Джетт Свон

Австралия. Полная история страны

© Д. Свон, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Австралия полна сюрпризов и неожиданностей.

Уильям Макгуайр Брайсон, писатель и путешественник

Ключевые даты австралийской истории

1606 – первое посещение Австралии европейцами.

1770 – британский мореплаватель Джеймс Кук исследовал восточное побережье Австралии и назвал его Новым Южным Уэльсом.

1788 – создана британская колония Новый Южный Уэльс, основным населением которой стали каторжники.

1808 – Ромовый бунт.

1825 – из колонии Новый Южный Уэльс выделена колония Земля Ван-Димена (Тасмания).

1829 – основание колонии Суон-Ривер (с 1832 года – Западная Австралия) на западном побережье материка.

1836 – из колонии Новый Южный Уэльс выделена колония Южная Австралия.

1840 – в составе колонии Новый Южный Уэльс образована колония Новая Зеландия, годом позже выделенная в отдельную колонию.

1851 – из колонии Новый Южный Уэльс выделена колония Виктория.

1854 – Эврикское восстание.

1859 – из колонии Новый Южный Уэльс выделена колония Квинсленд.

1868 – Австралия перестает использоваться в качестве места ссылки преступников.

1890 – Западная Австралия получила право самоуправления.

1901 – вступил в силу закон о создании Австралийского Союза на правах доминиона Великобритании; в Союз объединились на правах штатов шесть колоний – Новый Южный Уэльс, Виктория, Квинсленд, Южная Австралия, Западная Австралия и Тасмания.

1906 – Великобритания передала Австралийскому Союзу колонию Британская Новая Гвинея, переименованную в Папуа.

1914 – Австралия оккупировала Германскую Новую Гвинею.

1920 – Австралия получила мандат Лиги Наций на управление бывшими германскими колониями – Германской Новой Гвинеей (Северо-Восточной Новой Гвинеей) и островом Науру, управление которым осуществляется совместно с Великобританией и Новой Зеландией, отказавшейся в 1901 году от вхождения в Австралийский Союз.

1931 – по Вестминстерскому статуту 1931 года все доминионы Великобритании получили самостоятельность во внешней и внутренней политике.

1939 – Австралия объявила войну Германии.

1955 – Великобритания передала Австралии колонию Кокосовые Острова.

1958 – Великобритания передала Австралии колонию Остров Рождества.

1968 – провозглашено независимое государство Республика Науру.

1968 – Австралия перестала считаться доминионом Великобритании, но осталась в Содружестве наций.[1]

1973, декабрь – территория Папуа – Новая Гвинея получила внутреннее самоуправление.

1975 – провозглашено независимое государство Папуа – Новая Гвинея.

1979 – Кокосовым островам предоставлена автономия.

1984 – по итогам референдума Кокосовые Острова интегрировались в Австралийский Союз.

1992 – образована автономия Острова Торресова пролива в составе штата Квинсленд.

1999 – провал референдума по преобразованию Австралийского Союза как королевства Содружества в республику.

2001 – празднование столетия Австралийского Союза.

2014 – захват заложников в Сиднее гражданином Австралии иранского происхождения Маном Хароном Монисом.

Топ-25. Самые знаменитые австралийцы

БАРТОН, ЭДМУНД (1849–1920) – политический деятель, первый премьер-министр Австралии (с 1 января 1901 года по 24 сентября 1903 года); ушел в отставку ради того, чтобы стать одним из основателей Высокого суда Австралии.

БЁРНЕТ, ФРЭНК МАКФАРЛЕЙН (1899–1985) – иммунолог, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине (1960), полученной за открытие явления иммунологической толерантности.

БЛАНШЕТТ, КЭТРИН ЭЛИС (КЕЙТ) (1969) – актриса, лауреат двух премий «Оскар» – за лучшую женскую роль второго плана в картине Мартина Скорсезе «Авиатор» (2005) и за лучшее исполнение главной женской роли в драме Вуди Аллена «Жасмин».

БРИДЖЕС, УИЛЬЯМ ТРОСБИ (1861–1915) – генерал-майор, первый начальник австралийского Генерального штаба, герой Первой мировой войны.

ГИЛЛАРД, ДЖУЛИЯ ЭЙЛИН (1961) – политик, первая женщина, занимавшая пост премьер-министра Австралии (с 24 июня 2010 года по 27 июня 2013 года).

ДОБЕЛЛ, УИЛЬЯМ (1899–1970) – художник-портретист, трижды удостоенный премии Арчибальда, главной австралийской награды для портретистов.

ДОЭРТИ, ПИТЕР ЧАРЛЬЗ (1940) – иммунолог, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине (1996), полученной за открытия в области иммунной системы человека – в частности, способности выявлять пораженные вирусом клетки.

ИРВИН, СТИВЕН РОБЕРТ (1962–2006) – натуралист, эксперт в области дикой природы и диких животных, актер и тележурналист, получивший всемирную известность благодаря документальному сериалу «Охотник на крокодилов».

КЕЛЛИ, ЭДВАРД (НЕД) (1854–1880) – легендарный разбойник-бушрейнджер, прославившийся дерзкими ограблениями банков и ставший героем многочисленных баллад и преданий, в которых он предстает в образе благородного разбойника, «австралийского Робин Гуда».

КИДМАН, НИКОЛЬ МЭРИ (1967) – актриса, лауреат премии «Оскар» 2003 года за роль Вирджинии Вулф в фильме «Часы» и первая австралийка, удостоенная этой награды за лучшее исполнение главной женской роли.

ЛОЛЕР, ПИТЕР (1827–1889) – предводитель Эврикского восстания (1854), впоследствии ставший известным политиком.

МАККАЛОУ, КОЛИН МАРГАРЕТТА (1937–2015) – писательница, прославившаяся романом «Поющие в терновнике», переведенным на все основные языки мира.

МАНН, РОБЕРТ МАЙКЛ (1947) – политолог, автор множества книг и эссе, один из наиболее популярных интеллектуалов страны.

МЁРДОК, КИТ РУПЕРТ (1931) – медиамагнат, основатель и руководитель холдингов News Corp и 21st Century Fox.

МИНОУГ, КАЙЛИ ЭНН (1968) – поп-певица и актриса, наиболее успешная исполнительница в австралийской истории, прозванная «поп-принцессой австралийской музыкальной сцены».

НАМАТЖИРА, АЛЬБЕРТ (1902–1959) – художник-акварелист, происходящий из племенной группы аранда; прославился акварелями, изображающими природу австралийской пустыни.

НУНУККАЛ, УДЖЕРУ (1920–1993) – политическая деятельница, активно боровшаяся за права австралийских аборигенов, поэтесса, ставшая первой аборигенкой, издавшей написанную ею книгу – сборник стихов We Are Going (1964).

ПАРКС, ГЕНРИ (1815–1896) – политический деятель, основатель австралийской государственности, положивший начало объединению колоний в единый Союз.

РАЙНХАРТ, ДЖИНА ХОУП (1954) – миллиардер, владелица австралийской железорудной компании Hancock Prospecting, считается самой богатой персоной в Австралии и самой богатой женщиной в мире.

ТОРП, ИАН ДЖЕЙМС (1982) – пловец, пятикратный олимпийский чемпион и многократный чемпион мира, обладатель наибольшего количества золотых олимпийских медалей среди всех австралийских спортсменов.

УАЙТ, ПАТРИК ВИКТОР МАРТИНДЕЙЛ (1912–1990) – австралийский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1973), полученной «за эпическое и психологическое мастерство, благодаря которому был открыт новый литературный материк».

