмом будет законно смеяться Лукиан – великий сатирик и скептик заката античного мира.

Ну вот, на сегодня это всё. Наша вторая лекция об истории анархизма и первая – о протоанархизме завершена и вы, если у вас ещё остались силы, можете переходить к вопросам.

Вопросы

У даосов была тема, что у природы нет человеколюбия. А анархизм говорит о человеколюбии, или нет? Природа достаточно агрессивна к человеку, и человек по природе тоже довольно агрессивным может быть, правильно?

Опять же, вы говорили, что даосизм лёг в основу восстаний. То есть это тоже проявление анархизма?

На второй вопрос ответить легче, – он короче, а на первый сложнее. Что касается восстания. Я уже сказал, что недеяние не значит бездействие. Это высшая форма активности, а не отказ от активности. И я уже говорил, что идеальный правитель по Чжуан-цзы должен уйти от власти, уничтожить государство и вмешаться, только если кто-то начнёт людей подавлять и угнетать. Известно, что Китай – это очень стабильная система. Это, допустим, возникает в Поднебесной какая-то жуткая деспотическая империя (Тан, Мин, Цинь, Хань…), она тысячу лет существует и становится всё хуже, всё коррумпированней, всё деспотичнее. Давит, давит, давит, грабит народ; потом совсем жуткий кошмар: тираны, бюрократия, неэффективность, разрушение ирригационных систем, вторжение кочевников, гибель миллионов и как реакция общества – восстание и крестьянская война. И Китай – это, по-моему, единственный пример победоносных крестьянских восстаний. Чем они заканчиваются обычно? Тем, что сносят старую империю. Уходит дискредитировавшая себя династия императоров, и победоносный крестьянский вождь… основывает новую династию и новую империю – ещё на тысячу лет, до новой победоносной крестьянской войны. Таковы круги китайской истории последние три-четыре тысячелетия.

…Кстати, забавно, что это обосновывается термином близкого Конфуцию философа-конфуцианца Мэн-цзы, который выдвинул концепцию Небесного Мандата: Небо (Тянь) как высшая божественная инстанция, даёт правителю мандат на правление. А когда мандат исчерпан, когда всё плохо, тогда и правителя надо время от времени свергать и менять. То есть конфуцианство обосновывает как власть, так и её периодическую смену! (В современном Китае европейское слово «революция» так и переводят: «смена Небесного Мандата».) Конфуцианство в этом смысле универсально подходит для Китая.

И в этом смысле крестьянские восстания – это подушка аммортизации. Механизм общественной самозащиты от государства, обратной связи. Когда деспотизм уже перебрал все пределы, то его бьют по зубам, потом приходит из крестьян победивший правитель и сначала ориентируется на это, потом начинается какая-то деградация, и – всё по новому кругу. Так вот, в этом смысле восстания, китайские в том числе, останавливают беспредел власти. А даосы не отрицали действие, в том числе, сопротивление деспотизму, но, как считал Чжуан-цзы, если деспотизм устанавливается над обществом, то нужно вмешаться. И потому многие восстания проходили под даосскими лозунгами и под руководством даосских вождей.

Что касается первого вопроса, он очень интересный. Я говорил а прошлой лекции (вступительной лекции к курсу), что анархизм очень разный. И я говорил, что и по отношению к религии, и по средствам и по целям анархизмов— сотни и тысячи, как и либерализмов, наверное, как и консерватизмов. Интересно, что у моих сегодняшних героев – у киников и у даосов – очень чётко видна эта идея: долой цивилизацию, даёшь природу и естественность. Конечно же, это будет присутствовать у многих анархистов, мыслителей и движений, но далеко не во всех анархизмах, о которых мы будем говорить на следующих пятидесяти пяти лекциях. Будет много анархистов и движений, которые совершенно иначе относятся к прогрессу и цивилизации. То есть анархизм не имеет на этот счет однозначного ответа. И то же самое касательно антропоцентризма. Будут анархисты, мыслители и движения, которые разделяют антропоцентрическую установку и считают, что человек – центр мира, и есть те, кто считает, что это не так.

И отношение к технике, к цивилизации, к соотношению природы и культуры будет очень разное. Но вот, скажем, Кропоткин, очень влиятельный пример мыслителя-анархиста, как раз не согласился бы с вашим тезисом, что природа агрессивна и противостоит человеку. Кропоткин как великий натуралист, пытался оспорить позицию социал-дарвинистов. Социал-дарвинисты говорили, что в природе все друг друга поедают, и выживает сильнейший. Так же и в обществе: побеждает сильнейший, лучший, буржуазия или белые люди. А Кропоткин говорил, что природа нам показывает совсем другое: в природе не столько борьба, сколько кооперация, взаимопомощь. И в обществе аналог этому – солидарность, взаимопомощь. Именно это для него и двигатель и мерило прогресса. Кропоткин на колоссальном материале отстаивал противоположную социал-дарвинизму точку зрения. Он пытался связать учение о природе и из него вывести свой анархизм, анархо-коммунизм, то есть теорию о том, что прогресс в обществе есть продолжение природной эволюции, а в природе эволюционирует то, что способствует кооперации и солидарности. Поэтому в обществе не должно быть отношений власти и иерархии, а должна быть солидарность.

Но оставим Кропоткина. (Речь о нём пойдёт у нас уже скоро, через два десятка лекций.)

Я приведу сразу два крайних примера теоретиков современного анархизма, чтобы вы увидели, что на ваш вопрос нет однозначного ответа.

Есть одна очень сильная парадигма современного анархизма, которая в целом продолжает традиции Нового времени, то есть идеи антропоцентризма, культа науки, переустройства общества на принципах социального прогресса. Например, один из классиков современного анархизма Мюррей Букчин, американский создатель экоанархизма били социальной экологии), продолжает традицию просвещенчества. Он говорит, что: «Я за природу, но природу разрушает капитализм и государство. Надо убрать государство из природы, надо уничтожить капитализм и рынок, и всё будет хорошо. Наука и техника сама по себе не зло».

А есть другая точка зрения, которая в этом смысле тоже имеет много представителей, например, даосов. И она восходит к современности через упомянутого мной ранее Генри Дэвида Торо и Льва Толстого. Есть такое течение в анархизме, оно тоже активное, но не очень многочисленное. Это анархо-примитивисты, главный теоретик – Джон Зерзан, на русском языке есть его книжка «Первобытный человек будущего». Он сам несколько лет назад приезжал в Россию, «на гастроли», так сказать, встречался тут с разными людьми. И я был на одном из его выступлений. Вот у них очень радикально антицивилизационная позиция. То есть да, цивилизация сама по себе зло, человек не должен властвовать над природой, нужно вернуться к временам до неолитической революции. Они издают в Америке журнал «Green Anarchy». То есть это критика технического прогресса, очень простая, резкая, во многом, бесспорная, и очень радикальная.

То есть к чему я это? У анархистов очень разные точки зрения. Есть антропоцентристская, просветительская, в духе модерна, как Букчин, который был вообще за экологию. А есть точка зрения совершенно не антропоцентристская, антицивилизационная, антитехническая – вот вам Джон Зерзан, вот вам анархо-примити-визм. А есть точка зрения Кропоткина, который вообще считает, что природа и общество взаимодействуют друг с другом, и человек – органичная часть природы, а потому нужно просто ориентироваться на природу, чтобы находить вдохновение для этики, морали и общественного устройства.

Среди анархистов Китая или Греции были попытки создать какую-нибудь общину?

Я об этом упомянул в самом начале. Например, античный полис. Он несовершенен, в нём очень много не анархического. Хотя бы мысль о том, что большая часть человечества – это не люди, и потому должны быть рабы, что варвары должны быть рабами, и что женщины – не люди.

То есть что такое полис? Там нет государства, нет общества – они слиты неразрывно. Люди сами там собираются на собрания, они же и всё решают прямой демократией; нет чиновников, они же (все граждане полиса) и воины, они же в ополчении, они же и судьи, они же по очереди исполняют обязанности магистратов полиса. Всё это граждане полиса. Нет отдельного государственного права и морали. Это пример прямой демократии, о чём сейчас говорят многие (например, во многом близкая к анархизму великая мыслительница Ханна Арендт). В этом смысле это очень яркий пример того, как работает анархия, пусть несовершенная.

Я уже приводил пример общества, которое существовало тысячу лет без государства в Средневековье, и, практически, существует так и до сих пор. Это Исландия. Там был принцип всеобщего собрания, там чуть ли не до XX века не было тюрем, практически, не было ни государства, ни армии. Всё решалось тингом – кругом свободных граждан, общим собранием.

Но это тема антропологов. Не случайно многие величайшие антропологи – анархисты, и многие мыслящие анархисты – антропологи. Потому что они находят море примеров в самых разных обществах, архаичных и современных. Допустим, экономика, которая основывается не на рынке, а на даре. Мы сейчас думаем об экономике и хозяйства в категориях рынка и бартера: ты мне, я тебе, даже если нет денег. Я тебе мешок картошки, ты мне – меч. А вот существует много обществ, где с точки зрения современного капитализма – иррациональная логика. Если ты что-то скопил, то ты должен всё раздать, и это будет круто, и ты тогда будешь считаться молодцом. То есть принцип дарения как основа общественной жизни. Совершенно другая психология. Я в самом начале лекции сказал, что это большой минус нашего курса, то, что я мало говорю об антропологии, о массовых социальных процессах и институтах анархических – иначе курс нужно увеличивать в разы, и я не в состоянии буду его прочитать. Понятно, что у нас и так слишком широкий фронт, чтобы за полсотни с чем-то лекций ещё рассказывать про все эти сюжеты.

Лекция вторая

Анархизм в христианстве[2]

Я всех приветствую, здравствуйте. Меня зовут Пётр Владимирович Рябов. Я – историк и философ. Думаю, моё выступление будет не очень большим, поскольку тема его настолько необъятная, что неважно: говорить час, два или три. Всё равно этого будет ничтожно мало: для постановки вопроса и часа с небольшим хватит, а для раскрытия сотен вопросов, которых я буду касаться, не хватит и сотни лекций.

Сначала нужно объяснить, о чём, собственно, пойдёт разговор. С несколькими комментариями и извинениями. Тема лекции заявлена как «Анархизм и христианство». В качестве синонима слова анархизм я буду использовать словосочетание «либертарные идеи», от слова liberty (свобода).

Надо сразу немножко сузить тему. Она будет, конечно, широкой, но не такой широкой, как может показаться, потому что христианство бездонно. Это целый мир: и как религия, и как философия, и как культура. И множество течений. И метафизика, и литургика, и догматика, и мистика, и философия, и социальные практики. И анархизм очень многолик и огромен. Поэтому мы не будем говорить обо всём христианстве, обо всём анархизме. Даже о том, как вообще относятся анархисты к христианам, а христиане к анархистам. Понятно, что официальная христианская церковь во все времена плохо относилась к анархистам. И также очевидно, что довольно значительная часть анархистов, может быть, большая или большая часть либо индифферентна к религии, либо вообще атеистична и плохо относится к официальной церкви. Вот обо всём этом, слишком очевидном, я говорить не буду.

Я буду говорить о теме куда более узкой. Об определённом срезе, определённом течении, определённой интерпретации христианства, которая тем не менее всегда присутствовала – и задолго до того, как появилось слово «анархизм». О том, как можно анархически интерпретировать христианство, о том, как можно найти анархистскую струю в христианской мысли. О либертарном прочтении христианства, скажем так. Наверное, для многих современников, для многих из нас, христианство обычно ассоциируется с официальной церковью, с иерархами, со средневековьем, с чем-то таким консервативным, чтобы не сказать «реакционным», с властью, со всякими «духовными скрепами», инквизицией, крестовыми походами, мракобесием и т. д. Но, разумеется, это не совсем так, потому что всегда в христианстве было и нечто совсем противоположное. Со времён самого основателя этой религии – Христа. (Кем бы он ни был: богочеловеком или просто человеком.) Бунтарство, эмансипация, революционность, оппонирование существующему порядку. И в этом смысле эта традиция тоже проходит через всю историю христианства. Вот именно об этой традиции в её радикальных анархистских версиях и их интерпретациях я и поговорю.

Я буду называть, конечно, огромное количество разных имён, течений, движений, мыслителей. О ком-то скажу два слова, о ком-то – совсем немного. Думаю, я примерно объяснил, о чём пойдёт сегодня у нас с вами речь. Ещё несколько ремарок.

Я совсем не богослов и не религиовед, и поэтому, конечно же, не буду выносить суждений о христианских догматах, литургии, мистическом опыте, таинствах, культе и т. д. Во всём этом я не очень компетентен. И тем более я не буду давать каких-то окончательных оценок, говорить: «как правильно». Просто постараюсь зафиксировать некоторые вещи. Я занимаюсь именно историей анархизма, анархистской мысли, анархистских движений (поэтому должен заранее оговорить это). Я говорю не как религиовед, богослов, ортодокс, человек, который знает постановления всех церковных Соборов, всю традицию церковного предания и писания. Ни в коем случае! Наша лекция будет очень обзорной и, в этом смысле, ликбезовской. И я буду затрагивать самые разные срезы и аспекты, в частности, христианства. При этом мне бы не хотелось говорить только о социальной философии или практике, поскольку и христианство не сводится, конечно, к этому. В нём есть какая-то глубина, метафизика, нечто, выходящее за рамки только социальных проекций. Но и анархизм, на мой взгляд, тоже – отнюдь не только социальное учение и социальная практика. В моей речи будет очень много чего упоминаться, и в этом смысле лекция будет междисциплинарной, затрагивающей и богословские, и метафизические, и философские, и этические, и социальные, и исторические, и культурологические вопросы. И, ещё раз повторю, завершая это вступление: в часовой или полуторачасовой речи совершенно невозможно охватить две тысячи лет, огромное количество имён и мыслителей. Я только постараюсь что-то обозначить, назвать, моя цель – поставить проблему, как-то наметить, сформулировать её, дать некие яркие точки реперные. Вот, собственно говоря, что я хочу сделать.

Как обычно всегда бывает на всех лекциях, стоит начать с какой-то литературы. Я принёс вам некоторое количество книг, конечно, далеко не так много, как нужно было бы. Какие-то я назову из не принесённых. Но дабы не превращать популярную лекцию в сплошную библиографию и, в то же время, познакомить вас с разного рода литературой, с которой вы можете потом самостоятельно работать, я хочу в начале, всё-таки, уделить этому несколько минут. Книжки можно будет в конце лекции посмотреть и полистать, как обычно. Вот кое-что по данной теме.

Первая книга, выпущенная, между прочим, Христианской Гуманитарной Академией Санкт-Петербурга в серии «PRO ЕТ CONTRA» – вот такой здоровенный том, который называется «Анархизм: pro et contra» (Петербург, 2015 г.). Здесь очень много материалов; два больших раздела посвящены христианскому анархизму. С одной стороны, «толстовцам», самомУ Толстому и его последователям. С другой стороны, мистическому анархизму начала XX в., Чулкову и другим. В общем, довольно много текстов, представляющих традиции именно христианского анархизма в России. Такая могучая хрестоматия, антология. Конечно, не только по сегодняшней теме, но и по ней несколько сотен страниц, несомненно, есть.

Сразу уделю некоторое место в нашем разговоре различным течениям, сектам, ересям русского Средневековья и Нового времени, как-то связанным с анархизмом. Я хочу назвать две книжки, которые я не принёс, потому что у меня их нет, и потом четыре, которые принёс, на эту тему. Именно связанных с русским религиозным народным анархизмом. Во-первых, такой автор – Клибанов А.И. (я не принёс две его книги, читал в библиотеке, у меня их нет). Клибанов А.И.: одна книжка называется «Реформационные движения в России в XIV – первой половине XVI в.» (Москва, 1960 г.). Вторая его книга, более фундаментальная, называется «Народная социальная утопия в России: период феодализма» (Москва, 1977 г.).

И три книги, связанные с философской мыслью, о которой я сегодня тоже заговорю, средневековой: о первых анархистах XVI в. Вот такая неплохая книжка – Громов М.Н., Козлов Н.С. «Русская философская мысль X–XVII вв.» (Москва, 1990 г.). Вторая значительно похуже, но тоже кое-что здесь есть. Автор – известный специалист по Древней Руси, из Питера, Замалеев А.Ф. «Философская мысль в средневековой Руси» (Ленинград, 1987 г.). И вот очень ценная книжка, из которой я много почерпнул о Феодосии Косом, о ком буду сегодня говорить. Золотухина Н.М. «Развитие русской средневековой политико-правовой мысли» (Москва, 1985 г.).

И завершая тему с Россией. Есть такой сборник, он не переиздавался, но его можно найти в любой большой библиотеке. Этот сборник, подводящий итоги истории русского анархизма начала XX в., был издан к пятидесятилетию со дня смерти Бакунина. Называется он так: «Михаилу

Бакунину. 1876–1926. Очерки истории анархического движения в России» (Москва, 1926 г.), под редакцией Борового. Первая статья «Анархические устремления в русском сектантстве» – очень мощная. Инициалы автора – П.А. (видимо, решил скрыться за этими двумя буковками). Есть могучая книжка (наверное, известная всем или большинству из присутствующих) одного из титанов социалистической мысли – Карла Каутского. И у него есть такая глыба, которая называется «История социализма. Предтечи новейшего социализма». Понятно, что он – социал-демократ, но это очень добротный труд. Недавно его переиздали (Москва, 2013 г.). Здесь огромные разделы о раннем христианстве, о Реформации, о средневековых различных социалистических и анархических ересях. В общем очень сильный материал. Конечно, столетней давности, конечно, пропущенный через догматическую и весьма деформирующую оптику марксистскую призму, но тем не менее, как материал, очень богатый.

И, отдельно, по поводу XVII века Англии, ведь английская революция XVII в. во многом была революцией религиозной, и там был очень сильный анархический момент. Есть очень хорошая книга на русском языке: автор Татьяна Павлова, называется «Народная утопия в Англии XVII века» (Москва, 1998 г.), тут как раз такие крайние анархические течения: диггеры и другие, ещё более радикальные. Очень хорошая книжка, очень полезная на эту тему. Это уже что касается не России.

Колоссальная тема, которой я коснусь только боком, потому что от неё одной можно погибнуть. Это «толстовство», «толстовцы». О ней можно прочитать кучу лекций! Я же принёс только одну книжечку, но хорошую: «Христианская этика. Систематические очерки мировоззрения Л.Н. Толстого» (Екатеринбург, 1994 г.). Её составил секретарь и сподвижник Толстого Валентин Фёдорович Булгаков по цитатам самого писателя. И Толстой, что называется, одобрил и сказал, что это соответствует его убеждениям. Тут систематически излагаются его взгляды на Бога, религию, церковь, семью, государство и т. д. То есть «толстовство» в таком приведённом в систему виде глазами ближайшего сподвижника самого Льва Николаевича по его цитатам. Такой хороший цитатничек, вдобавок, одобренный самим патроном. Ну, повторяю, о «толстовстве» можно отдельно. Я, пожалуй, ограничусь тем, что назову ещё одно имя. Есть замечательный автор Ирина Гордеева – крупнейший специалист по толстовцам, автор множества статей, в том числе, о толстовском анархизме. Можно порекомендовать много её работ.

Обращаясь к философской, социально-философской мысли XX века, я принёс замечательный сборник: «Социально-политическое измерение христианства. Избранные теологические тексты XX века» (Москва, 1994 г.) – как и всё, рекомендую вам её посмотреть после лекции. Книжка невероятно ценная: здесь собрано очень много текстов христианского социализма, близких к анархизму, в частности очень ярко представлена «Теология освобождения». Знаменитая латиноамериканская левая христианская версия христианского социализма. В чём-то даже полуанархистская. Знаменитый Гутьеррес – отец «Теологии освобождения» – и другие.

Ещё один мыслитель, о котором я сегодня чуть-чуть поговорю. Знаю его заочно, но через хорошее изложение. Сейчас я назову работу, в которой очень подробно излагаются его взгляды. Такой современный французский протестантский мыслитель анархистского толка, радикально трактующий христианство в анархическом духе – Жак Эллюль. На русском его очень мало, а французского я не знаю, но могу посоветовать великолепное изложение его идей известным философом, к сожалению, уже покойным Бибихиным. Бибихин В.В., наверное, всем известен – ученик Лосева, переводчик Платона, Кузанского, Хайдеггера и т. д. У него есть такая книжка «Новый Ренессанс» (Москва, 1998 г.). Объёмная глава (на заметку), страниц на пятьдесят, называется «Подрыв христианства». Там сочувственно и очень подробно, с огромным количеством цитат, излагаются мысли Жака Эллюля. Поэтому, мне кажется, это даёт весьма адекватное представление о его христианском анархизме. Очень мощная глава!

Затем можно посоветовать всем разнообразные работы Бердяева, о котором я тоже скажу сегодня два слова. В частности, «Самопознание», из которого я кое-что буду цитировать, и другие труды. Николай Бердяев считал себя, как известно, христианским анархистом. И не зря.

И завершая краткий, совершенно неполный, но разнообразный библиографический обзор, – ещё одна популярная книжка, изданная современными анархистами: «Анархия работает. Примеры из истории России» (Москва, 2015 г.). Здесь довольно много разных анархистских религиозных мыслителей, различные анархистские секты: «духоборы», «бегуны», про Феодосия Косого и т. д. Книжка популярная, но полезная для первого знакомства.

Также назову ещё несколько имен, уже без перечисления работ. Конечно, всем интересующимся темой анархистского прочтения христианства, можно посоветовать Генри Дэвида Торо, одного из величайших, сильно повлиявшего на Толстого и многих других писателей и мыслителей, американского великого философа и писателя-анархиста. Можно вспомнить создателя христианского анархизма в Англии Эдуарда Карпентера. Его работ на русском очень мало, но я читал несколько статей и переводов. Чтобы не засыпать вас огромным количеством литературы, на этом остановлюсь. Повторяю: литература, как и всё моё выступление, не полная, но какое-то введение в тему она даёт.

Ну а теперь давайте начнём. Я для разнообразия начну с конца, потом перейду к началу, а закончу серединой. Вот такое нетривиальное движение мысли у меня будет! (Помните, как в классическом фильме «Фанфан-Тюльпан» полководцы на военном совете предлагают французскому королю для разнообразия поставить правый фланг слева, а левый – в середине?)

Смотрите: христианство очень разнообразно. Когда мы говорим «христианство», представляем себе и Франциска Ассизского с его поисками Христа, с его стигматами, и любовью ко всем ближним и даже к зверям, и Торквемаду с его кострами и инквизицией. Мы представляем себе великого православного мыслители, нестяжателя Максима Грека. И Иосифа Волоцкого, в чьём монастыре был заточен Максим Грек и где он закончил свою жизнь. Такого крепкого хозяйственника и борца за самодержавие. И, конечно, в данном случае нас интересует не вся широта христианства и его прочтений, а опредёленные течения в нем. Чтобы было понятно, до какой степени эти течения влиятельны и существенны, я хочу начать с XIX–XX вв., то есть с конца.

В шестидесятые годы XX века бунтующие студенты США, «новые левые», сделали такую листовку: на ней был изображён портрет Христа и написано примерно следующее: «Разыскивается полицией. Бродяга-анархист, отрицает власть, собственность, проповедует всеобщее равенство, бродяжничает, отрицает государство». То есть американские «новые левые» считали, что Христос с ними, а не с официальными властями Америки. И не с богачами, хотя на долларе и написано о вере в Бога.

Если мы перенесёмся из XX-го века в XIX-ый, то напомню вам хрестоматийные, со школы заученные, строки поэта Николая Некрасова:

Его ещё покамест не распяли,

Но час придет – он будет на кресте;

Его послал бог Гнева и Печали

Царям земли напомнить о Христе.

О ком же эти строки Некрасова, у которого вообще очень много христианских мотивов? Помните ли вы, о ком это? Помните:

От ликующих, праздно болтающих,

Обагряющих руки в крови

Уведи меня в стан погибающих

За великое дело любви!

– абсолютно христианские, евангельские темы, образы, мотивы. Братство, святость желанной жертвы и мученичества «за други своя».

Так о ком же вышеприведенные (предыдущие) строки поэта, вспомнили?

Он писал так… о Чернышевском! Чернышевский, как мы знаем, был сыном священника, но отошёл от христианства. И тем не менее Некрасов говорит о том, что в деятельности, в личности, в облике Чернышевского, в его страдании, ссылке, каторге, мученичестве, что-то от христианства присутствует.

И вот, как человек, который довольно большую часть жизни изучал русских народников, я могу уверенно вам сказать, что русское народничество так или иначе полно христианских и евангельских мотивов. Даже в тех случаях, когда его представители отрицают своё христианство, а они далеко не всегда это делают. По мнению одного из главных народников – Чарушина, – основной двигатель народничества: «жажда личной святости», стремление к жертве, стремление к братству. Скажем, такое явление, как «Хождение в народ» 1873 г., когда несколько тысяч юношей и девушек, бросив сытую жизнь в городах, часто аристократическую, отправлялись в деревню, чтобы слиться с народом, жить его жизнью, помочь ему освободиться, просветить его. Это, конечно, совершенно евангельское, религиозное движение.

Кстати, сразу вспоминается ещё один пример, не из России. Помните, как начинал художник Ван Гог? Он же был христианским проповедником, его отправили к шахтёрам миссионерствовать, и он буквально снял с себя последнюю рубашку и отдал всё беднякам. После чего официальная церковь сказала ему, что нельзя же так дословно воспринимать христианское учение! Ван Гог понял его буквально и за это подвергся суровому осуждению со стороны своих церковных начальников.

В этом смысле «Хождение в народ» – это, конечно, религиозный акт. И вот я специально принес книжку, очень ярко отражающую дух революционного народничества семидесятых годов, одного из главных его деятелей Степняка-Кравчинского – роман «Андрей Кожухов». Это роман, написанный для широкого круга западных читателей, чтобы прояснить, что такое «народники», кто такие эти «нигилисты». Вот лишь одна цитата, где описывается казнь революционерки. Главный герой Андрей наблюдает за своей подругой, которую везут на казнь. Несколько строчек; в них прямо чувствуется дух Евангелия: «Ни тогда, ни после Андрей не мог понять, как это сделалось; но только в эту минуту всё изменилось в нём, точно в этом добром, жалостливом взгляде были какие-то чары. Тревога и страх, негодование, жалость, месть – всё было забыто, всё потонуло в каком-то великом, невыразимом чувстве, охватившем всё его существо. Это было нечто большее, чем энтузиазм, большее, чем готовность на всякие жертвы. Это была положительная жажда мученичества, внезапно пробудившаяся в нём. Он всегда порицал это чувство в других и считал себя самого совершенно к нему неспособным; но теперь оно переполняло его душу и сердце, трепетало в каждой фибре его существа. Быть там, среди них, на этой чёрной, позорной колеснице, с плечами, привязанными к деревянной доске, подобно этой женщине, склоняющей над толпою свое лучезарное лицо, – это была не казнь, не жертва, а выполнение страстного желания, осуществление мечты о высочайшем счастье! Забывши место, толпу, опасность, всё, повинуясь лишь неодолимому порыву, – он сделал шаг вперёд, протянув к ней обе руки». Это описание совершенно в духе раннего христианства.

Интересно, что в 70-80-е годы создавались картины, пронизанные духом христианства, но посвящённые именно революционерам-народникам. Вот, например, я пытался найти, но в своей огромной библиотеке не смог докопаться до альбомов (думаю, вы все и сами их себе представляете) великого художника, который считал себя христианским анархистом, толстовцем, пацифистом – Николая Ге. И самая известная его картина «Христос перед Пилатом. (Что есть истина?)» (у неё два названия) была официально запрещена властями, потому что вызывала чересчур много ассоциаций. Пилат слишком ассоциировался, рифмовался с царскими властями, судами, судьями, палачами, жандармами, а Христос на этой картине слишком рифмовался с революционерами. Так же, как и другие картины Ге.

И, допустим, другая картина, которая в то время была запрещена. Картина Репина «Отказ от исповеди» – очень известная. И опять многие люди говорили, что Христос здесь не со священником с крестом, а вот этот революционер, бунтарь и мученик, который готовится умереть или принять смерть без причастия и официального покаяния, вот он – настоящий продолжатель Христа.

Поэтому нас не должно удивлять, что, когда прошло несколько лет и состоялся процесс над героическими «первомартовцами», революционерами, казнившими Александра II, то, конечно, их судьи, палачи, прокуроры считали себя христианами. Тот же прокурор Муравьёв, потребовавший смертной казни… Хотя и Лев Толстой, и Владимир Соловьев во имя христианства настаивали на помиловании революционеров.

Интересно, что когда шёл допрос Андрея Желябова (одного из лидеров Народной Воли), его спросили о его религиозной принадлежности. И вот что он отвечал: «Крещён в православии, но православие отрицаю, хотя сущность учения Иисуса Христа признаю. Эта сущность учения среди моих нравственных побуждений занимает почётное место. Я верю в истину и справедливость этого вероучения и торжественно признаю, что вера без дел мертва есть и что всякий истинный христианин должен бороться за правду, за право угнетённых и слабых, а если нужно, то за них и пострадать». То есть смотрите: те, кто приговаривают Желябова к виселице, считают себя христианами, и Желябов говорит, что он считает себя в каком-то смысле продолжателем дела Христа. «Отдать душу свою за други своя» и т. д. Повторяю, героическое народничество семидесятых годов революционное, оно полно христианских мотивов. И Ге, и Репин, и приведенная цитата из романа Степняка-Кравчинского просто вопиют нам об этом. (Кстати, один провинциальный анархист-публицист эпохи Перестройки, член Конфедерации анархо-синдикалистов, по фамилии Лапшов как-то признался, что впервые и навсегда остро осознал и почувствовал себя анархистом, когда советским подростком, оказавшись в Третьяковской Галерее, увидел картину Крамского «Христос в пустыне».)

В этом смысле совершенно неслучайно, что, спустя ещё несколько десятилетий, Блок в «Двенадцати» ставит Христа во главе революционеров. Иными словами, в культуре постоянно присутствует эта мысль: Христос не с власть имущими, не с сытыми, не с богачами, не с прокурорами, не с жандармами, не с казаками с нагайками, не с фабрикантами, не с помещиками и т. д., а Христос с теми, кто страдает, кто протестует, кто гоним за свои убеждения и кто восстаёт за них. С теми, кто хочет помочь ближнему. Эта идея постоянно присутствовала в России и не только в России в то время.

И тут я должен сослаться на такого не революционного, а, скорее, либерального, но очень важного мыслителя, оказавшего колоссальное влияние на всю русскую (и даже не только русскую) философию и понимание христианства, как уже упоминавшийся Владимир Соловьёв. В конце XIX в. он выступает с очень известной небольшой статьёй «Об упадке средневекового миросозерцания». Это удивительная статья, и надо сказать в двух словах, о чём он там пишет.

Он говорит: вот смотрите, какая странная штука получается. Мы говорим: «Средние века – это и есть христианство. А вот есть всякие Вольтеры, просветители, всякие революционеры, социалисты. Они – атеисты, они против христианства». Значит, мы должны поставить знак равенства между средневековьем и Христом, и христианством? И, соответственно, считать их врагами и гонителями Вольтера и Просвещения? Но Соловьев говорит: ну, на самом деле всё совсем не так. Средние века – это не христианство! Это первоначальный христианский импульс, идущий от Христа и первых мучеников, апостолов, который ушёл в языческий мир, в мир Империи. Это христианство, которое смешалось и растаяло, растворилось в империи язычников, в мире имперцев. И Средние века – это не синоним христианства, это именно такой странный гибрид изначального христианства и империи, язычества. И в этом смысле, поскольку в Евангелии говорится: «дух дышит, где хочет», Соловьев и приводит эту параллель. Как известно, по христианскому догмату и традиции священник тогда священник, когда он выполняет таинство. Неважно, кто он, какова его личность. Он может быть нехорошим человеком или вообще даже неверующим, но, когда он совершает какой-то обряд, таинство, то через него действует Бог. И Соловьев говорит, что точно так же, если «дух дышит, где хочет», мы можем сказать, что подлинный Христос не со Средними веками, не с палачами инквизиции, не с мракобесами, не с реакционерами, а вот с такими людьми, как Вольтер. Они, может быть, не знают Христа, они его отрицают, называют себя атеистами или деистами, но раз они выступают против пыток, против смертной казни, за свободу человека, они продолжают дело Христа.

Если Бог может действовать через любого священника, независимо от его личности, почему он не может действовать через людей, которые не знакомы с христианством или отрицают его и называют себя «атеистами»? Поэтому Соловьев говорит, что надо разделить эти два понятия: Средневековье не равно христианству. Те, кто борются со Средневековьем, не враги христианства; всё наоборот. Очень важная мысль! Переворачивает стандартные примитивные стереотипы, отождествляющие прогресс с безверием, а веру с церковным официозом. И вот мы видим огромное количество подобных примеров (я говорю в основном про Россию, но можно было бы говорить также про другие страны), я уже привел разные примеры. И Блок с поэмой «Двенадцать», и Ге со своими картинами, и Репин с его полотнами. Наконец, такой выдающийся продолжатель Соловьёва, называвшим себя «христианским мистическим анархистом», как Николай Бердяев.

Николай Бердяев пишет (приведу маленькую цитату из его автобиографии): «В свободе сокрыта тайна мира. Бог захотел свободы, и отсюда произошла трагедия мира. Свобода в начале и свобода в конце. В сущности, я всю жизнь пишу философию свободы, стараясь её усовершенствовать и дополнить. У меня есть основное убеждение, что Бог присутствует лишь в свободе и действует лишь через свободу. Лишь свобода должна быть сакрализирована, все же ложные сакрализации, наполняющие историю, должны быть десакрализированы. Я сознаю себя прежде всего эмансипатором, и я сочувствую всякой эмансипации». И дальше (очень внимательно!) фраза Бердяева: «Я и христианство понял и принял как эмансипацию. Я изначально любил свободу и мечтал о чуде свободы <…> Я никогда не мог вынести никакой зависимости». Ну, и так далее. Смотрите: «Я и христианство понял и принял как эмансипацию»! Он говорит, что христианство несовместимо ни с какой властью, иерархией, церковью официальной, начальством, императором, догматикой.

Бердяев спрашивает, в чём несчастье исторического христианства? В том, что когда христианство формировалось, церковь формировалась и т. д., люди перенесли на отношения человека и Бога отношения азиатского деспотизма. То есть было заявлено, что Бог – тиран, деспот, а человек – раб. Как азиатский деспот и раб. Но, если Бог – деспот, то хочется восстать. В человеке есть то, что Бакунин называл «святым инстинктом Бунта». Стремление к самоосвобождению от любых оков, в том числе и от Бога, понимаемого как оковы. У Бердяева есть фраза, которую я очень люблю. Он говорит, что «атеизм – это наказание за наше рабское представление о Боге», что Бог хочет от человека вовсе не послушания, а творчества. Бог – творец, он создал мир из ничего. И всё, чего он от нас ждёт, – подвига сотворчества. То есть опять Бердяев совершенно переворачивает господствующий взгляд на отношения Бога и человека. Бог не деспот, не хозяин, человек не раб. Бог – творец, человек – сотворец. Бог призывает человека не к послушанию, не к повиновению, не выстраивает с ним иерархических отношений, а призывает его исключительно к свободе, к освобождению, к творчеству. Творец призывает человека к сотворчеству. Вот что говорит Бердяев.

Это были некоторые примеры из XIX в., но можно перейти в XX век. И мы опять видим очень много различных течений: социальных, философских, религиозных. Они трактуют христианство в эмансипаторском духе, в духе не послушания, а бунтарства, творчества, свободы. Я не буду приводить исчерпывающий перечень, повторюсь: в самом начале я сказал, что у меня нет задачи всё описать и всех осветить. Но вот Генри Дэвид Торо, который ушёл из душной цивилизации, критиковал технику, душные города, построил шалаш и прожил несколько лет рядом с прудом и потом написал книжку «Уолден. Или жизнь в лесу», где противопоставляет дурацкой цивилизованной иерархической буржуазной жизни людей в больших душных городах вольную жизнь наедине с природой, с Богом. Торо, который задолго до Толстого провозгласил идею гражданского неповиновения, призвал не поддерживать власть, не служить в армии, не платить налоги. И сам сел в тюрьму за такой акт. И который был христианским анархистом и одним из предтеч хиппи XX века. Одним из величайших писателей, философов и романтиков Америки XIX века.

Можно вспомнить такое интересное течение, как «персонализм» во Франции. С ним как раз сотрудничал Бердяев. Это Эммануэль Мунье и другие. Они сказали: мы против капитализма, но мы против и марксизма. Капитализм – это бездуховно, несправедливо, античеловечно, мещанство, конкуренция, вражда. А марксизм – слишком плоская и материалистическая философия. Нет, мы хотим свершить в обществе и культуре социальную, коммунитарную, личностную революцию. Мы хотим, как говорил Мунье, «возродить Возрождение». Мы хотим совершить переворот в этом обществе, но не марксистский переворот. А переворот, связанный с обновлённым социальным и личностным христианством. И возникает мощное течение французского персонализма, такого левого христианского социализма. Оно сыграло огромную роль в 68 году, в революции «Красного мая».

Я уже упоминал такое мощное движение, как «Теология освобождения». Огромное движение, прежде всего в Латинской Америке, которое обращается к христианству, но при этом стремится не выстроить иерархию (оно даже было в конфликте с официальным Ватиканом). Возродить низовую приходскую жизнь, дойти до каждого бедняка, каждого нищего, построить общество социальной справедливости, равенства, свободы. Повторяю: я не великий теолог/религиовед/богослов и т. п., просто все эти примеры показывают, что христианство – это вовсе не обязательно (как я и сказал вначале) сила охранительная, консервативная, реакционная, державная. Очень часто оно выступает как сила как раз бунтарская, освобождающая, эмансипаторная, коллективистская и т. д.

И вот я сказал, что начну лекцию с конца, то есть с XIX–XX вв. А теперь обратимся к началу всё-таки.

Само слово «анархизм» возникло только в начале XIX века. Дело не в «измах», но давайте обратимся к самому Христу, его ученикам и первым проповедям. Посмотрим, насколько есть основания находить это у него. Я вовсе не объявляю, что это единственная трактовка христианства. Для тех, кто пришёл на эту лекцию позже и не слышал вступления в начале, хочу специально повторить: моя лекция (обзорная и беглая, конечно,) не претендует на то, чтобы рассказать всё про всё христианство, – но только об определённом прочтении христианской традиции. О её возможности.