УОРРЕН, ДЭВИД РОНАЛЬД ДЕ МЭЙ

(1925–2010) – ученый и изобретатель, создатель аварийного бортового самописца, известного как «черный ящик».

УОТСОН, ДЖОН КРИСТИАН (1867–1941) – политический деятель, один из основателей Лейбористской партии Нового Южного Уэльса, третий премьер-министр Австралии и первый лейборист на этом посту в истории человечества.

УРБАН, КИТ ЛАЙОНЕЛ (1967) – кантри-певец, композитор и гитарист, родившийся в Новой Зеландии, но выросший в Австралии. Женат на Николь Кидман.

ФИЛЛИП, АРТУР (1738–1814) – адмирал британского Королевского флота, основатель и первый губернатор колонии Новый Южный Уэльс, положившей начало современной Австралии.

Предисловие

«В Австралии не живут, а приспосабливаются», – шутят австралийцы. Отчасти они правы, к Австралии действительно надо приспосабливаться. Хотя рельеф здесь комфортный: Австралия плоская, немного приподнятая у краев, особенно на востоке, недаром ее сравнивают с блюдцем. Большая часть Австралии лежит в тропическом поясе и пригодна для обитания только на востоке, где под влиянием океанских воздушных масс формируется влажный тропический климат. Субэкваториальный север континента с влажным летом и сухой зимой тоже годится для проживания, так же, как и субтропический юг, где летом жарко и сухо, а зимой прохладно. А в остальном… Добрая половина континента представляет собой пустыню, в которой источниками воды могут служить корни растений или лягушки, напившиеся воды про запас [2]. Здесь способны выживать только аборигены, сроднившиеся с пустыней, что называется, «на генетическом уровне».

Что привело людей в столь неудобные для обитания места? Первобытные люди путешествовали не из любопытства и не ради удовольствия, а потому что их вытесняли из родных мест более сильные соседи.

Примерно пятьдесят тысяч лет назад (а может, и все шестьдесят, но никак не раньше сорока) на австралийский континент пришли люди. С севера, через Тиморское море, отделяющее Австралию от острова Тимор, который, если верить легенде, есть не что иное, как гигантский окаменевший крокодил. Считается, что в те незапамятные времена Тиморское море было мелким – на шестьдесят, а то и на сто метров ниже современного уровня, что позволяло пересекать его на плотах, передвигаясь от одной отмели к другой. Генетические исследования показали, что австралийские аборигены, а также очень близкие к ним папуасы примерно пятьдесят восемь тысяч лет назад «разошлись» с евразийцами, незадолго до того вышедшими из Африки (то была так называемая вторая миграция, или миграция людей современного типа).

Внешнее сходство между австралоидной и негроидной расами в свое время привело к ошибочному мнению о близости этих рас, вызванной наличием общих предков. На самом деле, с антропологической точки зрения сходства довольно мало и обусловлено оно не чем иным, как схожими условиями окружающей среды.

В преданиях аборигенов можно встретить упоминания о богах-предках, пришедших из-за моря и давших начало человеческому роду. Впрочем, с ними успешно конкурируют Луна, Гром, Женщина-Солнце, родившая первого ребенка, или, к примеру, братья Брамбрамнгул, создавшие первых людей из дерева. Так что искать исторические свидетельства в преданиях аборигенов было бы чересчур оптимистично, если не сказать самонадеянно.

История австралийского континента началась около 50 000 лет назад, когда здесь появились первые люди, а письменная история исчисляется с 26 февраля 1606 года, когда экспедиция голландского мореплавателя Виллема Янсзона высадилась с корабля «Дёйфкен» (Duyfken) на берег реки Пенне-фазер в западной части полуострова Кейп-Йорк [3]. Янсзон решил, что он высадился на неисследованной территории острова Новая Гвинея, и назвал эти земли Новой Зеландией. Место ему не понравилось: много болот, и население было настроено к незваным гостям, мягко говоря, недружелюбно. В июле того же года Янсзон уплыл обратно на Яву.

Представление о аборигенах как о злобных агрессивных людях было порождено европейскими колонистами, которые не умели и не всегда стремились находить общий язык с коренным населением. Да и вообще, с моральной точки зрения колонистам был выгоден негативный образ аборигенов, оправдывающий все чинимые по отношению к ним несправедливости. Но известно, что обитатели Кейп-Йорка, убившие десятерых моряков Янсзона, поддерживали торговые контакты с соседями, в том числе и с племенами, населявшими Новую Гвинею («сухопутный мост», связывавший Новую Гвинею с Австралией, исчез «всего-навсего» около 7 000 лет назад). Кроме того, задолго до появления европейцев на север континента приплывали торговцы из Юго-Восточной Азии, у которых аборигены покупали (точнее, выменивали) металлические орудия труда и ткани.

Принято считать, что охотники-собиратели стоят на низшей ступени интеллектуального развития, – как только люди стали немного умнее, они сразу же сообразили, что возделывать землю и разводить скот выгоднее, чем «промышлять наудачу». Да, это так, но есть одна существенная деталь, которую многие упускают из виду: Австралия не слишком подходит для ведения примитивного сельского хозяйства. Здесь сплошные крайности – или пустыни, или болота, или засухи, или наводнения. Так что у аборигенов просто не оставалось выбора. Но при этом они одомашнили местную собаку динго (правда, только ее одну) и практиковали «культурное выжигание» земель: применяли огонь для уничтожения редкого подлеска, создавая тем самым пастбища для животных, которыми они питались. Также аборигены умели сооружать запруды для ловли рыбы и создали такое сложное метательное оружие, как бумеранг.

Вопреки бытующему мнению, не все бумеранги должны возвращаться к охотникам. Так ведут себя только легкие бумеранги, предназначенные для охоты на птиц. Большие, с которыми австралийские аборигены охотятся на кенгуру и другую крупную дичь, летят к цели по прямой траектории, в одну сторону.

До появления европейцев на австралийском континенте жило более пятисот племен, принадлежавших к двумстам языковым группам. Относительно численности аборигенов мнения разнятся, но большинство ученых сходится на том, что она составляла 700 000 человек. И вся эта масса народа как-то уживалась друг с другом, что свидетельствует о довольно высокой степени развития общества, потому что умение уживаться с ближними пришло к человеку далеко не сразу. Кстати говоря, большинство аборигенов вело полуоседлый образ жизни.

Подведем итог, чтобы приступить к нашей основной теме – к письменной истории Австралии. Европейцы принесли сюда свой уклад и свой образ жизни, со всеми сопутствующими этому моментами, вплоть до инфекционных болезней, от которых аборигенов хранила изолированность их континента.

Но европейцы не принесли сюда цивилизацию в широком смысле этого слова, поскольку цивилизация (как стадия общественного развития) – своеобразная, приспособленная к непростым местным условиям – существовала здесь и до их появления. В борьбе своего с чужим победило чужое, поскольку оно было более сильным, а победив, начало писать историю «с чистого листа». Но такой подход в корне неверен, потому что чистый австралийский лист начал заполняться пятьдесят тысяч лет назад.

«Когда-то, в давние-предавние времена, вся земля была покрыта водой. Люди из северных земель, которым была нужна эта вода, тянули ее к себе, на север, и наконец-то забрали всю. Тогда на западном небе жили два существа-ун-гамбикула, которые появились ниоткуда и существовали сами по себе. Из своего небесного жилища они видели далеко на востоке инапертва, обитавших на берегу соленого моря. У инапертва не было ни мужчин, ни женщин, ни глаз, ни ушей, ни рта, ни носа. Они были как ком, ок глины – до тех пор, пока к ним не спустились с западного неба унгамбикула с каменными ножами в своих руках. Этими ножами они сделали инапертва все, что нужно людям, от рук до того, что отличает мужчину от женщины. Так унгам, бикула создали людей, а затем превратились в ящериц…»

Интересная легенда, не правда ли? У каждого австралийского племени есть свое предание, объясняющее появление человека. То, которое вы сейчас прочли, принадлежит народу аранда, обитающему в центральной части континента.

Глава первая

Новая Голландия

Голландская Ост-Индия

Письменная история Австралии – страны и континента – началась с Голландской Ост-Индской компании, созданной в 1602 году для торговли с Японией, Китаем и Юго-Восточной Азией. Поняв, что поодиночке им против англичан, испанцев и португальцев не выстоять, голландские торговцы объединились и за короткое время раскинули свои цепкие щупальца на огромном пространстве, от мыса Доброй Надежды на западе до Огненной Земли на востоке. Управлять столь обширным хозяйством издалека было невозможно, поэтому штаб-квартирой компании и столицей Голландской Ост-Индии стал город Батавия, основанный бутербоксами [4] на острове Ява. Слово «Батавия» созвучно слову «Ява», и от него так же пряно пахнет экзотикой, но на самом деле город был назван в честь древнегерманского племени батавов, которые считаются предками голландцев.

К началу сороковых годов XVII века голландцам удалось вытеснить из Юго-Восточной Азии конкурентов-португальцев, но до того времени португальцы держали под контролем северную часть Индийского океана, и потому голландцам приходилось плавать от мыса Доброй Надежды к Яве южными путями, обходя остров Мадагаскар с юга. Оседлав западные ветры умеренного пояса, голландцы могли доплывать от Африки до Явы за два с небольшим месяца.

Экспедиция Виллема Янсзона

Австралия, западные берега которой голландцы видели во время плаваний на Яву и обратно, не могла не привлечь их внимания. Прежде всего как потенциальный источник разных богатств – от золота до рабов, а также как место, где можно было пополнять запасы пресной воды. Новые рынки сбыта тоже не помешали бы, так что стимул к исследованию terra incognita[5] был у голландцев мощный. И вот в феврале 1606 года в западной части полуострова Кейп-Иорк высадилась экспедиция Виллема Янсзона, прилетевшего сюда на своем «Голубке» [6].

Вообще-то Янсзон собирался исследовать юго-западный берег Новой Гвинеи. Проплыв вдоль него около четырехсот километров [7], Янсзон лег на зюйд-ост [8], пересек Арафурское море и уперся в западный берег полуострова Кейп-Иорк, принятого им за продолжение Новой Гвинеи. В целом экспедиция получилась неудачной: ничего ценного Янсзону найти не удалось, а контакт с туземцами вылился в бой, унесший жизни нескольких моряков. Но место в истории шкипер Виллем Янсзон себе обеспечил, поскольку совершил первую задокументированную высадку на австралийский континент.

В 1618 году Янсзон стал адмиралом, а с 1623 по 1627 год был губернатором яванского портового города Бантама, который можно считать второй столицей Голландской Ост-Индии. Австралийцам приятно знать, что жизнь у первооткрывателя их родного континента сложилась достойным образом.

Дж. Фальк. Портрет Виллема Янсзона. 1650

В начале девяностых годов XX века австралийскому бизнесмену Майклу Кэйлису пришла в голову идея постройки точной копии исторического трехмачтового барка [9] «Дёйфкен», жизнь которого закончилась в середине 1608 года после боя с испанскими кораблями. Кэйлис сумел заинтересовать проектом историка Майкла Янга и еще нескольких энтузиастов, которые организовали сбор средств и смогли собрать около 4 миллионов долларов США. Чертежей в распоряжении строителей реплики не было, да и не факт, что они вообще когда-либо существовали, поскольку многоопытные голландские мастера строили корабли «на глазок», без проекта, опираясь лишь на четкое соблюдение пропорций. Но сейчас без проекта даже коробку для пиццы не сделать… На помощь пришел историк и морской археолог Ник Бернингем, создавший проект копии на основе исторических документов, касавшихся оригинала. Историческая достоверность соблюдалась досконально, вплоть до того, что в Латвии была заказана древесина черешчатого дуба. Действительно, не строить же реплику голландского судна из эвкалипта!

Возрожденный Duyfken

10 июля 1999 года возрожденный «Дёйфкен» отпраздновал свое рождение в гавани города Фримантл [10], а 8 апреля 2000 года отправился в свое первое плавание к острову Тимор.

Экспедиции Абеля Тасмана

В течение десяти лет после высадки Янсзона на австралийском континенте не было голландских гостей (а если были, нам о них неизвестно), но с октября 1616 года они стали прибывать один за другим. Открывались новые берега, повторно исследовались открытые ранее, но все делалось как-то бессистемно, урывками. Некоторые капитаны – например, Дирк Хартогсзон, высадившийся в Австралии вторым по счету, – считали, что нашли легендарный Южный континент. Существование огромного материка вокруг Южного полюса было обосновано гипотетически: большое количество суши в Северном полушарии должно было быть уравновешено примерно таким же количеством в Южном, в противном случае Земля бы «перевернулась».

Джейкоб Герриц Кейп. Портрет Абеля Тасмана, его жены и дочери. Ок.1637

Разобравшись с португальцами, голландцы решили устроить ревизию своих обширных владений. Частью этой ревизии стала экспедиция, организованная в 1642 году генерал-губернатором Голландской Ост-Индии Антони ван Дименом. Возглавил экспедицию, состоявшую из двух кораблей – «Хемскерк» (Heemskerck) и «Зехан» (Zeehaen), – опытный мореход Абель Тасман. Ему предстояло найти Южный материк, исследовать его берега и разведать самый оптимальный путь от Индии к юго-западному побережью Южной Америки (голландцы собирались отвоевать у испанцев чилийский порт Вальдивию и расположенные неподалеку от него золотые прииски).

8 октября 1642 года Тасман отплыл от острова Маврикий на юг, а затем повернул на восток и около месяца шел в «коридоре» между 44-м и 49-м градусами южной широты. Не увидев до 19 ноября никаких берегов, Тасман повернул на северо-восток и на пятый день приплыл к южному берегу острова, который теперь носит его имя – Тасмания. Сам же Тасман назвал открытую им местность Землей ван Димена. Высадка показала, что эта земля богата добротной древесиной – голландцы впервые увидели эвкалипты. Проплыв вдоль берега около семисот километров, Тасман решил, что он открыл южный выступ Новой Голландии, после чего поплыл на восток и 13 декабря достиг Южного острова Новой Зеландии. Проплыв около шестисот километров вдоль западного побережья острова, голландцы совершили высадку, которая обернулась стычкой с туземцами-маори, убившими троих матросов.

4 января 1643 года Тасман достиг крайней точки западного побережья Северного острова Новой Зеландии, которую назвал мысом Марии ван Димен – в честь супруги генерал-губернатора. Остров Марии у восточного побережья Земли ван Димена тоже был назван в ее честь (надо признать, что Тасман понимал толк в политесе и умел угодить начальству).

Открытое им западное побережье Новой Зеландии Тасман счел западным выступом Южного континента. Отсюда экспедиция направилась на северо-восток, открывая новые острова, а затем повернула на северо-запад, к Яве, продолжая открытие островов. Но это уже совсем другая история, не имеющая прямого отношения к Австралии и двум ее «сестрам» – Тасмании и Новой Зеландии.