Так вот, смотрите: появляется в римской провинции Иудее человек, который начинает говорить такие странные и удивительные вещи. Про то, что он сам и все другие люди – дети Божьи. И Царство Божье, противоположное Царству Кесаря, в душе каждого человека. Что люди должны создать радикально новое сообщество. «Оставь отца своего, мать свою, и следуй за мной». Что людям (всем людям, независимо от происхождения) открыто Царство Божье. Что богатые не могут спастись, поскольку надо выбирать или Бога, или маммону. Что надо возлюбить своих врагов. Что надо отдать ближнему последнюю рубашку и подставить гонителям последнюю щёку. Что надо оставить свою семью и раздать всю свою собственность, и жить, как «птицы небесные, которые не жнут и не сеют, а сыты бывают».

И вот давайте-ка мы попытаемся представить себе, что такой проповедник появился вдруг в современном нам мире! Понятно, что с ним и тогда, и сейчас сделали и сделают. И такой мысленный эксперимент, как вы все знаете, был поставлен в романе Достоевского «Братья Карамазовы»: «Легенда о Великом инквизиторе». Знаменитая. Когда он пытается представить себе второе явление Христа, и показывает, что и во второй раз случилось бы то же, что в первый. Только уже от лица самого Христа – христианство, государство, церковь преследовали бы его, как опасного смутьяна и преступника, разрушителя духовных скреп, нарушителя всех правил, отрицателя всех основ и устоев.

Он скажет: «Я – Сын Божий», ну, а ему в ответ скажут, что ты – основатель тоталитарной и опасной секты.

Он скажет: «Оставь отца своего и мать свою, следуй за мной». Ему скажут: «Ты разрушаешь семью».

Он скажет: «Не человек для субботы, а суббота для человека» – ему скажут: «Ты подрываешь традицию, отрицаешь закон, угрожаешь государственной безопасности».

Он скажет: «Власть даётся от дьявола», (поскольку, как мы знаем, дьявол, «Князь мира сего», искушал Христа, предлагая ему власть над всем миром). И Иисус сказал фарисеям: «Отдайте Кесарю кесарево и верните монету, сфабрикованную государством, отстранитесь от этого». Ему на это скажут: «Ты не признаешь существующий политический и экономический порядок».

И уже полный диагноз готов: Христос – сектант, разрушитель семьи, подрыватель традиций, отрицатель власти. На принципе «отдай рубашку последнюю» не построишь экономику. На принципе «подставь щёку своим врагам» не построишь армию. На приципе: «нет эллина, нет иудея» не воздвигнешь патриотизм. То есть всё общество, всё государство и законничество, всё в корне отрицается и преодолевается этим удивительным человеком – не только иудейское фарисейство, но и фарисейство «христианское». Неважно, римское право или иудейское, власть царя Ирода или власть прокуратора Понтия Пилата, или римского императора, или православного самодержца. Или современная власть, современные законы – всё подрывается этим в своём истоке и основании. Беспощадно и безусловно и окончательно.

Снова хочу сказать, что на самом деле, я не сторонник Эрнеста Ренана, как и многих других авторов XIX в. (как, следуя за Ренаном, думал тот же Лев Толстой), которые сводили и редуцировали Христа исключительно к плоскости социальной проповеди, превращая его лишь в социально-этического проповедника, отбрасывая всё прочее. Я считаю, что это неправильно и чересчур примитивно. Даже не так важно, считаем ли мы его (как Ренан и Толстой) великим человеком или – богочеловеком. Просто от этой фигуры веет невероятной свободой и любовью. Это невозможно не ощущать, не изумляться этому. Их невозможно утилизировать, редуцировать, заретушировать или свести к прокрустову ложу этики и политики. К плоской имманентности. Так как через фигуру Христа (даже оставив в стороне все чудеса, реальные и мнимые, и даже главное чудо – чудо воскресения) бьёт огромный порыв трансцендирования (и оттого – деструкции и аннигиляции данности, инерции), направленный вглубь каждой человеческой личности, как призыв, обращённый вот лично ко мне, как к умершему Лазарю: «Встань и ходи!» Преобразись, освободись, будь собой, ибо ты, как и я, – любимый сын Божий!

И тут возникает тема, которая будет потом проходить через всю христианскую культуру как её главное внутреннее противоречие. Такой вызов, противоречие, провокация, описываемая традиционным противопоставлением «Благодать против Закона». То есть Христос говорит: не будем догматиками. Противопоставим внутреннему нажиму внешнее освобождение, формальному и унифицированному – индивидуальное и подлинное. Закон провозглашает: «В субботу нельзя лечить», а Христос лечит. Ему с укором говорят фарисеи: «Как же ты лечишь? А как же заповеди Моисея?». Он отвечает: «Не человек для субботы, а суббота – для человека». Старый закон говорил, что блудницу надо побить камнями. Вы помните, что Христос сказал: «Кто сам без греха, пусть первый бросит камень». А ей: «Иди, и не греши более».

То есть отмена внешних принуждающих законов и запретов (удобных и понятных человеку) и замена их одним внутренним императивом святости, преображения и любви. Такой пафос свободы непереносим для «обычного» человека, но невероятно привлекателен.

Иисус как бы отменяет старый навязанный догматизм, но при этом словно подрывает весь старый порядок вещей: с фарисеями-жрецами, с иудейскими царями, с римскими императорами, с традиционной экономикой, политикой, армией, моралью. И оставляет человека в ситуации абсолютной, невыносимой неопределённости. И требует только святости, преображения, любви. Никаких внешних окончательных запретов и предписаний; один внутренний призыв и императив: ты, как ия, – сын Божий, будь же свободен, люби и твори, и будь тем, кем ты являешься! А людям это невыносимо. Конечно, им легче, убежав от свободы и собственного божественного достоинства, договориться с Богом как-то: Ты – мне, я – Тебе; дай скрижаль, пять запретов, десять заповедей, три предписания. Это запрещено, а это нет. А быть свободным, быть святым, быть собой – это невыносимо. Собственно, то, о чём пишет Достоевский в своем великом романе, в «Легенде о Великом инквизиторе», когда инквизитор, осуждая Христа на смерть именем Христа, говорит ему, что человек – бунтарь и раб одновременно, и свободы он ищет, но свобода для него невыносима, и оттого он жаждет преклониться перед чем-то бесспорным.

Вот в личности Христа и в его проповеди явственно ощущается, пробиваясь через всю церковную цензуру, отсев «апокрифов» и позднейшие фабрикации и чистки евангелией, одобренных властями как «канонические» и благонамеренные, этот невероятный призыв к абсолютной свободе и абсолютной любви. Как скажет святой Августин: «Люби и делай, что хочешь!». Человек в состоянии любви свят и блаженен. А ещё через тысячу лет на это откликнется Франсуа Рабле в своем великом романе «Гаргантюа и Пантагрюэль», когда опишет структуру идеального анархического монастыря, где не будет никаких предписаний, никакого устава. А весь устав Телемской обители Рабле строится на одном принципе: «делай, что хочешь». Это, конечно, прямая отсылка к Августину. То есть ты абсолютно свободен, ты за всё отвечаешь.

А если мы обратимся к основным идеям и практикам, которые дошли до нас из Евангелий, из «Деяний Апостолов», то мы увидим (опять же я не говорю, что это единственно правильное прочтение, а только об определённом прочтении, традиции интерпретации христианства определённой, – либертарной; есть другие, и я не собираюсь указывать вам, что правильно, а что – нет, но тем не менее), что мы видим? Мы видим мысль об абсолютной свободе человека. Мысль об освобождении человека из-под ига внешних догматов. Внешних законов. Традиций, предрассудков, иерархических институтов. Обличение фарисейства в любом облике. Отрицание собственности, государства и патриархальной моногамной семьи.

Апостол Павел пишет: «Кто умножает законы, умножает преступления»[3]. Так же, как это писали китайские даосы. И он пишет, обращаясь к своим ученикам, другим христианам, что «Всё вам позволительно, но не всё полезно». Затем мы видим обличение вот этих внешних навязанных правил: «Не человек для субботы…». Мы видим обличение богатства – знаменитое: «Скорее верблюд пройдет через игольное ушко, чем богач попадёт в рай». Или история, когда юноша подходит к Христу, желая присоединиться к нему и его ученикам, и тот категорически предлагает ему: «Оставь всё, раздай своё достояние и следуй за мной». А юноша богат, он не может всё оставить и оттого не решается присоединиться к странному пророку из Галилеи. Все эти постоянные призывы: «Не копите богатства на земле», «Надо выбрать, служите ли вы Богу или маммоне», обличение власти. Опять же, искушения Христа в пустыне дьяволом, когда тот предлагает ему власть, и он от неё отрекается, как от дьявольского морока и соблазна, и призывает отдать монету, заклеймлённую Кесарем, Кесарю же. Пусть подавится, получив свои налоги! Отстранение от власти, отрицание иерархии и старых навязанных норм. Призыв к творчеству, призыв человека к свободе.

И мы видим, в противовес этому, – длинную череду евангельских людей власти, денег и закона: фарисеев, прокураторов (Понтия Пилата), царя Ирода. Мы видим имперскую власть, обывателей, которые кричат: «Распни! Распни!». То есть, с одной стороны, – царство мещанства, несвободы, законничества, фарисейства, стадности, инертного конформизма традиции, которое нападает на эту идею, на эту уникальную проповедь и её носителя. На эту безоглядную и «экстремистскую» (как, несомненно, сказали бы теперь нынешние попы и начальники) благую весть о свободе и любви человека. И, конечно, это не удивительно.

С другой стороны, мы видим, как всё это могучее движение, порождённое жизнью и смертью галилеянина, повторившего высокий подвиг Сократа (описанный в притче о жертве зерна, упавшего в землю), всё это очень быстро начинает эволюционировать (точнее, вырождаться, подвергаться ревизиям и компромиссам), уже при апостоле Павле и далее. Встраивается в окружающую систему. Подлаживаться под «реальность». Тот же апостол Павел говорит уже, что «всякая власть от Бога». А не от Дьявола, как, безусловно, полагал и учил Иисус.

А ещё Пётр трижды успел отречься от своего Учителя при его жизни. И христиане закономерно идут путями Петра и Павла.

Христа окружали женщины, в том числе падшие, вроде Марии Магдалины, и Христос не чурался любить их и не стыдился такой сомнительной кампании. Фарисей Павел скажет, что женщины – «сосуд греха», источник дьявольского соблазна. (Не зря Ницше полагал, что «был только один христианин, и тот умер на кресте», а христианству следовало бы точнее именоваться «павликианством»!) От изначального анархизма и феминизма Христа уже создатель церкви Павел делает решительные шаги в сторону патриархального женоненавистничества и этатизма, сакрализации власти.

При этом мы видим отрицание любых социальных рамок в христианстве. «Нет ни эллина, ни иудея, ни раба, ни свободного, но всюду Христос». То есть раннее христианство, сам Христос, его ближайшие ученики и первые общины – это идея мученичества, свободы, творчества, отрицания любых национальных границ, космополитизм, вселенскостъ, если угодно. Отрицание рабства, отрицание иерархии, отрицание собственности. И на смену всему этому – абсолютная свобода, любовь и… И что мы ещё видим? Новая социальность.

Во время, когда пришёл Христос, ойкумене были исторически известны три формы социальности. Во-первых, кровно-родственная связь, семья – Христос её решительно отрицает, говоря «оставь отца и мать, и следуй за мной». Кровные узы заменяются узами духовными. Братство-сестринство по вере заменяет физическое. Была, во-вторых, такая форма социальности как полис, гражданская община. Была, в-третьих, наконец, эллинистическая и Римская Империя – бюрократия. Христиане создают нечто четвёртое, неведомое античности и иудейству, совершенно новое, то, что называют «экклесия». Слово это взято ими из древней полисной практики народных собраний, и означает «церковь». (Эллины так называли народное собрание.) Братство не по крови, не семейно-родственные отношения, не гражданская политическая община и не имперская бюрократическая формальная законническая связь – это братство людей в мученичестве, в жизни и смерти, братство, отрицающее все рамки и иерархии и условности, братство по духу, а не по крови. Внутренняя связь, основанная на свободе, которая часто заканчивается на кресте или на арене перед львами. «Экклессия» была идеалом, – первоначально, во многом, действительным, а с годами всё более ускользающим и декларативным, но всё ещё манящим дряхлую античную цивилизацию, дающим ей спасительный выход из тупика в Иное.

Конечно, в этом был колоссальный экзистенциальный и культурный прорыв христианства. Вот эта благая весть о свободе, о благодати против законничества и собственничества. О новой форме социальности, братстве-сестринстве, не знающем иерархии, собственности, власти, границ. Но, повторяю, конечно же, если мы почитаем внимательно «Деяния апостолов», мы там прочитаем чёрным по белому вот что: «И никто ничего не имел своего, не называл своим, но всё у них было общее. Разделяли всё и по нужде каждого». То есть общее владение собственностью, отсутствие иерархии, равенство мужчин и женщин. Любой человек мог пророчествовать: и женщина, и мужчина. И лидером общины мог быть любой человек. Часто первые христианские общины возглавляли женщины-пророчицы или диаконниссы. Это новая социальность, не знающая ни иерархического построения, ни каких-то сословных, национальных, классовых перегородок. (Да, это коммунистический анархизм! А что же ещё? Как это назвать в современных категориях? Не зря атеист Фридрих Энгельс в статье о первоначальном христианстве сравнивал его с Первым Интернационалом, а его оппонент Александр Герцен называл социалистов девятнадцатого века «новыми христианами», призванными покончить с прогнившим старым «римским миром» власти и собственности и водворить на его руинах повсюду братскую любовь и безграничную свободу.)

У первых христиан нет культа собственности. Это общность людей, объединённых общей любовью, общей свободой, общей страстью, общим упованием, общим мученичеством. Ждущих скорого второго пришествия Спасителя. Тут я скажу очень важное слово: хилиазм – то есть хилиастичность раннего христианства. От слова, обозначающего Тысячелетнее Царство Бога, которое установится на земле после Его возвращения. Такая апокалиптичность и эсхатологичность переполняла первых христиан (хотя надежда на скорый Конец Света и Второе Пришествие была характерна для христианства и потом: вспомним эсхатологические страсти тысячного года или тысяча четыреста девяносто второго (семитысячного от сотворения мира)): зачем что-то писать о Христе, если Христос скоро вернётся? (Апостол Павел, поясняя, что мы точно не знаем этих сроков и времён, вместе с тем выражал уверенность, что многие из ныне живущих уже при жизни узрят возвращение Учителя.) Зачем как-то обустраивать свою жизнь здесь, если Он скоро вернется? Иначе говоря, каждый человек – сын Божий. Все равны, все друг друга любят, все готовы пострадать за свои убеждения. Это чувство, исток христианства – невероятная сила!

Но очень быстро начинается, конечно, неизбежная трансформация и деградация, интеграция христиан в существующее Царство Кесаря (Дьявола). Которое окончательно завершится с императором Константином, с выработкой символа веры и с фабрикацией единого догматического писания и предания в эпоху созываемых и контролируемых жестоким императором-язычником вселенских соборов. В эпоху, когда «гонимая» церковь мучеников станет церковью «торжествующей», гонительницей оппонентов, уничтожающей еретиков и язычников и привлекающей в свои ряды толпы конформистов и фанатиков. Когда церковь равных, отрицающих собственность людей, ожидающих скорого Пришествия Христа, станет церковью иерархической, оправдывающей собственность и власть, осуждающей женщин и порождающей новое фарисейское жречество и законничество.

Ещё один очень важный момент: у самых первых христиан слово «ересь» вовсе не было ругательством. Скорее, напротив. Один из библейских текстов сочувственно говорит, что «должна быть среди вас и ересь (то есть разномыслие), чтобы обнаружились среди вас сведущие». Таким образом, разномыслие – это неплохо. А потом придут: гонения на еретиков, монолитная вертикаль папской власти, крестовые походы и костры инквизиции… (Нам всё это в XX веке слишком хорошо знакомо по истории церкви большевизма и марксизма; с тем существенным отличием, что уже и сам Маркс отнюдь не был ни Христом, ни даже Павлом.)

Итак, очень быстро начинается стремительная эволюция, встраивание церкви в имперскую структуру. Особенно после императора Константина, после того, как церковь из гонимой и преследуемой становится сначала властвующей и официально господствующей, а потом и гонительницей других религий. (Вспомним хотя бы судьбу несчастной Ипатии или Александрийской библиотеки, сожжённой христианскими фанатиками!) Появляются иерархии, появляются епископы и первый среди всех епископ – Папа Рима. Продолжатель отрёкшегося от Христа Петра теперь по должности становится наместником Христа на земле. Появляется порицание и шельмование женщины как «сосуда греха». На смену коммунистической идеи общности имуществ среди христиан приходит всего лишь удобная и компромиссная филантропическая идея подачи милостыни бедным. На смену скорого нетерпеливого ожидания прихода Спасителя и Конца Света приходит мысль о том, что они откладываются на неопределённое время и нужно записать всё «христианство» в унифицированные книги. Нужны книги: так начинают появляться собственно писанные тексты, а бунтарство, хилиазм сменяются компромиссом, приспособленчеством, воинственным конформизмом и догматизмом. Начинает выстраиваться новое законничество вокруг этой идеи. Церковь гонимая становится гонительницей. Церковь равных становится церковью богачей и власть имущих. Ереси (разномыслия) из чего-то поощряемого и допускаемого становятся чем-то ругательным, страшным, осуждаются и преследуются. То есть довольно быстро, за два-три века, начиная отчасти уже с Павла и дальше, происходит некая замена и подмена. Фальсификация и фабрикация образа, дела и слова Христа.

В связи с этим, поскольку сам я не богослов, сошлюсь на позицию знающего и мудрого человека. Это очень интересный современный французский христианский мыслитель – Жак Эллюль. Я позволю себе сослаться на его мнение (в пересказе Бибихина). Мне кажется, это довольно интересно, кое-что процитирую даже. По мнению Эллюля, откровение Бога в Иисусе Христе – это идеи и ценности, которые были быстро оставлены, искажены и брошены христианами из-за их «наивности», «непрактичности» и «неприменимости к реальной действительности». Начиная со II века церковное христианство имело уже мало общего с Христом и с проповедуемыми им свободой, творчеством, любовью, солидарностью. Вот что пишет Эллюль о Христе: «Не было ни программы политических изменений, ни желания сменить социальные учреждения или власти, ни предпочтения демократии диктатуре. Подход был гораздо радикальнее: отвержение всего этого, проблематизация не только данной власти, но всякой власти, замысел просветления всех человеческих отношений».

То есть любой догматизм, любая однозначность, любые авторитеты, по мнению Эллюля, Христом полностью и окончательно отменялись, что, конечно, вело к тому, что культура должна была быть совершенно трансформирована. И преодолена как некая навязанная система. Призыв к каждому человеку быть святым, преобразиться, стать свободным, полюбить другого – вот что исходило из уст Христа. Но всему этому были противопоставлены инертный консерватизм и догматизм, ползучее возрождение в новом обличьи жречества, законничества, формализма. Вот что пишет Эллюль: «Христианство становится пустой бутылкой, куда последовательно меняющиеся культуры вливают, что хотят».

Он пишет: «В Откровении Бога через Иисуса Христа не заключено никакой моральной системы», потому что: «Любовь не подчиняется никакой морали и не учит никакой морали… Любовь рождает к жизни исключительный род бытия, уникальный способ экзистенции, крайне необеспеченной, неизменно рискованной, постоянно обновляющейся <…> христианская жизнь не терпит повторений. Тут никогда нет затверженного долга, который можно было бы регулярно и многократно исполнять в течение жизни».

И дальше Эллюль грустно пишет: «Подобными вещами человека не заманишь. Но поскольку свобода вместе с тем всё-таки получена, возникает трагический конфликт между реальностью свободы (превратившейся в общепризнанный идеал, в лозунг, в так называемую потребность цивилизации) и отказом идти на связанный с этой свободой риск, то есть тот самый конфликт, которым порождены неувязки западного мира, беспрестанно мечущегося между диктатурой и революцией». И в результате приходят целые поколения новых фарисеев уже от христианства. Богословов, законников, которые доказывают, что Христос не говорил того, что он говорил: что нужно отказаться от богатства, полюбить врагов, прекратить войны и повиновение кесарям и так далее. И они становятся столпами церкви, как тот же Великий инквизитор у Достоевского, и под именем Христа провозглашают новый догматизм, новый авторитет, новое повиновение, новое порабощение, новую регламентацию и иерархию. Благая весть Евангелия с ее свободой, радостью, милостью, защитой слабых, отрицанием любых иерархий, запретов и догматов превращается в совершенно новую, противоположную изначальной систему, где: «Всё взрывное, вызывающее, неудобное, освобождающее было выброшено». И в этом смысле Библия, даже подчищенная и препарированная церковными соборами, говорит Эллюль, учит сопротивляться любому насилию власти.

Христианство постыдно огосударствлено, оккупировано, коррумпированно и поглощено Империей.

Вот что пишет Эллюль (во многом неосознанно повторяя и радикализируя мысли Владимира Соловьёва из его «Упадка средневекового миросозерцания»): «Церковь дала себя соблазнить, «оккупировать», подчинить в обмен на возможность распространять Евангелие силой (не той, которая от Бога) и пользоваться своим влиянием для христианизации самого государства». Дальше он пишет: «Преступление Церкви заключается в этом процессе оправдания политической власти <…> Из-за признания христианами и Церковью государства и из-за политического «хвостизма» произошло изменение, имевшее по сути дела характер подрыва. Откровение несло с собой сдвиг всего человеческого миропорядка, отмену власти <…> Этот непримиримый радикализм выветрился из последующей истории политиканствующей Церкви <…> Евангелие просто улетучилось: мы сфабриковали ещё одну, очередную религию – христианство, не имеющую уже никакого отношения к Иисусу Христу». В самом деле: тот человек призывал людей к свободе, любви и братству, а от его имени стали сжигать людей на кострах, гоняться за ересями, воевать с неверными, обосновывать власть. Человек (или «человекобог» для христиан) говорил «не судите», а его «последователи» стали судить, ссылаясь на Библию. Он говорил «не клянитесь» – а «святые» вояки стали присягать в армии на Библии, ну и так далее и так далее!

Всё оказывается в этом смысле перевёрнуто и искажено, совершенно в духе, описанном Достоевским в «Легенде о Великом инквизиторе». То есть новая иерархия, новое фарисейство, новое обоснование богатства, власти, армии, Крестовых походов, гонений. Вот с чем стало ассоциироваться официозное огосударствленное христианство. И вот что породило новый атеизм, не способный отделить Христа от христианства.

Но всё-таки изначальный дух протвостояния Благодати против Закона, Христа против христианства, свободы против всей этой инерции, консерватизма и так далее, которая вокруг этого появилась, – он порой пробивается. Как я уже сказал, когда начал лекцию с конца XIX – начала XX века, упоминал и «Теологию освобождения», и Мунье с персонализмом, и русских народников, и Блока, и Ге, и толстовцев, и Бердяева (написавшего книгу с характерным названием «О достоинстве христианства и недостоинстве христиан»).

Но теперь давайте, поговорив о начале христианской эпохи и поговорив о её конце, перейдём под занавес лекции к середине этой эпохи – к тому, что было с анархическими тенденциями в христианстве уже после первоначального христианства, после первых веков христианства, но задолго до XIX–XX веков.

Тут я очень коротко скажу, потому что моя цель на сегодняшней лекции – поставить некоторую проблему, указать на некую традицию (поскольку тема эта совершенно необъятна, естественно, что только это я и могу сделать). Мы видим, как в раннем христианстве эта анархистская традиция постоянно присутствует. Например, святой Августин (это уже IV–V века) говорит в своём великом трактате «О граде Божьем»: «Государство – это шайка разбойников, государство – это новый Вавилон». Хотя он всё же не анархист, он признаёт государство, посланное нам за наши грехи для нашего обуздания. Но остатки этого изначального, присущего Иисусу, осуждения власти, этого пафоса свободы, ещё присутствуют у его наследников.

Например, Тертуллиан или Иоанн Златоуст, если брать наиболее авторитетных Отцов Церкви. Они резко осуждают любые войны с позиций радикального пацифизма и космополитизма. Они говорят: войны – это недопустимо, несовместимо с христианством. Но потом уже приходит понятие «священной войны», «Крестовых походов» и так далее.

Существовало множество таких раннехристианских анархических течений.

Так, Кропоткин считал одним из первых анархистов в истории мысли Карпократа. Был такой христианский гностик первых веков, который отрицал частную собственность, проповедовал общность имуществ и отвергал власть. Мы мало что о нём знаем.

Но давайте сразу прыгнем через тысячу лет и окажемся в пространстве Реформации. XIV век и даже чуть раньше – XIII–XIV века – приносят новый колоссальный всплеск христианского анархизма, связанный, например, с таким, наверное, широко известным всем здесь именем, как Иоахим Флорский, который проповедовал скорый приход Второго пришествия, Третьего Завета (дополняющего два первых) и Тысячелетнее царство Бога на земле. Царство без власти, без собственности, без угнетения. На волне надвигающейся Реформации и в Европе Западной, и на Руси возникает огромное множество анархистских христианских течений. Я не буду все их подробно разбирать, но многие из них хорошо известны. И анабаптисты, и квакеры, те же табориты и моравские братья (в Чехии распространённые): они все более-менее говорили о Тысячелетнем царстве Бога на земле без собственности, без иерархии, без власти.

Часто эти движения власть имущие громили и вырезали физически, они истреблялись, как знаменитый Томас Мюнцер, возглавивший народное восстание в Германии в XVI в. Обо всём этом можно очень долго рассказывать. Но возникает огромное количество подобных течений, которые во имя Христа возвращаются к идеям анархизма, борются против официальной церкви за освобождение личности и за то, чтобы каждый человек мог без посредников-жрецов и без поклонения идолам-иконам сам строить свои личные отношения с Богом и читать и толковать Библию, и даже пророчествовать. Неслучайно это связано именно с Реформацией в Европе и порождённой ею чередой революций и восстаний: от лоллардов до диггеров.

А теперь обратимся чуть подробней к России, Руси. Тут надо назвать два таких имени из XVI в., которых можно считать, наверное, первыми русскими анархистами[4]. Задолго до Бакунина, задолго до Кропоткина и Толстого. Это Матвей Башкин и Феодосий Косой. Матвей Башкин был боярином, который, почитав Евангелие, отпустил всех своих холопов на свободу, раздал нищим всё свое имущество, порвал кабальные грамоты. За это его заточили в монастырь и осудили на пожизненное заключение.

Но чуть больше мы знаем о другом еретике – Феодосии Косом, который был монахом. Его осудили как еретика, привезли в Москву. Оттуда он бежал в Литовскую Русь. И его учение мы знаем из описаний его противников. В частности, Зиновия Отенского – официального церковного автора, который говорил, что учение Косого очень широко распространилось на Руси. Феодосий Косой, насколько мы можем судить, создал такое развёрнутое анархическое учение, опираясь именно на христианство.

Он апеллировал к апостольской церкви, к Деяниям апостолов, как к истинному и подлинному христианству. К свободной личности. Говорил о том, что общение человека с Богом – дело глубоко личное, которое не терпит никакого посредничества, внешнего формализма, обрядовости. Он осуждал иконопочитание как идолопоклонство. Он осуждал официальную церковь как посредника, занявшего место Бога. Он говорил, что самое главное – это любовь и свобода, поскольку Бог пребывает в сердце человека. Как написано в Евангелии, молиться надо не на горе и не в церкви, а в сердце своем. И поэтому, подобно первым апостолам, Феодосий Косой говорил, что нужно людям собираться в небольших домах небольшими группами, а не в пышных храмах. Он писал: «Епископы и попы – ложные учителя, идольские жрецы и маньяки… Живут попы и епископы не по Евангелию, ложному учат, имения себе забирают, едят и пьют много». Он обвинял официальную церковь в том, что это лицемеры и фарисеи, спевшиеся со светской властью и с богачами. Феодосий Косой отрицал иконопочитание, и был атитринитарием (как многие деятели Реформации): отрицал идею троичности Бога, как пережиток политеизма, был сторонником строгого монотеизма и полной трансцендентости Бога миру. Бог один и только один – не может быть трёх лиц. И как для Толстого через 400 лет, так и для Феодосия Косого, Христос – это не богочеловек, а человек и только человек, поскольку трансцендентный миру Бог не может стать человеком. То есть в этом смысле Косой – крайний и последовательный монотеист, подобно иудеям или мусульманам, в отличие от умеренного и непоследовательного монотеизма ортодоксального христианства. Бог не может стать антропоморфным, и поэтому Христос, как для Толстого, так и для Феодосия Косого – просто великий человек, проповедник новой религии, а вовсе не Божий сын.

Феодосий Косой, опираясь на учение Христа, также отрицал всякую иерархию и категорически отвергал любой авторитет, любую власть. Призывал к самовластию человека и равенству, отрицанию частной собственности. И вот что писал Феодосий в XVI в.: «В церквах попы учат… земских властей боятися и дани даяти им <…> не подобает в христианех властем быть и не подобает же повиноватися властям и попам».

Таким образом, на смену официальной власти, церкви, собственности должны прийти небольшие общины равных верующих без угнетения, без иерархии, как было это у первых христиан. Вместо официального государственного закона и авторитета провозглашалась безграничная внутренняя свобода человека, внутренний разум, внутренняя любовь и – никаких государственных границ. Феодосий Косой отрицал деление на разные страны, писал: «Веи людие едино суть у бога, и татарове, и немцы, и прочий языцы» – в развитие космополитической евангельской мысли о том, что «нет ни эллина, ни иудея». Он призывал крепостных выйти из своей неволи, уничтожить её, как евреи когда-то вышли из египетского рабства. Создать общество, в котором люди будут равны, независимо от их национальности. Необходимо обобществить все имущества, говорил Феодосий Косой, отдавать в общины всё свое состояние. Все люди должны трудиться и жить лишь плодами своего, а не чужого труда.

Как мы видим, это уже вполне себе такое развернутое и продуманное анархическое и коммунистическое учение, только, повторяю, за двести-триста лет до того, как появилось само слово «анархизм». И оно прямо выросло из чтения Евангелия, из реформационных движений. В данном случае, уже на Руси.

Но если мы опять прыгнем через несколько столетий, – из XVI в XVII–XVIII века, то увидим, что на Руси понемногу распространялась грамотность среди народа, с одной стороны и, с другой стороны, происходили раскол церкви, гонения Петра I на церковь. Вспомним слова Достоевского: «После Петра наша церковь “в параличе”». То есть фактически, Пётр уничтожил церковь как самостоятельный живой институт, превратив её в государственный, в духе протестантов, департамент во главе с обер-прокурором Синода. И значительная часть населения и духовных исканий, христианских исканий людей, ушла в оппозицию. То есть Пётр, по общему и вполне резонному сознанию народа, был – Антихрист; а официальная церковь оккупирована властью. (Об этом есть довольно неплохой роман Дмитрия Мережковского «Пётр и Алексей».) Мы знаем, что Пётр отменил тайну исповеди: священники должны были стучать на своих прихожан, а прихожане должны были два раза в год ходить получать справку об исповеди, что, конечно, вело к девальвации самогО этого таинства.

И в результате, с другой стороны, возникает мощнейшее движение сопротивления, оно усиливается в начале XIX в., в связи с распространением грамотности и Библии в русском народе. Мы знаем, что в Европе запрещалось читать мирянам Библию до Лютера, до XVI в. Лютер начал процесс перевода Библии на национальные языки (попутно создав литературный немецкий): это важнейшая идея, что каждый сам читает Библию, каждый сам общается с Богом. В России же до XIX в. запрещалось её читать обычным людям, во избежание ересей. Но наступает эпоха Александра I: возникает по европейским протестантским образцам Библейское общество, распространяется мысль о том, что Библия должна дойти до людей, происходит рост грамотности. И это вызывает колоссальный рост сектантства в духе анархистского христианства, особенно в XIX в. Люди читают Библию и вдруг с изумлением и ужасом видят, что там написано совсем не то, что официальные попы проповедуют в казённых церквях!

С XIX века, с ростом грамотности среди русских крестьян и, одновременно, после дозволения (начиная с эпохи Александра I) свободно читать и распространять Библию не только среди священников, но и в среде мирян, среди крестьянства начинается своеобразная (и не завершённая, раздавленная, абортированная большевистской реакцией в двадцатые годы XX века) российская «Реформация». В изначально оппозиционной государству среде староверов растут радикально-анархические секты: штундистов, молокан, бегунов, духоборов. (Я, конечно, не могу и не буду говорить обо всех них.) Опираясь на Евангелие, грамотные крестьяне – основатели новых течений в христианстве – доказывали, что всякая власть имеет дьявольскую природу (не зря же Сатана, «Князь мира сего», искушая, предлагал Христу власть над миром), нельзя ничем владеть, есть мясо и даже пахать на животных, присяга нарушает прямое указание Христа («Не клянись вовсе!»), равно как и повиновение властям или служба в армии (императивы «Не убий!» и «Возлюби врагов!» плохо сочетаются с воинским делом и бездумным выполнением убийственных приказов офицеров), а высшая инстанция – личная совесть и разумение каждого человека (ибо «Царство Божие внутри нас есть»). И мы никому не можем передоверить свою совесть, никому не можем подчиняться, никого не можем угнетать, ничем не должны владеть. Царство Божие внутри нас, каждый человек несёт Бога в себе. Значит, не должно быть начальников, не должно быть собственности, армии, присяги, государственной переписи населения… (О том же ярко и вдохновенно писал «русский Лютер» Лев Толстой.)

И в результате возникает очень популярный образ, который я уже отчасти употребил в связи с Феодосием Косым. «Уход из Египта». То есть призыв уйти от власти, уйти от государства и Новый Иерусалим построить. Новое общество, основанное на свободе человека, на его самоопределении, коллективизме, без власти, без иерархии. Основанное на христовых заповедях любви, без всяких авторитетов.

Истоки массового народного анархического сектантства на Руси восходят к расколу церкви в середине XVII века. Никон – с его грубым, циничным и демонстративным насилием над традиционной народной верой – воспринимался как предтеча Антихриста. А Пётр Первый – с его тотальным деспотическим контролем («Полиция есть душа гражданства» любил повторять сей кровожадный творец «регулярного государства»), чудовищными злодействами, опустошившими и разорившими страну (и сократившими население на одну десятую часть), и систематическим надругательством над всей жизнью народа – понимался как, собственно, несомненное воплощение Антихриста. Долгом христианина становилось мученическое противостояние этому насилию со стороны Государства и Церкви, выход из этой тотальной системы регламентации, насилия и порабощения человека со стороны духовной и светской власти. При этом широко распространялись эсхатологические и хилиастические настроения (ожидания скорого тысячелетнего «Божьего царства на земле»), гностические мотивы (чувство богооставленности, отпадения этого мира от правды и переживание необходимости готовиться к мученичеству, противостоять царящему в мире злу, противопоставив внешнему Закону и внешней Власти – внутреннее духовное любовно-благодатное начало).

Так на протяжении XVIII и особенно XIX веков в народной среде постепенно вызревало анархическое представление о внутренней свободе личности, напрямую связанной с Духом Божьим и противостоящей всяким внешним иерархиям, законам и властям. Староверы наиболее радикальных толков, апеллировали как к мифам об исходе евреев из Египта (символ освобождения, отстранения от рабского мира) и о строительстве Израиля в земле обетованной с обретением Нового Иерусалима (образ достижения нового мира – мира свободы, равенства и любви, в русской версии часто принимавший облик Китежа или Беловодья), так и к опыту первых апостольских общин – коммун, гонимых властями, решавших всё на общих собраниях и не знавших ни власти, ни иерархии, ни собственности, и признававших женщин равных мужчинам (и также способных пророчествовать и возглавлять общины в качестве диаконнисс и проповедниц). Подобные анархические секты получили особенно впечатляющий размах в XIX веке на окраинах России – на юге (в Украине и на Дону) и востоке (в Сибири). В подобных сектах в людях развивались как либертарно-коммунистические и коллективистские начала солидарности, взаимопомощи, так и начала личной свободы и развитого самосознания, столь не типчного для России чувства собственного достоинства: ведь каждый сам принимает свои решения, сам напрямую без посредников общается с Богом, сам отвечает за своё соучастие или неучастие во зле этого падшего мира.

Известный знаток старообрядчества, наверное, хорошо знакомый всем вам писатель, П.И. Мельников-Печёрский так оценивал его: «Непреоборимая эта сила, единственная сила, которую выработал русский народ под гнётом московской централизации, воеводских притеснений и крепостной зависимости, сила, заменившая в нашем народе энергию, заснувшую с тех пор, как сняты были вечевые колокола и вольное слово самоуправления замолкло перед лицом Москвы». Против царя-Антихриста Петра, против бюрократического государства, порабощённой и умерщвлённой им церкви, налогового гнёта, крепостного рабства, полиции и рекрутчины странники-сектанты выдвинули свою альтернативу сопротивления на личном, религиознонравственном, духовно-экзистенциальном и социальном уровнях. Они стойко отказывались платить сатанинской власти подати, служить в её войске, ходить в её храмы, проходить её переписи, исполнять предписываемые ею обряды, подписывать её бумаги, присягать ей в верности, – а вместо этого или восставали или бежали в леса, горы, пустыни, в крайнем случае, готовые и на самосожжение, и на казнь, и на всякое гонение за свою анархическую веру. Так они сохраняли и выращивали в порабощённом народе дух бунта, протеста, неучастия – во власти, эксплуатации, собственности, в казённой церкви.

Среди наиболее влиятельных течений народного анархического христианства, активно распространившегося на окраинах Империи, были бегуны, в самом названии которых звучит идея странничества в поисках Истинного Царства и побега от Царства Кесаря. Одним из основателей этого направления, возникшего в конце XVIII века, был инок Евфимий, подробно разработавший богословско-философское учение бегунов. Он призывал к подвигу странничества и к принципиальному противостоянию любой власти через уход от неё. Излагая идеи Евфимия, историк А.И. Мальцев пишет, что для него «побег – это не просто один из способов решения проблемы спасения души христианина во враждебном идеалам правой веры окружении, побег – это необходимость, первая обязанность и религиозный долг истинно верующего человека, иного пути спасения души просто не существует». То есть уход от власти как принцип несоучастия («жить не по лжи», – сказал бы Солженицын). Монах Евфимий, собственно говоря, предлагал принципиальный отказ от соучастия: в государстве, в военной службе, от всех контактов с властями – выйти из-под надзора. Особенно если мы помним, что идея надзора была идеей фикс русского государства после Петра: всех переписать, на всех наложить повинность, всех куда-то приписать, к какому-то разряду, тотальная рекрутчина и тягло. И всё это «антихристово дело»: перепись, контроль, закрепощение, унификация и утилизация личности государством – вызвало очень решительные и массовые действия протеста.