Во время своей первой экспедиции Тасман сделал великое дело, ликвидировав множество белых пятен на карте Юго-Восточной Азии. В частности, он доказал, что Новая Голландия не имеет никакого отношения к Южному континенту. Но при этом он не прояснил сущность Новой Голландии, которая могла оказаться как материком, так и архипелагом, а еще принял два примыкающих друг к другу новозеландских острова за оконечность Южного континента.

Открытый Тасманом «Южный континент» интересовал губернатора ван Димена далеко не в первую очередь. Прежде всего ему хотелось определиться с Новой Голландией и в том случае, если она представляет собой архипелаг, разведать новые морские пути. В стародавние времена, когда трехмесячное плавание считалось коротким, а из трех снаряженных в Ост-Индию кораблей обратно возвращался один (в среднем), удобные и относительно безопасные морские пути ценились на вес золота. К тому же существовала опасность того, что изгнанные с Цейлона, Малакки и прочих насиженных мест португальцы попытаются взять реванш, так что в проливах Новой Голландии нужно было укрепиться как следует.

29 января 1644 года три корабля – «Лиммен» (Limmen), «Земеу» (ZeemeeMw) и «Брак» (Bracq) – под командованием Тасмана вышли из Батавии и поплыли на восток. Проплыв около восьмисот километров вдоль южного берега Новой Гвинеи, экспедиция исследовала все берега залива Карпентария, но при этом не заметила входа в Торресов пролив, отделяющий Австралию от Новой Гвинеи (не иначе как рифы помешали). А ведь проход из Арафурского моря в Коралловое (в более широком смысле – из Индийского океана в Тихий) мог бы оказаться весьма ценным для голландских мореходов. Но чего не произошло, того не произошло.

В итоге Тасман, вернувшийся в Батавию 4 августа 1644 года, установил, что Новая Голландия – это все же материк, причем весьма бедный. Из полезного здесь удалось найти только пресную воду, которую несла к западному берегу залива Карпентария река Ропер. С географической точки зрения экспедиция получилась удачной, пусть и не до конца – Торресов пролив моряки «прозевали». А вот с практической точки зрения она не дала никаких результатов – ни новых богатств, ни новых морских путей.

На Австралии, то есть на Новой Голландии, был поставлен крест – как на бесполезной земле, населенной злыми дикарями. В золотом веке (так в Нидерландах называют XVII век) голландцы использовали труд осужденных преступников в своих колониях, не задумываясь о том, чтобы устраивать где-то отдельные каторжные поселения. О колонизации экономически невыгодных территорий они тем более не задумывались, им других, более интересных дел хватало.

Маршрут экспедиции Абеля Тасмана

На самом же деле Новая Голландия была не такой уж бесполезной. Если бы во время своей первой экспедиции Тасман уделил больше внимания открытой им Земле ван Димена, то нашел бы пролив, отделяющий ее от материка. Во время исследований южного берега материка он мог обнаружить весьма удобный для стоянки залив Порт-Филлип и высадиться там, где сейчас раскинулся Мельбурн. А оттуда до Балларата [11], где в середине XIX века нашли золото, каких-то сто километров. Так что у Тасмана была возможность озолотиться в буквальном смысле этого слова и порадовать своего обожаемого генерал-губернатора ван Димена. А если бы он доплыл до того места, которое впоследствии назвали Глен-Осмондом [12], то мог бы найти свинец и серебро (от северо-западной оконечности Тасмании до Аделаиды «каких-то» восемьсот километров морем). Так что менэйру [13] Тасману можно сказать только одно – лучше надо было искать!

Современная Австралия занимает четвертое место в мире по добыче каменного угля (в энергетическом эквиваленте), уступая лишь Китаю, Индонезии и Индии. По экспорту железной руды Австралия стабильно лидирует уже много лет подряд. В Австралии находится 28 % мировых запасов урана, по производству которого она занимает второе место в мире (после Казахстана). Пятое место по добыче серебра, производству никеля и тантала, шестое – по производству меди. На этом можно заканчивать хвастаться: и так уже ясно, что с Новой Голландией голландцы в свое время просчитались.

Глава вторая

Исследования Джеймса Кука

Капитан Джеймс Кук

Вопреки широко распространенному мнению, Джеймс Кук не был первооткрывателем Австралии. Во время своего первого кругосветного плавания он исследовал восточное побережье австралийского континента, которое тогда было terra incognita, открыл Большой Барьерный риф и подтвердил открытие испанского мореплавателя Луиса Ваэса де Торреса, первым проплывшего по проливу между Австралией и Новой Гвинеей. Почему об этом проливе не знали голландцы? Да потому что отчет Торреса об этом плавании затерялся в дебрях испанских архивов, и лишь в 1769 году, за год до первого кругосветного плавания Кука, британский географ Александер Далримпл прочел его и назвал пролив в честь Торреса (здесь самое время погрустить о том, как плохо распространялась информация в доинтернетовские времена).

Британия возлагала большие надежды на открытие и освоение Южного континента, который упрочил бы ее влияние в южной части Индийского и Тихого океанов, а также принес бы короне новые богатства. Британцам нужно было торопиться. Франция, хоть и проигравшая Семилетнюю войну 1757–1763 годов, продолжала представлять опасность, в том числе и в Южном полушарии. Испанцы тоже не сидели сложа руки. Короче говоря, ситуация была подобна той, что наблюдается во время скачек: кто успел первым, тот получил все.

Повышению активности в Южном полушарии способствовали и проблемы с североамериканскими колониями, конфликт с которыми был вызван британской аннексией французских владений – бассейна реки Огайо и Канады – по итогам Семилетней войны. Колонисты считали, что, по справедливости, французские земли должны были достаться им, а не попасть в загребущие лапы британского льва. В целом в Северной Америке дело шло к новой войне…

Юджин Монтегю (Монти) Скотт. Портрет капитана Джеймса Кука. Ок. 1870

В существовании Южного континента британцы не сомневались: должна же Земля быть уравновешена, да и голландцы плавали к его берегам. Изначально предполагалось, что экспедицию в южные моря возглавит авторитетный ученый Александер Далримпл, член Королевского общества [14] и видный гидрограф. Однако в Адмиралтействе решили (и совершенно верно!), что подобной экспедицией «в неизвестность» должен руководить не ученый муж, а бывалый военный моряк. Но как-то так сложилось, что никто из подходящих кандидатов не смог или не захотел становиться во главе столь рискованного предприятия. Пришлось взять «неподходящего» – сына батрака, начинавшего свою карьеру в матросах. Но плебейское происхождение компенсировалось опытом и знаниями. После того как Кук блестяще справился с ответственной задачей по измерению фарватера реки Святого Лаврентия [15], вице-адмирал Александр Колвилл, главнокомандующий кораблями и судами Его Величества в Северной Америке, сказал: «Зная способности и возможности мистера Кука, я считаю его достаточно квалифицированным для той работы, которую он выполнил, и для важнейших поручений подобного рода». Определенную роль сыграла и покладистость Кука, который согласился отправиться в столь опасное плавание на обыкновенном грузовом судне, хотя другой на его месте требовал бы от Адмиралтейства большой военный корабль, а лучше два, поскольку еще древние римляне говорили, что пускаться в дальний путь в одиночку неразумно.

Реконструкция трехмачтового барка «Индевор»

Куку дали трехмачтовый барк с говорящим названием «Индевор» [16] (Endeavour), вооруженный двадцатью двумя пушками. В числе 98 человек экипажа было 13 солдат. Слабовато, даже по самым скромным меркам, особенно с учетом того, что Южный континент считался густонаселенным – по аналогии с Европой и Азией. Официальной задачей экспедиции считалось исследование прохождения Венеры по диску Солнца, которое должно было состояться 3 июня 1769 года. Это редкое астрономическое явление можно наблюдать в том случае, когда Венера находится точно между Солнцем и Землей, закрывая собой малюсенькую часть солнечного диска. Но на самом деле астрономические наблюдения были всего лишь предлогом: покончив с ними, Кук должен был отправиться на поиски Южного континента.

Плавание «Индевора»

26 августа 1768 года «Индевор» вышел из Плимута, а 13 ноября прибыл в Рио-де-Жанейро. Это была спокойная и скучная часть плавания, а вот дальше начались приключения и открытия. 25 января 1769 года «Индевор» обогнул мыс Горн, а 13 апреля достиг острова Таити, где 3 июня сопровождавший Кука астроном Чарльз Грин произвел наблюдения над прохождением Венеры по диску Солнца. Формальности были выполнены, и настал черед поисков Южного континента, который Кук сначала планировал поискать южнее Таити. Спустившись до 40° южной широты, он так и не обнаружил искомого и повернул на запад. Упорство и вера в существование Южного континента позволили Куку пройти по океану более 1000 миль. 8 октября 1769 года у 38° южной широты и 178° восточной долготы обнаружилась неизвестная земля с очень высокими горами вдалеке. Высадка позволила выяснить, что земля велика, но не было определенности в том, материк это или остров. К концу марта 1770 года Кук завершил исследование Северного и Южного новозеландского островов и связал это с тем, что в свое время сделал Тасман. В общем, открытие разочаровало, несмотря на то что к британской короне были присоединены новые обширные владения: ведь нужно было найти континент, а не два острова, пускай и крупных.

Маршрут первой кругосветной экспедиции (1768–1771 гг.) Джеймса Кука

1 апреля 1770 года Кук повернул на запад – пора было возвращаться. Однако, сильные ветры зашвырнули «Индевор» далеко на север, и вот тут-то началось самое интересное с точки зрения нашей истории. Корабль приплыл к мысу, который сейчас называется в честь лейтенанта Захари Хикса, первым увидевшего эту землю с «Индевора» (также этот мыс известен как мыс Эверард). Кук нашел, что эта местность, на которой холмы и горные гряды чередуются с равнинами и долинами, «имеет весьма приятный вид», и направился вдоль побережья к северу. Во время высадки на берег, состоявшейся 29 апреля, произошла первая встреча британских моряков с аборигенами. Некоторые из них вступали в контакт, то есть подходили к «гостям» и вели себя мирно, но при этом не выказали никакого интереса к предлагаемым для обмена предметам, что сильно огорчило членов экспедиции, у которых прибыль от сбыта привезенной из дальних краев экзотики часто оказывалась больше жалованья, полученного за время плавания.

26 мая «Индевор» доплыл до Большого Барьерного рифа, который первопроходцам пришлось проходить наугад, без карт и указаний. Надо отметить, что Кук хорошо справился со столь сложной задачей: его корабль напоролся на риф всего один раз (это произошло 11 июня) и получил большую, но не фатальную пробоину. Моряки кое-как заткнули дыру и выбросили за борт шесть пушек и часть груза, чтобы «Индевор» оставался на плаву. 23 июня корабль добрался до удобной гавани на восточном побережье полуострова Кейп-Йорк, где его ремонтировали в течение семи недель. За это время члены экспедиции смогли изучить местность и наладить контакт с туземцами. Ботаник Джозеф Бэнкс, помимо сбора и описания неизвестных доселе растений, записал около полусотни слов местного наречия, в том числе и слово «гангурру», которое в английском языке превратилось в kangaroo.

Изображение кенгуру из иллюстраций к журналу плавания на «Индеворе»

«Из того, что я сказал о коренных жителях Новой Голландии, кто-то может заключить, что это самые несчастные люди на Земле, – писал Кук. – Но на самом деле они гораздо счастливее нас, европейцев. Не имея никакого представления не только об излишествах, но даже о самых необходимых удобствах, которые так ценятся в Европе, они счастливы тем, что не знают их. Они живут в безмятежности, не нарушаемой неравенством положения, а земля и море по собственной воле снабжают их всем, что необходимо для жизни».

В отличие от Тасмана, Кук не усеивал карту именем короля Георга III, предпочитая названия, связанные с особенностями местности (Ботанический залив)[17] или непосредственно с экспедицией (мыс Хикса, река Индевор). Ну, разве что назвал северную точку восточно-австралийского побережья мысом Йорк – в честь герцога Йоркского [18].

22 августа Кук объявил все открытое им побережье материка британским владением и назвал его Новым Уэльсом, впоследствии исправив название на Новый Южный Уэльс. Почему именно Новый Южный Уэльс, так и осталось загадкой, ведь логичнее смотрелся бы Новый Йоркшир (в честь родины Кука) или, скажем, Новая Южная Англия. Но как назвали, так и прижилось.

13 июля 1771 года Кук вернулся домой. Его кругосветное плавание растянулось почти на три года и формально оказалось неудачным – ведь до Южного континента Кук так и не доплыл. Но зато он исследовал острова Новой Зеландии, описал восточное побережье Новой Голландии и присоединил все открытые земли к владениям британской короны.

Память о капитане Куке

Джеймс Кук погиб 14 февраля 1779 года на Гавайских островах, во время своего третьего кругосветного плавания. Местные жители регулярно похищали имущество экспедиции. Когда дошло до кражи баркаса, Кук решил показательно покарать воров, но дело приняло плохой оборот. Судя по свидетельству капитана Чарльза Клерка, командовавшего вторым кораблем экспедиции, Кук сам был виновен в своей гибели.

Мемориал, посвященный Джеймсу Куку, в Канберре

Он открыл стрельбу по туземцам, которые не были настроены слишком воинственно и хотели только одного – чтобы британский отряд убрался на свой корабль. «За несколько минут до этого [рокового выстрела] туземцы начали расступаться, освобождая проход к шлюпкам…» – писал в своем дневнике Клерк. – «Таким образом они предоставляли капитану Куку возможность для ухода».

В 1970 году в честь двухсотлетия морского путешествия к восточным берегам Австралии, совершенного отважным капитаном, в Канберре в присутствии королевы Елизаветы II был открыт весьма оригинальный памятник, посвященный Джеймсу Куку. Памятник представляет собой гигантский глобус, на котором нанесен путь первой экспедиции Кука. А первый памятник Куку на австралийской земле был установлен еще в 1879 году в Гайд-парке Сиднея. Этот памятник традиционный: бронзовый

Кук, стоящий на высоком постаменте, держит в левой руке подзорную трубу, а правая рука поднята вверх в торжественном жесте. У тех, кто любуется этим творением скульптора Томаса Вулнера, в ушах начинают звучать слова: «Во славу Британии и именем короля Георга III я, Джеймс Кук, капитан флота Его Величества, провозглашаю эти земли владением британской короны.»