Задолго до таких анархических теоретиков гражданского неповиновения и неучастия во зле власти, как Генри Дэвид Торо и Лев Толстой (и тем более – их продолжателей Махатмы Ганди, Александра Солженицына и Мартина Лютера Кинга), Евфимий призывал христиан к отказу от военной службы, от всякого насилия и от всяких контактов с официальными властями, к решительному выходу из под отеческого надзора государства. Особенно резко он порицал институциализацию социального и политического неравенства и иерархии, резко критикуя установленную Петром Первым систему рангов, чинов, властей и распределения собственности. Монах Евфимий утверждал в духе либертарного коммунизма раннего христианства: «Вся нам общая сотворил есть Бог, еже суть нужнейшая, и несть мошно рещи: мой свет, моё солнце, моя вода и прочая». Все иерархии и формы собственности в свете этого подхода являлись явно антихристианской нелепой попыткой нарушить Божественный порядок равенства, свободы и справедливости. Резюмируя взгляды основателя секты бегунов – его бескомпромиссное отрицание любого государства, любой иерархии, любой собственности, любого угнетения и акцент на небольшие добровольные сообщества людей, образованные на основе социальной справедливости и свободы – исследователь А.И. Мальцев справедливо заключает: «Таким образом, на наш взгляд, «анархические элементы» несомненно присутствуют в учении Евфимия».

По словам известного современного омского историка анархизма А.А. Штырбула: «Бегуны не признавали частную собственность, сословность, жизнь в городе, соглашение и сотрудничество с властями. Проповедники бегунства призывали крестьян не платить казённую подушную подать, отказываться от регистрации в переписях (ревизиях) населения, не исполнять рекрутскую, почтовую, заводскую и другую повинности. Ревизия, как утверждали они, есть «сеть, уловляющая в царство Антихриста, средство, прикрепляющее к Антихристу». Под последним подразумевалось государство.»

И вот это очень мощное течение «бегунов» создало целую структуру уходящих от государства людей и взаимной помощи. Уход от ревизии, от рекрутчины, решение не платить подати, отказ от службы в армии. Они основывали свои коммуны на Алтае, в Сибири. И очень характерно, что для них было принципиально – выйти из-под власти государства. Если бегун смертельно заболевал, то велел своим родным сообщить в полицию, что он ушёл «невесть куда». Это означало формальный разрыв с иерархическим обществом: больной уходил в лес и там умирал настоящим вольным странником. Отделиться, не быть подконтрольным, не быть посчитанным, не соучаствовать во власти, не соучаствовать в налогах, не соучаствовать в армии.

Уходя в середине XIX века целыми деревнями от власти Антихриста, странники-бегуны страстно искали на Алтае и в Сибири Беловодье – обетованную страну справедливости, без власти, собственности, угнетения и иерархии. Среди бегунов выделялись собственно странники и странноприимцы: сеть сочувствующих странникам единомышленников, помогавшим им в опасных скитаниях. По словам историка А.В. Грачёва, чтобы достичь спасения души, перед смертью странноприимцы тоже, подобно странникам, должны были демонстративно и открыто порвать всякую связь с государством: «Когда странноприимец смертельно заболевал, родным вменялось в обязанность дать знать в полицию, что он скрылся неизвестно куда. Это означало формальный разрыв с обществом. Затем, если больной имеет достаточно сил, он сам уходит или его уносят в соседний дом или лес, где он умирает настоящим странником». Царские гонения лишь укрепляли решимость бегунов пострадать за свои убеждения и, говоря словами Ивана Карамазова, «заявить Бунт».

Ещё более влиятельным, радикальным, многочисленным и откровенно анархическим течением среди русских староверов были духоборы (или «духовные христиане»). В философии духоборов отчётливо видны гностические мотивы. По их представлениям, человеческая душа божественна, призвана к любви и свободе, но часть душ согрешили и отпали в падший мир. Тело – тюрьма души и, пребывая в теле, человек призван преодолеть власть плоти, восстановить в себе образ Божий. Духоборы категорически отрицали обряды, внешние авторитеты и законы, светскую и духовную власть, противопоставляя им внутреннюю любовь и свободу, идущую из глубин человека. Из этого вытекали категорический отказ от повиновения государственным властям, от уплаты налогов, службы в армии, присяги, участия в официальной церкви и от мясоедения. Единственным законом для человека признавалась исключительно его свободная воля. Писания и таинства вовсе отвергались, а единственным храмом считалась душа человека. Внутреннее мистическое откровение заменяло внешний догмат. Радикальное отрицание власти и собственности, идеи равенства и свободы проводились духоборами бескомпромиссно. По их представлениям, люди должны жить общинами, кормиться своим трудом, иметь общее имущество, ничем не владеть, никому не подчиняться, практиковать вегетарианство. Мужчины и женщины должны быть полностью равны во всём. С их точки зрения, любые внешние авторитеты, обряды, власть, эксплуатация – всё это от Антихриста. Они даже отказывались от эксплуатации домашних животных, говоря, что и домашние животные – тоже наши друзья, и мы не можем на них пахать землю и т. д. Любые внешние догмы навязаны нам.

Духоборы заявляли: «Подчинение всяким правилам и законам, основанным на принудительном исполнении, а потому ограничивающим жизнь по свободе и совести, – мы признаём убийственным для жизни. Поэтому мы отказываемся от всяких гражданских прав и обязанностей, устанавливаемых государственным законодательством, и хотим в жизни своей руководиться исключительно указаниями личной совести». Конечно, подобная позиция навлекала на духоборов непрерывные репрессии и гонения.

При Александре I в 1804–1808 годах духоборов принудительно собрали в одном из уездов Таврической губернии. Здесь они совместно обрабатывали землю, распределяя урожай поровну, и развивали ряд промыслов. Местные губернаторы изумлённо доносили в столицу, что духоборы живут примерно, не пьянствуют и не бездельничают, вежливы и обходительны со всеми. Новая волна репрессий обрушилась на духоборов при Николае I, сославшем их на Кавказ, в Грузию, в надежде на то, что их там быстро перебьют горцы. Но и здесь духоборы хорошо обжились и нашли общий язык с местным населением, приятно поражённым тем, что, оказывается, бывают и такие вот христиане – без агрессии, пьянства и фанатизма. Вопреки надеждам императора Николая, горцы отказывались их перебивать, потому что они вели себя не так, как обычно вели себя русские на Кавказе. Не как солдаты, пришедшие с огнём и мечом выжигать деревни, вырезать жителей и вырубать леса; они были трезвые, дружили с местным населением, были не агрессивны, и поэтому горцы говорили: почему мы должны их истреблять? Мы не будем.

В 1880-1890-е годы духоборы во главе со своим духовным лидером П.В. Веригиным проводили акции по сжиганию оружия, полному отказу от воинской службы и по обобществлению собственности, отказывались от любого насилия в отношении людей и животных. Веригина власти 15 лет держали в тюрьмах и ссылках, обрушив на его единомышленников новые репрессии.

Наконец, в 1898–1899 годах, при содействии Льва Толстого (пожертвовавшего в пользу духоборов огромный гонорар за роман «Воскресение»), квакеров и Петра Кропоткина, 7 300 духоборов переселились с Кавказа в далёкую Канаду, где организовали на пустынных, холодных и безлюдных суровых землях свой анархический анклав (около 50 поселений), быстро превратив и этот дикий негостеприимный уголок в райский край садов и гармоничной жизни на началах всеобщей любви и полной свободы. Даже свой домашний скот они выпустили на волю, не желая эксплуатировать ни людей, ни животных. Трезвость, трудолюбие, доброжелательность и взаимовыручка духоборов и здесь сотворили чудеса, наглядно демонстрируя возможности процветающего анархо-коммунистического общества. Пройдя через неизбежное противостояние с канадскими властями (ибо духоборы, разумеется, по-прежнему отказывались платить государству налоги, регистрировать браки и служить в армии), духоборы создали в Канаде довольно жизнеспособный анархический район (существующий до сих пор) «христианских общин всемирного братства»: без иерархии, собственности, денег, властвования – на началах самоуправления (с общими собраниями и реальным равенством полов), коммунизма, свободы, вегетарианства и ненасилия. В 1901 году, во время своей поездки с лекциями в Америку, духоборческий район посетил Пётр Кропоткин, высоко оценивший успешность их анархо-коммунистического эксперимента. Вот очень яркий пример анархического христианства. Причем это ни один человек, ни десять, а тысячи людей, живущих по заветам Христа вот уже полтора века.

Но, повторяю, у меня нет цели рассказать про все христианские анархические течения в России и в мире. Помимо духоборов, были штундисты, молокане. На Западе – уже упомянутые квакеры, анабаптисты, табориты

Ну вот я уже двигаюсь понемножку к завершению. Снова хочу сказать то, с чего начал: меньше всего я претендую на то, что вот это – «истинное христианство», ортодоксальное, правильное. А остальное не истинно, все идут не в ногу, а эти – в ногу. Нет, я не богослов, и я не ставлю задачи сказать, какое течение правильное – это бессмысленно. Разговор лишь о том, что тут есть, о чём говорить, ставя вопрос о связи анархизма и христианства. О том, что христианство и анархизм в своих истоках и импульсах внутренне неразрывно связаны и тесно переплетены. Что существуют такие традиции интерпретации христианства в духе бунтарства, свободы, безвластия, самоуправления, внутреннего освобождения. Благодати против Закона, равенства против иерархии, личности против всего, что её отчуждает. Разумеется, нам куда привычнее, ближе и знакомее другие, официальные версии христианства. Ио христианство – разное и многоликое, как и анархизм, конечно, разный! И я уже говорил, что моя цель – не рассказывать всё про всё христианство и весь анархизм, а поговорить именно о таких либертарных течениях и мыслителях, подобных первым христианам, подобных движениям Реформации: квакерам, анабаптистам, Феодосию Косому, духоборам, молоканам, толстовцам, бегунам, Бердяеву, называвшему себя «христианским анархистом», Жаку Эллюлю, Эдуарду Карпентеру, Эммануэлю Мунье, теологам Освобождения, народникам, Ге. Я не говорю, что вот они правильные, а все остальные – нет, какие-то «неправильные пчёлы». Мне они, конечны, близки и симпатичны, но я просто показываю их взгляд на христианство. Что есть такая традиция, есть и такое понимание христианства, связанное с либертарной мыслью, которая проходит через разные страны и эпохи от самого начала этой религии до современности. Которая противостоит главенствующей, ортодоксальной, официальной, казённой, властнической трактовке христианства. И мне кажется, что, по крайней мере, очень важно знать, что есть и такое. Разумеется, у меня не было цели что-то назойливо пропагандировать: это просто лекция с целью познакомить вас с некоторыми соображениями, мыслями, дать вам некоторую традицию от её истоков до современности. Без углубления в детали и подробности, то есть цель чисто ознакомительно ликбезовская.

Тема необъятна, но мне кажется очень интересной, плодотворной и воодушевляющей. Так что я как исследователь, прежде всего, не христианства, а анархизма, со своей анархистской колокольни посмотрел на это и хотел поделиться некоторыми соображениями.

Наверное, на этом я свою краткую речь и завершу. Спасибо за внимание, можно переходить, соответственно, к вопросам. Сначала вопросы на уточнение, на понимание, а потом, если у кого-то будут какие-то высказывания, можно будет их сделать. Пожалуйста, приступайте.

Вопросы

Здравствуйте, я – опоздавший. У меня два вопроса: во-первых, мне интересно про отношение к насилию. Насколько понимаю, какая-то часть анархистов считает его неотъемлемой частью своего учения, а среди христианских анархистов не все выступали против него?

Нет, конечно, не все. Спасибо, очень хороший вопрос. Сейчас не буду говорить вообще об отношении всех анархистов к насилию. Вы совершенно правы: значительная часть из нас относится к насилию не то что с восторгом, но нормально, приемлет его. Есть абсолютные пацифисты и сторонники ненасилия. Но, если рассматривать именно христианских анархистов, о которых я говорил сегодня, за две тысячи лет всё было очень по-разному. Например, духоборы – принципиальные противники любого насилия. Толстовцы, понятное дело, тоже. Но, разумеется, были и такие течения, которые трактовали Христа воинственно. Тут, конечно, очень важна его знаменитая реплика: «я принёс не мир, но меч». То есть были течения, которые призывали бороться со злом мира с оружием в руках, а не непротивлятъся ему.

Приходят в голову некоторые течения эпохи Реформации. Я называл замечательную книжку Татьяны Павловой «Народная утопия в Англии». Было несколько радикальных христианских течений, которые считали возможным бороться за свои идеи с оружием в руках, хотя не все: диггеры, например, нет. Но были, скажем, радикальные табориты или Томас Мюнцер – их никак не назовёшь пацифистами. Под знаменем радикально христианского социализма проходили Крестьянская война в Германии и многие восстания, кроваво подавленные и утопленные в крови. Но и они тоже много крови пролили, надо заметить, в XVI веке. Так что нельзя сказать,

что все сторонники анархического христианства полностью отрицали насилие. Нет, повторяю, табориты или Мюнцер, или какие-то другие течения, возникшие в эпоху Реформации, в той же Великой английской революции. Они вполне совмещали свой социальный радикализм с приятием насильственных форм борьбы за Тысячелетнее Царство Христа.

А как они оправдывали насилие?

Вопрос в том, на что делался акцент в их трактовке христианства. Если на любви, на братстве, тогда, наверное, трудно оправдать насилие, только, может, в специфических формах. Но если именно акцент делался на хилиастической проповеди социального равенства, то дело обстояло иначе. Важно понять, когда я говорю про анархизм в христианстве, что сам анархизм в чистом виде существует 200 лет. А какие-то проекции и предтечи, предшественники были намного раньше.

Но, например, я показывал здоровую книжку Карла Каутского, разбирающего огромное количество течений в раннем христианстве, в Реформации, которые можно вполне назвать христианским коммунизмом, христианским социализмом, но не христианским анархизмом. И которые могли сочетать идеи, допустим, социального равенства с авторитарностью и апологией насилия. Там были очень разные и причудливые сочетания идей. Тот же Томас Мюнцер был несомненным христианским коммунистом, но вряд ли анархистом, если использовать современные понятия в отношении XVI в.

Или основатель современной социалистической мысли Томас Мор, безусловно, был с одной стороны, платоником, с другой стороны, христианским мыслителем и гуманистом. Как мы знаем, даже погиб, борясь как раз с Реформацией. Сложил голову, не приняв выбор Генриха VIII-го, но при этом он был, конечно, предтечей современного авторитарного социализма и коммунизма, но уж совсем не анархизма. Поэтому тут сложно провести все эти дифференциации. Я говорю больше о мотивах, каких-то устремлениях, но понятно, что проекции наших современных идейных, партийных делений, ярлычков, «измов» на 1000–2000 лет назад не всегда работают. В общем, думаю, мой ответ понятен: то есть можно было быть христианским социалистом и коммунистом, но при этом вовсе не пацифистом и не анархистом. Там было очень разное сочетание идей: у кого-то акцент на равенство, желание поскорее построить царство Божье на земле. С Томасом Мором вообще такая история: он же был ближайшим другом Эразма Роттердамского (он посвятил ему «Утопию», а тот ему – «Похвалу глупости»). Они критиковали какие-то недостатки католицизма, но когда началась Реформация, и они увидели, что надвигается новый фанатизм, новый раскол Европы, потоки крови и так далее, то они всё-таки решили, что нет – лучше остаться в лоне католической церкви, чем с этими молодыми фанатиками и изуверами. Но Мору не повезло, там совпало множество факторов, и он попал под Генриха VIII-го.

Ещё вопросы

Ещё один вопрос: про то, какую Библию читали? Там же есть разные переводы. И у меня возникла мысль, что отдельные её части отвергались в некоторых версиях христианства (например, послания апостола Павла).

Ну, поскольку я взял сегодня очень большой промежуток времени, было там всё очень по-разному. Были такие анархические христианские гностики, как упомянутый Карпократ или, отчасти, духоборы. Они, например, полностью отрицали Ветхий завет (как и вообще гностицизм в целом отрицал Ветхий Завет), а к Новому Завету относились по-разному. Тоже с разной степенью радикализма.

Опять же, в Реформации очень сильное было движение, особенно если мы говорим о России. Уже упомянутый Феодосий Косой и многие другие. Они, к слову, не только отрицали почитание икон и монашества со священством, но и идею троичности Бога, то есть исповедовали такой радикальный антитринитаризм. Скажем, духоборы: они вообще говорили, что не должно быть внешнего Писания, что Бог исключительно говорит из сердца человека, отрицали любые внешние священные тексты, хотя у них были свои проповедники, например, Веригин, их авторитетный учитель. Но при этом они считали, что человек должен исходить из своего собственного разума, души и сердца. То есть Бог – в душе человека, не должно быть внешнего фиксированного божественного Писания. Только внутреннее мистическое откровение.

Отношение к библейским текстам у разных течений разное. Я вначале говорил об очень многих людях XIX века, которые, может быть, внешне или отрицали христианство, или признавали его с оговорками, но явным образом продолжали этот христов импульс. В частности, я поговорил о русском народничестве семидесятых годов, которое, несомненно, несло в себе какие-то евангельские черты. Некоторые из них притом считали себя христианами с оговорками, некоторые – нет, но их высокая мотивация, мученичество, аскеза, жажда жертвы и жажда братства, жажда подвига религиозного и т. д. – она несомненно христианская, независимо от того, считал ли тот или иной деятель народничества себя конкретно христианином или нет.

Поэтому тут опять же вопрос, где граница христианства? Потому что понятно, что в рамках множества разных христианских конфессий, сект, течений и т. п. мы можем уйти очень далеко. Вот скажите мне, пожалуйста: мормоны – христиане или нет? У них уже совсем мало чего от христианства, какая-то периферия христианства. Так же и тут. То есть, опять же, я меньше всего хочу ставить границы, флажки, говорить «вот этот ещё христианин, а этот – уже нет». Я говорю о некотором импульсе. Просто даже Толстой, например, – сложный вопрос: если он не признает воскресение Христа, его богочеловечества, а для него Христос – исключительно социальный проповедник, насколько это христианство? Христианство в том смысле, что для него Христос важен, и он считает себя его продолжателем, а с другой стороны, вроде и нет. Так же и тут – какой-то духовный импульс идёт оттуда, а дальше уже начинаются разные степени соотнесения себя с церковью, с теми или иными священными текстами, с тем или иным отношением к личности Христа: Бог – не Бог, или просто человек – проповедник. Тут мы видим очень широкий набор разных вариантов.

Такой вопрос: в старообрядчестве есть такое течение – беспоповство. Вот оно имеет черты анархические, на ваш взгляд?

Несомненно, да! Но, на самом деле, я не очень большой специалист по старообрядцам. Но, как я понимаю, поповцы/беспоповцы – это же очень грубая схематизация староверов по одному признаку: отношению к наличию или отрицанию церковных иерархов. Понятно, что и там и там есть тысячи разных оттенков и течений. Поэтому беспоповцы – это просто старообрядцы, которые не имеют священства, потому что считают, что все старые священники ушли в никонианство, все вымерли, а новых нет. Это более радикальная версия, но при этом можно быть беспоповцем и не быть анархистом. То есть беспоповство – это просто широкое обозначение для множества самых разных течений. Тут уже надо конкретнее быть: молокане, бегуны, духоборы. А есть куча беспоповцев, которых никак не отнесешь к анархизму.

У меня тоже вопрос: не по христианству в целом, а к русскому православию. Начиная с XX века, в церкви было очень много расколов, и в девяностые годы слияния/разделения. Можете из всех этих групп и церквей выделить те, где как-то в большей степени представлен анархизм?

Это очень сложный и большой вопрос. Скажу буквально две-три вещи. Ужасно интересный и грустный сюжет – это, конечно, история православия в контексте двух революций 1905–1907, 1917–1922 годов. Потому что, действительно, с православием случилась та же история, что и в целом со страной. Сначала колоссальные возможности для эмансипации русского христианства, наряду с утратой старых подпорок в виде монопольного положения и всего такого. Но вот сейчас с большой помпой только что отмечалось столетие восстановления патриаршества (это очень странно для меня). И при этом церковь официальная современная резко осуждает Революцию, но приветствует патриаршество, которого не было бы, не будь этой Революции! Так же, как наши официальные власти отрицают Революцию, но отмечают 76-летие парада 1941 года, посвященного 24-летию Революции. В этом есть что-то глубоко шизофреническое и лживо-лицемерное, на мой взгляд.

Так вот то, что произошло в церкви в семнадцатом году, было колоссальным прорывом к свободе. В том числе возможность оживить и обновить приходскую жизнь и обновить литургию, отвести большую роль женщинам в церкви, развить проповедничество, социальное христианство и т. д. А уже, как мы знаем, в начале XX-го века под влиянием Соловьёва были все эти идеи «христианской общественности» и «христианской культуры», Религиозно-философские собрания, существовали идеи христианского социализма, «Христианский Союз Борьбы» и прочее. А потом… произошло то же, что и в целом со страной: приход к власти большевиков резко убил все эти тенденции и потенции, убил Революцию и привёл к жуткой реакции. Потому что на Поместном Соборе 1917 года ведь сначала не преобладала точка зрения за введение патриаршества. Но, после того, как стало понятно, что сейчас начнутся гонения на церковь, решили, что нужен какой-то авторитетный человек, который будет получать на себя в ситуации гонений все шишки. И тогда возобладала группировка, в основном, из духовенства, а не мирян, которая была за патриаршество. Но при этом, с другой стороны, были очень широкие функции и права у Собора. То есть такой компромиссный, со вместительный вариант. Духовенство хотело сильную, фактически, монархическую власть патриарха внутри церкви, а миряне хотели наоборот децентрализации и самоуправления в церкви.

Так вот, эта несостоявшаяся Реформация, это вообще – тема незавершённой и загубленной большевизмом Реформации в России XIX–XX веков. Толстой как наш Лютер, – несостоявшийся, но связавший Реформацию крестьянского сектантства и интеллигентские религиозные искания. Как Владимир Соловьёв – наш Фома Аквинский, зачинатель русской схоластики, христианской культуры, религиозно-философского ренессанса в России. Очень интересная тема! Как писал в ужасе один церковный деятель Священного Синода в середине XIX века: если у нас в России дать людям церковную свободу, то тут же весь народ уйдёт в раскол, а все дворяне уйдут в католицизм, и потому мы этого не можем допустить! А потом получилось такое странное явление, как «обновленчество», которое изначально несло в себе тенденции именно к обновлению, а дальше начало какие-то дьявольские игры с большевистской властью и оказалось таким Троянским конём внутри церкви. И в итоге начались очень неприятные штуки…

Но это в целом. А, если вернуться к вашему вопросу: сейчас я очень плохо себе представляю, что такое современное православие и в России, и в мире. Оно очень, как мне кажется, многомерно и многолико. За внешним унылым единообразием скрываются разные течения. В нём, как я понимаю, есть довольно сильное крыло, не то чтобы либертарно-анархическое, а либеральное. Которое, прежде всего, было представлено такой великой фигурой, как Александр Мень, загадочно погибший в девяностом году (по мнению многих, не без участия спецслужб или официальных церковников). Но его последователи, тот же Борисов и другие, существуют и активно действуют. Они, конечно, никакие не либертарии и не анархисты, но они – христианские либералы, то есть противники совсем державно-ксенофобского, черносотенного курса иерархов церкви.

Но, если же говорить, собственно, о христианских анархистах, то это сегодня, к сожалению, очень большая редкость. Лет семь-восемь назад образовалась, например, компания людей, как всегда сейчас, отчасти в виртуальном мире, отчасти – в реальном. Они иногда собирались, иногда публиковали какие-то тексты. И я не знаю, существуют ли они сейчас или нет. Я несколько раз ходил на их собрания, один раз выступал с лекцией, некоторые мои тексты они печатали у себя. Там было несколько священников, бывших священников, несколько мирян, несколько разных людей, которые считали себя христианскими анархистами. Но это была буквально небольшая группа из десятка человек. Лет десять назад они были довольно активны, сейчас, по-моему, зачахли.

Мне, например, известен очень активный анархист, участвовавший ещё в Перестройке и упомянутый сегодня в лекции, участник, как и я, Конфедерации анархо-синдикалистов, живущий в глубинке (где-то в Шуе или Иваново), по фамилии Лапшов. У меня есть несколько его текстов замечательных, напечатанных на машинке: там он как раз объясняет, почему для него христианство и анархизм – абсолютно единое. Он пишет, как он, впервые в детстве оказавшись в Третьяковской галерее, увидел картину Крамского «Христос в пустыне» и ощутил себя анархистом. И он написал несколько колоритных текстов на эту тему. Но это именно индивидуальный человек, который очень ярко и глубоко выстрадал эти взгляды. И у него есть одна статья «Кропоткин и хилиазм», вторая вообще о христианском анархизме, где он как раз развивает идеи в духе тех, о которых я сегодня говорил, только очень образно и выстрадано исповедует.

То есть это некие единичные случаи. Наверное, можно говорить относительно ощутимо только о каком-то более влиятельном либеральном течении в православии. Оно так или иначе позиционируются учениками и продолжателями Александра Меня. Где есть какое-то тяготение к экуменизму, какому-то диалогу с миром и с другим христианством, а не смотрение на них сквозь амбразуру, которое не апеллирует к традициям самодержавия, черносотенства и т. д. Вот такие есть, и их, наверное, немало. Но, опять же, официальное православие – очень закрытая организация. Иногда выходят книжки, – их тоже не очень много, – где как-то вся эта загадочая церковная «кухня» открывается изнутри. Есть такой, например, известнейший исследователь Николай Митрохин, брат лидера «Яблока» Сергея Митрохина. Он написал несколько замечательных книг, у него есть огромный том о современной Православной церкви в России, где он как раз исследует её основные течения, социальную, политическую, экономическую структуру. Но таких работ немного, из которых можно понять что-то. Потому что обычно у них всё очень закрыто и засекречено, как и у тесно связанных с ними спецслужб, например. Правда, иногда бывают какие-то возмутители спокойствия, типа дьякона Андрея Кураева, который вдруг начинает что-то такое говорить в противоречие всем остальным. Но это очень большая редкость, так что это – всё, что я могу сказать вам по этому поводу.

Можете что-то сказать про орден иезуитов?

Ну это всё-таки очень далеко уходит от сегодняшней темы! И, мягко говоря, я не являюсь специалистом по иезуитам. Я что-то, конечно, слышал, но сегодня у нас тема именно про либертарные традиции в христианстве, а в любом случае иезуиты от этого очень далеки. Поэтому я скажу только два слова. Понятно, что иезуиты в нашем восприятии немножко карикатурны: мы себе обычно представляем человека, который под мышкой держит склянку с ядом, а под другой – ножик, чтоб кого-то зарезать. (Как сто лет назад писали в своей «Истории» авторы «Нового Сатирикона»: «Читатель! Бойся иезуитов!») Но, на самом деле, понятно, что иезуиты создали лучшую в Европе систему образования, в которой все учились. В том числе будущие враги христианства, вроде того же Вольтера. Как это ни смешно, он тоже учился в иезуитском колледже, как и Декарт. То есть иезуитская система образования и всё такое. Но это огромная тема. Как известно, нынешний Папа Римский оттуда, если не ошибаюсь, Франциск. Он же из Общества Иисуса. Так что, конечно, это не такая однозначная одиозная организация.

Но, другое дело, что она не имеет никакого отношения к теме сегодняшней лекции. Потому что мы сегодня говорим о либертарном, анархическом в христианстве. А Игнатий Лойола – кто угодно, только не либертарий.

Он предписал своему ордену тотальное послушание и повиновение во славу Ватикана и борьбы с его врагами. Поэтому я не готов сейчас много говорить об иезуитах. Как потому, что не очень много о них знаю, так и потому, что, прямо скажем, это слишком далеко нас уведёт от темы. Спасибо.

Вопрос из трансляции: правильно ли я понимаю, что хиппи в своей массе против церкви?

Слушайте, это, конечно, большой вопрос. Если вас интересует хиппи, я могу вам посоветовать (сегодня уже упоминал о ней) такую замечательную исследовательницу – Ирину Гордееву. О ней говорилось в связи с толстовством. Она по нему крупнейший специалист в современной России. И я имею честь быть с нею немного знакомым. В последние годы Ирина переключилась на изучение хиппи в СССР. Так получилось: она от толстовцев вышла на тему пацифизма, а через него – пришла к хиппи. Она написала ряд работ.

Сам я совсем не исследователь хиппи. Лично знал и знаю, конечно, разных хиппи, многие из которых тоже участвуют в анархическом движении, но это очень трудно вообще обобщать. Это понятие слишком широкое: у них нет какого-то одного священного канонического текста или чего-то такого. Хиппи – это именно широкая субкультура, объединенная некими ценностями, языком, образом жизни. Они много чего вобрали: и какое-то сильное влияние идей из Индии, и вот я уже упоминал Генри Дэвида Торо, который, в общем, связан с христианской анархической традицией и который был совершенно культовой фигурой для хиппи – с его идеей близости к природе, ухода от цивилизации, ненасильственного сопротивления и так далее. Но хиппи же – это, к счастью, не марксисты, у которых есть священный «Капитал», в котором навеки вся правда сказана, и надо ее постараться поднатужиться и прочитать, и будет тебе счастье – достигните просветления! А у них всё-таки какого-то священного писания нет. Поэтому я думаю, что религиозные убеждения у каждого хиппи свои, но обычно это некий винегрет из буддизма, может быть, чего-то из христианства, чего-то из Торо – отовсюду. Поэтому как-то обобщить религиозные представления движения хиппи в целом, наверное, невозможно, насколько я себе представляю.

Ну, многое из того, что вы перечислили, относится так или иначе к Реформационным течениям. Со временем вот эти процессы анархические, о которых вы говорили, с процессом секуляризации как-то соотнесутся. Соответственно, мы сегодня говорим о постхристианском обществе. Так вот как концепция постхристианства с анархическим взглядом соотносится?

Вопрос очень сложный. Отвечу опять чуть-чуть, потому что тема широкая, а я всё-таки не так много знаю. Понятно, что Реформация шла тысячами разных потоков и направлений. Даже, как мы, историки, изучаем в разных учебниках – о «Реформации князей» и «Реформации крестьян». Реформации снизу, Реформации сверху. Но даже там, где (как в Англии или в Скандинавии и в Северной Германии) Реформацию проводили сверху, (как король Генрих VIII говорил: всё, теперь я, а не Папа, буду главный в церкви, монастырей не будет, а вся церковная земля будет у меня; и только я буду решать, сколько раз мне и на ком жениться). Но это не значит, что в этих странах не было Реформации снизу. Потому что в этом смысле та же Великая английская революция – во многом пуританская революция, и там сложным образом переплелись и столкнулись между собой какие-то умеренные и радикальные течения протестантизма, не говоря уже о католиках.

Таким образом, Реформация включала в себя и очень радикальные течения. Конечно, радикальность идей необязательно означает анархизм, как мы уже поняли. Они вполне могли быть и более авторитарными. Например, интересно, что один из первых: столпов анархической мысли – Уильям Годвин, которого часто называют «первым классиком» анархистской мысли, автор знаменитой книжки «О политической справедливости» конца XVIII века, вот он вышел как раз из среды радикальных, не пуританских, но реформационных анархических сект. Вышел из очень радикального анархического христианства диссентеров, сандеманитов, а потом стал теоретиком и первым классиком анархистской мысли. И также было в других странах – в Германии есть Лютер, который говорит: давайте остановимся, давайте дружить с князьями; убивайте, как бешеных собак, взбесившихся восставших крестьян! А есть там Томас Мюнцер, анабаптисты, повстанцы – есть всевозможные течения. Кого-то из них можно с большими кавычками назвать христианскими коммунистами или христианскими анархистами, или и тем и другим вместе. В Реформации переплелось очень много разных течений.

Как развивался христианский анархизм не в странах западной культуры? То есть где они изначально не вызревали.

Ну, просто потому что я сам плохо знаю страны вне западной культуры, в широком смысле слова, почти ничего не могу сказать об этом. Но я сегодня упоминал «Теологию Освобождения», родившуюся из культуры некого синтеза всего со всем в странах Латинской Америки. Там соединилось индейское население, чернокожее население, европейское христианство… Но, увы, я постыдным образом почти ничего не могу про это сказать, поскольку почти ничего не знаю об этом как человек, всё-таки, европоцентрических знаний.

Последний вопрос: после поражения анархистов в революции в России, после эмиграции – возможно, они как-то повлияли на реформацию, скажем, католической христианской церкви или в рамках Константинопольского патриархата, или создали, может быть, какие-то христианские коммуны с элементами анархизма?

Смотрите, очень коротко: во-первых, есть толстовство, оно совершенно обособленно, оно до сих пор есть, но не в России. Но в некоторых странах, например, в Болгарии – есть и сейчас действующие толстовские общины и продолжатели, последователи. Через Толстого уже видим прямое и явное влияние на Индию, на Махатму Ганди. И вплоть до известной анархической коммуны Ауровиля в Индии, одного из самых масштабных коммунитарных экспериментов XX века, и т. д. Поэтому тут, к сожалению, надо говорить скорее на индивидуальном уровне.

В России, конечно, были разные, помимо толстовства, версии религиозного анархизма, но они были довольно экзотические, как мистический анархизм: первый и второй. Первый придумали Георгий Чулков и Вячеслав Иванов – он не пережил Революцию 1905 года и просуществовал около двух-трёх лет. Это была странная и довольно искусственная попытка соединить идеи художественного авангарда, революционного символизма, социальной революции с Бакуниным, искусство и мистику – с религией и т. д. Через несколько лет уже сам основатель первого мистического анархизма Георгий Чулков от этого отрекается. Второй анархизм мистический тоже был чем-то очень странным. Это двадцатые-тридцатые годы. Его создателями и глашатаями были анархисты Аполлон Карелин и Алексей Солонович. Это была такая попытка (до сих пор непонятная и неоднозначно оцениваемая) в ситуацииуже наступившего триумфа большевизма создать интеллигентские кружки, которые бы, не пытаясь бороться на политическом уровне с большевизмом, уходили бы в эзотерическое гностическое христианство. И там была своеобразная внутренняя эмиграция. В этом движении участвовали сотни интеллигентов (актёров, учёных, художников). Сложная история. Но это движение тоже сильно за пределы России не вышло, хотя и дало одного очень яркого мыслителя и учёного и мистика, известного ныне во всём мире – Василия Налимова, который пережил все лагеря и стал энциклопедистом, великим ученым, философом и т. д. До конца жизни он считал себя мистическим анархистом.

Но, если говорить не о России, а о мире, то есть отдельные очень интересные примеры. И вообще, надо сказать, что между большинством активистов, анархистов и христиан, при наличии Эдуарда Карпентера, Торо, Бердяева или ещё кого-то – всё-таки большинство анархистов были или религиозно индифферентными, или даже считали себя атеистами, или богоборцами, как Бакунин.

Но были и очень интересные примеры людей, причём глубоких, ярких, которые из анархизма пришли к христианству, но при этом не перестали быть анархистами. Очень колоритный (и очень мною любимый) пример – Симона Вейль. Замечательная женщина: писательница, анархистка и философ. Участница Испанской революции, француженка, которая потом эмигрировала в Англию и стала католичкой. Была позднее канонизирована католической церковью. Она, фактически, умерла от истощения во время Второй мировой, потому, что добровольно сократила свое употребление пищи до минимума, думая о страданиях других. Такой человек потрясающий, фантастической биографии – она, как я понимаю, всё время оставалась анархисткой, и при этом очень глубоко приняла христианство. До такой степени, что была канонизирована. Очень интересный человек! Но, я думаю, что у нас это имя мало кому что говорит.

Есть другие какие-то примеры, но, опять же, если не анархистов, то очень близких к этому людей с фантастическими биографиями. Пожалуй, приведу ещё один пример потрясающего человека. Она сочетала в себе поэтический дар, революционные убеждения и глубочайшее христианство, хотя была связана не столько с анархизмом, сколько с левыми эсерами. Необыкновенная женщина – её у нас чуть больше знают, чем Симону Вейль. В детстве ее звали Лиза Пиленко. Она в пятнадцать лет пришла к Блоку, которого тогда все обожали, с вопросом: как и зачем жить. И он ей посвятил, на мой взгляд, своё лучшее стихотворение «Когда вы стоите на моём пути». Потом она вышла замуж за видного левого эсера Кузьмина-Караваева и стала Елизветой Кузьминой-Караваевой. Участвовала в Гражданской войне, потом эмигрировала, затем приняла монашество и стала известна под именем мать Мария. Она писала воспоминания о Блоке, стихи, философские работы, занималась социальным христианством, помощью нуждающимся. То есть её христианство было очень подвижническое. Известна своей героической гибелью: она участвовала в Сопротивлении немцам в Париже, будучи монахиней и социальной активисткой, «филантропом», в хорошем смысле слова. Попала в концлагерь, и легенда гласит, что она пошла на смерть, назвавшись именем другой женщины, которая должна была умереть. Есть очень плохой советский фильм о ней, который так и называется «Мать Мария» (плохой, но есть), есть какие-то книжки. Таку Александра Меня есть курс лекций «Русская философия», заканчивающийся как раз матерью Марией.

Эти случаи (с одной стороны, Симона Вейль – анархических, с другой – мать Мария – эсеровских взглядов) очень ярко нам показывают, какие иногда возникают интересные повороты сюжета. Интересные сочетания идей, исходивших из христианского и либертарного смысловых полей. Но при этом стилистически, на уровне «измов» и риторики, всё-таки христианство и анархизм в XX веке очень часто трагически не понимают друг друга. Происходит взаимное неуслышивание. Поэтому то, что я сейчас перечислил, это редкие примеры на индивидуальном уровне. Очень интересные и яркие, но редкие.

Как анархисты относились к апокрифическим взглядам в Библии?

По-разному. Но, опять же, я, как вы заметили, сегодня описал такое количество самых разных течений. Отношение к Писанию было у всех разное, как я сегодня говорил.

Самые различные были версии: скажем, если взять такого яркого человека, как Бердяев, то его, с точки зрения христианской, ортодоксы несомненно тоже могут назвать еретиком, потому что некоторые его идеи далеко выходят за рамки канонического богословия. Он, например, признавал идею апокатастасиса, то есть всеобщего спасения, считал, что с идеей доброго Бога несовместима идея вечного ада. И, вслед за Оригеном Александрийским, основателем христианского богословия, Николай Бердяев был убеждён в том, что в конце мира все спасутся. Даже последние грешники и дьявол. И также он отрицал всемогущество Бога во имя идеи Его всеблагости и человеческой свободы. Он говорил, что Бог добр, но не всемогущ. Разумеется, с точки зрения среднехристианской, догматической, это всё – ересь. Подобно Иоахиму Флорскому или Дмитрию Мережковскому (тоже первоначально близкому к анархизму), Бердяев эсхатологически и мистически считал религиозное откровение незавершённым и ждал Третьего Завета, дополняющего два первых. Но отношение его к разным текстам и частям Писания я не знаю. Но вот такие мысли у него были.