Возобновление интереса к Новой Голландии после «Тайм-аута»

У британской короны сообщение о новых владениях не вызвало особого энтузиазма. Отчет Кука прочли и «положили под сукно» на полтора десятка лет. Новый Южный Уэльс был слишком далеко – много месяцев пути – и не манил какими-то особенными выгодами. Действительно, в сравнении с богатым и многолюдным (но несуществующим) Южным континентом Новая Голландия выглядела бледновато. К тому же вскоре после возвращения Кука из первой экспедиции в североамериканских британских колониях вспыхнуло восстание. «Первый звонок» прозвенел в декабре 1773 года в Бостоне, где местные жители сбросили в воду около трех с половиной сотен ящиков чая, принадлежащих Британской Ост-Индской компании. Эта акция, вошедшая в историю как Бостонское чаепитие, стала ответом на «Чайный закон», принятый незадолго до того британским парламентом и предоставлявший определенные льготы Ост-Индской компании. Дело было не столько в чае, сколько в общем недовольстве американцев британской администрацией и необходимостью подчинения Британии.

В 1775 году от множества искр недовольства разгорелся пожар Войны за независимость, в результате которой Британия лишилась всех тринадцати колоний [19] и в сентябре 1783 года была вынуждена признать независимость Соединенных Штатов Америки.

Среди благ, потерянных вместе с колониями, оказалась возможность избавления метрополии от осужденных преступников, которая гармонично сочеталась с продажей их труда местным фермерам и производителям. В этой связке «избавиться» стояло выше, чем «заработать»: известно же, что спокойствие дороже всего. Впрочем, отправка осужденных «куда подальше» сама по себе давала экономическую выгоду, поскольку их содержание в Туманном Альбионе обходилось весьма дорого.

Настал день вспомнить об отчете Кука. Отыскали в архиве, смахнули пыль, прочли и после некоторых раздумий решили, что такая «дыра» идеально подходит для каторжников: очень далеко, и бежать оттуда некуда – разве что к дикарям-каннибалам, но кто в здравом уме решится на такое? Опять же, нужны форпосты на Тихом океане, к которому тянут свои загребущие руки коварные французы.

Кстати говоря, среди австралийских аборигенов людоедство не получило такого широкого распространения, как среди коренного населения Новой Зеландии или Новой Гвинеи. Чаще всего оно носило ритуальный характер. Убитых врагов съедали для того, чтобы получить их силу или же выразить им свое презрение. Могли принести в жертву духам кого-то из соплеменников (мясо при этом съедалось людьми, а духам доставался дым от брошенных в огонь обглоданных костей). Могли и просто съесть слабого в голодный засушливый период. Но при этом сильно не усердствовали и никогда не делали акцента на каннибализме.

Глава третья

Сидней – начало всех начал

Томас Таунсенд, первый виконт Сидней, и Уильям Питт-младший

Гилберт Стюарт. Портрет Томаса Таунсенда -1-го виконта Сиднея. Ок. 1785

Министром внутренних дел в правительстве Уильяма Питта-младшего был Томас Таунсенд, первый виконт Сидней. Уильям Питт пришел к премьерству в двадцатичетырехлетнем возрасте (этот рекорд в Великобритании до сих пор не побит) и в общей сложности пробыл у руля около двадцати лет, потому что умел своевременно делать то, чего от него ждали. Правление Питта началось в очень тяжелый для Британии период – в конце 1783 года, когда казна была пуста, долги велики, а в обществе тихо бурлило недовольство, вызванное унизительным поражением в войне с американскими колонистами.

Джон Хоппнер. Портрет Уильяма Питта-младшего. 1806

Надо отметить, что жители Британии всегда смотрели на тех, кто переселялся в колонии, свысока. Считалось, что искать счастья за океаном пробуют только неудачники и неумехи, достойный человек всегда найдет себе занятие на родной британской земле и будет наслаждаться жизнью среди цивилизованных людей. Однако же уезжали не только отчаявшиеся неудачники, но и амбициозные энергичные люди, которым было тесно в рамках давно устоявшегося британского уклада. Вдобавок по прибытии на новые места эмигранты получали своеобразную «закалку», преодолевая множество трудностей. К тому же у них была высокая мотивация: они воевали за свою свободу на родной земле. Так что в их победе не было ничего удивительного.

Питта недолюбливал (а если говорить прямо, то откровенно не любил) король Георг III, считавший молодого премьера «бестолковым выскочкой». Отсутствие монаршего расположения делало Питта полностью зависимым от общественного мнения. Главными задачами нового премьер-министра стали выправление финансового положения и обеспечение политической стабильности. В рамках этих задач Питт поручил лорду Сиднею найти новое место для высылки осужденных преступников, причем с таким расчетом, чтобы убить одним камнем двух птиц [20] – не только избавить метрополию от «ненужных» людей, но и поспособствовать упрочению британского влияния. В первую очередь требовалось уменьшить испанское влияние в Южной Америке, да и с Францией нужно было держать ухо востро.

Выбор места для новой каторжной колонии

Первоначально Сидней рассчитывал расположить новую колонию на юге африканского континента, но это означало бы войну с голландцами, позиции которых в этом регионе еще оставались крепкими, несмотря на то что в целом звезда Голландской Ост-Индской компании давно клонилась к закату (в 1798 году она прекратила свое существование). Другую опасность представляли многочисленные туземные племена, а британцам хотелось решить вопрос «малой кровью»: доставить каторжников, дать им все необходимое, и пусть они потихоньку осваиваются на новых землях под присмотром небольшого количества солдат. Опять же, поражение в войне с американцами на некоторое время отбило у британцев охоту к войнам в колониях (охоту к войнам, но не амбиции, и на время, а не навсегда).

Колонна каторжников в цепях в Сиднее

И тут-то Джозеф Бэнкс, сопровождавший Кука в первом плавании, предложил создать колонию в Новом Южном Уэльсе, а именно у залива, который Кук назвал Ботаническим из-за богатой местной растительности. В отчете Кука этот залив, расположенный у 34-й южной параллели, описывался как «удобный и надежный» (что на поверку оказалось не совсем верным).

Восточное побережье Новой Голландии было особо привлекательно тем, что оно не находилось в зоне пристального внимания голландцев и там можно было постепенно укрепиться как следует, создав надежный плацдарм для дальнейшей экспансии в Южном полушарии. Еще одним привлекательным фактором стало обилие пригодной для кораблестроения древесины, которую раньше британцы получали из Северной Америки. Сыграл свою роль и отчет о втором плавании Кука, во время которого он открыл остров Норфолк, лежащий в полутора тысячах километров к западу от Ботанического залива. Здесь тоже было много древесины, а вдобавок рос лен, необходимый для парусов и канатов. Кук счел его годным и приложил к отчету образцы, которые были одобрены в Лондоне. А еще на Норфолк так и просилась китобойная база. В общем, выбор был сделан в пользу Нового Южного Уэльса.

Итак, в Лондоне все началось с лорда Сиднея.

Артур Филлип

Будь Кук жив, честь основания первой колонии (а заодно и австралийского государства) могла бы выпасть на его долю. Но Первый флот [21] и первое поселение возглавил комоддор [22] Королевского военно-морского флота Артур Филлип, карьера которого складывалась, как сказали бы австралийцы, «хорошо, но не гладко». Пробыв два года в Королевской госпитальной школе, [23] Филлип поступил юнгой на китобойное судно, а в 1754 году стал денщиком капитана 70-пушечного линейного корабля «Букингем» (Buckingham) Майкла Эверитта, вместе с которым переходил с одного корабля на другой. Филлип был одаренным человеком и прирожденным моряком. Благодаря этим качествам он в июне 1761 года удостоился производства в лейтенанты (блистательная карьера для денщика). В 1763 году, после окончания войны, он был отправлен в отставку с половинным жалованьем и занялся фермерством, но не достиг успехов на этом поприще и в 1769 году вернулся на военную службу.