Так что тут в случае с каждым христианским мыслителем или течением – всё по-разному. Добавлю ещё, что многие христианские анархисты (вплоть до второй волны мистических анархистов) были приверженцами христианского гностицизма, то есть, в частности, возвышали Новый Завет над Ветхим (вплоть до полного отрицания Ветхого Завета и ветхозаветного Бога Иеговы). А духоборы (духовные христиане), как я уже говорил, и вовсе отрицали культ священных текстов, опираясь на индивидуальное откровение каждой личности.

В обсуждении в Интернете упомянули юродивых. Как, вы думаете, они соотносятся с анархизмом?

Ну, опять-таки, я не очень хорошо знаю историю юродивых. Знаю, что есть несколько хороших книжек о них, но я их не очень подробно читал. Но я бы сказал так: в чём-то для меня юродивые христианские укладываются в какую-то традицию более широкую: дервишей востока, тех же киников греческих. Людей, которые выбирают внесоциальную свободу, некий личный опыт в миру, отшельничество со всеми вытекающими отсюда особенностями. В этом смысле, конечно, у средневековых юродивых есть что-то анархическое. В той мере, в какой можно сравнить юродивых христианских с Диогеном Синопским или с кем-то ещё.

Но мне кажется, что, может, я слишком часто слушаю по радио такого воинствующего борца с церковью, как Александр Глебович Невзоров, который каждую неделю посвящает час ругательствам в адрес христианства, и там постоянно описывает (наверняка очень сильно преувеличивая и искажая, извращая и упрощая) жития разных юродивых. Просто они очень разные, и юродивостъ разных юродивых может быть разной. Поэтому, наверное, какой-то среднестатистический образ юродивого составить невозможно. Так же, как (даже если мы берем старчество) исихазм (ядро православной веры и мистики) – он тоже очень разный. Поэтому насколько здесь возможны какие-то обобщения? Сама идея и практика полного личного выпадения из социума, свободы говорить правду в лицо и тирану, и толпе – конечно, в этом есть что-то бунтарское, свободное и т. д. Но среди юродивых было очень много и куда менее симпатичных людей и менее нам близких. Просто это очень разный феномен, всех их чрезвычайно сложно как-то обобщить под одной рубрикой.

Ещё вопрос возник: идеологи христианского анархизма в Средневековье, они призывали к акциям гражданского неповиновения во время военных конфликтов, призывали бойкотировать мобилизации и тому подобным действиям?

Это очень интересный вопрос. Несомненно, есть реформационные секты, близкие к анархизму, которые впоследствии были пацифистами.

Сразу приходят в голову квакеры, которые были убежденными врагами войн с момента своего появления. А вообще, если говорить о христианском пацифизме, тут надо назвать такую фигуру, может быть, не совсем анархическую, хотя нет – две фигуры. Но это совсем к протоанархизму относится в широком смысле слова. Две фигуры: это Франсуа Рабле, который в своём романе «Гаргантюа и Пантагрюэль» не только описал идеальное общество в виде Телемской обители, то есть возрожденческий монастырь с одним анархическим принципом: «делай, что хочешь». Хотя, как говорят исследователи, это прямая отсылка к августиновскому: «люби, и делай, что хочешь». В принципе производит сильное впечатление, что он современник Томаса Мора, который описывает, как люди в утопическом обществе должны одеваться, спать, во сколько вставать, во сколько ложиться – такая казарменная утопия, где даже рабство присутствует, как мы помним. И тут Рабле с его идеей абсолютной свободы! В этом смысле можно назвать, наверное, его во многих других отношениях таким прото-прото-протоанархистом. Так вот, возвращаясь к вашему вопросу, Рабле, как вы помните, бескомпромиссно осуждает все войны и всю военщину, высмеивает их беспощадно.

А вторая великая фигура Ренессанса, которую, наверное, справедливо назвать протолибералом (но в ту эпоху пути анархизма и либерализма только начинали расходиться) – это Эразм Роттердамский, у которого есть целый ряд работ, специально направленных против любых войн. Он не признавал понятие «хорошая», «правильная» война! Все войны надо осудить, и нет им оправдания! У него есть, например, «Жалоба Мира», знаменитая работа, очень резко антивоенная. Он писал, что «военная служба – школа всех преступлений». (Я часто вспоминаю его пацифистские изречения в День Защитника Отечества.) Эразм осуждал любые войны, любых военных. То есть тема миротворчества, пацифизма, причём выраставшая из его христианства, из его гуманизма; но, повторяю, его, скорее, можно назвать прадедушкой либеральной, а не либертарной идеи. Но вот он был воинствующим пацифистом.

В адрес таких пацифистов были обвинения в односторонности их протестов?

Ну, не знаю, вот Эразм Роттердамский бескомпромиссно был против любых войн, квакеры тоже принципиально отказывались брать в руки оружие. Так что это безусловное отрицание войны.

В вашей лекции был момент, что уже во втором веке началась трансформация и имперско-милитаристская эррозия христианства. Получается, что дух анархический, что это идея – не совсем европейская?

Ну, Иоанн Златоуст, Аристофан – вполне себе европейцы. А киники? А софисты? Так что анархизм рос и из китайского даосизма, из эллинского кинизма, из проповеди Христа… Так что, хочется верить, в нём есть общечеловеческие истоки и корни.

Просто бытует идея о христианстве как неевропейской идее, я подумал, что, может, и с анархизмом также?

Ой, это сложный достаточно вопрос, потому что христианство первого века воспринималось, понятно, как некая секта в иудаизме, но уже с Павла оно вышло из мира евреев и пошло ко всем остальным народам ойкумены. Поэтому мы можем сказать, как Ницше, – помните, он писал в скандальном «Антихристианине», что «был лишь один христианин, – да и тот умер на кресте». Можем ограничить христианство фигурой Христа, и сказать, что всё остальное, последующее – это уже не христианство. Тогда мы можем сказать, что христианство – это только один вот этот еврей и всё… Но если мы всё-таки не будем так радикальны, как Ницше, то, ну как сказать… Насчет пацифизма: конечно, были пацифисты и в Европе, не только даосы в Китае, вот Аристофан с его антимилитаризмом в IV в. до н. э. Поэтому христианство возникает в рамках плавильного котла мировой империи, на стыке всех-всех путей, народов и религий, сперва в рамках иудаизма, но при этом с теснейшей связью и с римской культурой, эллинской мудростью и со всем-всем-всем, поэтому довольно нелепо пытаться выяснить, что там восточного, а что – западного. Именно поэтому оно изначально возникает как мировая религия.

Не так давно, в августе этого года[5], когда вышла моя книжка «Культура Эллады: основные проблемы и категории», я проводил её представление в виде лекции в магазине «Фаланстер», где рассказывал про анархизм в Элладе. Так что не соглашусь, что анархизм – концепция исключительно восточная. Ну и вот с христианством абсурдно пытаться отделить: «там 30 процентов Востока и 70 процентов Запада» или наоборот!

Лекция третья

Протоанархические идеи и движения от раннего Средневековья и Древней Руси до Эпохи Возрождения и Реформации[6]

Протоанархизм на Руси: от Феодосия Косого до духоборов и толстовцев

Итак, после достаточно основательного, в рамках нашего курса, разговора о раннем христианстве на первой половине этой лекции о дальнейшем мы поговорим совсем пунктирно и отрывочно. Первую половину этой второй половины мы поговорим о Руси. Впервые мы сделаем прыжок на Русь. Мы говорили о Китае, о Греции, о раннем христианстве, потом будем говорить про Европу, и к Руси мы вернёмся уже намного позже, лекций через десять, в связи с Бакуниным, Кропоткиным, Толстым, русским народничеством. Но всё, конечно, не с них началось, и даже не со славянофилов, у которых какие-то анархистские мотивы можно найти, а намного раньше[7].

Я хочу сразу сказать (и я на прошлой лекции специально это оговорил), что на нашем курсе я сразу оставляю в стороне формы народного анархического творчества. Если говорить о Руси, то это и городское вече – практика прямой демократии полисного типа, народных собраний; это сельская община, многовековая замечательная практика коллективной взаимопомощи, мирского самоуправления и то, к чему потом успешно будут апеллировать анархисты-народники; это казачество – та сила, которая изначально была совершенно революционной (идея казачьего круга, самоуправления, повстанчества), и которая устраивала восстания, и только в XVII–XVIII веке была интегрирована во власть и стала оплотом самодержавия. Я оставляю в стороне и вече, и общину, и казаков – все это отдельные сюжеты, но, повторюсь, я не социолог и не социальный историк, по крайней мере, в данном случае. Наш курс называется «История анархических учений и движений», – поэтому я упоминаю про вече, про общину, про казаков, как про то, без чего вообще нельзя говорить об истоках анархизма на Руси, но мы сразу обращаемся собственно к мыслителям и к ересям.

На Руси, как ни странно, очень рано, тогда же, когда и на Западе, то есть в XIV–XV веках, зарождается то, что называется Пред-Реформация. Реформация, как известно, – это XVI век, но на Западе ей предшествовали Джон Уиклиф, лолларды в Англии, всем известный Ян Гус в Чехии, – неудачные реформаторы, «неудавшиеся Лютеры». Сожжённые, репрессированные. То же самое происходит на Руси, только в очень скромных масштабах (учитывая, как мало было на Монгольской Руси городов и грамотеев). В XV и XVI веках на Руси появляется ряд ересей, в основном, в крупнейших городах (Москве и Новгороде), конечно, и среди немногочисленных интеллектуалов. И эти ереси – «стригольники», «жидовствующие», – критикуют официальную церковь, власть, догматику, богословие с разной степенью радикализма. Это пока ещё всё не совсем анархизм, но среди этих ересей выделяются некоторые люди и мыслители, о которых следует сказать особо.

Я хочу сначала два слова вам сказать об одном замечательном человеке, который не был анархистом, но очень близко к нему подошёл. Это боярин (!) XVI века Матвей Башкин. Знаменитая ересь Матвея Башкина. О нём вы можете найти в разных словарях, учебниках хорошо, если две-три странички, совсем немного. Я скажу о нём два слова. Он внимательно и вдумчиво читал Евангелие. Читал-читал, и пришёл к оправданному выводу, что всё вокруг устроено неправильно. Не по-евангельски, не по-христиански, не по-людски. Прежде всего не должно быть холопов! Он порвал кабальные грамоты и отпустил своих холопов на свободу. Он сказал, что все люди – братья, не должно быть у христиан никакой власти, не должно быть никакого господства человека над человеком! Боярин, который рвёт кабальные грамоты своих холопов и отпускает их на свободу. (Как Антифонт за восемнадцать веков до него и Николай Огарёв через триста лет после.)

Помимо этого, он был иконоборцем; как многие предреформационные и реформационные движения, он считал, что поклонение иконам – это языческое идолопоклонничество. В Библии прямо сказано: «не создавай себе кумира», почитайте Бога, а не почитайте идолов. Он был антитринитарием, то есть, как многие тогда, считал, что Троица – это тоже многобожие, пережиток язычества, Бог абсолютно Един. Он критиковал официальную церковь, официальную власть. И понятно, что судьба его было печальной: церковный собор 1553 года его осудил, его навеки заточили в монастырь Иосифа Волоцкого, где он, собственно, и закончил свою героическую жизнь. Его основная идея была в том, что мы должны возлюбить друг друга как Христос. Вот он возлюбил: освободил холопов и – закончил свою жизнь в церковном заточении, в иосифлянском застенке, как многие христианские вольнодумцы до и после него. Вот Матвей Башкин, такая интересная фигура.

Но самая яркая фигура раннего русского анархизма, о которой я уже много раз говорил, о которой мы не очень много знаем, и знаем от его врагов – это Феодосий Косой. Его можно уже без скидок назвать первым русским анархистом, за триста лет до Бакунина с Кропоткиным и Толстым. Это тоже XVI век, он современник Матвея Башкина. Страшный XVI век, век Ивана Грозного, опричнины, полного порабощения государством церкви, начала закрепощения и так далее, и век очень сильного пробуждения мысли – естественно, религиозной мысли, потому что вся мысль тогда была религиозной.

Что мы знаем о Феодосии Косом? Прежде всего, откуда мы о нём вообще знаем? Мы знаем о нём из огромного произведения его врага. Официальный монах Зиновий Отенский написал огромный трактат с критикой его учения, где очень подробно излагает его мысли и биографические данные. Поэтому, – естественно, труды самого Феодосия Косого не дошли, – мы о нём знаем довольно подробно из брани в его адрес, из критики. Но критика предполагает какое-то изложение позиции критикуемого (даже в ортодоксально-церковной или, скажем, в ортодоксально советской литературе, направленной против разоблачаемых врагов). Зиновий Отенский – главный источник аших скудных сведений о Феодосии Косом.

Если Матвей Башкин был боярином, то Феодосий Косой был беглым холопом. Он бежал от своего хозяина, был книжный человек, пошёл в монастырь. Тут связь Феодосия Косого с двумя линиями современной ему русской свободной мысли: с одной стороны, с ересями, которые были раньше, – а до этого было несколько ересей на Руси, таких как московская, новгородская, так называемая ересь «жидовствующих» (она называлась так, потому что она, как иудаизм, склонялась к идее абсолютного единобожия, отрицания Троицы, преодолевая политеистические тринитарные пережитки в христианстве), – ас другой стороны, с нестяжательской исихастской традицией православия, поскольку он был монахом в монастыре, во главе которого стоял такой интересный человек, как игумен Артемий. Артемий был последователем основателя нестяжательства Нила Сорского.

Я сейчас не буду подробно излагать историю русской церкви. Если вы немножко знаете русскую историю, то вы наверняка знаете, что на рубеже XV–XVI веков в русской церкви боролись два течения: так называемые не-стяжатели и иосифляне. Победили иосифляне, которые выступали за огосударствление церкви, за богатую церковь, за церковь, связанную с властью, за преследование ересей. А было течение Нила Сорского – это исихасты-нестяжатели, мистики и отшельники, – которые говорили, что церкви нужно отказаться от собственности, монахам жить своими трудами. Они выступали за свободу личности, за критику власти, за гуманное отношение к еретикам. Они понимали христианство по-евангельски: как любовь, свободу и благодать. Но они проиграли. Это были русские либералы того времени – не анархисты, а либералы. Очень многие оппозиционеры, тот же князь Андрей Курбский, были связаны с последователями Нила Сорского. Так вот, Артемий был его продолжателем, и в монастыре этого Артемия оказался Феодосий Косой.

Повторяю, генетически он как-то связан с двумя традициями русского вольнодумства: с этими ересями, о которых я говорил, и с не ересью, а одним из главных течений русской церкви, с течением Нила Сорского, с его продолжателями-нестяжателями. И он сумел в своих взглядах сочетать и радикализировать общее и лучшее из того, что в потенции присутствовало в этих двух традициях – и так впервые на Руси появились анархические идеи. Видите, как я уже говорил не раз, в нашем курсе мы затрагиваем тысячи сюжетов, литературных, религиозных, исторических, философских. И, конечно, вы понимаете, что я вам всё не расскажу (если будут вопросы, то что смогу, я расскажу). Не то что бы я какой-то энциклопедист, просто мы многого касаемся, и тут я исхожу из каких-то ваших общих знаний. Моя цель – вычленить анархистское ядро в этом во всём, какой-то анархический аспект, а не рассказывать обо всех событиях, течениях и движениях, которые мы затрагиваем фоново и контекстуально поневоле.

Короче говоря, Феодосия Косого преследовали, привезли в Москву на суд, и он с двумя своими товарищами бежал из из-под ареста, бежал в Литву. Вторая, большая часть Руси была Литовская Русь, второй центр русских земель, объединившая почти все русские земли на западе и юге, говорившая на русском языке, многоконфессиональная наследница Киевской Руси и защитница от монгольского разорения. Была Русь Московская, была Русь Литовская. И вот Феодосий бежал из Московской (Монгольской) Руси в более свободную и развитую Литовскую Русь. Литва тогда была совсем не то, что сейчас называется Литвой, не Вильнюс и небольшие земли возле, а, фактически, второй центр русских земель и огромная федеративная страна от Балтийского до Чёрного моря.

Там Феодосий Косой начал с успехом проповедовать своё учение, которое часто называют «новое учение». Это, конечно, не самоназвание, просто так его называл Зиновий Отенский. Причём Феодосия Косого очень демонизируют – Зиновий Отенский пишет: «Смотрите, весь Восток находится во власти Магомета, то есть мусульманской ереси, весь Запад – под властью Лютера, а вся Литва под властью Феодосия Косого». То есть Феодосия Косого сравнивают по влиянию на умы в обеих половинах Руси ни много ни мало с Лютером и Мухаммедом. Конечно, это преувеличение, но, видимо, его учение широко распространилось и обрело тысячи сторонников, бросая вызов казённому иосифлянскому православию.

И удивительно не только то, что оно широко распространилось, и не только вся эта судьба: беглый холоп, беглый монах (в Литве он, кстати, вышел из монашества, женился на литовской еврейке, как Лютер в своё время, который тоже был монахом, а потом принципиально и дерзко вышел из монахов и женился). Это предреформационная эпоха на Руси, хотя в Европе уже вполне реформационная (после выступления Лютера против индульгенций в октябре 1517 года, расколовшего христианский мир, прошла четверть века).

В чём же анархическая суть революционных и поразительных по смелости, продуманности и человечности идей Феодосия Косого? Вот у него мы уже видим вполне себе анархизм – не либерализм (в кавычках, конечно, какой-нибудь прото-либерализм), а вполне себе анархизм, последовательный, продуманный и, конечно, христианский. Он понимает Бога как абсолютно Единого, тоже последовательно отрицает идею Троицы. И говорит, что Бог трансцендентен миру, личностен, абсолютно всё сущее превосходит, и почитать Бога нужно не в обрядах, не в церквях, а в своём сердце. Очень важная идея! (Вообще мы немного будем говорить о Феодосии Косом; в принципе, о нём, как ни странно, довольно много известно, я даже показал вам несколько книжек, но я кратенько всё-таки, время ограничено, а сегодня до конца лекции ещё нескольких сюжетов надо коснуться.)

Он, во-первых, первым в русской истории противопоставляет Божий закон, естественный закон – и закон государственный. Он говорит: Бог дал закон, есть закон природный, данный нам Господом, – и есть безбожный закон власти. Вообще, тема критики власти, авторитета, церковной власти, государственной власти, идея свободы – это абсолютно центральная тема творчества Феодосия Косого. Я приведу пару цитат. Он пишет, например: «В церквах попы учат земских властей боятися и дани давать им» – то есть попы поддерживают власти и говорят давать им дань, – «не подобает в христианах властям быта, не подобает же повиноваться властям и попам». То есть христианство не совместимо с государством и с официальной церковью. Ещё одна выразительная цитата: «Епископы и попы – ложные учителя, идольские жрецы и маньяки. Живут попы и епископы не по евангелию, ложному учат, имения себе забирают, едят и пьют много», и так далее.

Феодосий Косой отрицает, как и все реформационные деятели, официальную церковь, отрицает почитание икон как идолопоклонничество, отрицает чудеса, святых, и предлагать заменить церковную иерархию и государство. Он хочет вернуться к раннему христианству. Раннее христианство, напомню, создало новую форму социальности. Старый мир, античный мир зашёл в тупик. Он знал три формы социальности. Он знал, во-первых, кровнородственные отношения, семью (брат, отец, жена, ребёнок) – Христос как бы взрывает и отменяет, преодолевает и отбрасывает эти отношения и говорит: «Оставь отца и мать свою и следуй за Мной». Во-вторых, античный мир знал полис, или civitas, то есть гражданскую общину; и в-третьих, античный мир знал империю, бюрократию. Христиане создают новый вид специальности – церковь, экклесию. Слово ἐκκλησία они берут у греков как «народное собрание» – это собрание первых христиан, эти отношения основаны ни на крови, ни на родстве, не на политике (это не гражданский коллектив, не полис), и это, конечно, не бюрократическое учреждение, а это братство по духу. Взаимная поддержка, там все – братья и сестры во Христе.

Вот Феодосий Косой и говорит: надо вернуться к этим экклесиям, то есть собираться не в церквям, а в домах; не должно быть богатств, не должно быть церковных иерархов. То есть, повторяю, отрицание почитания икон, церковных иерархий, чудес, отрицание власти как таковой, отрицание собственности, отрицание крепостного права. Он сравнивает крепостное право, которое устанавливается в его время князьями московскими на завоёванной ими Руси, с порабощением иудеев в Ветхом завете и говорит: евреи вышли из Египта, также и люди должны выйти из крепостного права. Люди должны выйти из-под крепостной власти. В создаваемых общинах не должно быть иерархии, не должно быть власти. Власть не совместима с христианством. Собственность несовместима с христианством. Должна быть общая собственность. Приходя в общину, нужно ликвидировать частную собственность и создавать общественную. То есть – последовательно проведенная идея свободы, отрицание любого государственного и церковного авторитета, почитания и поклонения. Ещё, как ни странно и ни изумительно современно это звучит, у Феодосия Косого важна идея братства всех людей: он говорит, что все люди равны, и на Руси, и в Литве, и в других народах, – это космополитизм, удивительный для XVI века с его раздробленностью на разные государства, со всеми этническими, сословными и религиозными предрассудками!

Он, таким образом, сделал крайние выводы их христианства. (Вот возвращение к тому, о чём мы сегодня говорили на первой части лекции.) Христианство – значит не должно быть ни официальной церкви, ни официального государства, ни эксплуатации, ни собственности, должно быть братство, должны быть общины равных, солидарных людей, которые должны собираться. Нужно отвергнуть крепостничество, нужно человеку опираться на свой собственный разум, на свою собственную волю. Закон божий и природный противостоит закону властному. Не надо платить налоги, не надо подчиняться попам и земским властям. То есть идеалы свободы, равенства, братства.

Я не могу сейчас подробнее это излагать; вы можете подробнее это прочитать; несколько книжек есть, где всё это пересказывается. В общем, как вы видите, не сильное преувеличение – сказать, что Феодосий Косой был первым русским анархистом, задолго до того, как появилось слово «анархизм», до Прудона и Бакунина. И, конечно, в нашем курсе о нём надо сказать, что я, собственно, и сделал.

Но теперь давайте немножко задержимся на Руси. Сказав о славных еретиках-вольнодумцах Матвее Башкине и Феодосии Косом, я хочу ещё немного поговорить о некоторых последующих анархических сектах в русском христианстве. Это интереснейшая тема, в ней можно утонуть, множество разных течений. Но, поскольку тут на данной части нашего курса я иду эпизодически, фрагментарно и иллюстративно, безо всяких претензий на всеохватность и полноту, я хочу остановиться только на одной и самой, быть может, интересной и привлекательной секте, возникшей через четверть тысячелетия после Феодосия Косого.

Надо сказать, тут мы с вами очень сильно опередим наш курс – вообще-то мы ещё с вами в Средних веках и Возрождении, – но сейчас мы в порядке исключения прыгнем в XVIII–XIX века, когда происходит очень интересная вещь. С одной стороны, в России мёртвая, совершенно убитая церковь, после Никона и Петра, – особенно. Пётр Первый, как вы знаете, фактически, превратил церковь в государственное ведомство, отменил патриаршество, заменил главу церкви чиновником, главой Синода, отменил тайну исповеди (это вообще чудовищно – то есть священник это чиновник, который должен «стучать» о том, что ему рассказали на исповеди). Это полностью убивает церковь и превращает её в труп. Как сказал Достоевский, «русская церковь после Петра у нас – в параличе». Двести лет паралича, от Петра, синодальный период, до революции 1905 года, когда начинается очень фрагментарная гальванизация церковного организма.

Но параллельно с этим убийством официальной церкви Петром Первым происходит очень сильное религиозное, духовное брожение в народе. Начинается, я бы сказал, какое-то реформационное движение, появляется такое понятие как грамотный крестьянин, а с XIX века, с Александра Первого, людям дозволяется читать Библию. Более того, Александр Первый создает Библейское общество по лучшим протестантским образцам – для распространения Библии в народе.

И вот народ читает Евангелия, и он, как Матвей Башки за триста лет до того, читая, обнаруживает там совсем не то, что ему говорят с официальных трибун и амвонов, а нечто прямо противоположное! Возникает огромное количество таких грамотных крестьян, которые основывают свои секты (к началу XX века уже почти десятая часть населения России умела читать). Они в Библии прочитали вовсе не то, что им по указке начальства говорят официальные священники. Как с наивной откровенностью сказал один сановный церковный чиновник, если мы сейчас дозволим в России свободу веры, то половина дворян немедленно уйдёт из православия в католики (вспомним Чаадаева, Лунина, Печерина, княгиню Гагарину и многих других религиозных фрондёров, вольнодумцев, вопреки всем запретам смело обратившихся от казённого омертвелого православия к вселенской римской церкви!) а две трети простого народа сразу же открыто уйдут в старообрядцы и в сектанты, – поэтому никак нельзя этого дозволять! (Свобода веры, как вакм хорошо известно, была вырвана народом у самодержавия лишь в ходе Революции 1905 года, а освобождение церкви из-под ига монархии и созыв поместного Собора наступили лишь в 1917 году с новой Революцией.) Начинается массовое возникновение разных народных ересей и народных сект, в том числе, естественно, анархического толка.

(Кстати, назову вам ещё одно имя, которое не назвал в начале лекции, представляя книги о русском протоанархическом сектантстве (вы, наверное, удивитесь, если оно вам что-то скажет, как Эльвира Набиуллина в качестве исследователя анархизма и публикатора анархических текстов в девяностые годы, сейчас смотрится довольно забавно и дико). Был ещё один весьма известный человек, который в начале XX века очень интересовался русскими анархистскими религиозными сектами, написал о них много книг. А впоследствии этот человек стал главным «кремлёвским завхозом», именитым большевиком, отвечающим за всякие хозяйственные вопросы. Наверно, вам это имя что-то скажет: Бонч-Бруевич, человек, который, например, организовывал встречи Кропоткина с Лениным. Забавно, что этот большевик и «кремлёвский завхоз» в начале XX века начинал как симпатизирующий анархизму исследователь русского религиозного сектантства и написал несколько томов интересных исследований на эту тему. Вообще, интересные параллели возникают. Не зря он потом симпатизировал Кропоткину и организовывал несколько его встреч с Лениным, уже став «кремлёвским завхозом».)

Можно назвать секты штундистов, молокан, бегунов. Главная форма классовой борьбы в России издавна и традиционно – бегство человека от государства. От государственного надзора и контроля. (Что хорошо сочетается с библейской идеей о том, что «перепись» населения – антихристова повадка и примета.) Не восставать – восставать это сложно, к тому же христианство часто понимается как ненасилие, – а бежать, бежать из мира, бежать от власти, бежать от податей, от армии (слава богу страна большая, тебя не догонят)! И вот появляется замечательная и весьма многочисленная в народе секта бегунов. Я не буду про всё это рассказывать, потому что, повторяю, тема бездонная, а знаю я её очень поверхностно.

А вот одна из самых интересных анархических сект (слово «секта» часто звучит ругательно, но в данном случае секта понимается мной нейтрально как некое неофициальное религиозное течение, без всяких ругательных оттенков) – это духоборы. Они же «духовные христиане». Вот это очень интересно. Кстати, о духоборах есть большой раздел книжки Милюкова «Очерки истории русской культуры» (в томе о церкви), которую я вам показывал, и много где ещё можно про них что-то найти.

Они появились в середине XVIII века. Их основатель – Силуан Колесников. Он прочитал Библию и стал говорить, что не нужно ничего, даже Священное Писание не нужно. Каждый человек – это душа Божья, и христианство несовместимо ни с какой властью, ни с каким авторитетом. Вот цитата из коллективного заявления духоборов: «Подчинение всяким правилам и законам, основанным на принудительном исполнении, а потому ограничивающим жизнь по свободе совести, мы признаем убийственным для жизни, поэтому мы отказываемся от всяких гражданских прав и обязанностей, устанавливаемых государственным законодательством, и хотим в жизни своей руководствоваться исключительно указаниям личной совести». Возникает такое течение, оно остановится многочисленным, много тысяч людей в нём участвуют, так называемые «духовные христиане», или духоборы. И конечно, сразу начинаются гонения. Они отказываются платить налоги, служить в армии, они вегетарианцы, отказываются есть мясо, и даже так далеко доходит их идея свободы, что они оказываются эксплуатировать животных. Они говорят: коровы и лошади – наши братья и сестры, как же мы на них будем пахать землю? Это нехорошо, мы их отпустим на волю. Очень последовательная идея свободы. Они трактуют идею безвластия, совмещают ее с идеей вегетарианства и даже с отказом от порабощения животных. Не только людей нельзя порабощать, но даже скотов. (Что созвучно современному эко-анархизму и анархо-примитивизму.)

Духоборы интересны тем, что это очень многочисленное движение, очень радикальное и очень последовательное направление в духе христианского анархизма. Таких движений много, и в Европе, и в России, просто не очень известных.

Их преследуют власти. Сначала Александр Первый их всех собрал в одном месте, в Мелитопольском уезде, потом Николай Первый их согнал в Грузию. Преследовали их постоянно, сажали в тюрьмы, подвергали гонениям. Они отказывались платить налоги, служить в армии, подчиняться властям. Тут мы выходим уже на современный анархизм, о котором у нас пойдёт речь позднее. В 1898-99 году при поддержке Льва Толстого и Петра Кропоткина, двух великих анархистов (Толстой даже отдал свой гонорар за какой-то из своих романов) 7400 духоборов из Грузии переселились в Канаду и там создали большой район. Причем район дикий совершенно, какая-то пустыня, холод, – они там создали райские сады и до сих пор они там существуют, около пятидесяти поселений. Канадские власти всё это более-менее терпели, они были либеральнее императорской России, тем более что их послали бог знает в какие задворки. Очень интересный опыт! Показывающий как работает христианский анархизм и насколько он жизненен в современном мире.

В общем, вот вам – духоборы в порядке примера. Но, повторяю, это только самый известный, самый многочисленный и самый яркий пример. А ведь таких примеров было немало. Это интереснейшая тема – народное сектантство, народная трактовка Евангелия, когда люди начинают читать Евангелие и видят, что там всё не так, как попы говорят; и то, чему учил Христос, всё не так, как учит государство, и Христос вообще не про это говорил! (Как в XX веке многие марксисты будут апеллировать к Марксу, противопоставляя его марксистской церкви, построенной большевизмом.)

На этой почве возникают связи с толстовством. Толстой как несостоявшийся русский Лютер (мы ещё поговорим об этом на специальной лекции), как человек, который на уровне культуры сумел связать эти две линии: граф, интеллектуал, мыслитель, философ – ас другой стороны, народное массовое сектантство, живое крестьянское анархическое творчество, которое росло в это время. Мы ещё непременно поговорим о Толстом и толстовцах… Просто, обратите внимание: это две линии, одна, идущая с интеллектуального верха, другая с народного низа, соединяющиеся в могучей и громадной фигуре Льва Николаевича.

Протоанархизм в средневековой Европе

Но оставим теперь надолго Россию и в завершающей части лекции обратимся к Средневековому Западу и к европейцам.

Ещё несколько слов про западные христианские анархические течения. Я уже упоминал ессеев. То есть радикальное революционное течение в иудаизме, сильно повлиявшее на первых христиан.

Тут надо, конечно, сказать, что очень сильные анархистские мотивы были в таком интересном явлении как гностики. О гностиках тоже можно говорить бесконечно долго. Гностицизм – это мощное околохристианское религиозно-эсхатологическое движение I–II–III веков, в Египте, в других регионах, со своими мыслителями (Василидом, Маркионом, Валентином), с тысячами последователей. Тогда было ощущение, что мир погряз во зле, всё ужасно, – коррупция, войны, ужасная империя, – и человеку нужно поскорее бежать из этого мира. Гностицизм берёт пару идей у христианства, но он его определенным образом фильтровал: в частности, полностью выбрасывал Ветхий Завет, оставлял только Новый, считал, что Ветхий Завет – это неправильно. У гностиков была своя подробнейшим образом разработанная концепция мироздания, в которой мир создан верховным Богом; этот Бог создал других богов, те – других, а тот Саваоф или Иегова или Яхве, который описан в Ветхом Завете (и которому поклонялись иудеи и христиане) – это низшее божество, злобное и жестокое, создавшее наш мир. А наш мир – низший, мрачный и падший мир. Это концепция множественности миров и того, что наш мир создан злым божком, а этот злой божок – всего лишь одна из производных частей эманации великого божества, а Христос – это искра света среди мрака. И человек должен духовным усилием преодолеть, подняться из падшего мира к источнику света, породившему Христа.

Я не буду вам сейчас излагать идеи гностиков, хотя это очень интересно. Но очень мало что от них сохранилось, так как впоследствии христиане это все осудили и ошельмовали, хотя гностицизм был мощнейшим течением. Назову только одно имя. Имя мыслителя, которого очень любил Кропоткин – гностик Карпократ, II век, Египет. Его почему-то особенно выделяют как великого раннего анархиста. Я, честно говоря, мало что о нём знаю, но имя это стоит называть. О нём даже сам Неттлау что-то пишет в своих очерках по истории анархизма, и Кропоткин обычно с любовью его вспоминает.

Гностическая идея о том, что мир лежит во зле, что из него надо уйти, отрицающая законы государства – это идея бегства, идея преодоления, идея отталкивания от существующего миропорядка, конечно, содержит определённый анархический потенциал, правда, несколько эскапистский.

Из гностицизма рождается манихейство, из манихейства – очень многие замечательные и великие средневековые ереси, например, всем известные альбигойцы (катары) в Провансе и богомилы в Болгарии. (Великая провансальская культура альбигойцев была жестоко уничтожена варварами – католическими рыцарями Северной Франции, организовавшей против неё крестовый поход. А богомилы в Болгарии были вырезаны благочестивыми православными византийцами.) Во всех этих ересях много можно найти анархического, но мы утонем, если будем сейчас о них говорить, поэтому я скороговоркой упоминаю гностиков, манихеев, катаров.

Ещё одно очень важное слово надо сказать в связи с христианским анархизмом. Это слово – хилиазм, по-гречески, или, по латыни, милленаризм. Хилиазм значит «тысячелетнее царство». Дело в том, что христианство насыщено идеей Второго Пришествия, страстной эсхатологии: скоро придёт Христос и всех рассудит по справедливости! Но возникает такая мысль, что между вторым приходом Христа и полной гибелью мира и Страшным судом пройдёт тысяча лет, когда будет Царство Божье на земле. Это хилиазм, эсхатологическая идея: сейчас мир ужасен, но потом мир изменится, и тысяча лет будет на земле рай, Царство Божье не только на небе, но и на земле. А потом уже вновь придёт Христос и всех рассудит, и будет окончательный и долгожданный Страшный суд. Эта идея была очень популярна в народном сознании. Эта идея «тысячелетнего Божьего Царства на земле» несла в себе колоссальный революционный заряд – то есть призывала перевернуть мир, отменить собственность, власть, иерархию, разрушить официальную церковь, уничтожить сословия. Всё время на протяжении Средних веков возникали восстания, движения, вдохновляемые идеалами хилиазма: мир ужасен, но будет тысяча лет счастливой жизни, а потом придёт Христос и всем воздаст по справедливости. Поэтому это слово очень важно. Без хилиастического заряда вообще непонятен социализм, анархизм, коммунизм, потому что все они имеют глубоко религиозные истоки и корни, даже если они сами носят светское обличие, обосновывается наукой и отрицают религию. Поэтому хилиазм – это очень важно.

Протоанархические идеи и движения в реформации

Я боюсь застрять в Средневековье. Поэтому давайте сразу прыгнем к Возрождению и Реформации. Я вопреки хронологии начну с Реформации, а потом скажу о Возрождении.

Реформация, как вы знаете, была в разных частях Европы очень разная. Её часто называют великой общеевропейской двухсотлетней революцией, которая породила Великую Крестьянскую войну в Германии, потом революцию в Нидерландах, потом революцию в Англии. Реформация перевернула и расколола весь западный мир, породила религиозные войны, создала современный капитализм. И в Реформации было разное: был Лютер, был Кальвин, мыслители, которые совершенно не анархисты, которые обосновывали, что на смену власти церкви должна прийти власть светская. «Чья земля, того и вера!» – эти слова Лютера пришлись по душе многим скандинавским королям, германским князьям, Генриху Восьмому в Англии… вплоть до Петра Первого в России. Кальвинизм, как известно, вообще очень связан с капитализмом, – об этом Макс Вебер написал известную книгу «Протестантская этика и дух капитализма».

Но в Реформации было и совершенно революционное, социалистическое и даже анархическое начало, потому что Реформация означала – долой посредников! Связь между человеком и Богом должна происходить отныне без посредничества церкви. Религиозный индивидуализм, идея свободы – свобода веры, свобода совести, свобода самому толковать Библию. Лютер, как известно, перевел Библию на немецкий, и начиная с этого начинается перевод Библии с латыни на все национальные языки и доступность её каждому грамотному человеку. То есть идея индивидуализма, идея свободы веры, отрицание посредничества, возврат к раннему христианству. Всё время притягателен этот реформационный идеал – сейчас все плохо, давайте вернемся к началу, к истоку. Да, сейчас церковь погрязла в грехах, индульгенции, разврат, ужасные папы типа Борджиа, всё плохо, – но давайте вернемся ко временам, когда не было пап, не было индульгенций, не было разврата, не было монахов, а были все братья, сестры, все собирались на общие трапезы, все помогали друг другу, и не было ни власти ни собственности!

То есть в Реформации (как мы уже видели на примере Феодосия Косого и русской Пред-Реформации) заключён огромный революционный, социальный, освобождающий заряд – каждый сам трактует Библию, каждый сам строит свои отношения с Богом. Как известно, Реформация породила великую революцию – Крестьянскую войну в Германии. Лютер даже это не хотел, и когда это произошло, он испугался и стал призывать убивать крестьян как бешеных собак. Реформация опрокидывает все иерархии, все сословия. И потому радикальные течения Реформации тяготеют к анархизму. Правда, сразу скажу, что не так всё просто. В эту эпоху, в XIV, XV, XVI веках, и в революционном движении, и в зарождающемся социалистическом движении, и в реакции на рост капитализма было очень много авторитарного. Часто даже революционеры Реформации были авторитариями, а не анархистами.

Вы, наверно, все со школы хорошо знаете имя – Томас Мюнцер. Их часто сравнивают: Лютер – буржуазный, умеренный, либеральный реформатор, который за князей, за бюргеров и купцов, против крестьян и бедняков, за собственность, за капитализм, а Мюнцер – за коммунизм, «бей богатых». Но его тоже нельзя называть анархистом. Он социалист, но авторитарный. Вообще, возникает такое явление, как авторитарный, государственный социализм, то есть социализм, понимаемый как казарма, резня, как уравнивание через насилие. Мюнцер – именно такой, то есть это социалист и революционер, но никак не анархист.