Фрэнсис Уитли. Портрет капитана Артура Филлипа. 1786

В 1774 году Филлип был прикомандирован к португальскому флоту, где участвовал в войне против Испании в качестве капитана 26-пушечного фрегата «Носа-Сеньора-ду-Пилар» (Nossa Senhora do Pilar). На момент получения корабля в командование Филлипу было тридцать шесть лет – не так уж и плохо, но и выдающейся такую карьеру не назовешь, тем более что в Королевском флоте он продолжал числиться лейтенантом.

Не было бы счастья, да несчастье помогло: в 1778 году началась Англо-французская война. Филлип был отозван на службу в Королевский флот, где был назначен первым лейтенантом 74-пушечного корабля «Александер» (Alexander), а годом позже его произвели в коммандеры и дали в командование 8-пушечный брандер «Базилиск» (Basilisk). Брандеры были диверсионными кораблями или, как сказали бы в наше время, «кораблями-камикадзе». Груженные легковоспламеняющимися и взрывчатыми веществами, они подходили к кораблям противника и поджигали их. Командование брандерами поручалось наиболее опытным офицерам. Команда обычно не гибла вместе с кораблем, а покидала его на баркасах незадолго до столкновения. Кстати, легендарное Гравелинское сражение [24], в котором англичане разгромили Непобедимую армаду, было выиграно благодаря восьми брандерам.

Алджернон Талмейдж. Основание Австралии. 1937

После того как к Франции присоединилась Испания, Филлипа приблизил к себе Первый лорд Адмиралтейства граф Сэндвич. Графу потребовались сведения о береговых линиях Южной Америки, которые Филлип хорошо изучил за время службы в португальском флоте. В конце 1781 года Филлип был произведен в капитанский чин и получил в командование 20-пушечный линейный корабль «Ариадна» (Ariadne). Хорошее впечатление, произведенное Филлипом на графа Сэндвича, поспособствовало получению ответственного правительственного задания: в 1784 году заместитель министра внутренних дел Эван Непин, возглавлявший политическую и военно-морскую разведку, поручил Филлипу сбор сведений о французских военно-морских арсеналах и обороне французских берегов. Филлип успешно справился с этим заданием, и потому нет ничего удивительного в том, что именно ему поручили основание первой австралийской колонии, ведь для этого дела требовался опытный моряк с острым умом и широким кругозором.

Первый флот

13 мая 1787 года из Портсмута отплыл первый австралийский караван, официально именуемый Первым флотом. Флот, которым командовал произведенный в коммодоры Филлип, состоял из 2 военных кораблей, 6 судов с людьми, а также 3 судов с инвентарем, скотом и различными запасами. Осужденных поселенцев было 757 человек: 565 мужчин и 192 женщины, при которых находилось 18 маленьких детей. Охранять осужденных и защищать будущую колонию должны были 211 солдат, а руководить колонией – 20 чиновников, которые ехали с семьями.

Плыли через Санта-Крус, что на острове Тенерифе, Рио-де-Жанейро и Кейптаун. Не стоит удивляться заходу в Рио-де-Жанейро, ведь прямой переход от Санта-Крус до Кейптауна был слишком длинным, и к тому же в Рио-де-Жанейро британцам было удобно пополнять запасы. Впрочем, нельзя исключать и тактическую хитрость: по понятным причинам, колонизация Новой Голландии не афишировалась, и такой путь позволял ввести в заблуждение испанцев, голландцев и французов. Поскольку у судов была разная скорость, в Ботанический залив они прибывали в течение трех дней – с 18 по 20 января 1788 года.

Суровый морской быт

Воздадим должное памяти первых поселенцев, которым в пути приходилось очень нелегко, тяжелее, чем на новой родине, где они могли двигаться, дышать свежим воздухом и не испытывать постоянной качки. Условия на борту корабля были суровыми. Осужденные не могли свободно передвигаться по кораблю, они проводили большую часть времени в трюмах, где были устроены клетки с железными прутьями или же выгорожены многоместные камеры. В одно ведро справляли нужду, из другого пили воду.

Большинство первых каторжников были неграмотными людьми, а те, кто умел писать, не имели времени и возможности для создания мемуаров, поэтому в нашем распоряжении нет полной картины австралийской каторги, созданной человеком, наблюдавшим эту систему изнутри (для сравнения можно вспомнить француза Анри Шарьера и его «Мотылька», где рассказывается о каторге во Французской Гвиане). Но отдельные, отрывочные свидетельства очевидцев сохранились, нередко в устной форме, и из них пытливый человек мог собрать цельную и достоверную картину.

Прибытие каторжников в Австралию в 1788 году

Таким человеком стал Маркус Кларк, родившийся 24 апреля 1846 года в Лондоне, в семье адвоката. В 1863 году Кларк остался сиротой, не имевшим профессии и средств к существованию. Не видя для себя никаких перспектив в Лондоне, он уехал в Викторию, где его дядя по отцу был судьей окружного суда в Арарате (да, в Виктории есть свой Арарат – холмы, напоминающие силуэтом библейскую гору, а у их подножья раскинулся одноименный город). По прибытии в Мельбурн Кларк около года проработал клерком в банке, но не нашел себя в деловой среде и решил заняться фермерством. С 1867 года он начал посылать рассказы в журнал Australian Magazine и постепенно превратился в одного из самых известных австралийских беллетристов. Отличительной чертой творчества Кларка являются реализм и тщательное внимание к деталям, так что его роман «На срок его подлинной жизни»[25], созданный в начале семидесятых годов XIX века, с некоторой натяжкой можно считать свидетельством очевидца:

«На первый взгляд, корабль ничем не отличался от обычного грузового судна, но средняя часть палубы выглядела странно, как будто там был устроен загон для скота – у фок-мачты и на юте [26], поперек палубы от одного фальшборта до другого, тянулись сплошные перегородки с отверстиями в них, а также входами и выходами. Снаружи этого загона находилась вооруженная охрана, а внутри сидели, стояли или расхаживали с невозмутимым видом перед шеренгой блестящих ружейных стволов несколько десятков мужчин и подростков в серых арестантских одеждах. Все они были узниками английского короля, а загон на палубе служил им местом для прогулок. Сама же тюрьма располагалась ниже, между двумя палубами… пятьдесят футов в длину и пятьдесят футов в ширину, с высотой около пяти футов и десяти дюймов – таково было расстояние между палубами. В некоторых местах перегородки были сделаны отверстия, достаточные для того, чтобы просунуть в них ружейный ствол. В кормовой части, примыкавшей к помещению для солдат, находился люк, похожий на жерло топки. Могло показаться, что он устроен из человеколюбивых побуждений, ради притока свежего воздуха, но это впечатление быстро улетучивалось: отверстие имело ровно такую величину, чтобы в него входил ствол небольшой гаубицы с нижней палубы. В случае беспорядков охрана могла обстреливать тюрьму шрапнелью. Через устроенные в стене отверстия в тюрьму притекало небольшое количество свежего воздуха, но в основном он поступал через палубный люк. Но поскольку люк находился в одном из концов помещения, то большая часть этого воздуха доставалась двум-трем десятками счастливчиков, которые лежали под люком, а до остальных ста пятидесяти узников воздух почти не доходил… Нар было двадцать восемь, на каждых лежало по шесть человек. Нары тянулись двойным ярусом по двум сторонам тюрьмы – по десяти с каждой стороны и восемь в передней части, напротив дверей. Площадь одних нар составляла пять квадратных футов и шесть дюймов, но последние были урезаны из-за недостатка места. Однако же и при столь тесном их расположении дюжина человек была вынуждена устраиваться на полу».