В это время начинает формироваться капитализм и бюрократия, появляются мрачные фигуры типа Макиавелли и Гоббса, воспевающие Левиафана, патриотизм и «государственный интерес» (оправдывающий любое злодеяние). И как реакция на рост капитализма возникает авторитарный социализм, например, возврат к Платону Томаса Мора или Кампанеллы. Общество без частной собственности, да, социализм, но общество казармы, тотальной регламентации. То есть не все, кто выступал против капитализма, против феодального общества, против официальной церкви, против богатых, были анархистами, прямо скажем.

Тут возникает одна линия, она у нас дальше будет всё время развиваться, (Шубин всю свою книгу «Социализм: «золотой век» теории» на этом построил) – линия двух социализмов: авторитарного и либертарного, государственного и анархического. Сначала появляется, скорее, авторитарный социализм: Томаса Мора, Томмазо Кампанеллы, Томаса Мюнцера, части таборитов. Анархическое начало в народных реформационных движениях и утопиях тоже присутствует, но оно меньше выражено. Анархизм возникнет позднее, – мы об этом поговорим. Тем не менее в Реформации есть эта идея, и возникает целый ряд протестантских течений, тяготеющих к анархизму… Я не очень разбираюсь в Реформации, честно Вам скажу, и в протестантских течениях, – нельзя во всём разбираться, – но я назову некоторые известные движения.

Например, анабаптисты. Сейчас они тоже есть, но, конечно, утратили свой анархистский потенциал. Когда они возникли, в XVI веке, анабаптисты начали креститься заново, повторно. Они говорили: надо, чтобы человек второй раз крестился сознательно, – не так, что младенца засунули в купель, и он, ничего не зная и не понимая, стал христианином, нет, это должен быть сознательный выбор человека. Центральная идея анабаптистов – это свободный выбор человека. Они говорили: никаких властей; анабаптист не может занимать государственные должности, не должен служить в армии, не должен обладать собственностью. То есть анабаптисты – изначально очень анархическое революционное течение в Реформации. Сейчас оно во многом смягчило свой анархистский пафос, анабаптисты сейчас тоже есть, но они мало что сохранили от анабаптистов XVI века.

Квакеры – ещё одно очень радикальное христианское течение. Даже до сих пор квакер не может, допустим, снимать шляпу перед английской королевой и перед любым представителем власти. Квакеры подчеркивают идею человеческой свободы, автономии, независимости и самоопределения. В этом тоже, несомненно, присутствует анархический дух эмансипации и бунта.

Я не буду сейчас про все эти секты и течения говорить отдельно. Многие возникшие реформационные течения принципиально антимилитаристские (за ненасилие), поэтому их идеи – не «перебить богатых», а уйти от мира. Да, коммунизм, да, отрицание собственности, но не убийство, не кровопролитие, а отказ от насилия, неучастие в войне, в армии. И создание альтернативы в виде своих свободных самоуправляющихся коммун – без начальства, насилия и частной собственности.

Очень сильное анархистское течение возникает в Чехии. Мы уже говорили о несостоявшейся Пред-Реформации в Чехии первой половины XV века, связанной с именем Яна Гуса, гуситскими войнами, «таборитами», идеей равенства мирян и священников, потом – радикализацией, отказом от частной собственности. А потом возникает такое направление, как моравские братья. Это течение, возникшее из гуситов. Это чешские анархисты XVI–XVII веков. Из них, кстати, вышел известный педагог, создатель современной педагогики Ян Амос Каменский.

Или – возвращаясь к предреформационным движениям XIV века (но уже не в Чехии, а в Англии): вспомним лоллардов и Джона Уиклифа, ратовавших за обновление христианства и – связанного с ними проповедника Джона Болла, активного участника великого восстания под предводительством Уота Тайлера. Болл делал акцент не на критике церкви, а на отрицании сословий, отрицании неравенства, иерархии и собственности: «Когда Адам пахал, а Ева пряла – кто тогда был дворянином?»

Возникает много разных течений. То есть Реформация – это всплеск религиозного, культурного и социального творчества. И среди них есть протоанархические течения, которые отрицают иерархию, власть, эксплуатацию, собственность. Те же моравские братья, квакеры, анабаптисты. Они все очень разные. Но упомянуть о них в нашем курсе в контексте истоков и корней анархизма необходимо.

Ренессансный протоанархизм

Последняя часть нашей сегодняшней лекции – о протоанархизме в Возрождении. Мы сказали о Реформации, а теперь – о предшествующем ей и во многом противоположном ей Возрождении. Эпоха Возрождения – это эпоха эмансипации, раскрепощения, индивидуализации человека. Долой церковную средневековую унылость, даёшь свободу личности, раскрепощение, свободу слова, мысли, даёшь радость! Средневековье воспринимается теперь как что-то унылое, а Христос – это радость. Идеологи Возрождения говорили: надо вернуться к раннему христианству, соединив его с античным язычеством (тогда как фундаменталисты Реформации как раз напротив – хотели очистить раннее христианство от напластований античности), надо радоваться жизни, а не преследовать инакомыслящих, и так далее.

В эпоху Возрождения появляются некоторые фигуры, которые могут быть отнесены к протоанархизму. Я назову три фигуры; они, по крайней мере, две из них, я думаю, широко известны; я их уже называл в начале лекции.

Первая фигура, вообще говоря, совсем не анархист, а скорее, либерал, но в одном своем аспекте очень важная для анархизма. Это Эразм Роттердамский, глава гуманистов. Конечно, он не отрицает власти вообще. Эразм Роттердамский – за человечность, за свободу, за обновление, за возврат к раннему христианству. Он высмеивает пороки, считает, что нужно менять людей. Но, конечно, для анархиста он недостаточно радикален. У него нет идей: «долой власть», «долой эксплуатацию». Повторяю, скорее Эразма Роттердамского можно назвать в целом предтечей либерализма, чем анархизма. Его знаменитейшая «Похвала Глупости», – сатира, где он высмеивает все пороки монашества, индульгенции, папство.

Но есть один радикальный аспект в учении Эразма Роттердамского, который сближает его с анархизмом, почему я его назвал в числе протоанархистов. Эразм Роттердамский в одном отношении радикален – это пацифизм, антимилитаризм. Всё-таки одна из необходимых основ государства как легитимного и концентрированного института насилия – это армия, право на насилие, монополия на насилие, легитимация насилия. Когда я убью кого-нибудь здесь в аудитории, то я преступник, а если я это сделаю по приказу начальника, потому что вы иностранец и мне сказали вас застрелить, то я буду героем. (Так, кстати, рассуждал современник Эразма и певец государства Макиавелли.) Государство требует от нас на войне (и не только) отказа от человеческой морали, возводит аморализм и злодейство ради «патриотизма» и «государственного интереса» в норму. (Это очень ярко обличил Толстой в своей «Солдатской памятке».) Эразм Роттердамский бескомпромиссно отрицает армию, войны. У него есть произведение «Жалоба мира»: там олицетворённый и персонифицированный Мир горестно жалуется нам на то, как его все преследуют. Эразм Роттердамский говорит – долой войну, долой армию! У него есть такое высказывание, я его люблю цитировать, и когда мы, анархисты, сейчас проводим какие-нибудь антимилитаристские акции, то ставим его на листовки: «Военная служба – школа всяческих выступлений», сказал он в начале XVI века. То есть военщина, милитаризм – это что-то ужасное, войн не должно быть. А военные – не гордость, а позор человечества, несчастные, больные и испорченные люди! Потом появятся другие пацифисты, вплоть до Канта и Махатмы Ганди, но Эразм Роттердамский – один из самых первых и самых ярких антимилитаристов и пацифистов. Если его общие взгляды на власть и собственность, на цивилизацию вполне либеральные, но не анархические, то армию и войну он отрицает полностью и бескомпромиссно, как страшное бедствие, как то, что развращает человека, чему нет никакого оправдания. Нет «справедливых» войн!

Кстати, первые христианские авторы осуждали все войны (например, Тертуллиан, Климент Александрийский, Иоанн Златоуст), а Августин в IV–V веке говорил, что государство – это «шайка разбойников», «новый Вавилон». То есть раннее христианство несёт на себе очень сильную печать антигосударственности и антимилитаризма. Но со временем, конечно, появилась лукавая идея «священной войны», «христианского государя». Эразм Роттердамский считает, что с христианством совместима только любовь, но никак не война. Всё остальное в проповеди Христа он смягчил – да, пусть будет власть, пусть будет собственность, лишь бы всё это было цивилизованно. Он выступал за свободу, за терпимость, за гуманность, с критикой пороков. Но война и христианство для него несовместимы. Одна из главных черт анархизма – это последовательный антимилитаризм. У того же Толстого мы это можем видеть, и у многих других. И Эразм Роттердамский – величайший пацифист эпохи Возрождения, и поэтому он заслуживает упоминания, когда мы говорим о протоанархизме.

Вторая фигура, о которой надо упомянуть, говоря о протоанархизме эпохи позднего Возрождения (и ранней Реформации) – это француз Этьен де ла Боэсси, друг великого Монтеня. Он жил в 1530–1563 годах, совсем недолго. Он был философом, поэтом и писателем (о нём и с ним Монтень часто беседует в «Опытах», включая цитаты из его сочинения в свой текст). И вот он написал книгу с характерным названием «Рассуждение о добровольном рабстве», в которой объявил, что всякая власть, государство и принуждение – зло. Там сильны бунтарские и тираноборческие мотивы.

Есть и третья великая фигура, – это Франсуа Рабле. В романе «Гаргантюа и Пантагрюэль» он не только высмеивает все пороки общества: от тех же войн до монашества, но и даёт один из первых в Европе набросков анархической утопии. В мире неравенства, агрессии, схоластической напыщенной глупости, войн, головорезов и богачей (и, как реакция на этот мир, возникающих зловещих казарменно-коммунистических проектов Мора и Кампанеллы с подавлением и нивелировкой личности в муравейнике коллектива) Рабле описывает идеальный монастырь – Телемскую обитель. Там все свободны, счастливы, равны. И единственный принцип устава этой обители: «Делай, что хочешь!» То есть: доверие к человеку, его свободе и спонтанности.

Каким анархическим духом веет от этого – и как это необычно!

Но, вслед за авторитарными, государственно-социалистическими утопиями, и расходясь с зарождающимися утопиями либералов, в наступающей эпохе Нового времени с его первыми революциями, начинает кристаллизоваться и оформляться и либертарно-социалистическое, анархическое направление. Окончательно оно встанет на ноги после Великой французской революции. Но, как мы видим, истоки его глубокие и древние. Вот к этой эпохе ранних революций Нового времени и к протоанархизму в них, к его постепенному отмежеванию от революционного либерализма и авторитарного социализма мы обратимся на следующей лекции.

Лекция четвёртая

Протоанархизм в эпоху ранних революций (XVII–XVIII века)

Сегодня у нас завершающая, третья серия, из того, что я назвал прологом, прелюдией к анархизму, протоанархизмом. В прошлый раз, как знают те, кто был, мы пробежали как бы полторы тысячи лет, но в основном сосредоточились на одной главной теме: христианство и анархизм; анархистская интерпретация христианства, либертарный потенциал христианства. Мы говорили об анархических идеях в первоначальном христианстве, о либертарных сектах, ну и, немножко, о Реформации, о Возрождении, о некоторых мыслителях, близких к протоанархизму в этих великих культурных эпохах и движениях.

Сегодня у нас не полторы тысячи лет, а всего двести. Но какие двести лет! Сегодняшняя наша тема (мы приближаемся к Новому времени, входим в XVII–XVIII века) – протоанархизм в ранних революциях Нового времени (Великой английской революции, Американской революции и Великой французской революции).

Скажу, как обычно в начале лекции, пару слов о книжках, и вообще, – о чём сейчас пойдёт речь и как. Сегодняшняя лекция опять, в последний раз, это по жанру – смесь мозаики, калейдоскопа, каких-то имён, во-первых, (по два слова о каждом направлении, иначе мы можем застрять, и тогда у нас курс будет не на пятьдесят лекций, а на тысячу!), а, во-вторых – каких-то предварительных и неизбежно декларативных обобщений: я буду пытаться говорить некие общие мысли по поводу той эпохи, которая предшествовала появлению классического анархизма, по поводу каких-то факторов генезиса анархизма и о начавшемся диалоге-полемике протоанархизма, ещё не породившего собственно анархизма, но уже самого кануна этой трансформации, – с его оппонентами, конкурентами, союзниками, а в чём-то – предшественниками: с либерализмом (сегодня у нас будет очень много разговоров о революционном либерализме, особенно, в конце лекции), с государственными социалистами, с движениями якобинского толка и т. д. То есть сегодня будет такая смесь (повторяю, по жанру – мозаика) беглого перечисления событий, упоминаний всех этих движений, течений и каких-то попыток обобщать и сравнивать.

Что такое XVII–XVIII века? Это раннее Новое время. Это эпоха великих революций. Но прежде всего: трёх революций, которые сформировали эту великую цивилизацию современного Запада, которую мы знаем.

Это прежде всего Великая английская революция XVII столетия, очень важная. И, как мы увидим, в ней протоанархизм вполне внятно и отчётливо уже себя проявляет, поэтому в первой половине лекции мы в основном об этом будем говорить.

А XVIII век – это революция в Америке. Часто её называют Войной за независимость США, но это прежде всего – революция. Война была следствием (как часто войны – антиколониальные или гражданские – бывают следствиями революций).

И это, конечно же, величайшее и сложнейшее событие эпохи – Великая французская революция, собственно, уже пролог современности.

Так вот, сегодня мы будем пытаться выловить в этом калейдоскопе событий, великих событий, какие-то анархистские элементы. Как сейчас говорят люди, желающие казаться образованными и умными: рецепцию (то есть восприятие) либертарно мыслящими людьми этих событий и их реакцию на него. Повторяю, каждое из них мы будем затрагивать постольку-поскольку.

Что я хочу только предварительно сказать. Во-первых, это время, когда невероятно полно и стремительно развивается политическая и социальная мысль, когда появляются теоретики самых разных направлений. Анархизм в таком зрелом виде появится значительно позже.

Но что можно заметить? Оформляется государство современного типа. Сначала абсолютистское, а потом уже и буржуазно-демократическое, парламентско-представительное. Вообще, понятие «государство», по мнению современных историков, не очень применимо к тому, что было в Средние века, – в отношении которых историки сейчас используют часто слово «вождизм». Ну, в самом деле, хоть король, хоть князь, который, как современный рэкетир, время от времени приезжает к народу и говорит: «Давайте мне полюдье!» – это ещё не государство; люди живут сами по себе, вольно и независимо, лишь иногда что-то отдавая в виде дани и выкупа захватившей их «крыше». А вот то, что называется собственно государством: с регулярной армией, с налоговой системой, с тюрьмами, с вмешательством в экономическую жизнь и в образование, с всеохватной бюрократией, законами, полицией – именно в эту эпоху (XV–XIX века) и начинает формироваться. То, о чём так долго и интересно писал Мишель Фуко, называя «дисциплинарным порядком»: с карательной психиатрией, со всеобщим принудительным государственным образованием, с психушками, с фабриками, с казармой и тюрьмой, со стандартизацией человека по казённому шаблону, с тотальным контролем за личностью – всё это начинает формироваться в Новое время.

И появляются вдохновенные «певцы государства», теоретики этатизма. Певцы и адвокаты и жрецы Государства: Никколо Макиавелли, с его культом государства и обоснованием того, что во имя государственных интересов можно совершить любое душегубство; Томас Гоббс – мрачный и угрюмый певец «Левиафана», напуганный человеческим своеволием и бесконтрольностью, певец тотального государства, отбирающего у человека всю свободу в обмен на безопасность.

С другой стороны, появляется государственный социализм, авторитарный социализм. Он, как я упоминал в прошлый раз, возникает ещё в эпоху Возрождения: и тогда же расцветают казарменные утопии Томаса Мора, Томмазо Кампанеллы и дальше, дальше, дальше… Во Французской революции наиболее яркая фигура этого ряда – Гракх Бабёф с его «Заговором во имя равенства». Да, это идея равенства, но какого равенства? Равенства казармы, равенства тотальной регламентации! Это отрицание собственности в духе Платона и вослед Платону; но при этом есть надзиратели, есть подчиняющиеся, а значит, говоря по-оруэлловски, «все звери равны, но управляющие – равнее». Это равенство неравных, это общество опекунов и опекаемых! Это государственный социализм, пытающийся спроектировать и тотально регламентировать идеальное общество тотального этитизма – «Город Солнца», говоря словами Кампанеллы.

Параллельно с этим возникает и либерализм. Опять же, хорошо известные вам классики либеральной мысли: Локк, Монтескье, Бенжамен Констан. Либерализм, который говорил о свободе (liberty), но о свободе не для всех, а только для богатых взрослых белых мужчин, европейцев. Ни для дикарей, ни для женщин, ни для бедняков. И эта свобода основана на частной собственности, на неравенстве. А, следовательно, свобода неполная, привилегированная, непоследовательная и половинчатая. Либерализм говорит, что государство, вроде бы, – зло, но такое зло, которое надо ограничить, контролировать, но невозможно уничтожить: нельзя без него жить.

Наконец, возникает ещё одно очень интересное направление социальной и политической мысли. Трудно его как-то обозвать и обозначить на координатах современной политической социальной философии. Это Жан-Жак Руссо и то, что из него вышло: якобинство во Французской революции. Руссо, с одной стороны, в теории, – пламенный сторонник свободы, естественности («долой цивилизацию!», идея «благородного дикаря» – то, что напоминает нам даосов и киников и окажет влияние на Толстого, горячего приверженца Руссо). Он – враг тиранов, критик неравенства и частной собственности, певец эгалитаризма, свободы и прямой демократии (как в полисах Эллады или в его родной Женеве). Но, как ни странно, начав за здравие, заканчивает Руссо за упокой. Начав, как Диоген Синопский, он заканчивает как Платон и Гоббс (не случайно руссоистски-якобинский идеал часто характеризуют как «демократическое самодержавие»). И, начав с того, что человек был когда-то свободен, а цивилизация его испортила, собственность его поработила, он приходит… к культу тотального государства. Иногда теорию Руссо называют демократическим самодержавием. И если идеал Гоббса – это абсолютизм классический, то идеал Руссо – демократическое самодержавие. То есть никаких ассоциаций личностей, никаких союзов; «общая воля» (персонифицированная в Государстве и не совпадающая с суммой частных воль граждан) возвышается над каждым человеком, никаких прав человека. Иными словами, такая демократическая диктатура, диктаторский демократизм. Дополненный религиозным культом бесстыдного и свирепого патриотизма, культом Верховного Существа как государственной религии. И он вполне проявился в якобинстве во Французской революции, со всем своим чудовищным террором, с гильотиной и Комитетом Общественной Безопасности, со всеми попытками насадить новую квази-религию вместо христианства, религию Верховного Существа, с подавлением любой оппозиции, с истреблением инакомыслящих. То есть такой протототалитарный вариант специфический, который явно потом продолжится в большевизме и фашизме, – мы ещё об этом непременно поговорим, когда достигнем XX века.

И вот в этом пёстром коктейле идей, революций, социальных потрясений и трасформаций, смелых и грандиозных проектов и экспериментов (проекты и эксперименты бывают не только в физике, но и в истории!), среди крушения традиционного общества появляется что-то протоанархическое. Оно отстаёт явно от событий. Звёздный час анархизма наступит ещё очень не скоро, и самоосознание наступит не скоро, и самоопределение и отмежевание от иных течений. Но всё-таки в эти двести лет можно выловить крупицы протоанархистских тенденций, что я и пытаюсь сделать.

Последнее предварительное замечание в самом начале лекции – о самом слове «революция». У нас оно будет звучать сегодня постоянно, но и на следующей лекции тоже.

Хочу напомнить, что изначально само это слово имеет глубоко консервативный смысл. Революция, то есть возвратное движение колеса! Имеется в виду то, что власть нарушает справедливость, разрушает изначальную гармонию миропорядка, а мы через революцию её восстанавливаем (как у конфуцианцев: идеи «исправления имён» и «смены Небесного Мандата», помните?). Таким образом, идея революции изначально вовсе не часть прогрессистской мифологии Нового времени – она глубоко консервативна и традиционна. Связана с идеей «золотого века» и «утерянного рая» в народной культуре и мифологии. Скажем, когда английский парламент восстал против Карла Первого, он говорил, что мы всего лишь хотим восстановить баланс между общинами, представленными парламентом и королём, потому что король слишком много на себя берёт, «перетягивает одеяло», нарушает старую-добрую традицию гармонических отношений между властью и обществом. Изначально идея революции вовсе не связана с идеей перестроить весь мир, придумать новую социальную инженерию.

То есть в революции очень много консервативного. Позднее, уже в XVIII веке, во времена Просвещения, возникнет идея, что революция может учинить и сотворить как демиург совершенно новый мир, царство разума, царство прогресса, создать новые институции, провозгласить новые декларации и вообще отменить монархию. Вот это очень интересно. В анархизме и его революционности будут очень сильны и консервативное, и прогрессистское начала. То есть если либерализм или государственный социализм, в целом, безусловно, прогрессистские течения: их пафос – разрушить старый мир и с нуля, с табула раса построить либеральную утопию или государство социалистическое, то в анархизме очень сильна тяга к Золотому веку: ностальгическая (даосская и киническая) тоска по общинности, аграрности, социальности, солидарности, которая разрушается буржуазностью, капитализмом. Но, с другой стороны, он не чужд и прогресса. И в анархизме причудливым образом сплетаются консервативный революционный элемент и прогрессистский. В разных «анархизмах» (от анархо-примитивизма Зерзана до технооптимизма Букчина) будет по-разному, конечно, но просто важно это заметить.

В общем, ещё раз повторю, о чём сегодня пойдёт у меня речь. На первой половине лекции я буду говорить о протоанархизме в Английской революции. Он прослеживается довольно чётко, имеет свое название, своих представителей, и я о нём расскажу поподробнее, уделив ему полчасика. И, наверное, под занавес первой половины лекции я скажу о некоторых фигурах и явлениях конца XVII – начала XVIII века: от Английской до Французской революции, то есть два слова об Американской революции, два слова о некоторых важных для генезиса анархизма фигурах. После перерыва мы поговорим немножко о Великой французской революции и о том, как она соотносится с протоанархизмом. И последняя часть нашей лекции будет посвящена очень интересному вопросу: крайне радикальные революционные течения в либерализме и их соотношение с анархизмом. Потому что, повторяю, анархизм не только отталкивается от либерализма, но и много у него берёт. И, пока из него что-то определённое не родилось, интересно посмотреть на тех мыслителей, которые как бы уже сверх-либералы, но ещё не анархисты, то есть такие пограничные фигуры либералов, которые почти приблизились к анархизму, но ещё всё-таки не стали, не сумели стать анархистами. И это интересная тема – революционный либерализм этой своей героической эпохи, как он связан с протоанархизмом. Ну и завершу некоторыми обобщениями. Вот такой у меня сегодня наполеоновский замысел.

Как всегда, сначала пробежимся по книжкам.

Я разложил их перед вами более-менее по порядку, по темам.

Начнём с Великой английской революции. Сразу хочу сказать, что не называю здесь, говоря о литературе (или почти не называю) общие книги по американской, английской, французской революциям (если у вас будут какие-то вопросы, в конце я, как историк, не чуждый интереса к Французской революции, могу что-то рассказать, но вы понимаете, – это бездонные темы), речь у нас именно про анархизм. Так вот, в Английской революции, как мы увидим, наиболее близким к анархизму было течение так называемых диггеров (о них мы поговорим) и такая фигура как Джерард Уинстенли. Поэтому всё, что я принёс, как-то с этим связано.

Есть замечательная книжка позднесоветская, называется «Утопический социализм. Хрестоматия». Как и положено хрестоматии, это сборник текстов «Утопический социализм. Хрестоматия» (Москва, 1982 г.). И здесь есть два героя, о которых я буду говорить, о них справки небольшие и тексты; это Джерард Уинстенли, о котором у нас сегодня пойдёт довольно подробная речь, и это Жан Мелье – ещё одна очень интересная фигура промежуточная. Уинстенли и Мелье, у обоих тут есть тексты, не целиком, а кусочками, но неплохо.

Потом есть ещё один замечательный автор (среди вас, как я вижу, есть те, которые ходили на мой курс по культуре Эллады, я называл его тогда, в связи, в особенности, с историческим сознанием эллинов) – это Барг. Но сегодня я принёс его как историка Английской революции. Это прекрасная книжка, прекрасный историк. Барг М.А. «Великая английская революция в портретах её деятелей» (Москва, 1991 г.), – очень хорошая книжка, одна из лучших, наверное, по Английской революции. Барг вообще был прекрасный историк, глубоко, тонко и масштабно мыслящий (не в пример большинству историков – узких позитивистов!) и хорошо пишущий. Я часто приносил на курс по Античности его книжку «Эпохи и идеи», как вы помните. Но вернусь к сегодняшней книге Барга. Здесь сначала вступительная часть по Английской революции, потом три портрета, и нас интересуют два из них, особенно один. Первый портрет – Кромвеля. (Кстати, забавно (всё в мире неслучайно), – сегодня его день рождения! И, конечно, Кромвель не анархист, и даже совсем наоборот, но просто меня поразило это забавное совпадение, я вдруг понял, что сегодня как раз день его рождения.) Итак, первая глава об Оливере Кромвеле; вторая – о Джоне Лильберне, мы о нём поговорим чуть-чуть. И третья большая глава – как раз о Джерарде Уинстенли – который, как я вам уже сказал, главный такой протоанархист (вожак диггеров). О нём мало что известно, а тут есть. В общем, хороший очерк, большая глава на полсотни страниц об Уинстенли, до этого о Лильберне – тоже симпатичная фигура.

Да, кстати, чтоб не забыть, если среди вас есть любители кинематографа (я сам не любитель, хотя периодически что-нибудь смотрю). У меня есть друг, который фанатично любит кино, и мы с ним иногда собираемся, вместе смотрим, а потом обсуждаем. Недавно посмотрели чудесный художественный фильм в домашнем кинотеатре, вышел совсем недавно, к вопросу о Великой Английской революции, прекрасная картина, называется «Любовница дьявола». Я вряд ли вспомню кто режиссёр и так далее, так что запишите себе название. Это как раз современный, довольно удачный взгляд на Английскую революцию слева, как раз с позиции этих левеллеров, диггеров. Главная героиня проходит через все лагеря справа налево. Это прекрасная картина, такая любовная драма, но она очень хорошо вскрывает технику, методику и технологию происхождения и вырождения Английской революции. И там ещё очень силён феминистский момент, что симпатично лично мне. Это такой полезный фильм про Великую английскую революцию, «Любовница дьявола». Название легкомысленное, но на самом деле фильм превосходный. Я для себя его открыл буквально месяц назад и пользуюсь случаем, чтоб вам посоветовать. Я думаю, его можно найти где-нибудь в дебрях Интернета, хотя он вышел совсем недавно, и мой друг его показывал, конечно, с диска. Просто очень хороший фильм про Английскую революцию. Он глубокий, заставляющий задуматься над разными общими тенденциями в развитии и гибели революции, в психологии власти и массовых движений, в иронии истории. И главная героиня там, начав с монархического, королевского двора, последовательно проходит через все лагеря, и там она оказывается среди диггеров, левеллеров, представителей радикальных левых движений. Но продолжим.

Очень хорошая книжка, ключевая на сегодняшний день. Автор – Татьяна Павлова, называется «Народная утопия в Англии XVII века». Но вот она вся, собственно, про английский анархизм, тут и про диггеров, и про другие радикальные течения. Прекрасная книга! Не во всём я согласен с оценками, но материал богатейший. Даже подзаголовок у неё: «Представления о социальной справедливости», но это можно не писать. Татьяна Павлова, «Народная утопия в Англии XVII века» (Москва, 1998 г.). Чудесная книжка. Напоминаю всем, можно в перерыве подойти, всё это пролистать и потрогать и посмотреть. Книга исключительно подходящая к сегодняшней лекции.

Ну и понемножку переходя уже от Английской революции к другим либертарным или протоанархическим мыслителям социалистического толка. Вот, смотрите, такая книжка, вполне себе позднесоветская, со всеми соответствующими пороками, но тут всё же кое-что есть. Два автора: Айрапетов А.Г., Юдин А.И. Как известно, в Советском Союзе писались тысячи книг по истории социалистической мысли, вот эта – не худшая. Называется очень длинно – «Западноевропейский и русский утопический социализм Нового времени» (Москва, 1991 г.). В конце тут даже есть про Бакунина, но сейчас я её не ради Бакунина принёс. Здесь есть два крошечных очерка: один про Уинстенли, второй про Лильберна – сегодняшних наших героев, буквально по несколько страничек, вполне неплохо, с цитатами, с биографией. Популярная книжка, для широкого читателя, а в конце есть Бакунин, как я уже сказал, но мы сегодня не о нём.

Следующую книжку я решил не брать, потому что она тяжела. Я её просто назову. Я её еще много раз буду приносить. Книжка Шубина Александра Владленовича. Просто книга толстая и тяжелая, и ради десяти страниц, которые посвящены нашей теме, нести я её не стал, уж простите. Шубин А.В. «Социализм. «Золотой век» теории» (Москва, 2007 г.), я уже много раз говорил про эту книгу и в прошлый раз вам показывал. Там есть раздел про Уинстенли, есть немножко про Великую французскую революцию, очень коротко, но вполне содержательно. Просто эта книга ключевая для нашего курса, особенно когда мы дойдём до Прудона. (Поскольку Шубин, наверное, единственный прудонист в современной России.)

И конечно, я не мог не принести совсем уж не анархиста (в отличие от полуанархиста и бывшего анархиста Шубина) – Карла Каутского, «История социализма. Предтечи новейшего социализма». В прошлый раз я его приносил, сегодня тоже, в последний раз уже в нашем курсе. Карл Каутский, он даже не дошёл до Французской революции. «История социализма. Предтечи новейшего социализма», такая толстенная, фундаментальная работа. Ну уж Каутского вы все знаете, я думаю. (Москва, 2013 г.) Здесь огромные разделы про Английскую революцию, и про Уинстенли, и про Лильберна… Каутский, конечно, очень фундаментально поработал, он молодец. Поэтому, кто захочет, может почитать.

Следующая книжка продолжает позднесоветскую книжную серию, которую я уже дважды приносил. В прошлый раз я показывал вам, по-моему, «Историю политических и правовых учений в Средние века», до этого – Древний мир. Мы дошли до третьей книги в этой серии, выходившей уже в конце советской истории, в период краха Советского Союза. Ио книжка полезная. «История политических и правовых учений XVII–XVIII века» (Москва, 1989 г.), под редакцией В.С. Нерсесянца – известного юриста, правоведа и историка. То есть это такая многотомная серия, полезная для юристов, политологов. Здесь, конечно, есть главы и по Английской революции, и по утопическому социализму, и про некоторых либералов, о которых я сегодня буду говорить (Пейн, Гумбольдт и другие). В общем, книжка полезная, хотя, конечно, довольно советская: восемьдесят девятый год, – без наставлений Маркса и Энгельса на первой странице не обойтись, сами понимаете. Но, в общем, книга содержательная.

Как всегда книжка (лёгкая, я ее уже ношу все время), постоянный наш спутник на протяжении половины курса – Макс Неттлау, «Очерки по истории анархических идей» (Москва, 2013 г.). По сегодняшней теме несколько страничек, но всё-таки не могу её не назвать, потому что это наша палочка-выручалочка, это как бы такой краткий очерк, я бы сказал, ориентир по всему курсу, по большей его части – поскольку книга писалась в начале тридцатых. Всё-таки Неттлау – самый великий из анархистов, ставших историком анархизма, «Геродот анархизма», как его заслуженно именуют! Когда мы с вами наконец дойдем (лекций через двадцать) до XX века, рано или поздно закончим с Неттлау и пойдём дальше, к современности. Но пока он нам постоянно нужен.

По Французской революции я решил не приносить тонны книг, хотя у меня дома неплохая библиотека, примерно в триста книжек, по Великой французской революции, – я когда-то ей много занимался, увлекался, интересовался. Я решил ограничиться двумя книгами. Одна книга – конечно, Кропоткин, «Великая французская революция 1789–1793» (Москва, 1979 г.) – знаменитая. Это не исчерпывающая история Революции (такое невозможно), но анархистский взгляд на неё; как Кропоткин называл: «народная история Французской революции». (В противовес парламентским и партийным историям.) Мы ещё не раз будем о ней говорить в связи с самим Петром Алексеевичем Кропоткиным. По-моему, её не переиздавали, к сожалению (серия «Исторические памятники»), и как ни обидно, переиздания этой книги нет до сих пор. Как известно, есть миллион историй Французской революции: Альфонс Олар писал либеральную историю, Матьез – якобинскую историю, Жан Жорес – социалистическую, Ипполит Тэн – консервативную. А вот Кропоткин написал анархистскую – историю не партий, не как Робеспьер подсидел Дантона и отрубил ему голову, а историю народных масс, историю низового социального творчества, историю народных действий, историю самоорганизации населения. И об этом полезно почитать. Это, конечно, не исчерпывающая история Французской революции, но это именно та история, которую мог написать анархист, то есть как массы самоорганизовывались, а не как партии выясняли отношения, не про перевороты, не про гильотины, не про заговоры, а именно про творчество народных масс в революции. Книжка эта замечательная.

А ещё я взял одну очень провокативную книгу. Я как-то видел на конференции по Кропоткину в 2002 году в Питере, автора. Она из Тамбова – и это многое объясняет. Говоришь: «Тамбов», – сразу приходит ассоциация с великим и трагическим Антоновским восстанием. (Все, наверное, смотрели фильм о нём «Жила-была одна баба»?) И она занималась тем же самым, только во Французской революции. Если в России это была «антоновщина», то во Французской революции была Вандея. Вандею ассоциируют исключительно с мракобесием, реакцией; сразу все, кто читали «Девяносто третий год» Виктора Гюго, представляют себе каких-то тёмных, обманутых контрреволюцией, диких, забитых крестьян, ужасных монархистов… Нет, всё не так просто. Вандея не так проста, как и «антоновщина» не так проста. И вот очень интересная книжка, благо, она не тяжелая, я решил захватить. Елена Мягкова, называется ««Необъяснимая Вандея». Сельский мир на западе Франции в XVII–XVIII веках» (Москва, 2006 г.). Такая интересная книжечка о войне стереотипов: прогрессивный замечательный Париж, который несёт в провинцию свет и свободу, и централизацию и террор, и рубит всем головы, и ужасные отсталые крестьяне, и какие-то попы, которые поднялись против прогресса… нет, всё не так. Как пел Высоцкий: «Всё не так, ребята!» Все не просто было, как и в в Великой Российской революции. Хотя, конечно, нельзя сказать, что вандейцы были замечательными, но они и не были такими монстрами.

Ну и завершу я несколькими книжками, связанными с либералами, революционными либералами, полуанархистами, о которых я буду говорить в конце лекции.

Во-первых, как ни странно, книга человека, который нам известен совсем не как либерал, не как анархист, а наоборот, как сертифицированье отец консерватизма, (и мы будем о нём говорить уже на следующей лекции именно в этом его привычном качестве), это человек очень странный, который прошел странную эволюцию. Он начинал почти как анархист, а закончил как отец консерватизма. И вот я прихватил его книгу, анархическую книгу будущего отца консерватизма. Это Эдмунд Берк. У него есть работа, название которой бесконечно долго. Вы знаете, люди в XVI–XVIII веках любили писать книги с названием длиннее, чем сама книга (вспомним «Утопию» Мора или «Левиафан» Гоббса, или «Робинзона Крузо» или «Дон Кихота»). И вот название работы Берка занимает шесть строчек, я не буду говорить его целиком. Называется она «В защиту естественного общества…». Это ранняя работа Эдмунда Берка, написанная с позиции анархизма, но потом он от неё, конечно, всячески отрекался (как поздний православный Пушкин от ранней богохульнонеприличной «Гаврилиады»), говорил, что пошутил, что хотел довести до абсурда и высмеять так анархические идеи. Но, на самом деле, это вряд ли! Скорее всего, он, действительно, по молодости был анархистом, а потом уже стал завзятым консерватором, как, к сожалению, слишком часто бывает с возрастом, но, к счастью, не всегда. Эдмунд Берк, «В защиту естественного общества…» в сборнике «Берк. Правление, политика и общество» (Москва, 2001 г.) – общее название книги, тут не только эта работа.

И, наконец, ещё книжка такого замечательного человека, которого вы все прекрасно знаете, если не хорошо его самого, то хотя бы его фамилию, потому что и он сам – гений, и его брат – гений. Это великий Вильгельм Гумбольдт – немецкий учёный, философ, общественный деятель. И брат его, Александр Гумбольдт, всем, думаю, известен. «О пределах государственной деятельности» (Москва, Челябинск, 2003 г.) – название совершенно анархическое, и книга именно такая. Небольшая, но очень важная книжка.

И самая последняя работа, которую я захватил сегодня для вас. Она, скажем так, не источник о ком-то из сегодняшних героев, но позволяет нам осмыслить то, о чём пойдёт речь, то есть, вообще, все эти запутанные взаимоотношения либерализма, государственного социализма, якобинства и возникающего анархизма, об этом пёстром поле всех разных идей. Это книга моего любимого героя, о котором я пишу, пишу, но всё уже десять лет никак не напишу докторскую диссертацию. Книга, с которой он ворвался в русскую мысль, – оригинальный и блестящий Алексей Алексеевич Боровой. Эта книга – первое легальное публичное выступление анархистов в условиях Русской революции 1905–1907 годов, когда анархист заявил анархистское исповедание, credo, причём не где-нибудь в подпольной квартире, а в Историческом музее в Москве, при скоплении тысяч людей, восторженно слушающих его, и потом издал это в виде брошюры. Это ранняя его работа и – блестящая. К сожалению, её не переиздавали с начала прошлого века, в отличие от некоторых других его работ[8]. Называется она так: «Общественные идеалы современного человечества. Либерализм. Социализм. Анархизм» (Москва, 1906 г.). Название говорит за себя. Он рассматривает генезис анархизма и его отношения с либерализмом и социализмом. Блестящий во многих отношениях текст. Цитаты из него разошлись на лозунги. У меня ксерокопия, к сожалению, оригинала у меня нет, с 1906 г. она не переиздавалась.

Вот эти книжки.

Ну а теперь до перерыва у нас, в основном, Великая английская революция. (Может быть, ещё кое-что чуть-чуть успеем, как пойдёт.)

Итак, Великая английская революция, XVII век. Два слова о том, что это было. Я совершенно не представляю себе ваши познания в истории. Может быть, вы всё знаете очень хорошо, а, может быть, и очень смутно (в рамках забытой школьной программы). Я не буду, конечно, сейчас читать вам лекцию про Английскую революцию, – просто напомню в трёх словах, что было вообще, и затем мы обратимся к крайне левому флангу этой революции и поговорим о протоанархизме.

Даты: 1640–1688 годы, то есть на полвека растянулась революция. Очень долгий процесс, одна из самых долгих революций в истории! 1640-ой год – это год, когда король Карл Первый впервые за многие годы, нуждаясь в деньгах, вынужден был созвать парламент, вотирующий налоги. То есть в этой революции, как и во всех других революциях, сошлось много всяких конфликтов, но формально спусковым крючком, как и в Великой французской революции, будет столкновение короля и парламента. Стюарты (шотландская династия, воцарившаяся в конце XVI века в Англии) пытались ввести абсолютизм. Но, если во Франции это получилось у короля-Солнце Людовика Четырнадцатого, сломавшего сопротивление общества и раздавившего Фронду, если в России это (построение абсолютистского деспотического «регулярного государства») получилось у Петра Великого, залившего страну потоками крови и уничтожившего более миллиона своих подданных, то в Англии абсолютизм сломал зубы на парламенте и на обществе, – и получил по этим зубам. И всё: абсолютизм не получился, общество сумело защитить себя от государства. Как говорится: но пасаран!

И вот в 1640 году, после долгих лет, когда король не созывал ненавистный и вечно ворчащий парламент, он его вынужден был всё-таки созвать, потому что нужны были деньги на войну. А парламент решительно потребовал от Карла: уберите того сановника, накажите этого, уберите фаворитов, поменяйте законы, соблюдайте права сословий! Король сказал, что это возмутительно, отдайте мне этих бунтовщиков депутатов, я их покараю. А парламент ответил королю: «нет!». Король обиженно хлопнул дверью, уехал из непокорного Лондона, собрал армию, парламент собрал свою, – и началась гражданская война, которая плохо кончилась для короля, как мы знаем. В общем, 1640 год – начало войны короля с парламентом. В 1649 году Карлу отрубили голову. Бывало, что королей и принцев казнили и раньше (например, Елизавета казнила Марию Стюарт). Но это была первая казнь в истории, когда народ открытым и гласным судом, а не подкараулив тирана в тёмной подворотне, судил и казнил короля.

На этом революция не закончилась, как мы помним. Пройдя через какой-то свой пик, вершину, как это всегда бывает – сначала все вместе, потом все разругались: одни говорят: «пора остановиться», другие – «надо идти дальше». Затем появляется сильный человек из новых революционных генералов – Оливер Кромвель, который сначала «наводит порядок» в армии, подавляет революционные полки, настроенные на углубление революции, а потом происходит такая мини-французская революция. Во Французской революции всё, вы помните, закончилось Наполеоном и наполеоновскими войнами и Империей на пол-Европы, а в Англии всё закончилось, к сожалению, диктатурой Кромвеля и геноцидом ирландцев. То есть харизматические пассионарии-революционеры были направлены убивать ирландских католиков; они устроили резню, сотни тысяч ирландцев были вырезаны.

А потом тиран Кромвель умер, происходит реставрация Стюартов, приезжает Карл Второй. Некоторое время кажется, что всё уладилось и верулось на прежний лад, но потом выясняется, что абсолютизм и у Карла Второго не получится. Общество не позволит. Потом приходит на трон его ненавидимый всеми протестантами (то есть большинством англичан) брат Яков. И в итоге происходит событие, которое в Англии называют «Славной революцией», в 1688 году, – это завершающий эпизод. Просто Яков бежал, и англичане пригласили на трон ручную голландскую династию, короля Вильгельма. И с этого момента в Англии начинается то, что есть и сейчас – конституционная монархия. Король только числится королем, а правит всем парламент, и соблюдается, пусть и неписаная конституция.

Если говорить языком марксистским, социальноклассовым, то, как всегда, все выгоды от революции получили буржуазия и часть дворянства, а народ «кинули», одурачили. Но всё было не совсем напрасно, потому что, во-первых, абсолютизм всё же остановили (и не случилось такой катастрофы и такой деградации и порабощения общества, как во Франции после Фронды или в России после Петра), а во-вторых, парламент с конституцией как-то утвердились, какие-то свободы и представительство части общества в политике сохранились.

С другой стороны, содержание и смысл Английской революции во многом религиозный. Напомню, что всё это – продолжение и часть Реформации. Двигатель Великой Английской революции – это именно радикальное течение протестантизма: кальвинисты, пуритане. Существовало множество разных направлений более-менее радикального протестантизма – всё это было религиозно оформлено. А Стюарты пытались как-то вернуть к власти католицизм, поэтому тут происходило во многом религиозное столкновение. Под религиозными знамёнами, за разные религиозные программы. Много разных конфликтов сплелись в этой Революции: не просто борьба бедных с богатыми; не просто борьба короля с парламентом, выступающим против абсолютизма; не просто борьба за то, что будет в Англии – католицизм или умеренная версия англиканства, или это пуритане, или полная свобода совести. В общем, множество всяких конфликтов, масса всего. И гражданская война, и «горячая», и «холодная», и перевороты, и диктатура, и откаты назад, в Реставрацию, и Кромвель, который сначала был как бы революционер, а потом становится диктатором, и геноцид ирландцев! В общем, много было в истории Английской революции и славного, и чудовищного.

Я не считаю сейчас нужным пересказывать всю последовательность событий. Хочу только заметить, что одним из неожиданных (хотя и вполне предсказуемых) результатов Английской революции был всплеск социально-религиозно-политической мысли. О котором, собственно, говорят два великих имени, которые все знают: Гоббс и Локк. (А был ещё, например, великий поэт-мыслитель Мильтон!) В начале революции – Гоббс с «Левиафаном», враг революции, сторонник абсолютизма, воспевший тотальное государство и т. д. Потом Локк – умеренный либерал, участник «Славной революции», с его либеральными идеями отделения церкви от государства, веротерпимости, прав человека, разделения властей. В общем, Гоббс и Локк, как социально-политическая проекция этих событий, помимо ещё множества других фигур, менее известных.

Напомню вам два важнейших документа, которые оказываются приняты в результате завершения революции. Это «Акт о веротерпимости» и «Билль о правах».

Фактически, в Англии до сих пор нет конституции, но «Билль о правах», который провозгласил всевластие парламента, право каждого человека носить оружие, право на сопротивление деспотизму вплоть до восстания, право на судебную защиту – в общем, всевозможные права и свободы конституционной монархии. И «Акт о веротерпимости», правда, не для католиков (католики, как сила контрреволюционная, подвергались гонениям), но для разных течений протестантизма. Вот если очень коротко. Но повторюсь, моя цель не рассказывать вам про Английскую революцию вообще, так же как и про Американскую и Французскую сейчас, а поговорить о том, были ли там проблески протоанархизма.

Ну и начну я не с протоанархизма, а со, скажем так, крайнего радикального либерализма. Одним из очень интересных и симпатичных лично мне течений Английской революции были так называемые левеллеры. О них надо сказать два слова. Левеллер переводится как «уравнитель». Лидером их был такой замечательный, самоотверженный, пылкий и харизматический человек Джон Лильберн – очень светлая симпатичная фигура. Был такой хороший, что его, конечно, всё время сажали в тюрьму – за то, что ругал власть. Сначала его держали в тюрьме за критику короля Карла. Революция ненадолго выпустила его на волю. Когда пришёл Кромвель, он стал ругать Кромвеля за произвол и тиранию – его снова посадили в тюрьму. Поборник прав и свобод человека, человек принципиальный, он не вылезал из тюрьмы. Но там он не терял времени даром, а постоянно писал памфлеты. В общем, личность такая симпатичная, я бы сказал, причём совершенно не авторитарная. Характерно, что он был против казни короля, утверждая, что революция – это не потоки крови. Часто революция ассоциируется с каким-нибудь омерзительными Комитетами Общественного Спасения, ЧК, террором, «тысячу голов отрубить» (как призывал кровожадный маньяк Марат). Нет, Лильберн не желал тысячи голов, он желал свободы, причем свободы безграничной.

Правда, левеллеры – такие, я бы сказал, протолибералы и протодемократы. Я бы хотел обратить ваше внимание на то, что либералы и демократы это не одно и то же. Иногда это даже совсем не одно и то же! Когда я в 1990 году на учебной практике вёл занятия в школе по Великой французской революции, я объяснял: «Понимаете дети, во Французской революции демократы избивали либералов. То есть демократы-руссоисты, якобинцы перебили либералов-жирондистов, последователей Монтескье». Так вот левеллеры сочетали в себе либеральное и демократическое. Либеральная идея свободы, доведённая до конца, до идеи абсолютных прав человека, все люди равны. (Правда, надо иметь в виду уточнение, что мы с вами в патриархальном обществе находимся, поэтому у левеллеров человек – это мужчина. Все люди, то есть мужчины должны быть равны! Идея, что женщина – тоже человек, появится очень нескоро и совсем нескоро войдёт в какой-то общественный дискурс.) Так вот, все люди равны, все свободны, никакой монархии, республика, ежегодно переизбираемый парламент, все граждане должны заключить народное соглашение, то есть надо перезаключить общественный договор. Абсолютно все права, все свободы, полая веротерпимость ит. д. – вот программа Лильберна, программа левеллеров. То есть предельно доведенная до конца идея либерализма, и в то же время идея политического равенства и демократии, всеобщее избирательное право с 21 года (правда, они допускали исключения для слуг и бедняков, поэтому тут тоже была такая социальная дискриминация). Отделение церкви от государства. То есть такая радикально-либеральная и радикально-демократическая программа: всеобщие выборы, республика, подконтрольный народу парламент, широчайшие права и свободы, полное свободомыслие. При этом, что приятно заметить, они не были кровожадными, то есть для них революция не означала желания всех перерезать, – ни для самого Лильберна, ни для его последователей. Революция для них – всеобщая эмансипация, а не всеобщая резня.

Правда, у них не было никакой социальной программы практически; в основном это было чисто политическое течение, но и религиозное, по тем временам. Идея, что не должно быть экономического неравенства, богатых и бедных для левеллеров не была близка, поэтому они никак не социалисты, никакие не коммунисты, и не совсем анархисты, а именно – в лучшем смысле слова либералы и демократы. (Если у слов «либерализм» и «демократия» есть хороший смысл, то этот смысл в полной мере воплотился для меня в Лильберне и левеллерах.)

В какой-то момент они имели большое влияние в революционных полках; был целый ряд левеллерских полков, которые шли за этими идеями. Но Кромвель быстро решил эту проблему, расстреляв все несколько сотен бунтовщиков, которые хотели ограничить его диктатуру, которые требовали слишком много свобод. А потом он направил пассионарность революционной армии против Ирландии. И так с левеллерами было покончено. (Если большевики хотели превратить войну внешнюю и империалистическую в войну социальную и межклассовую, то Кромвель и Наполеон, напротив, сумели задушить гражданскую социальную войну, превратив её в империалистическую и колониально-патриотическую и натравив революционную армию на другие народы.)

Но, повторю, левеллеры – это ещё не совсем анархисты. Хотя, если под анархизмом понимать предельно развитую идею свободы, и как я уже сказал, в то время ещё нет демаркаций, нет устойчивых разграничений между свободолюбивыми революционными течениями, да и потом будут разные пересечения, интересные сочетания и синтезы… Я в конце лекции ещё поговорю о соотношении крайнего революционого либерализма и анархизма. Наверное, что-то протоанархическое тут у них тоже можно найти.

Но сказав немного о левеллерах, мы с вами подробнее поговорим о другом течении, которое оказалось даже левее, чем эти левеллеры, и выдвинуло не только политическую, но и социальную программу, которую нельзя назвать вполне анархической, как вы увидите, но вполне можно назвать протоанархической. Это так называемые «истинные левеллеры» – это первое их название. Они говорили, что, конечно, левеллеры правы в своих призывах к свободе и народному самоуправлению, но, пока мы сохраняем в обществе неравенство богатых и бедных, пока остается эксплуатация – это ещё недостаточное уравнительство. Да, хороша, конечно, политическая свобода, хороши права человека, хороша веротерпимость, – но этого мало. А второе название, под которым они больше известны – это диггеры.

Когда современный человек слышит слово «диггер», он сразу представляет себе субкультуру, которая лазает по подземельям метро, или что-то, связанное с компьютерами, но, на самом деле, диггеры появились задолго до метро, и задолго до компьютера. Это одно из известнейших течений Английской революции.

Хочу заметить, что диггеры были не единственными протоанархистами в Английской революции. Были ещё и другие, близкие им течения, также социально-религиозные эсхатологические радикалы. (О них вы можете при желании почитать в рекомендованной мной книге Татьяны Павловой или посмотреть в фильме «Любовница дьявола».) Но я сразу сказал, что наш курс носит обзорный и фрагментарный характер. Справедливости ради хочу сказать, что были ещё и другие околоанархистские течения, например рантеры, было ещё много разных подобных мыслителей и группочек. Как во всякой революции: что вчера было или казалось невозможным, вдруг сегодня становится возможным. И поднимается масса надежд, ожиданий, памфлетов и так далее. Поэтому не буду говорить про рантеров, не буду говорить про других. Кому интересно, настоятельно отсылаю вас к книжке Павловой! Она содержит кладезь премудростей, в ней обозреваются и анализируются множество течений, много симпатичных мыслителей той эпохи. Но я не буду об этом говорить, иначе утонем. И, мягко говоря, я не специалист в Английской революции, не специалист во всех этих течениях, и наш обзор всё-таки беглый. Поэтому остановимся на главном. А главное, конечно, это – диггеры, хотя, повторяю, они были не одни.

Чем интересны диггеры? Во-первых, тем, что они сочетали крайне радикальную политическую программу в духе левеллеров, идущую ещё дальше мечтаний Лильберна, с радикальной религиозно-социальной составляющей. Вот они уже были социалисты и даже полу-коммунисты. Но при этом, в каком-то смысле, диггеры – это «Томас Мор и Кампанелла наоборот». То есть, что для них характерно, (и невероятно в них меня привлекает) – это отсутствие регламентации, тотальных стремлений всех построить, загнать в казарму. Поэтому, несомненно, мы можем назвать их либертарными социалистами, пусть и не доходящими до анархизма.

И что ещё очень важно и очень импонирует мне, диггеры – это одно из революционных течений, которое начало действовать. Мы ещё долго, лекций шесть-семь, будем говорить в наших лекциях о великих мыслителях. О великих мечтателях и теоретиках, но отнюдь не практиках анархизма. Со следующей лекции у нас начнётся череда великих мыслителей, которые сидели и размышляли, и распространяли идеи, на кого-то влияли. Но пока ещё (до середины XIX века) массового анархистского движения, именно как движения нет. Есть отдельные великие мыслители: Годвин, Штирнер, Прудон. Только с Прудона анархизм начнёт становиться массовым движением и действием. Начнут развиваться индивидуальные и коллективные либертарные практики, возникнет целая мощная культура анархизма. А диггеры, они перешли к анархическому действию за два века до Прудона! Хотя и предсказуемо плохо закончили, как мы увидим. Но тем не менее… И в этом смысле они тоже протоанархисты, потому что можно назвать диггеров одними из первых в истории Европы сквоттерами и сторонниками прямого действия. Сквотерство и прямое действие – это лексикон современный, конечно, таких слов тогда не использовали. Прямое действие возникает всего лет сто назад, как и сквотерство. Но, в сущности, они именно этим и занимались.

Давайте по порядку. Сначала я расскажу вам о самом известном диггере, главном теоретике и неформальном лидере, о его идеях, а потом немножко об их действиях, совсем коротко. Я уже это имя много раз называл сегодня, – это Джерард Уинстенли.

Кстати, хочу заметить, опять же по поводу фильмов, если среди вас есть любители кинематографа, я припоминаю, что очень давно, лет пятнадцать назад, не помню точно, по каналу «Культура» показали английский фильм, очень малобюджетный, явно снимавшийся за копейки, который так и называется – «Уинстенли». Было видно, что у режиссёров совсем не было денег! Так, когда они захотели показать великую битву Английской революции – сражение при Нэйсби, там скакали пять всадников на трёх пехотинцев. Но дело не в малобюджетности, а в том, что есть биографический фильм, переведённый на русский язык, показанный около пятнадцати лет назад. Так что имейте в виду: фильм, который так и называется «Уинстенли», снят на английском и переведён на русский. Не исключено, что его когда-нибудь снова покажут по каналу «Культура», – не пропустите, советую посмотреть!

Так вот, Джерард Уинстенли. О нём известно очень мало. Известно, что он родился в 1609 году, но даже точно не известно, когда он умер. Иногда пишут, что после 1652 года (но точно после 1652 года, потому что в 1652 году он опубликовал своё главное произведение, и, значит, рассуждая логически, раньше умереть не мог). А когда именно и при каких обстоятельствах – точно не известно. Я даже удивляюсь, как Баргу и Павловой удалось написать о нём по пятьдесят страниц, потому что фактов о нём очень мало. Наверное, удалось, в основном, потому, что они пересказывают его идеи в этих его биографиях.

Джерард Уинстенли был из семьи богатого купца. Но в ходе революции разорился, стал простым земледельцем, пас скот, близко сошёлся с крестьянами, увидел тяготы их жизни. То есть такой выходец из горожан, с хорошим образованием, грамотный, знающий Библию, относящийся к радикальным реформационным течениям христианства – смотри нашу прошлую лекцию. Известно, что жена его была тоже не простой человек, а дочь известнейшего хирурга, то есть, я бы сказал, такая интеллигенция того времени. Но в общем, повторю, о самом Уинстенли мало что известно.

С 1648-49 года он отходит от левеллеров, и собственно говоря, начинает свой путь, провозглашает движение «истинных левеллеров» или диггеров, (копателей), и публикует множество памфлетов. Но самый известный его памфлет, самый известный его трактат, выпущенный как раз в 1652 году, то есть в самый разгар революции, когда королю уже отрубили голову, но Кромвель ещё не стал диктатором, когда уже левеллеры были распространены и популярны среди парламентских полков, но ещё не были расстреляны, когда казалось, что надо переходить от политических лозунгов к социальным, когда стало понятно, что да, королю голову отрубили и вроде республика, но при этом беднякам живётся так же ужасно. И Уинстенли насмотрелся на налоги, на произвол помещиков, лордов. И в 1652 г. он издает книгу с характерным названием, весьма подходящим для протоанархизма – «Новый закон свободы».

Как и все мыслители Английской революции, Уинстенли – революционный христианский философ, который трактовал христианство в духе анархизма. Есть закон Божий, а есть противоположный ему закон государства, закон короля, – и они несовместимы. (Помните, что я рассказывал вам о Феодосии Косом? Почти то же самое, только на век позднее!) У него очень много ссылок на Израильское царство. Он часто сравнивает идеальное общество с тем, что описано в Ветхом Завете. В общем, повторяю, для Уинстенли очень важна христианская вера, но эта вера несовместима ни с королевской властью, ни с частной собственностью, ни с каким-либо авторитетом, ни с иерархической церковью. То есть он извлекает из христианства совершенно другие идеи, чем официальная церковь (пусть даже пуританская). Идею того, что человек равен другому человеку, и единственным королём у людей может быть только Христос. Конечно, он не просто формально ссылается на христианство; он им вдохновляется, в христианстве он находит все те идеи, о которых мы будем говорить.

Что производит очень приятное впечатление в проповеди и практике Уинстенли и других диггеров? Вот я буду много раз повторять: эта эпоха, начиная прямо с Макиавелли и Мора в начале XVI века, и вплоть до начала XIX века – это эпоха очень авторитарная. Авторитарный абсолютизм и этатизм одних, казарменный коммунизм других… И даже Руссо, начавший за здравие: «все изначально равны и свободны, даёшь первозданную свободу!», – тотчас в духе Шигалёва из «Бесов» приходит к чудовищному деспотическому всепоглощающему государству, отрицающему личность. Я уж не говорю о Гоббсе с Макиавелли, отъявленных певцах деспотизма и теоретиках массовых «хорошо организованных убийств» ради патриотизма и «государственного интереса». И социалисты почти все мечтают, как бы загнать народ в какую-нибудь казарму и так далее. И на этом фоне человек, который, с одной стороны, предлагает радикально изменить мир, отрицает собственность и т. д., но при этом очень приятно то, что он не стремится тотально всё регламентировать, всех построить в шеренги. Наоборот, он исходит из идей равенства, из того, что люди могут внутренне переродиться, ни перед кем они не должны преклоняться.

Если говорить о политической и социальной программе диггеров – Уинстенли, конечно, примыкает к левеллерам. То есть для него тоже важна эта идея, что не должно быть монархии, должна быть политическая свобода, абсолютная веротерпимость. Но при этом он выдвигает мысль о том, что с человеческой природой и божественными законами не совместима частная собственность, в частности, на землю. Эпоха ещё аграрная, ещё далеко до промышленной революции – полтора века. То, за что боролись и ратовали диггеры, – это то, что называется «аграрный социализм». То есть глубоко укоренённое в народной культуре убеждение о том, что вся земля – Божья, и неправильно, что есть какие-то лендлорды, которые землю захватили. Несправедливо и чудовищно, что приходят какие-то самозваные чиновники, налоги собирают, королевские сборщики – всё это неправильно, всё это не по-христиански, всё это не по-божьи и не по-людски. Все люди должны трудиться и совместно обрабатывать землю.

Надо (не без сожаления, но следуя исторической правде) заметить, что Уинстенли всё-таки не назовешь вполне анархистом, хотя это – несомненно протоанархизм, либертарный социализм. Почему? Потому что у него есть некоторые авторитарные или иерархические идеи, и государство у него минимизируется, но не исчезает. Ну, что касается государства: он сторонник федерации общин, федерации самоуправляющихся коллективов. То есть люди живут в общинах, обрабатывают землю, собираются на собрания, но всё-таки есть общий парламент, как и у левеллеров. Правда, есть делегаты парламента, которые ежегодно переизбираются. То есть нет централизации, нет сильной королевской власти, нет сильной бюрократии. Но всё-таки государство не исчезает целиком, поэтому это ещё не анархизм. Это именно протоанархизм, либертарный социализм и т. д.

С другой стороны, хотя он сторонник свободы в выборе брака, – он говорит, что жениться надо по любви мужчинам и женщинам, а не так, как принято, когда родители за тебя всё решают, – но у него есть, во-первых, некоторый патриархализм, поскольку во главе общин и семьи стоит мужчина. Так же, как у левеллеров, граждане – только мужчины. Специально Уинстенли оговаривает, что глава семьи – это мужчина. То есть его идеи ещё очень нескоро соединятся с анархизмом. То есть патриархальный элемент всё-таки присутствует у диггеров, хоть и умеренно (из своей эпохи не выпрыгнешь!). Да, брак по любви, но во главе семьи, конечно же, мужчина; глава общины, конечно же, мужчина, отец семейства.

У него, во-вторых, даже сохраняется, как у Мора и допускается, возможность рабства, как ни странно! У Томаса Мора в «Утопии» существует рабство, и у Уинстенли тоже оно допускается. То есть, мягко говоря, всё это не очень анархично! Увы!

В общем, повторяю, основные идеи диггеров были такие: идеальное общество – это общество свободных людей, с широкой веротерпимостью; в общинах проходят собрания, где все вопросы обсуждаются, социальные и религиозные; люди должны как-то внутренне меняться, преображаться, освобождаться; не должно быть сильной центральной власти, делегаты парламента переизбираются; общественная собственность на землю. И что очень важно – это необходимость начать действовать, но действие должно быть мирное, не насилием. То есть это – не бездействие, это как у Толстого, не просто непротивление злу, а непротивление злу насилием! И это ключевая черта диггерского движения. Далеко не все анархисты были противниками насилия, как мы видим и понимаем. Но это тоже черта в данном контексте довольно либертарная. То есть не идея: «железной рукой загоним человечество к счастью!», воспитательная диктатура, как у Руссо, Робеспьера или Ленина: пустим кровь ради идеала… – нет. Надо действовать, но действовать без пролития крови. Перестраивать свою жизнь, мирно строить альтернативу и тем воздействовать на других, увлекая их к идеалу не силой, но любовью и свободным примером.

Почему диггеры – диггеры? Они начали действовать в 1649 году, и активно действовали несколько лет. Они стали захватывать пустоши, пустующую землю, общинную пустующую землю или необработанную землю лендлордов, – тех, кто были сторонником короля и бежали. Есть крестьяне, которые умирают с голоду, а есть пустырь. Почему бы крестьянам не занять пустырь, не начать там работы и не создать общину? (Вот она: логика прямого действия и сквоттерства.)

Самая известная община диггеров возникла на холме святого Георгия в 1649 году. Собираются мужчины и женщины, начинают устраивать такие анархистские общины, обрабатывают землю, копают. («Диггеры» – «копатели» буквально, по-английски.) То есть сквотерство и прямое действие. Прямое действие – важнейшая анархистская идея: не надо ждать, пока тебе начальник разрешит, сделай всё сам без санкции свыше и посредничества! Собственно, Уинстенли обращался к Кромвелю, пока Кромевель не стал диктатором, он пытался его в чём-то убедить. Но дело не в том, что начальство прикажет. Не начальство дарует свободу, а мы сами. Прямое действие – это действие без посредников и санкций. Мы начинаем действовать, пусть без оружия, пусть никому мы головы не рубим. И сквотерство, то, что называется: захват. Сквоттеры бывают городские, современные, которые захватывают пустующие здания, создают там какие-то коммуны или активистские центры. Есть огромное движение, сотни тысяч людей в Бразилии, сквоттеров, которые захватывают пустующие земли, это очень интересно, в современности. Есть городские сквоттеры, особенно в Европе. Диггеры были такими первыми сквоттерами. Ну, не первыми, наверное, но первыми известными, с идеей, с теорией. То есть собираемся в общину, раскапываем землю, захватываем пустошь, никому не мешаем.

Но оказалось, что мешаем. Разумеется, окружающая знать была в ужасе, что тут вот какие-то возмутительные социалистические эксперименты творятся. Эти диггеры не на словах только, но на деле отвергают священную частную собственность! Ужас, ужас! И, конечно, начинают их разгонять. Против людей, исповедующих солидарность, любовь и свободу пускается обычный государственный аргумент, и вполне эффективный – вооружённое насилие. Приезжают войска, посланные из центра, эскадроны, махают шашками, разгоняют население. И вот так мирное движение было подавлено.

И следы самого Уинстенли теряются после 1652 года. Но повторяю, вот это важно: что были провозглашены и приняты массовым движением более-менее внятные пр ото анархистские идеи, то есть идеи децентрализованного, свободного, самоуправляющегося, тотально не регламентированного общества, федерации общин, общей собственности на землю, совместного труда, равенства людей. Другими словами, такое сочетание левеллеровской программы политической с социальным элементом и началом практических действий, то есть сквотерская, коммунарская такая работа, прямое действие. И они закончились быстро – если уж Кромвелю ничего не стоило расстрелять сотни бунтующих солдат левеллеров, то разогнать несколько сотен или тысяч диггеров тоже ничего не стоило. Это никак не вписывалось в картину такой буржуазно-помещичьей Англии, которая выстраивалась, не взирая ни на какие протоанархические эксцессы Английской революции. И всё-таки диггеры – это очень интересный опыт, и конечно, они заслуживают упоминания в нашем курсе как протоанархисты, при всех своих недостатках, при всей своей слабости и недолговечности. Повторяю, я не скрываю у них: и даже допустимость рабства, и, тем более, умеренный патриархат, и минимальное государство, и апелляции к Кромвелю, в надежде что он всё поймёт и услышит и не будет мешать. Но тем не менее, это было симпатичное и замечательное движение. Хотите интересных подробностей – читайте книжки.

Сейчас, за остающиеся до перерыва полчаса, я хочу сказать вам пару слов об Американской революции и ключевых авторах, которые выступают в эти годы второй половины XVIII века. Мы делаем прыжок из XVII-го века в XVIII-ый.

Во-первых, очень интересна Американская революция. В ней тоже, несомненно, как во всякой великой Революции, был силён и важен бунтарский дух анархизма. Вообще, я хочу посоветовать всем статью… (Вот не знаю, есть ли она в Интернете: я сам, при почти полном незнании английского языка, перевёл несколько текстов об анархизме – предмет моей личной гордости! Я перевёл вот эту статью, и потом её издали мои друзья и соратники, белорусские анархисты в Минске в 2004 году, небольшим тиражом самиздатским, экземпляров в 20–25. Но, если вы, в отличие от меня, пользуетесь Интернетом, посмотрите, не пожалейте времени, есть ли там эта статья в моём переводе.) Была такая замечательная американская анархистка и феминистка, поэтесса и журналистка, в начале XX века – Вольтерина де Клер. Её отец назвал дочь в честь Вольтера. Статья Вольтерины де Клер (вот эта брошюрка, смотрите) называется «Анархизм и американская традиция», можете себе записать. Это статеечка, переведённая четверть века назад вашим покорным слугой. Найти её в самиздатской версии сложно, потому что её издали белорусские анархисты буквально несколькими десятками экземпляров. Небольшая брошюрка в двадцать страниц. У меня была английская книжечка, на английском языке (может быть, она тоже есть в Интернете, я не знаю). Так вот, там она как раз показывает протоанархистские тенденции в самОй Американской революции и то, как эта революция потом фальсифицировалась и её либертарный дух вытравливался, и как она теперь подаётся в образовании («теперь» – то есть в начале XX века). Та революция буквально была объединена в школе и учебниках с Войной за независимость, растворена в ней; какие-то революционные идеи были подменены битвами и генералами и так далее.

Но что такое Американская революция? Это, во-первых, восстание колоний против центра, против метрополии. Это определённая программа, «Декларация независимости» США: «все люди имеют право на жизнь, свободу и стремление к счастью». Это право народа на восстание, это идея федерации! То есть изначально Североамериканские Соединённые штаты создаются не как централизованное государство, а как федерация федераций (общин, приходов). Идея всеобщего вооружения населения – каждый человек имеет право (одна из первых поправок в Конституции) носить оружие, то есть априорное недоверие к государству. Не только к английскому государству (вот почему это какой-то английский король будет нами руководить?), а ко всякому государству! Государство – зло. Люди имеют право сопротивляться злу. Каждый человек имеет право быть вооружённым. Даешь свободу, даешь федерацию, даёшь право на инициативу отдельной активной личности! Централизация, бюрократия, контроль над личностью, регулярная армия не должны существовать! Конечно, это ещё не совсем анархизм, но в нём много вполне анархического или потенциально анархического. И историки сделают невероятно много, чтобы заретушировать эти бунтарские, анархические тенденции в Американской революции, сведя всё к простой «Войне за независимость от Англии».

Томас Джефферсон, один из авторов «Декларации Независимости» и один из «отцов-основателей» Америки, который потом по злой иронии судьбы даже станет президентом США, напишет знаменитые строки, которые часто цитируют, и которые достойны обдумывания и запоминания, в одном из писем: «Дерево свободы надо каждые несколько лет поливать кровью тиранов и тираноборцев, устраивая новые восстания, иначе оно засохнет». (Цитирую по памяти, приблизительно, но общий смысл таков.) То есть свобода – это не что-то такое, что можно раз и навсегда получить. Как говорится в известной всем вам книжке Гёте:

«Лишь тот достоин жизни и свободы,

Кто каждый день за них идёт на бой!».

То есть этот дух упрямого отстаивания личной и коллективной свободы, дух сопротивления государству (английскому колониальному— и «своему», и всякому!), минимизация государства и попытка ослабить его и поставить под контроль общества, право каждого человека и народа сопротивляться насилию, дух федерализма, личной инициативы и отрицание централизма и казённой бюрократии – это то анархическое, что было и играло решающую роль в Американской революции. Было в ней, конечно, и разное другое (буржуазное, торгашеское, рабовладельческое), – не хочу идеализировать. Но то, что в ней можно найти определённый анархистский дух и Вольтерина де Клер сто раз права, сделав это, – безусловно.

И неслучайно одним из главных теоретиков этой революции был замечательный человек, о котором я буду говорить под занавес нашей нынешней лекции – Томас Пейн. Человек, предельно радикализировавший идеи левого революционного либерализма и республиканизма и доведший их почти до анархизма, и сыгравший выдающуюся роль в идейном оформлении революции Американской. Томас Джефферсон – тоже, но в меньшей степени. Хотя именно Джефферсон стал главным автором «Декларации Независимости». Но о Томасе Пейне чуть дальше и позже.

Это, что касается протоанархизма в Американской революции. Я не могу на ней застревать.

Но я хочу перед перерывом упомянуть ещё о двух фигурах.

Об одной фигуре мы подробно поговорим в следующий раз на лекции об Уильяме Годвине (поскольку это его главный оппонент и тот, кто побудил первого классика анархизма взяться за перо и написать «Исследование о политической справедливости»). Одна фигура – это как раз Эдмунд Бёрк, как я уже говорил в начале, будущий отец консерватизма, который в своей радикальной молодости, в 1756 году пишет странную книгу, которая называется «В защиту естественного общества», где критикует все существующие государства, власть, законы, призывает к обществу без власти, без эксплуатации и т. д. Впоследствии он, конечно, лукаво скажет, что шутил, «прикалывался», что он не мог так серьёзно говорить, когда через сорок лет он, повзрослев, станет родоначальником европейского консерватизма… Но «из песни слова не выкинешь», был у него такой анархистский период. Об Эдмунде Бёрке мы будем с вами немного говорить в следующий раз. Почему? Потому что он написал, уже став консерватором, знаменитую книжку «Размышления о революции во Франции», резко осуждавшую тотально всю французскую революцию, всё просветительство, всю подобную философию. И именно реакцией на Бёрка станет первая, по-настоящему великая анархистская книга Годвина, речь о котором у нас пойдёт в следующий раз. Поэтому о Бёрке мы ещё вспомним.

И вторая фигура – мы стремительно приближаемся к Великой французской революции, мы вступаем в эпоху Просвещения. Если брать ключевых фигур эпохи Просвещения, то Вольтер – это типичный либерал, причём либерал умеренный, англоман: «Нет – власти церкви, нет фанатизму, нет сословиям, но да – классовому неравенству, да – просвещенной монархии». Вот моё резюме позиции Вольтера и большинства главных фигур французского Просвещения. То есть Вольтер, Монтескье – это такие классические буржуазно-либеральные, умеренные либеральные мыслители. Продолжатели Локка, конституционалисты.

Руссо, как я уже сказал, противоречив и фантастичен: из него вышло нечто совершенно странное – люди были свободны в начале истории, собственности не было, собственность – это зло, цивилизация – это зло, но отсюда следует, что… должно быть тотальное государство, которое нарушает и отменяет все права человека, и которое всегда право! Привет якобинству и большевизму и фашизму!

Но был такой мыслитель, всем вам известный, и Неттлау не без основания говорит, что если кто-то из просветителей и был близок к анархизму, то это вовсе не Вольтер и не Монтескье, и не Руссо, а – Дени Дидро. Великий лидер «Энциклопедии», парадоксальный писатель, глубочайший мыслитель совсем неглубокого Французского Просвещения и его (само) критик.

Я недостаточно хорошо знаю идеи Дидро, но всё-таки позволю себе на него сослаться. Дидро наиболее либертарен из французских просветителей. Вот Неттлау приводит цитату из книги Дидро: «Природа не создала ни слуги, ни господина. Я не хочу ни давать, ни получать законы». То есть со свободой несовместимо подчинение, рабство не законно. Опять же, я не говорю, что это анархизм, но это несомненно что-то анархическое. Мы говорим о протоанархизме, об определённой идее, контексте и генезисе анархизма, его вызревании, – и тут всякая либертарная идея важна и всякая фигура важна. Дидро не совсем либерал, он выступает против якобинца Руссо. Дидро вот так высказывается: «Природа не создала ни слуги, ни господина. Я не хочу ни давать, ни получать законы». Я, и всякий анархист, легко подписался бы под этим высказыванием. То есть по природе люди равны, и не должно быть власти. Вот некоторые мысли Дидро, заслуживающие упоминания в контексте протоанархизма.

И мы с вами подходим к величайшему событию эпохи – к Великой французской революции.

Но прежде, чем непосредственно перейти к Французской революции, я хочу остановиться на ещё одной странной фигуре, очень загадочной во всех смыслах, мифологической, яркой, трагической. Это Жан Мелье. Есть очень много всяких протосоциалистов, социалистов, либертарных социалистов, левых революционных либералов и прочих. Если говорить о протоанархизме, то вот есть такой человек – Жан Мелье. Это ещё очень задолго до Великой французской революции. Годы его жизни – 1664–1729. То есть, как видите, он умер за 60 лет до того, как парижане пошли крушить Бастилию.

Всё у него странно. Представьте-ка себе: сельский священник (!), живший очень бедно, скромно, который при этом был воинствующим атеистом (уже само по себе это такой оксюморон – священник-атеист убеждённый!), который во время проповедей пытался встать на защиту своих крестьян. И который, по некоторым легендам, (но это спорно – я читал разные книжки, разные версии)… И вот есть красивая и жуткая версия, что в конце концов на почве контраста между своими внутренними убеждениями, которые были совершенно революционные, анархические, атеистические, и своей внешней жизнью священника, зависимого от епископа, вынужденного выполнять все обязанности священника, он вроде бы даже покончил жизнь самоубийством в 65 лет на почве такого раздвоения идентичности.

Но при этом он оставил написанную им книгу. Книга эта огромная, по-моему, аж в трёх томах она выходила, и называется она просто – «Завещание». Эта книга не пропала. Её начали в сокращении издавать Вольтер, французские просветители. Потом её переиздавали во время Великой французской революции. Книгу написал священник, который не верит в Бога, желает революции, уничтожения государственности и частной собственности, и который кончает с собой! Но при этом написал большую-большую книжку. И, без сомнения, можно сказать, что его идеи, в общем-то, в анархистском духе. Вот он, например, пишет: «Сущность государства – это организованное насилие, это тайная система по поддержанию собственности». Власть и собственность. Ключевая идея анархизма – это идея тождества власти и собственности, эксплуатации и управления. Нельзя уничтожить одно, не уничтожив другое. Вот Жан Мелье как раз считает, что это взаимосвязано. Он очень много пишет в этих трёх томах о том, как тяжело живётся крестьянам, как врут священники. У него на разные темы есть яркие и резкие высказывания. Но власть преступна, создаётся путем преступления, поддерживая частную собственность. Необходимо разрушить государство, разрушить церковь, ликвидировать частную собственность. Всё это звучит довольно абстрактно.

Жан Мелье не был, в отличие от Уинстенли, связан с каким-то движением. Он жил таким отшельником, и максимум, что он мог, – это поднимать голос в защиту своих крестьян, и то ему за это давали по шапке. Один раз он выступил с очень скромной речью: сказал, что хотел бы, чтобы сеньор такой-то не обижал крестьян. И вот за это его епископ очень сильно ругал. В общем, вот такая интересная и трагическая своим раздвоением, своим одиночеством и гневным бессилием фигура, связавшая критику официальной церкви, власти, собственности, призывавшая к революции за шестьдесят лет до того, как революция началась. Жан Мелье, надо его упомянуть.

Опять же, трудно сказать, что это стопроцентный анархизм. Там всё еще слишком смутно, туманно, абстрактно. Но всё-таки эта идея отождествления власти и собственности, и идея их ниспровержения довольно чётко и недвусмысленно проводится в «Завещании».

Теперь мы переходим собственно к Французской революции. Но я надеюсь, вы от меня не ждёте, что я вам за пять минут расскажу, что такое Великая французская революция? Понятно, что это величайшее событие эпохи, в котором смешалось множество процессов: и социальных, и политических, и культурных, и экономических.

И, как всякая революция, она была невероятным порывом к свободе, к тотальной эмансипации человека, и поднимала такие пласты культуры, такие вопросы общественные поставила (ну, то есть, всякая революция, если только это не возня на уровне элит, где просто кто-то кого-то подсидел или придушил, ставит такие вопросы; тем более – Великая Революция). Мне глубоко, как анархисту, близок кропоткинский взгляд на революцию. То есть революция – это не когда ночью пришли, взяли Зимний и уселись в нём. Революция – это когда невозможное становится возможным. Революция – это когда самоорганизуются массы, когда пробуждаются личности, когда меняются базовые ценности, когда существующие порядки делегитимизируются. И в этом смысле Великая французская революция (растянувшаяся во Франции в столетнюю цепь революций – до Коммуны 1871 года, и перекинувшаяся на весь Старый Свет и часть Нового Света) ставит множество вопросов.

И в ней много и прекрасного, и ужасного, и симпатичного, и драматичного.

Ну, например, именно в ней наконец-то становится острым и видимым для всех женский вопрос. В Английской революции даже левеллеры и диггеры не считали женщину вполне человеком. А во Французской революции – да: выступают женские революционные клубы, выступают активистки, начинающие поход на Версаль! Возглавляющие партии, говорящие с трибун, разящие тиранов словом и кинжалом. Какие фигуры, какие изумительные революционерки: Теруань де Мерикур! Мадам Ролан! Мадам де Сталь! Шарлотта Корде! Люсиль Демулен!.. Они врываются в историю и начинают её творить, заставляя всех услышать себя, пусть и с высоты эшафота. И, например, появляется Олимпия де Гуж, которая пишет «Декларацию прав женщины и гражданки», в которой гордо и смело заявляет невиданное и неслыханное, – что женщина тоже человек. Её, правда, за это, конечно убили, голову отрубили гильотиной, чтобы она знала своё место. Но тема эмансипации полов возникает, и от неё уже никуда не отвернуться.

Возникает идея деколонизации. Начинается, как следствие Французской революции, великая революция на Гаити – рабы восстали, прогнали колониалистов. Наверное, вы все слышали труднопроизносимое имя Туссен-Луветюр? Вот он возглавил это восстание чернокожих рабов на Гаити. Итак: революция в колониях. Потом восстают колонии Испанской империи в Южной Америке – и это тоже отголосок Великой Французской Революции, её идей, её эмансипирующего пафоса и дыхания. Начинается освобождение от колониализма.

Начинаются самые разные эмансипационные процессы: свобода женщинам, свобода рабам, свобода колониям! Но во Французской революции, я бы сказал, что это такая головоломка, в которой очень много разных элементов, – но вот именно анархизм, как что-то целостное, или протоанархизм, как диггеры в Английской революции, не вырисовывается.

Вот есть, например, ожесточённое и кровопролитное столкновение либералов с демократами. Как я уже говорил, жирондисты – либералы, продолжатели Монтескье и Локка; они за права и свободы человека, но при этом они – да, за федерализм, но в рамках государства, за свободу провинций. Можно было бы о них сказать: «симпатичные полуанархисты, за права человека, за федерацию», но при этом они же – за власть денежных мешков, они же – за развязывание Францией империалистической «революционной» войны против других стран, чтобы буржуазия могла захватить новые территории. То есть у них (в худшую сторону отличая их от левеллеров Английской Революции) революционный либерализм и федерализм (близкий к протоанархизму и вполне симпатичный мне) сочетается с буржуазным империализмом, с обоснованием социального неравенства.

А с другой стороны, допустим, – против либералов сражаются и убивают их ярые патриоты и демократы, ученики Руссо, – якобинцы. У них есть какие-то элементы социального уравнительства, они вводят ограничения («максимумы») цен на хлеб, какая-то патерналистская политика в отношении собственности, идеи равенства и эгалитарности в духе Руссо, – но при этом они сторонники жёсткой государственной централизации, унификации, диктатуры. И жаждут залить кровью всех несогласных, уничтожить восстание провинций, проповедуют антифедерализм, заявляют, что «террор есть эманация добродетели», и всех несогласных надо перебить! То есть у них как бы присутствует идея равенства (как у либералов-жирондистов как бы намечена идея свободы).

Но в Великой Французской революции мы с вами рельефно видим то, о чём я много говорил на самой первой лекции, посвящённой «Введению в анархизм»: с одной стороны, свобода без равенства, свобода половинчатая, привилегированная и не для всех – у жирондистов (революционных либералов), а, с другой стороны, – равенство без всякой свободы и тоже весьма неполное и частичное – у якобинцев. Это один из самых трагических и поучительных уроков Французской революции, который взывает к анархическому синтезу: соединению последовательной и всеобщей свободы и полного равенства людей – по ту сторону собственности и государства, демократизма, либерализма и патриотизма!

То есть в Революции сталкивается очень много социальных факторов, сил, партий, опробываются разные идеи и программы. В конце концов, вообще приходит Наполеон, диктатура, Империя, несколько десятилетий жутких войн, горы трупов. И всё это, – почти вся Французская революция от начала до конца, с 1789 по 1799 год, – пронизано духом крайнего авторитаризма и централизма. И даже левые группы, которые вроде бы за социальную справедливость, они все жаждут чужой крови и жаждут собственной власти. Если демократизм, то – якобинский, абсолютистский; если социализм, то – казарменный и авторитарный; если либерализм, то – буржуазный, империалистический и захватнический! Такова, увы, характерная черта Великой Французской революции (бывшая наследием векового монархического абсолютизма и преодолённая отчасти лишь полвека спустя Прудоном и Коммуной 1871 года, вставшими на либертарно-федералистский путь социализма).

Если среди вас есть любители и знатоки Французской революции, то вам о чём-то скажут эти имена и названия: «Бешеные», Эбер, Шометт, Марат, Жак Ру и другие радикальные левые движения и вожди. Все они мыслили революцию через диктатуру государства, через государственный патернализм и измеряли степень революционности «тысячами голов» казнённых (как любил говорить Марат). Впрочем, все они справедливо поплатились жизнями за свою изуверскую кровожадность. Но все они, конечно, совершенно не анархисты. Да, надо вспомнить про социальную справедливость, но для этого, казалось им, надо перерезать миллионы людей, при этом нужно захватить власть, установить террор, насадить на смену христианству, новую тотальную религию. То есть это – совершенно не анархические идеи, хотя вроде бы «левые». (Хотя, признаюсь вам, я не люблю использовать слова «левые-правые»: они с самого начала больше запутывали, чем проясняли дело, сводя сложную социальную реальность к примитивной одномерной плоскости, а в наше время и вовсе утратили всякий смысл!) Но их самих очень быстро убивают. Например, помните, пресловутый Жан-Поль Марат? Он тоже считался таким крайним радикалом. Так вот он с самого начала говорит: «Я требую 10 000 голов, потом 1 000 000 голов, больше голов, голов, голов…». И, если уж выбирать, у меня куда больше симпатии вызывает отважная жирондистка Шарлотта Корде, которая его поразила кинжалом и пошла на эшафот за этот подвиг[9], чем сам Жан-Поль Марат, революционность которого в основном состояла в требовании «голов» и обвинении всех вокруг в предательстве революции.

То есть революционность в ходе Великой Французской Революции чаще всего, к несчастью, выступает в такой кровожадной централистской, государственнической форме. Наиболее ярко это воплощается в якобинской диктатуре, царстве террора[10]. А с другой стороны, поборники свободы, как жирондисты и федералисты, очень часто связаны с крупной буржуазией и с наглым и корыстным империализмом.

Со всем этом у анархизма очень мало общего. И для анархизма (и протоанархизма) в Великой Французской революции мало места остаётся. Мы ещё об этом поговорим. Как ни странно, хотя Французская революция – куда более эпохальное, масштабное, грандиозное событие, чем Английская, но поводов поговорить о каких-то анархистских течениях и идеях здесь намного меньше.

Поэтому я бы что сделал, учитывая специфику нашего курса? Во-первых, я бы сказал о стихийном народном анархизме, – о том, о чём говорил Кропоткин. Почти не было теоретиков анархизма или кого-то типа того же Уинстенли. Сторонники социальной справедливости и равенства во Французской Революции были при этом сторонниками террора, централизации, унификации, опеки, единомыслия, диктатуры и государственного абсолютизма. А сторонники каких-то свобод, прав человека и умеренного федерализма были при этом сторонниками социального неравенства, плутократии и империализма. Но на уровне народной самоорганизации анархический потенциал этой революции довольно велик. Это очень интересно, то, о чём Кропоткин написал свою знаменитую книгу. Были революционные клубы и секции в Париже. Были восстания в деревнях. Вот мой курс называется: «История анархических учений и движений». Анархистских учений во время Великой французской революции почти нет, оформленных движений, группировок, партий тоже почти нет. А вот с точки зрения народной самоорганизации много чего анархического есть. Но тут я вас отсылаю к Кропоткину. Опыт секций Парижа, опыт Парижской Коммуны – не той Коммуны, которая образуется в 1871 году, она у нас будет отдельной лекцией, а Парижской Коммуны времён Великой французской революции. Это именно опыт народной самоорганизации, опыт того, как люди совместно решали вопросы в деревне, в городе, как они организовывались – это всё очень интересно. Люди собирались по районам, создавали клубы, революционные батальоны, женские группы… Но я повторюсь, что это принципиальная рамка моего курса, как не социолога, не антрополога, не социального историка, а всё-таки просто историка и философа, я все эти аспекты максимально выношу за скобки.

Французская революция (сразу скажу, забегая вперёд, мы ещё об этом поговорим) имела парадоксальные последствия. С одной стороны – порыв к свободе, равенству, братству. С другой стороны – разочарование. И вот анархизм родится не из самой Революции, а из реакции на неё. С одной стороны – колоссальные обещания и упования, с другой – разбитое корыто. То есть вместо свободы, равенства и братства – террор, гильотина, империя, а потом: парламент с его партийными интригами и манипуляцией, буржуазное общество, частная собственность… Ни свободы, ни равенства, ни братства! То есть разочарование в итогах революции, реакция на её опыт. Она во многом породит анархизм. Но не только анархизм. Она даст толчок и авторитарному социализму – я вам уже упоминал про Гракха Бабёфа, с его «Заговором во имя равенства».

Но всё-таки, спрошу я сам себя: можно ли во Французской революции найти каких-нибудь теоретиков, мыслителей, деятелей, сопоставимых с Уинстенли, либертарных, анархических? Пожалуй, если мы будем старательно выискивать и пытаться найти отдельные мысли отдельных авторов, по отдельности мы можем что-то найти. Ну, например, знаменитую фразу «Собственность – это кража», которую несправедливо приписывают Прудону, первым сказал всё-таки не Прудон (хотя он сделал её всемирно известной), а Бриссо, видный жирондист. Она у него не встраивается, как у Прудона, в целую стройную либертарную концепцию осуждения собственности. Но, повторяю, можно так коллекционировать отдельные высказывания разных людей, – но я не буду этим заниматься.

Интересно отметить, что в ходе Великой французской революции слово «анархизм», «анархисты» весьма активно использовалось как обвинение и ругательство для дискредитации оппонентов. Все видели «анархистов» в своих противниках, и никто сам не желал оказаться «анархистом». Так, уже упомянутый видный жирондист (то есть «федералист», а через полвека «федерализм» станет одним из псевдонимов и синонимов анархизма) Бриссо в 1793 году призывая к необходимости «дать определение анархии» так её характеризует: «Законы, которые не работают; власти без сил и уважения; преступления, остающиеся безнаказанными; атакуемая собственность; угроза личной безопасности; разложение людской морали; ни Конституции, ни правительства, ни правосудия, – вот следствия анархии.» Поистине, жуткое слово и жуткая опасность для всех умеренных и благонамеренных буржуа! Но, если вы полагаете, что Бриссо (с присущим ему талантом лаконичного красноречия) достиг предела по расплывчатости и ужасности, характеризуя «анархию», то вы ошибаетесь. Проходит несколько лет, и члены Директории далеко опережают Бриссо как в ненависти к «анархистам» (несуществующим), так и в неопределённости их характеристики: «Под «анархистами» Директория понимает людей, покрытых преступлениями, измазанных в крови, разжиревших на грабежах, врагов всех законов, установленных не ими и всех правительств, в которых они не участвуют, которые проповедуют свободу и практикуют деспотизм, рассуждают о братстве и убивают своих братьев…; тиранов, рабов, учтивых льстецов, хитрых вождей, которые ими манипулируют, подверженных всем возможным излишествам, всем порокам и всем преступлениям». Восхитительно, не правда ли?! Что ещё могла добавить пропаганда властей и богачей к образу анархистов в последующие два века к этой характеристике анархистов… за полвека до их появления (на ум приходит, разве что, научная аргументация Чезаре Ломброзо, в своей книге пытавшемся «строго научно» описать антропологический типаж анархиста и его внешность – питекантропа и убийцы!). И в свете этого становится особенно понятной невероятная дерзость Прудона, посмевшего в 1840 году назвать самого себя анархистом!

Была, впрочем, и в Великой французской революции одна протоанархическая интересная фигура, о которой всё-таки надо сказать. Один-единственный человек, который – совсем первая ласточка, та, что весны не делает, но которого с натяжкой можно назвать протоанархистом и «нашим человеком» во Французской революции. У него не было учения, он не был в движении, за ним не стояли никакие диггеры. Но это была не маленькая фигура, и посвятить ему хотя бы пять минут надо. Это Пьер Сильвен Марешаль. О нём немного можно найти сведений. В России есть о нём всего одна книжка и несколько статеек, какие-то упоминания. Кстати, вот, известный современный российский анархист и историк, доктор наук, Вадим Валерьевич Дамье, мой товарищ, написал о нём неплохую статеечку, – в Интернете её можно найти. В общем, о нём очень мало материалов. Но всё-таки я хочу о нём сказать, потому что если и был какой-то анархистский голос внутри Великой Французской революции (вне и по поводу её такой голос был – голос знаменитого англичанина Уильяма Годвина, отозвавшегося на Великую революцию первым классическим анархическим трудом, о котором мы поговорим на следующей лекции), то, пожалуй, только его. Пьер Сильвен Марешаль. Поэтому о нём надо сказать два слова.

1750–1803 – годы жизни. Он был плодовитым поэтом и писателем, писал замечательные стихи, и пьесы, и прозаические произведения. Он был участником просветительского движения и начал выступать как литератор ещё задолго до взятия Бастилии, задолго до начала Великой французской революции. Во Французской революции он последовательно проводил именно либертарно-анархистскую линию, то есть, с одной стороны – против королевской власти, но и против якобинской диктатуры. Он не был сторонником массового террора. При этом он считал очень важным преодоление социального неравенства. То есть, повторяю, ему было счастливым образом чуждо и отвратительно всё то, что жутким образом заражало и отравляло дух Французской революции, французского социализма – дух авторитаризма, централизма, отвратительного якобинства… ведь, на самом деле, нам трудно всё это себе даже представить… Я сделаю маленькое отступление, чтобы вам было понятнее. Вот мы говорим: «Революционер» (в отношении к Великой французской революции), и сразу представляем себе какого-нибудь маниакального изверга вроде Марата с его сведшей с ума жаждой тысячи голов, или Робеспьера, которого называли «сентиментальный тигр»; и вы, вероятно, знаете, что на его могиле, после его казни в Термидоре, остроумные люди написали такую точную надпись-эпитафию:

«Прохожий, не печалься надо мной!

Когда б я жил – ты не был бы живой…».

Во французской мысли тогда возникает понятие «патриотизм». Патриот, что означает – революционер, санкюлот, но это же одновременно означает националист. (Помните, конечно, первые строки «Марсельезы»: «Вперёд, сыны Отчизны!» – там прямо звучит эта «патриа», совмещающая в себе неразрывно революцию и нацию и предвосхищающая революционную Империю Бонапарта.) То есть патриот – это человек, который за республику, за революцию, но при этом и за насильственое унифицирующее отрицание любых региональных отличий, любых диалектов. Вы знаете, что Французская революция приравняла употребление диалектов к уголовному преступлению? То есть они завершает собой гнетущий дух абсолютизма, деспотическую модернистскую централизацию, уничтожение федерализма. То есть революция становится замарана этими идеями террора, централизацией и так далее. И эта омерзительная и роковая связь революции и социализма с деспотизмом во Франции будет продолжаться до самого Прудона. Только Прудон разорвёт эту роковую связь между революцией и авторитарностью, централизацией и террором, и сделает дух революции и дух социализма либертарным, анархическим. А потом анархисты Коммуны от лица восставшего Парижа отрекутся от идеи столичного центра, диктующего свою волю провинции.

На этом унылом фоне очень симпатична и редка фигура Марешаля. Давайте снова к нему вернёмся. Он увлекается идеей новой революции, которая была бы связана с социальным равенством. И при якобинцах он попал в тюрьму, чуть не был казнён, чудом выжил. Он очень много писал. И в каком-то смысле вот вершина его такого протоанархистского творчества – он примкнул к Бабёфу. Бабёф и, в целом, его заговор, знаменитый «Заговор во имя равенства», уничтоженный термидорианцами в зародыше вместе с его лидерами, – это заговор такого авторитарного коммунизма, опять же в духе Томаса Мора, Кампанеллы: патерналистское равенство казармы через всесильное государство. Отсюда, как и от якобинства – прямой путь к большевикам. Но Марешалю поручили написать программный документ заговорщиков, и этот документ породил совершенно антиавторитарные идеи. Приведу самую известную его цитату. Эта цитата была с негодованием отвергнута руководством – Бабефом, Буонаротти и другими заговорщиками, которые вскоре сложили головы на плахе. Вот эта великолепная цитата: «Исчезните наконец возмутительные различия между богатыми и бедными, большими и малыми, хозяевами и слугами, управителями и управляемыми!». То есть Марешаль опять (подобно Мелье) неразрывно связывает тему власти и частной собственности, тему угнетения и тему авторитарного управления. И призывает, совершенно в анархическом духе, к их одновременному и полному упразднению.

Сам Марешаль уцелел, когда был раскрыт заговор. То есть он выступает против централизма, против террора, против всех эти якобинских штучек. Но также и против социального неравенства, за общество свободных общин, за то, чтобы уничтожить профессиональную армию, центральную власть, за равенство полов и так далее. То есть, повторяю, в атмосфере, когда нужно было выбирать: ты за равенство казармы, тюрьмы, авторитарности, или ты за свободу, но свободу для немногих богачей, – Марешаль пытается предложить и проложить третий путь. Но всё-таки это такой одинокий голос, мало кем услышанный и понятый тогда. Только сейчас мы ретроспективно справедливо видим в нём единственного идейного (не просто стихийного) анархического деятеля и мыслителя Великой французской революции. К тому же он умер в 1803 году, довольно рано, в 53 года. В конце жизни писал много романов и повестей. В общем, это такая фигура, которую стоит упомянуть. Но повторяю, это совершенно одинокий голос, за которым не стоит какого-либо течения. Обратите внимание: им связывается критика неравенства с критикой управления. Связь богатства и власти особенно заметна в последней фразе об управителях и управляемых. Как ни странно, во всей Великой французской революции никто больше такой идеи не высказал, потому что те, кто был как бы за социальное равенство, жаждали власти и террора, а те, кто был как бы за свободу, были ограничены своим культом священной частной собственности и связанным с ней элитаризмом. А вот связать эти две идеи на уровне мысли (что является визитной карточкой анархизма и его позывными) кроме Марешаля никто не смог.

Но, как я уже говорил, анархизм возникнет чуть позже, как реакция на провал надежд Великой французской революции, на то общество, которое тогда возникло. И непосредственным таким поводом станет – ещё раз перекину мостик к следующей нашей теме, Годвину, который будет в следующий раз, – то, что в соседней Англии Эдмунд Бёрк напишет свою знаменитую книгу «Размышления о революции во Франции», где осудит революцию, осудит Просвещение, осудит всё модернистское направление развития Европы. И этот текст считается столпом консервативной мысли. А реакция на реакцию Бёрка и на Французскую революцию появится не во Франции, а в Англии. И там выступит первый великий анархист – Уильям Годвин. В этом смысле можно перефразировать известную цитату Ленина и сказать, что Бёрк и Французская революция «разбудили» первого анархиста Уильяма Годвина и последующих. Это наш мостик уже к следующей теме.

А сейчас я хочу перейти к последнему крупному сюжету сегодняшней лекции. Ещё раз извинюсь: сегодняшняя лекция очень мозаичная; я сам не люблю так мельчить, когда всё изложение превращается в схематический и беглый перечень каких-то имён и книг, и ни о ком я не говорю много и подробно. Одако, повторяю, этому мы положим конец в следующий раз, когда перейдём от предыстории и протоанархизма к собственно истории классического анархизма Нового времени. И вот тогда начнём уже двигаться более ровно, более подробно, более поступательно, не будем так скакать, а будем говорить об отдельных мыслителях, посвящая им, каждому по одной большой лекции (Годвину, Штирнеру, Прудону, Толстому), а то и по две-три (Кропоткину и Бакунину) и сможем сочетать там и биографию, и взгляды. Сейчас у нас такой галоп, но он заканчивается вместе с разговором о генезисе, истоках и предшественниках анархизма.

И вот сюжет, о котором я обещал поговорить немножко. Это сюжет: «либерализм и анархизм», сюжет, о котором написана блестящая ранняя книжка Борового. Дело в том, что ведь ещё в XVII–XVIII веках всё общественное движение и политико-социально-философская мысль не дифференцировались и ещё долго не дифференцируются. Это произойдёт окончательно только в середине XIX столетия: когда пути либерализма, консерватизма, демократизма, государственно-авторитарного социализма и анархизма (либертарного социализма) навсегда и со всей определёностью разойдутся.

И надо сказать, что либералы были очень и очень разные, давайте ещё раз об этом вспомним. Были либералы умеренные и «буржуазные» (говоря несколько упрощённым марксистским языком): Локк, Монтескье, Вольтер, Бенжамен Констан, которые говорили, что свобода – это хорошо, но не для всех и не слишком большая. Государство – это зло, его надо обществу контролировать и ограничивать, но совсем без него нельзя. Свобода, но не всем: только богатым, мужчинам, европейцам и так далее. И главное для нас: либерализм – это апология собственности, священной частной собственности! А значит, апология собственников, богачей, которые не хотят государственного деспотизма, но нуждаются во власти государства для защиты своего права эксплуатировать бедняков. На смену феодальному сословному неравенству – новое буржуазное классовое неравенство под эгидой парламентской представительной демократии. Это мейнстрим либеральный.

Но, наряду с мейнстримом, к счастью, были и другие либералы, левые революционные и радикальные либералы, либералы, развивающие традиции левеллеров, о которых я говорил (Лильберн), которые развивали другие аспекты либерализма. Которые говорили, что свобода должна быть бескрайней и не ограниченной тесными рамками, свобода должна быть равной для всех (включая и бедных, и даже женщин и «дикарей»), а государство должно по возможности вообще исчезнуть. Ну, а собственность? – собственность они оставляли в стороне, и, если её совсем не отрицали, то не особенно на ней концентрировались. Для них в либерализме дороги именно эти идеалы: абсолютная свобода человека, критика государства, последовательная свобода в сочетании с равенством. И это ещё не анархизм, но это уже крайний либерализм, который с анархизмом очень близко смыкается. И таких примеров, наверное, можно найти немало.

И, немного забегая вперед, я скажу, что это продолжится и в XIX, и даже в XX веке, когда будут возникать мыслители, где-то между либерализмом и анархизмом, и социализмом. (Ведь эти «измы» – не более чем ярлычки, которые, как всякие ярлычки, больше нас обманывают, чем помогают что-то понять.) Можно вспомнить левого либерала и замечательного классика феминизма Джона Стюарта Милля. Или Герберта Спенсера, на книгу которого с характерным названием «Люди против государства», так любил ссылаться Кропоткин. Или Николая Бердяева, который в философии был бескомпромиссным «мистическим анархистом», в социальных воззрениях – более умеренным «персоналистическим социалистом», а в политике примыкал к левым либералам – партии кадетов. В этом смысле иногда родителя русского народничества, персоналистического общинного социализма Александра Герцена верно называют «либеральным социалистом», поскольку он в своём развитии от западнического либерализма через разочарование в мещанско-буржуазной Европе двинулся к либертарному социализму Прудона и Бакунина, и находится где-то в пространстве между ними, исповедуя социализм, но свободный, либерализм, но с сильным социальным уклоном! И в XX веке были такие мыслители.

Но мы сейчас с вами говорим о той эпохе, когда всё это ещё не дифференцировалось, так чётко и очевидно не разложилось по полочкам.

И вот сейчас я хочу воспеть такую фигуру, которую очень люблю, о которой кое-что читал – несколько статей, несколько книг. К сожалению, у меня в домашней библиотеки нет его текстов (и поэтому я сегодня не смог их вам принести), хотя они выходили на русском языке. О человеке, о котором, конечно же, надо сказать в рамках нашего курса. Это Томас Пейн; я уже упоминал это славное имя. Личность, которая лично у меня вызывает глубокую симпатию и даже восхищение.

Кто такой Томас Пейн? У него фантастическая биография, и он внёс очень большой вклад в развитие крайней лево-либеральной социальной мысли. Но сначала два слова об этом человеке. Годы жизни: 1737–1809. Он англичанин, начинает свою социально-политическую активность ещё в Англии, потом перебирается в Америку. И там он сыграл ключевую роль в событиях революции. В частности, в самом начале 1776 года, когда только началась война и революция, и еще не было «Декларации Независимости», и американцы спорили, что им сделать и как поступить («Мы не хотим британского владычества. Но чего же мы хотим? Как же можно без короля? Вот прогоним британского короля, а что установим?») И вот в этот решающий момент Томас Пейн публикует знаменитейший трактат «Здравый смысл». У него есть несколько трактатов: «Права человека», «Век разума». (Чувствуете? Названия образцово просветительские!) Он публикует «Здравый смысл», в котором обосновывает право американцев на восстание против британского гнета и говорит: «Ни в коем случае не надо монархии, – только республика». То есть он сыграл большую роль в радикализации настроений в начале Американской революции. Собственно, это он, Томас Пейн страстно и умело убедил американцев, что монархия – это зло, что революция – право, которое все люди и народы имеют. В общем, он играл большую роль в Американской революции, был таким крайним либералом, радикальным либералом и республиканцем, доходящим до конца в своем республиканизме. И это наложило отпечаток на революцию в Америке, на вольный дух становящихся Соединённых Штатов (федерализм, свобода личности, минимизация государственого центра, право на восстание и сопротивление – всё то, что потом анализировала Вольтерина де Клер, говоря об анархических корнях США, было заложено не без инициативы и влияния Пейна).

Ну, давайте два слова скажу ещё о его биографии, и потом скажу немного о его протоанархистских идеях. Потом, когда будет революция во Франции, он переберётся туда и будет участвовать во Французской революции. Но там он опять же очень резко осудил якобинцев за их террор и диктатуру, за узурпацию и разгром народной революции, за умерщвление духа свободы. Его посадили в тюрьму и должны были отрубить голову. К счастью случился Термидор, Робеспьеру самому отрубили голову, а Пейна выпустили. А заканчивает он свою жизнь в Англии, и как и левеллеры, оказал огромное влияние на зарождающееся чартистское движение.

То есть, смотрите, какая потрясающая траектория судьбы (которую можно сравнить в XVIII веке только с Лафайетом и Костюшко, а в XIX веке только с Бакуниным и Гарибальди!): человек успел поучаствовать в Американской революции, во Французской революции и ещё в конце своей жизни повлиял как-то на возникающих в Англии чартистов – движение за права рабочих. В общем, фигура удивительная. То есть либерал, но такой крайний либерал, либерал-демократ, революционер, который убедил американцев не делать монархию, а делать республику, и в их праве на восстание, который выступал против якобинской диктатуры и влиял на чартистское движение.

Я не буду вам сейчас подробно рассказывать про идеи Пейна, ведь вы уже устали. Идеи его очень интересные, и они тоже (как у Уинстенли и Лильберна) связаны с реформационным христианством. Для него Христос (как и для Толстого или Феодосия Косого) – это не Бог, а просто великий святой, образец человека, в таком толстовском духе. Он себя считал христианином, но далеко выходящим за рамки официального христианства. Категорически отрицал и официальную церковь, и милитаризм, был таким убеждённым пацифистом и антиклерикалом. И то и другое гармонирует с его протоанархизмом.

Но если говорить о каких-то, собственно, протоанархистских идеях, то я бы выделил у Пейна, прежде всего, две. Во-первых, это тот мыслитель, который очень чётко первым проговорил идею о полной противоположности государства и общества. Их очень часто смешивают. И даже сейчас некоторые по невежеству или злому умыслу всё ещё иногда смешивают государство с обществом. Пейн говорит: государство это одно, это всегда зло, а общество – это совсем другое, без общества нельзя, общество – это благо. Приведу сейчас большую цитату Пейна, послушайте, она стоит того, чтобы её зачитать. И несомненно это внесло свой вклад в тот бульон, из которого родится анархизм. Послушайте знаменитое высказывание Томаса Пейна: «Общество создается нашими потребностями, а правительство – нашими пороками. Первое способствует нашему счастью положительно, объединяя наши благие порывы. Второе же отрицательно обуздывает наши пороки. Одно поощряет движение, другое поощряет рознь. Общество в любом своём состоянии есть благо, правительство же и самое наилучшее есть лишь необходимое зло, а в худшем случае – зло нестерпимое. Если бы веления совести были ясны, определённо и беспрекословно выполнялись, то человек не нуждался бы ни в каком законодательстве». Вот, смотрите: это почти анархизм. То есть очень внятно проведённая идея о противопоставлении и противоборстве государства и общества; не надо их смешивать. Без общества мы прожить не можем, это нечто хорошее. А государство – это всегда зло, и часто зло нестерпимое. Это ещё либерализм, но это уже не совсем либерализм, это уже почти анархизм. Это одна из самых дорогих и ключевых ценностных и методолгических анархистских идей, что нельзя смешивать общество и государство, надо их разделить. Я очень люблю это высказывание американского анархиста Бенджамина Таккера о том же, по-моему я его уже приводил (цитирую по памяти, как обычно): «Государство и общество если и едины, то едины как ягнёнок и волк, который ягнёнка съел». Вот такой знаменитый образ Бенджамина Такера, известного анархиста. И Пейн последовательно проводит эту мысль. Это первая и очень важная идея резкого противопоставления общества и государства и идея минимизации государства (если говорить о его практических взглядах – он республиканец).

И вторая его важная протоанархическая идея: он радикализирует идеи Локка и других либералов и всячески обосновывает право народа на восстание и революцию. Пейн – убеждённый сторонник мировой революции; революция для него – не крайнее средство и исключение (как для Локка), а нечто естественное, оправданное и прекрасное. Томас Пейн считает, что Американская революция должна распространиться на весь мир, потом приветствует Великую французскую революцию. В своём трактате «Здравый смысл» он говорит, что все люди по природе равны, по природе свободны. Нельзя отнять у народа его суверенитет. Революция – это священное право общества. Он сторонник демократической республики. Крайнее доведение идей свободы и равенства до их завершения, продолжение дела левеллеров.

Правда, Томас Пейн не покушается на собственность, но особенно её не воспевает. Такой либерал, который не слишком много внимания уделяет собственности. Но при этом он категорически против профессиональной армии как основы государства, против государственной церкви, он пацифист. Политическое равенство, бесконечная свобода, минимизация государства. То есть, повторяю, это та точка, где то ли ещё либерализм, то ли уже анархизм.

И ещё очень важно и драгоценно то, что Пейн резко осуждал якобинский террор! Он справедливо и проницательно-гневно писал о нём, что «…благодаря этому террору в политику проник нетерпимый дух церковных гонений, когда трибунал, величаемый революционным, занял место Инквизиции, а гильотина – место костра». Иными словами, для него революция не есть террор, не есть гильотина, не есть диктатура Комитетов; это революция, которая осуждает и исключает государственный террор и централизацию, и концентрированно воплощающую всё это якобинское начало. То есть и здесь мы видим тоже несомненно либертарный дух. Да, он революционер, да, он радикал, но он вовсе не сторонник того, что он называет «нетерпимым духом церковных гонений». Он не сторонник чрезвычайных таких органов, которые от имени революции начинают рубить головы направо и налево и уничтожать инакомыслящих. Он сам чуть не погиб от якобинского террора.

То есть Томас Пейн, безусловно, революционер, но не авторитарный, а либертарный. Это либерал, но либерал, для которого свята отнюдь не частная собственность, а человеческая свобода, и право народа на восстание, и противопоставление общества государству, вплоть до «схлопывания» и отмены этого государства. Повторяю, очень яркая и очень мне симпатичная фигура, сыгравшая очень важную роль и в Американской революции, и во Французской Великой, и вплоть до начала XIX века участвующего в английском рабочем движении. Поэтому Томас Пейн достоин того, чтобы о нём рассказать. Чтобы его добрым словом поминали все анархисты и вольнодумцы всех континентов. Он не анархист, но ключевая фигура в протоанархизме. Ещё раз повторю, либерализм и анархизм будут много и ожесточённо спорить (либерализм разный, анархизм разный), а потом между ними появится либертарианство, как мы уже с вами знаем. Но всё-таки интересны не только точки расхождения, но и точки сближения.

Упомянув о Пейне, я хочу привести ещё два примера фигур подобного типа. Наверное, их больше, но ведь моя цель, как вы знаете, – не исчерпывающий перечень, а просто указание тенденций. Вот самое время сейчас вспомнить, на секундочку вернуться в Россию и вспомнить такое важное направление общественной мысли, как ни странно, как ранние славянофилы. В прошлый раз мы с вами говорили про Феодосия Косого, про русские ереси анархические. Но славянофилы тридцатых-сороковых годов (до империалистического вырождения славянофильства в таких поздних одиозных фигурах, как Николай Данилевский) большое влияние оказали на Бакунина. И у ранних славянофилов (строго говоря, они, скорее, либералы, чем анархисты, они совсем не против царя, не совсем против государства) всё-таки очень силен дух свободы. В отличие от тех, кто потом будет ссылаться на славянофилов, (нынешние патриоты, нынешние державники и черносотенцы очень любят возводить себя к Хомякову, к Аксаковым, к Киреевским, но это мне кажется не очень правильным). Их продолжатели будут трактовать эти идеи в духе имперском (завоевать Константинополь, великая Россия, объединить славян под самодержавным венцом).

А для славянофилов первого поколения всё было совсем иначе. Для них очень важна и дорога идея свободы. И повторю, они оказали огромное влияние на Бакунина. И поэтому интересно на таком примере русского либерализма, славянофильства найти у них сильные анархистские нотки. Ну во-первых, смотрите, братья Аксаковы, не помню, кто именно из них – Иван или Константин (я не очень хорошо сейчас помню славянофилов), в общем, два брата Аксаковых, которых все знают, наверное, дети знаменитого писателя, автора сказки «Аленький цветочек» и других. Они обосновывают идею о том, что в России и вообще в русской истории противостоят друг другу государство и земля. Есть земское (общественное) начало, (но это, смотрите, прямо Пейн, хотя они совершенно не отдавали себе отчет, у них совсем нет традиции Просвещения как у Пейна.) Земля против власти: власть – это начало бюрократическое, самодержавное, злое, а есть начало земское, общинное, самоуправленческое, народное, общественное. Вот эта антитеза станет ключевой для народников, для анархистов. Вся история России – это борьба народа с государством. И эта идея сформулирована и обосновчана очень чётко у славянофилов. Есть власть, а есть земля.

А затем ранние славянофилы категорически выступали за свободу, и считали, что христианство несовместимо с идеей авторитаризма и принуждения. Поэтому они, в частности, выступали за категорическое освобождение церкви из-под мертвящего гнёта империи. Петр Первый поработил церковь в России; необходимо освободить церковь, она не совместима с духом бюрократии. То есть антибюрократизм, антиимперство, антиавтори-тарностъ: освободить религию, христианство и церковь от порабощения государством. За всяческую свободу слова и мысли, за ликвидацию позорной рекрутчины и крепостного рабства. И Аксаковы были первые, кто начал говорить о русской сельской общине как ячейке общества задолго до народников, Бакунина и даже до Герцена. Община с её самоуправлением, понималась слвянофилами как живой, органический элемент русской жизни. Да, они либералы, но какие либералы? Либералы, которые противопоставляют землю власти, которые выступают за широчайшую свободу слова и мысли, за освобождение церкви из-под ига государства, и которые считают, что община с её самоуправлением, с её традициями, может быть основной ячейкой общественной жизни. Да, наверху останется царь как символ единства страны, но это не самодержавие бюрократическое, не имперская Россия. Должен быть и Земский Собор: «сила власти – царю, сила мнения – народу». И полностью надо ликвидировать посредника в лице петербургской бюрократии! Это ещё не совсем анархизм, но сколько здесь анархического, и сколько анархисты, народники, Герцен, Бакунин возьмут у тех же Аксаковых, Хомякова! Поэтому, повторяю, первое поколение славянофилов ещё, к счастью, было очень мало заражено этим духом великодержавности, ксенофобии, имперства, который потом проникнет в их ближайших преемников: в славянофилов второй волны, того же Данилевского, вплоть до черносотенцев начала XX века, которые будут считаться продолжателями славянофилов, но выбросят у них эту живую идею свободы личности и самоуправления общества. Не знаю, получится ли у меня к ним ещё вернуться в нашем курсе, когда будет Бакунин и Герцен. Поэтому я сказал о них сейчас, завершая тему протоанархизма.

И, наконец, третий пример такого революционного либерала, очень интересного. Это уже упоминавшийся мною, когда я показывал книжки, Вильгельм Гумбольдт. Мы знаем два великих имени немецкой культуры, двух братьев Гумбольдтов – Александра и Вильгельма, которые сделали целую эпоху не только в немецкой, но и в европейской культуре. Александр – географ, естественник, но нас сегодня, в частности, интересует Вильгельм, а не Александр.

Вильгельм Гумбольдт, – два слова о нём. Годы жизни: 1767–1835. Он прославлен как один из основателей Берлинского университета (и вообще модели Европейского университета двух последних веков (которая сейчас рассыпается у нас на глазах вместе с культурой Нового времени и агонизирует под ударами «оптимизации», коммерциализации, бюрократизации, специализации и печально известного «Болонского процесса»)). Это великий филолог-лингвист, общественный деятель, дипломат, либерал, но – либерал в самом хорошем смысле этого слова. (Помните, как Некрасов писал о Грановском: «Воплощённой укоризной он стоял перед отчизной, либерал-идеалист»?) Не в смысле обоснования социального неравенства и частной собственности, а в смысле гуманности, свободы.

Вильгельм Гумбольдт в молодости, не помню точно, в каком году, пишет книгу «О пределах государственной деятельности». Название говорит за себя. Он пишет там, что нужно отказаться от взгляда на государство как на благо, надо отказаться от патернализма, от опасной и вредной иллюзии, что государство даёт нам какие-то блага. Надо резко уменьшать функции, права и поползновения государства в пользу личной свободы и общественной самодеятельности. Не сразу и не за один день – это должно происходить постепенно и неуклонно. Гумбольдт не революционер, в отличие от Пейна, и не считает, что не сегодня-завтра можно взять и уничтожить государство. Это философский трактат. В своей общественной практике Гумбольдт был просто либерал, гуманист, а вовсе не призывал к восстаниям и не звал на баррикады, как тот же Бакунин. Но он говорит, что нужно освободить человека от власти государства, нужно постоянно сужать функции государства, потому что государство противоположно человеку! Он отстаивает идею человеческой свободы, критикует патернализм, и говорит, что в идеале государство должно «схлопнуться», то есть вообще у него не должно остаться никаких функций.

Вот давайте, я приведу вам одну цитату из Гумбольдта, – она очень яркая, – на тему анти-патернализма и отрицания опеки государства над обществом. Вильгельм Гумбольдт пишет: «Государство, в котором граждане были бы вынуждаемы и побуждаемы следовать хотя бы самым лучшим законам, могло бы быть спокойным, миролюбивым и богатым государством, но оно представлялось бы мне толпой откормленных рабов, а не союзом свободных людей, действующих в границах прав». То есть, смотрите, какая итересная и принципиально важная мысль: общество, в котором люди зависят от государства – это толпа откормленных рабов. Необходимо преодолеть это холопское упование на государство, десакрализировать его, «схлопнуть», лишить священного места в обществе. Эта идея последовательной, вплоть до нуля, аннигиляции, сжимания государства, то есть анти-этатизм анти-патернализм, анти-авторитаризм. Повторяю, это философский трактат. Гумбольдт не был каким-то революционером, в своей жизни он был общественник, гуманист, университет Берлинский организовал, лингвистику современную во многом создал.

Мы опять видим здесь, как и в случае с Томасом Пейном, такого последовательного и радикального либерала, который уже почти анархист. (Поскольку, вообще-то, между нами говоря, либерализм от Аристотеля до наших дней – не радикален и не последователен; это царство золотой середины и вечного лавирования между деспотизмом и анархией, вечного их запугивания друг другом и торговли с ними; в этом сила и слабость и специфика либерализма; а оттого крайний и последовательный либерал – уже не вполне либерал.)

Всегда интересны эти стыки, поскольку мы сегодня в преддверии анархизма, на его пороге стойм, подошли к нему вплотную, то мы и смотрим на разные факты и любопытные тенденции. Вот этот бульон, коктейль: Английская революция, Великая французская революция, новое общество, рушится традиционное общество со всей его вековой органикой и со всеми его «скрепами». И вот, как я уже сказал, на самом деле, либерализм, как вы, конечно, знаете, столь же многолик, как и анархизм. И дело не только в том, что потом появятся либертарианцы, правые анархисты или такие крайние либералы, анархо-капиталисты, нечто, по-моему странное и немного нелепое, – борцы за частную собственность против государства. Но будут ещё ведь и левые либералы, и будут либеральные социалисты. Я уже упоминал Герцена, которого иногда называют «либеральным социалистом», – он будет социалистом либертарным, будет либеральным. То есть Герцен не анархист, но очень близок к анархизму, либерализму, социализму, в этом поле находится. Будут некоторые мыслители в XX веке, которых я ещё не упомянул. Скажем, итальянский теоретик и практик середины XX века Карло Россели, прямо так и называвший свои идеи – «либеральным социализмом».

Ну и, наконец, стоит назвать в этом контексте (контексте нечёткого и изменчиво-условного порубежья социализма, либерализма и анархизма) ещё одно великое имя. На следующих лекциях я буду говорить о полемике анархистов с либералами, об их отмежевании, об их оппонировании, о том, как анархисты ругали либералов. О том, как, случалось, либералы истребляли анархистов (как было в Парижской Коммуне или в Баварской Советской Республике). Но сегодня, как видите, я говорю не о том, как их ругали, а о том, в чём они сходились. Поэтому стоит назвать ещё одно имя, всем вам, наверное, хорошо известное, – имя одного из основателей левого либерализма (и классика первого позитивизма), Джона Стюарта Милля. Это середина XIX века. Когда говорят о левых либералах, социальном либерализме, то это Милль. Английский логик, философ, общественный деятель, борец за социальную справедливость и личную эмансипацию. Мне кажется, анархисты могут многому у него поучиться. Чем он важен? Это не такой либерал, который говорит: «важно, чтобы был рынок, а остальные пусть сдохнут с голоду», нет. И это не такой либерал, который славит Пиночета и Чубайса. Он говорит, что важна социальная справедливость, важно право трудящихся на обеспечение достойных условий жизни. Но при этом он выдвигает ещё две совершенно анархистские идеи. Во-первых, Милль между прочим (при том, что он позитивист, один из первых, – и современник Герцена) почувствовал опасность массового общества, опасность поглощения массой личности. И он напишет знаменитую книгу «О свободе», которая очень на многих повлияет, предскажет опасность толпы задолго до Ортеги-и-Гассета, задолго до всех теоретиков массового общества, одновременно с Герценом и с его книгами против мещанства. Кьеркегорвско-ницшеанская тема массы, агрессивной толпы, которая подавляет личность, я бы сказал, очень экзистенциальная тема – у позитивиста (!) Милля очень глубоко и ярко, по-пророчески раскрыта. Во-вторых, попытка сделать либерализм более социальным, более человечным и справедливым характерна для Милля (при всём его реформизме и нелюбви к революциям). А в-третьих, Милль – один из классиков феминизма. Он напишет знаменитую книжку «О рабстве женщин», где выскажет идею, что нельзя говорить о равенстве и свободе, пока половина человечества в рабстве. Он сыграет огромную роль в развитии феминизма. Вот вам либерал, но такой странный либерал: левый либерал, персоналист, противник омассовления, трепетно ощущавший опасность для человека быть поглощённым массовым обществом и буржуазным болотом, тем, что Герцен назовёт «мещанством». И в то же время – один из самых радикальных и пламенных феминистов. В середине XIX века его книжка сыграет большую роль в становлении феминистской мысли и движения.

Повторюсь: в дальнейшем я буду говорить о противоположности анархизма либерализму. Но всё не просто. Я очень люблю фразу, которую в детстве мне сказал мой мудрый друг: «„Измы“ существуют только для „истов“». Очень важно не мыслить зашорено, партийно, шаблонно. Вот есть «наши», есть «не наши». Есть правильные авторы, есть неправильные. Нет, у разных авторов можно найти разное, и все эти разделения условны!

Часто говорят, что анархисты борются против либералов, против государственников. Они против, конечно, но во многом и смыкаются, во многом сходятся. Всё-таки корень Liberty у либералов и анархистов (либертарных социалистов) – общий. И, вы видите, я значительную часть лекции посвятил этой интересной теме: тому, как либерализм подходит к анархизму, как влияет на него, как перерастает в него и его подготавливает и питает. Другое дело, что потом анархизм скажет либерализму, что: «вы непоследовательны, ребята: 1) если вы считаете государство злом, давайте мы от него избавимся, а не будем терпеть; и 2) не может быть полной свободы без равенства; свобода несовместима с частной собственностью и эксплуатацией». Но вот такие фигуры как Вильгельм Гумбольдт или Герберт Спенсер с их «схлопыванием» государства, Томас Пейн с его противопоставлением государства обществу, и последовательным обоснованием права на восстание и революцию, славянофилы с их культом свободной христианской общины и противопоставлением Земли и Власти и идеей свободы для церкви – они все сыграли огромную роль в создании общей атмосферы, в которой анархизм стал возможен, и анархизм многое черпал из этого. И повторю, есть переходные фигуры, не только стенка на стенку, но и взаимовлияние и заимствования идей и аргументов.

Давайте подведём некоторые итоги. Что мы видим? Великая французская революция очень странная, с точки зрения её влияния на формирование анархизма. В ней есть массовое анархистское творчество, но нет анархистских теоретиков, нет анархистских течений. Есть Сильвен Марешаль, который не делает погоды. Есть столкновение либерализма с демократизмом, с якобинизмом, с государственничеством. Есть саморазоблачение либерализма (в лице жирондистов) как буржуазности, непоследовательности и империализма; есть саморазоблачение демократизма и патриотизма якобинцев и государственного социализма Бабёфа как деспотизма и тотального насилия. Есть колоссальный порыв к свободе, равенству, братству, но есть и колоссальное разочарование в его итогах. Есть идея освобождения женщин, колоний, есть недовольство социальным неравенством, есть крушение и дискредитация Старого Порядка, весь мир, пришедший в движение, и есть разочарование разными аспектами и последствиями Великой французской революции и сформированным ею Новым Порядком (Новым Временем) как ложью и фальшью. Начинаются гениально предсказанные зацвести лет до того Гоббсом метания общества между всеобщим хаосом и конкуренцией рынка с войной всех против всех и – растущим бюрократическим патерналистским Левиафаном, всё более тяготеющим к тоталитарности. Нарастающая индустриализация, специализация и технический прогресс вели не к сен-симонистскому раю, а всё больше (как предчувствовали романтики) разрушали природу, культуру и расщепляли человеческую личность. Многопартийность и парламентаризм стали ещё одной формой манипуляции и порабощения личности.

И из всего этого коктейля настроений, надежд и разочарований рождается множество противоборствующих течений, определяющих идейное поле Нового времени. Либерализм уже стоит на ногах двести лет и достигает зрелости и старости. Якобинство, руссоизм, демократический национализм также твёрдо стоят на ногах и соблазняют многих эффективностью «воспитательной диктатуры» и «спасения через насилие и принуждение». Государственный социализм, возникший с Мором и Кампанеллой, теперь через Бабёфа продолжится в мыслителях и практиках XIX века – в учениях Кабе, Вейтлинга, Сен-Симона, Бланки и многих других, вплоть до большевизма. Болезненно реагируя на Великую Революцию, выступит вперёд консерватизм Бёрка, де Местра и Шатобриана. А анархизм (с его попыткой совместить традиционные и прогрессистские институты и ценности, сочетать последовательную свободу с последовательным равенством, личную эмансипацию согласовать с общинной солидарностью и коллективизмом, синтезировав вместе лучшие черты либерализма и социализма) всё ещё не рождается, анархизм всё ещё где-то на подходе, где-то в колыбели. Его выход на авансцену массовых движений – последним, в революционной «весне народов» 1848–1849 годов.

И если как-то перекидывать мостик от этой темы и трёх предыдущих лекций к следующей, что мы видим? Мы видим эпоху бурных революций, эпоху социальных надежд и разочарований. Мы видим крушение традиционного общества и разные социальные эксперименты и проекты. Мы видим много разных протоанархистских идей, рассеянных там и сям, но при этом видим общий преобладающий дух эпохи – дух централизма и властничества, пронизывающий идеи «левых»: социалистов и якобинцев. Мы видим новые формы угнетения, эксплуатации и отчуждения, которые приходят на смену старым. На смену сословной монархии приходит буржуазная парламентская республика, и угнетения там не меньше. И вот из всей этой совокупности факторов (как нас в школе заставляли учить в советском детстве поэму Маяковского «Ленин», и там была такая строчка «… по всему по этому в глуши Симбирска родился обыкновенный мальчик… Ленин»), «по всему по этому» в глуши Англии родился обыкновенный мальчик Годвин – слегка перефразируя Владимира Владимировича Маяковского. Короче говоря, во всех этих контекстах, столкновениях, разочарованиях и т. д., мы наконец подошли к тому порогу, когда из коктейля идей, из протоанархистов, недоанархистов, околоанархистов наконец-то появляются мыслители, которых можно назвать классическими анархистами.

Но напомню, что всё произойдет не вдруг и не сразу. Напомню тем, кто не был на самой первой, вводной лекции, что классический анархизм тоже пройдёт два этапа. И первый период (от девяностых годов XVIII века до тридцатых годов XIX века) – это будет этап отдельных и одиноких мыслителей, литераторов, философов. И только с сороковых годов XIX века, с Прудона, анархизм начнёт превращаться в массовое движение, обретать массу изданий, последователей, восстаний, профсоюзов, организаций и т. д. Сформирует свою культуру, свой язык, свою этику и эстетику, свою тактику и стратегию, заговорит в полный голос. То есть начнётся расцвет анархизма, и наконец он обретёт собственное имя, – то есть с Прудона анархизм назовётся анархизмом. Но сейчас мы на пороге первого этапа, – это, грубо говоря, девяностые – тридцатые годы, и у нас резко сменится жанр нашего повествования. Я говорил на первой лекции, что у нас курс такой многоаспектный, междисциплинарный. Мы будем шарахаться то к религии, то к философии, то к социальной истории, то к политике, то к искусству. Биографические лекции будут сменяться социологическими или искусствоведческими; аналитические – описательными. Будут лекции, где мы будем углубляться в литературу, живопись, музыку и т. д. На одних лекциях я буду вам рассказывать о персоналиях великих теоретиков и героев-практиков анархизма, на других – о восстаниях и движениях. Вот что нас ждёт на ближайших лекциях. И, прежде всего, разговор о первом классике анархизма – Уильяме Годвине.

Вопросы

Вы сегодня говорили, что либерализм и демократия – это разные вещи. И я знаю, что разные анархистские мыслители думают относительно корреляции анархизма и демократии. Некоторые считают, что крайняя демократия – это анархизм, кто-то считает, что это совсем разные вещи. Вы как считаете?

Либерализм и демократия изначально абсолютно разные. Грубо говоря, Руссо – отец демократических идей: народного суверенитета, неотчуждаемости его, но при этом (мне нравится это словосочетание) его философия – это философия демократического самодержавия. То есть да, народ правит, но при этом воля всех, точнее, сакральная «общая воля» не есть воля отдельных живых людей. Народ запрещено разделять на фракции и ассоциации индивидов, государство тотально и всемогуще! И это оказалось замечательным оружием якобинской диктатуры, когда палачи рубили частные несогласные головы от лица общей народной воли и т. д. То есть демократизм – это именно идея народовластия, руссоизм, в частности, изначально. Хотя демократия тоже многолика. А либерализм, если обращаться к Великой Французской революции, – это Просвещение: Локк, Монтескье, Вольтер. Это права человека, но не всякого человека, (не дай бог этот человек возмутится!), ни в коем случае не демократия. Либерализм вполне может сочетаться с какой-нибудь просвещённой конституционной монархией или с цензовой системой выборов – с привилегиями для богатых и образованных. Да, ещё отношение к частной собственности разделяет демократов с либералами. Руссо ненавидел частную собственность, ибо был эгалитаристом, сторонником уравнения контрастов собственности. Он видел в появлении частной собственности первопричину всех несчастий человечества, и желал устранить вопиющий разрыв между бедными и богатыми (впрочем, не посягая на отмену собственности). И в этом смысле столкновение якобинцев и жирондистов – это яркий пример того, что либерализм с демократией сталкиваются не на жизнь, а на смерть.

Другое дело, что в XIX веке они начнут постепенно сращиваться, и усилиями разных теоретиков и практиков соединятся, по мере того, как либералы начнут распространять понятие о человеке, о правах человека на всё новые категории людей: не только на мужчин, но и на женщин, не только на белых, но и на чёрных, не только на богатых, но и на бедных. А демократизм будет утрачивать некоторые свои наиболее зверские черты, которые ей придал Руссо и якобинцы. Начнётся какая-то конвергенция либерализма с демократией. Это что касается либерализма и демократии. Но изначально это две совершенно разные традиции, две совершенно разные идеи. Это полезно помнить, когда мы сегодня используем, не задумываясь, эти слова как синонимы. Кстати, сейчас есть попытки снова их развести, – сошлюсь опять на Юлию Латынину, которая ультра-либералка и воинствующая анти-демократка, которая предлагает отменить всеобщее избирательное право и предоставить право управления обществом нескольким избранным людям, лучшим – самым богатым, а любимое её ругательное слово – это «маргиналы», то есть все, кто не лучший, кто не богатый и т. д. В этом смысле очень забавно, что мы видим, как либерализм и демократия начинают вновь расходиться по мере распада цивилизации Нового времени.

Теперь о том, что касается отношения анархистов к демократии. На самом деле, есть многие анархисты, которые не принимают ни в каком смысле демократию. Понятно, что «кратия» – власть, а «анархизм», «анархия» – безвластие. То есть на уровне слов, конечно же, это всё-таки не сочетаемо. В этом смысле забавно, что во время перестройки, в Питере возникла организация под курьёзным названием Анархо-Демократический Союз (АДС), и многие оппоненты, шутя переводили название на русский язык, что порождало оксюморон: «Безвластно-народовластнический Союз». Ну и некоторые современные анархисты, такие, как Вадим Домье, они не приемлют ни слова «демократия», ни понятия, и строго подчеркивают разрыв между анархизмом и демократией. Наиболее ярко и лаконично это сформулировал выдающийся канадский поэт, анархист, историк анархизма и друг Оруэлла Джордж Вудкок, сказав: «Демократия – это суверенитет народа. Анархизм – суверенитет человека».

Действительно, для анархизма характерна последовательная критика представительной демократии, как минимум. Уже Прудон, не самый радикальный анархист, будет говорить, что «все политические партии, рвущиеся к власти, несут в себе начало абсолютизма», и потому «всеобщее избирательное право – это контрреволюция», что, если сто человек подавляют и угнетают от имени одного правящего человека – это зло, но почему не наоборот: если одного человека от лица ста правящих угнетают? Анархизм потратит очень много усилий на критику парламентов, партий, избирательного права. Да, знаменитые анархистские лозунги, которые и сейчас активно используют: «Если бы избирательное право что-то меняло, его бы отменили!» и потому надо: «Бастовать, а не голосовать!» и «Выборы рабами господина не отменяют противоположность между рабами и господами». И вот сейчас я читаю замечательную книжку Дэвида Грэбера, который приводит такой хороший анекдот: «Сколько требуется избирателей, чтобы поменять лампочку? Ответ: ни одного, потому что избиратели ничего не могут поменять».

То есть анархизм очень много и основательно критикует представительную демократию. Но при этом многие анархисты считают, что анархизм является последовательным развитием принципов прямой демократии. У прямой демократии с анархизмом, несомненно, есть близкие зоны и даже места совпадения. Демократия прямая, непредставительская, – демократия ассамблей, общих собраний, Советов, демократия делегирования, в отличие от депутатства, когда делегат не решает что-то за пославших его, а просто выражает их волю, выраженную в императивном мандате (безусловном поручении). Многие анархисты (тот же Грэбер, которого я упомянул) слово «демократия» используют во вполне положительном духе.

Лично у меня, как у действующего и рефлексирующего анархиста, на эту тему есть большая-большая статья, если вдруг вам интересно моё личное мнение. Когда-то много лет назад, я уже не помню, году в 2007, наверное, в анархическом журнале «Автоном», который мы издаём, у нас была такая традиция: делать какую-то основную тему номера. И вот основная тема номера – отношение к демократии. И там были статьи анархистов, резко критиковавших демократию. В частности такой известный анархист из Краснодара под псевдонимом Кабанос, который говорил о том, что демократия и диктатура – это два лика одного управления буржуазии. Была статья нашего товарища из Москвы, анархиста Андрея. И была большая-большая моя статья на эту тему, где я подробно изложил свою точку зрения. Она, скорее, примиренческая; она, скорее, не антитетическая, а синтетическая. Я, действительно, склонен считать, что анархизм ближе к последовательно проведённой прямой демократии полисно-вечевого типа. И я подробно обосновываю, почему я так думаю. И если вам интересно, я отправляю вас к этой статье[11].

То есть дело опять же не в словах. Я, как и все анархисты, действительно не верю в парламент, депутатов, партии, считаю всё это одурачиванием. В этом смысле есть гениальное стихотворение Максимилиана Волошина «Государство», и в нём есть прекрасная главка, посвящённая демократии, (не помню её наизусть, но примерно так):

«А в наши дни, когда необходимо

Всеобщим, равным, тайным и прямым

Избрать достойного (…)

Но избиратели доселе верят

В возможность из трёх сотен негодяев

Найти достойное

Правительство стране».

(Остальное я не помню.)

Это прекрасный пассаж! Волошин, вообще, гениально выразил многие главные анархистские идеи, получше многих теоретиков. В это – в выборы, партии и депутатов – я не верю. На выборы я не хожу, а если хожу, то только чтобы испортить или унести с собой свой бюллетень. Но если под демократией иметь в виду прямую демократию полисного типа, то к этому я отношусь очень хорошо, с большой симпатией, и считаю, что тут с анархизмом больше общего, чем противоположного. Если говорить о моём личном мнении.

Что можно сказать о неоднозначности Вандеи?

Это очень интересный вопрос. Я очень люблю Французскую революцию как поистине бездонное и грандиозное трагическое событие эпохи, дающее пищу и уму и совести и воображению и фатазии.

Я уже сказал, что, если мы с вами мыслим клише: «прогресс – реакция; революция – всегда благо, реакция – всегда зло», причём революцию отождествляем с революционной риторикой и фразой, с Парижем, с централизацией и опекой, с якобинцами, с диктатурой, с Робеспьером, – и тогда для нас слово «федерализм» ругательное, и федералистское восстание жирондистов – это «реакция» и т. д. Но, как я уже сказал, Вандея и всё то, что выражается этим понятием, это было не просто… Вы ведь, конечно, помните «Девяносто третий год» Гюго?

Тут весь ужас Французской революции в том, что там мне, как анархисту, почти не за кого особенно болеть на уровне каких-то больших движений и сил. (Симпатичны мне лишь немногие отдельные персонажи этой гигантской драмы, которые вели себя по-человечески в этом водовороте: Сильвен Марешаль, Теруанъ де Мерикур, Шарлотта Корде, Антуан Кондорсе, Олимпия де Гуж, Томас Пейн, Камилль и Люсиль Демулены, Андре Шенье, маркиз Лафайет, Лазарь Карно.)

Потому что, повторяю, те, кто в процессе Великой Революции больше всего говорят о революции и о каких-то передовых идеях, они выступают как чудовищные диктаторы и авторитарии! Либо это фанатики нубийцы (вроде Робеспьера, Марата, Сен-Жюста, Жака Ру), или проходимцы, авантюристы и карьеристы (как Тальен, Мирабо или Бонапарт). И начинаешь поневоле сочувствовать тем, кто им сопротивляется, отстаивая своё человеческое достоинство, свой уклад, свой регион и свой диалект и образ мыслей. Но совсем сочувствовать им тоже невозможно.

Вандея – это ведь не только какие-то одураченные крестьяне, к которым пришли священники, и король, и англичане, и сеньёры, и Бог, – и вот они пошли как тупое быдло против чудесной революции Парижа. Нет, можно на это смотреть с другой стороны. Париж запрещает любую провинциальную самобытность, для Парижа федерализм – это контрреволюция. Для Парижа диалекты – это уголовное преступление. Патриотизм санкюлотов – это не только идея революции, но и идея централизации, принудительной унификации, борьбы со всем иным! Это комиссары, которые приезжают и начинают рубить головы направо и налево. И, в результате, самые разные настроения сочетаются и вызывают такой мощнейший взрыв со стороны значительной части французского крестьянства. Да, часто это оформлено как: «да, мы за короля, мы за церковь», но во всем этом очень много и правоты, и справедливости, и желания отстоять свой уклад жизни, а не просто своих помещиков и феодалов, и каких-то обманывающих их священников и т. д. Это движение действительно было громадным. Есть условные параллели с Антоновским восстанием в России. Я когда-нибудь дойду в нашем курсе до Великой Российской революции, и расскажу о крестьянских движениях русской революции, куда более анархических, чем Вандея. Но просто вот так сказать, что Вандея – это символ чего-то злого и оплот всего реакционного, и всё – невозможно. (Кстати, я помню, как в конце восьмидесятых Алесь Адамович назвал Белоруссию «Вандеей Перестройки» – заклеймил, как отрезал.) Вот Мягкова, она это очень подробно анализирует в своей книжке; у неё много статей на эту тему. Там есть, действительно, борьба регионов и общин, и крестьян за право жить своей жизнью. Против централизации, против диктатуры, против навязывания, против того, что оскорбляет их уклад. Да, это все перемешано часто с чем-то наивным, с монархическим, с отсталым, с клерикальным и т. д. Разные варианты, разные версии. Вандейцы тоже были очень разные. А были ещё шуаны – похожее движение по соседству, которому Бальзак посвятил один из своих первых романов! Но всё-таки, повторяю, это движение сотен тысяч крестьян, хотя часто там были аристократические вожаки и лидеры. Всё-таки это была гражданская война.

Да, вандейцы не стали во Французской революции третьей силой. Мы с вами много будем говорить о «третьей революции», «третьей силе» между белыми и красными в России в 1917–1921 годах, об анархической силе, которая выступает против белых, и против диктатуры красных, и против реставрации, и против красного большевистского режима. Ею Вандея, к сожалению, не стала, всё-таки, это не махновское Гуляй-Поле! Но, если революция – это Робеспьер с гильотиной (или Ленин с продразвёрсткой и чрезвычайками), то поневоле отшатнешься от этой революции и начнёшь как-то сочувствовать тем людям, которым всё это не нравится, и которые отстаивают своё естественное право жить по-своему, даже если это сочетается с массовыми предрассудками, клерикализмом, нелепостями и так далее. Поэтому, повторяю, тут всё очень непросто. Поэтому книжка Мягковой вводит во все эти контексты, и я не случайно её сегодня для вас принёс, если очень коротко.

Краткая библиография

Общая литература

Вард К. Анархизм. Очень краткое введение. М., 2009

Гелдерлоос П. Анархия работает. М., 2012

Герен Д. Анархизм: от теории к практике. М., 2013

Грэбер Д. Фрагменты анархистской антропологии. М., 2014

Каутский К. История социализма. Предтечи новейшего социализма. М., 2013

Кропоткин П.А. Анархизм. Федерация русских рабочих организаций С.Ш. и Канады. Дело труда. 1934.

Кропоткин П.А. Анархия, её философия, её идеал. М., 1999

Кропоткин П.А. Современная наука и анархия. // Кропоткин П.А. Хлеб и Воля. Современная наука и анархия. М., 1990

Кропоткин П.А. Этика: избранные труды. М., 1991

Ле Гуин У. Обделённые. // Ле Гуин У. Рыбак из Внутриморья. М., 2002

Мамут Л.С. Этатизм и анархизм как типы политического сознания. М., 1989

Неттлау М. Очерки по истории анархических идей. Детройт, 1991

Неттлау М. Очерки по истории анархических идей. М., 2013

Рябов П.В. Краткий очерк истории анархизма в XIX–XX веках. Анархические письма. М., 2017

Рябов П.В. Краткая история русского анархизма. От Феодосия Косого до Алексея Борового. М., 2020

Рябов П.В. Анархизм: от Прудона до новейшего российского анархизма. М., 2020

Рябов П.В. Философия классического анархизма (проблема личности). М., 2007

Черкезов В. Предтечи Интернационала. Доктрины марксизма. Пб.-М., 1919.

Шацкий Е. Утопия и традиция. М., 1990

Woodcock George. Anarchism. A history of libertarian ideas and movements. New York, 1986

Протоанархизм в древнем мире: Китай и Эллада

Антология кинизма. Философия неприятия и протеста. М., 1996

Булгаков С.Н. История экономических и социальных учений. М., 2007

Греческий мудрец Диоген. М., 1910

Домье В.В., Лиманов К.А. Учжэнфучжуи: история анархизма в Китае. М., 2020

Диоген Лаэртский О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М., 1995

Дао дэ цзин. Чжуанцзы. // Дао. Гармония мира. М., Харьков, 2000

Изречения китайского мудреца Лао-Тзе, избранные Л.Н. Толстым. М., 1992

История политических и правовых учений. Древний мир. (Подред. В.С. Нерсесянца.) М., 1985

Лао Цзы. Дао дэ цзин. Алматы, 2000

Лурье С.Я. Предтечи анархизма в древнем мире. Вып.1. М., 1926

Лурье С.Я. Антифонт – творец древнейшей анархической системы. М., 2009

Нахов И.М. Философия киников. М., 2010

Нахов И.М. Кинизм и цинизм. Отжившее и живое. // Живое наследие античности. М., 1987

Нерсесянц В. С. Политические учения Древней Греции. М., 1979

Пёльман Р. История античного социализма и коммунизма. СПб., 1910

Рябов П.В. Культура Эллады: основные проблемы и категории. М., 2018

Стабурова Е.Ю. Утопии китайских анархистов. // Китайские социальные утопии. М., 1987

Столяров А.А. Стоя и стоицизм. М., 1995

Торчинов Е.А. Даосизм. Дао дэ цзин. СПб., 2004

Торчинов Е.А. Даосская утопия в Китае на рубеже древности и Средневековья. // Китайские социальные утопии. М., 1987

Ударцев С.Ф. История политических и правовых учений. Древний Восток. СПб., 2007

Ударцев С.Ф. Политико-правовые идеи Лао-Цзы. //Лао Цзы. Дао дэ цзин. Алматы, 2000

Ударцев С.Ф. Протоанархизм в Древнем мире: некоторые источники и представители. // П.А. Кропоткин и проблемы моделирования историко-культурного развития цивилизации. СПб., 2005

Фрагменты ранних стоиков. Том 1. Зенон и его ученики. М., 1998

Анархизм и христианство. Протоанархизм в Древней Руси и в России до середины XIX века

Анархизм: pro et contra. Антология. (Составитель П.И. Талеров.) СПб., 2015

Анархия работает. Примеры из истории России. М., 2015

Бердяев Н.А. Самопознание. Русская идея. М., 2009

БибихинВ.В. Новый Ренессанс. М., 1998

Булгаков С.Н. История экономических и социальных учений. М., 2007

Воспоминания крестьян-толстовцев. 1919-1930-е годы. М., 1989

Громов М.Н., Козлов Н.С. Русская философская мысль X–XVII веков. М., 1990

Замалеев А.Ф. Философская мысль в Средневковой Руси (XI–XVI вв.). Л., 1987

Золотухина Н.М. Развитие русской средневековой политико-правовой мысли. М., 1985

Каутский К. История социализма. Предтечи новейшего социализма. М., 2013

Клибанов А.И. Народная социальная утопия в России: период феодализма. М., 1977

Клибанов А.И. Реформационные учения в России в XIV-первой половине XVI вв. М., 1960

Налимов В.В. Об истории мистического анархизма в России. //Путь, 1993, № 3

Никитин А.Л. Тайные ордены в Советской России. Тамплиеры и розенкрейцеры. М., 2006

П.А. Анархические устремления в русском сектанстве. // Михаилу Бакунину. 1876–1926. Очерки истории анархического движения в России. Сб. статей под ред. А.А. Борового. М., 1926

Рублёв Д.И. Российский анархизм в XX веке. М., 2019

Рябов П.В. Краткая история русского анархизма. От Феодосия Косого до Алексея Борового. М., 2020

Соловьёв В. С. Об упадке средневекового миросозерцания. // Соловьёв В. С. Сочинения в двух томах. Т.2, М., 1990

Социально-политическое измерение христианства. Избранные теологические тексты XX века. М., 1994

Толстой Л.Н. Суеверие государства. Христианский анархизм. Самара, 1918

Торо Т.Д. Жизнь без принципа., Эмерсон Р.У. Доверие к себе., Толстой Л.Н. Исповедь. СПб., 1992

Христианская этика. Систематические очерки мировоззрения Л.Н. Толстого. Екатерибург, 1994

Чистов К.В. Русская народная утопия (генезис и функции социально-утопических легенд). СПб., 2011

Чулков Г. О мистическом анархизме, СПб.,1906

Протоанархизм и эпоха Возрождения и Реформации

БибихинВ.В. Новый Ренессанс. М., 1998

Булгаков С.Н. История экономических и социальных учений. М., 2007

История политических и правовых учений. Средние века и Возрождение. (Подред. В. С. Нерсесянца.) М., 1986

Каутский К. История социализма. Предтечи новейшего социализма. М., 2013

Рабле Ф. Гаргантюа и Пантагрюэль. М., 1991

Эразм Роттердамский Жалоба мира. // Эразм Роттердамский. Похвала Глупости. М., 1991

Протоанархизм и революции XVII–XVIII веков

Айрапетов А.Г., Юдин А.И. Западноевропейский и русский утопический социализм Нового времени. М., 1991

Барг М.А. Великая английская революция в портретах её деятелей. М., 1991

Бер М. История социализма в Англии. Т.1, М.,-Пг., 1923

Бёрк Э. В защиту естественного общества. // Бёрк Э.

Правление, политика и общество. М., 2001

Боровой А.А. Общественные идеалы современного человечества. Либерализм. Социализм. Анархизм. М., 1906

Булгаков С.Н. История экономических и социальных учений. М., 2007

Гумбольдт В. О пределах государственной деятельности. М., 2003

Исаев А., Шубин А. В поисках социальной гармонии. // Исаев А., Шубин А. Демократический социализм – будущее России. М., 1995

История политических и правовых учений. XVII–XVIII вв. (Подред. В.С. Нерсесянца.) М., 1989

Каутский К. История социализма. Предтечи новейшего социализма. М., 2013

де Клер В. Анархизм и американская традиция. (Перевод П. Рябова.) Минск, 2004

Кропоткин П.А. Великая Французская Революция. 1789–1793. М., 1979

Мелье Ж. Завещание. Тома 1–3. М., 1954

Мортон А.А. Английская утопия. М., 1956

Мягкова Е.В. «Необъяснимая Вандея»: сельский мир на западе Франции в XVII–XVIII вв. М., 2006

Павлова Г Народная утопия в Англии XVII века. Представления о социальной справедливости. М., 1998

Поулсен Ч. Английские бунтари. М., 1987

Просветительское движение в Англии. (Сборник под ред. Н.М. Мещеряковой.) М., 1991

Утопический социализм. Хрестоматия. М., 1982

Черкезов В. Предтечи Интернационала. // Предтечи Интернационала. Доктрины марксизма. Пб.-М., 1919

Шубин А.В. Социализм. «Золотой век» теории. М., 2007

Примечания

1

Интересующимся читателям, желающим получить первичное и самое общее представление об анархизме, я могу порекомендовать книги Д. Герена.

2

Эта лекция, в отличие от остальных, публикуемых в этой книге, прочитана не в 2015 году в Культурном центре АРХЭ как часть курса об истории анархизма, – она как разовая лекция прочитана в 2017 году в Центре «Предание». Этим объясняется некоторая специфика её формы и содержания. Мы публикуем её здесь вместо не сохранившейся в записи первой половины третьей лекции курса, прочитанного в АРХЭ, которая также была посвящена протоанархическим идеям в раннем христианстве и поэтому, во многом, пересекалась по содержанию (хотя и не вполне совпадала) с публикуемой лекцией. – П.Р.

3

Все библейские цитаты в лекции приводятся автором по памяти. Как и большинство других цитат.

4

Подробнее об этом – см. в следующей лекции.

5

2017 года.

6

Публикуемый текст представляет собой вторую половину третьей лекции из прочитанного в Культурном Центре АРХЭ курса лекций по истории анархических учений и движений (запись первой части лекции, посвящённой анархическим идеям в раннем христианстве, не сохранилась). Поэтому, во-первых, в лекции нет обычного представления литературы по теме (так как оно было в первой, не сохранившейся части лекции), а во-вторых, содержание лекции частично пересекается с содержанием предыдущей лекции, опубликованной в этой книге и прочитанной в Центре «Предание».

7

Подробнее об этом см.: Рябов П.В. Краткая история русского анархизма. От Феодосия Косого до Алексея Борового. М.; 2020.

8

К счастью, за прошедшие пять лет эту книгу переиздали: Боровой А.А. Революционное миросозерцание. Общественные идеалы современного человечества. Либерализм. Социализм. Анархизм. (С вступительной статьёй П.В. Рябова.) М.; 2019.

9

Интересно, что Шарлотта Корде бесстрашно бросила в лицо осудившему её на казнь судье Фукье-Тенвилю (одному из наиболее одиозных якобинских карателей, пославшему на смерть тысячи жертв) справедливые слова: «И ты смеешь называть меня убийцей, чудовище?»

10

Помните знаменитые слова Добролюбова:

«Есть к массам у меня любовь

И в сердце злоба Робеспьера.

Я гильотину ввёл бы вновь:

Вот охранительная мера!»?

11

Теперь эта статья доступна читателю и в новом издании: Рябов П.В. Демократия и Анархия: два противоположных пути или два шага по одной дороге? (размышления по поводу статьи Мити «Демократия и диктатура. Две стороны деспотизма капитала», опубликованной в «Автономе» № 28). // Рябов П.В. Анархизм: от Прудона до новейшего российского анархизма. М., ЛЕНАНД, 2020, сс.428–439.

Content

Петр Рябов
Мать порядка. Как боролись против государства древние греки, первые христиане и средневековые мыслители

Предисловие

Лекция первая Протоанархизм в Древнем Мире: Китай и Элада

Китай. Даосизм

Эллада. Софисты; стоики; Эпикур и; особенно; киники

Лекция вторая Анархизм в христианстве

Лекция третья Протоанархические идеи и движения от раннего Средневековья и Древней Руси до Эпохи Возрождения и Реформации

Протоанархизм на Руси: от Феодосия Косого до духоборов и толстовцев

Протоанархизм в средневековой Европе

Протоанархические идеи и движения в реформации

Ренессансный протоанархизм

Лекция четвёртая Протоанархизм в эпоху ранних революций (XVII–XVIII века)

Краткая библиография

Общая литература

Протоанархизм в древнем мире: Китай и Эллада

Анархизм и христианство. Протоанархизм в Древней Руси и в России до середины XIX века

Протоанархизм и эпоха Возрождения и Реформации

Протоанархизм и революции XVII–XVIII веков

Примечания