Хуан Равенет. Осужденные в Новом Южном Уэльсе. Литография. 1793

Мрачные картины, нарисованные пером Кларка, касались двадцатых годов XIX века, когда условия транспортировки каторжников были существенно улучшены. Во всяком случае, большинство заключенных добиралось до места назначения живыми и в относительном здравии, а поначалу дела обстояли гораздо хуже. Случалось и так, что в пути умирало больше половины осужденных. Перевозчикам, получавшим подряды на транспортировку каторжников, каждый умерший приносил прибыль: можно было продать часть продовольствия, которую он не успел съесть. Для исправления положения правительству пришлось установить премию за каждого осужденного, доставленного в колонию живым.

Пища моряков всегда оставляла желать лучшего: червивые сухари и протухшая солонина были в порядке вещей. Но осужденным доставалось худшее из худшего, причем в довольно ограниченных количествах, и кроме того, они не получали такого ценного бонуса, как спиртные напитки. Во второй половине XVIII века морякам ежедневно выдавали полпинты[27] разбавленного водой рома, названного грогом в честь вице-адмирала Эдуарда Вернона, который, радея об укреплении дисциплины среди матросов, первым начал разбавлять матросский ром водой. (Вернон носил непромокаемый плащ из грогэма – комбинации шелка и шерсти, пропитанной смолой, – за что моряки прозвали его Старым Грогом, а от капитана прозвище перешло к напитку.)

О преступлениях, совершенных каторжниками

Не стоит воспринимать каторжников как отъявленных злодеев. Британское уголовное законодательство конца XVII – начала XIX веков не просто так прозвали «Кровавым кодексом». К началу заселения австралийского континента смертной казнью каралось более 200 преступлений. Вот наглядный пример: за кражу имущества в крупном размере полагалась веревка, а «крупным размером» считалось все, что стоило дороже двенадцати пенсов (одного шиллинга) [28]. Красть нехорошо, и с этим никто не спорит, но справедливо ли вешать человека, укравшего полтора фунта душистого мыла или, скажем, три фунта овечьего сыра? Однако вешали, а тех, кто попадался на краже буханки хлеба или бутылки джина, отправляли в далекие края. Так что в большинстве своем австралийские колонисты были мелкими преступниками, и многие из них совершали преступления не по зову испорченной натуры, а вынужденно, ради того, чтобы не умереть с голоду или обзавестись чем-то жизненно необходимым (тем, кто нарисовал в своем воображении чудесную картину идеальной доброй старой Англии, следует прочесть или освежить в памяти хотя бы диккенсовского «Оливера Твиста»).

Сиднейская бухта

Ботанический залив, восхитивший Кука и Бэнкса своей растительностью, Филлипу не понравился. Дело в том, что «Индевор» приплыл сюда в апреле, на исходе австралийской осени, а Филлип прибыл в январе, в разгар жаркого лета. Никакого буйства зелени он не увидел, но зато увидел, что почвы были чересчур заболоченными, не хватало пресной воды, да и гавань не годилась для длительной стоянки кораблей, поскольку была доступна морским ветрам. Взгляд губернатора, которому предстоит разместить 1 000 человек, сильно отличается от взгляда моряка, сделавшего кратковременную остановку во время плавания.

Разведка местности показала, что недалеко к северу есть превосходная, просто идеальная гавань с берегами, поросшими лесом, и надежными источниками пресной воды. Проплывавший мимо Кук назвал этот залив Порт-Джексон, в честь сэра Джорджа Джексона, одного из лордов-комиссаров Адмиралтейства и судьи-адвоката Королевского флота [29]. Почвы там были такими же песчаными, как и на первой стоянке, что не очень-то хорошо для выращивания растений, но, по крайней мере, не заболоченными.

Флотилия переместилась в Порт-Джексон 26 января 1788 года. Над бухтой был поднят британский флаг, знаменующий принадлежность этой земли британской короне. Филлип назвал бухту, в которой стояли корабли, в честь лорда Сиднея, так что и на австралийском континенте все тоже началось с Сиднея, точнее с Сиднейской бухты (странно, что австралийцы так и не удосужились поставить памятник лорду Сиднею, а ведь он его определенно заслужил). Новая гавань нравилась Филлипу гораздо сильнее, чем Ботанический залив, хотя основным ее достоинством он считал то, что «тысяча линейных кораблей могла маневрировать здесь в полной безопасности».

26 января австралийцы отмечают свой главный национальный праздник – День Австралии. Дата празднования могла быть и другой, ведь первые корабли Первого флота бросили свои якоря у австралийских берегов 18 января, а началом заселения Сиднейской бухты (началом создания Австралийского Союза) следует считать 29 января, когда была установлена палатка губернатора. Если подходить к делу с официально-бюрократической точки зрения, то национальный праздник следует отмечать 7 февраля, поскольку 7 февраля 1788 года состоялась официальная инаугурация губернатора Филлипа. Но отмечается именно дата поднятия Юнион Джека [30].

Границы колонии были определены королевским указом – от полуострова Кейп-Йорк на севере до Южного мыса со всеми прилежащими островами на юге, и до 135-го меридиана восточной долготы на западе. Но в реальности, на первых порах, колония представляла собой небольшое поселение. За двести тридцать лет это поселение превратилось в огромный город, в котором сейчас проживает около пяти с половиной миллионов человек. У лорда Сиднея оказалась легкая рука. Впрочем, столица Австралии могла бы называться Альбионом: поначалу Филлип склонялся к этому названию, но потом передумал. И правильно сделал, ведь Альбион в мире только один, другого быть не может.

Британию покинули 1 026 человек, а в Ботанический залив приплыли 1 018: за время плавания 50 человек скончались и родились 42 ребенка.

В 2021 году в Австралии проживало немногим меньше 28 миллионов человек.

Глава четвертая

Our home is girt by sea, our landabounds in nature's gifts [31]

Разочарования

Как и следовало ожидать, дела у первых колонистов пошли далеко не лучшим образом. Это в сказках все складывается гладко, а в реальной жизни на каждом шагу обнаруживаются новые обстоятельства, и редко когда они оказываются благоприятными.

Деревья здесь были большими, если не сказать гигантскими, да вдобавок еще и с твердой древесиной. На то, чтобы срубить и выкорчевать одно дерево, 12 человек тратили 5 дней. Земля же оказалась каменистой и малоплодородной. Здесь и опытному фермеру пришлось бы изрядно постараться, чтобы получить хоть какой-то урожай, а у большинства колонистов вообще не было земледельческого опыта. Первые посевы в Сиднее оказались неудачными, добывать пропитание охотой было сложно, так что колонисты питались тем, что привезли с собой, включая и живность, предназначенную для разведения. Уцелели только лошади, коровы и овцы, без которых невозможно было вести хозяйство, а утки, индейки, куры, свиньи, козы и кролики были съедены. Да, и кролики тоже. В первое пришествие у них не сложились отношения с австралийским континентом, поскольку их не выпускали на волю, а держали в клетках. Но зато когда выпустили… В свое время об этом будет сказано.

Томас Уотлинг. Общий вид Сиднейской бухты на север. 1794

Большие надежды возлагались на то, что вот-вот из метрополии придут корабли с продовольствием, но их все не было. В октябре 1788 года Филлипу пришлось отправить один из своих кораблей к мысу Доброй Надежды за провизией. Этот корабль вернулся в мае 1789 года и на время выправил положение. Колонисты надеялись на второй урожай пшеницы, кукурузы и овощей, ожидавшийся к концу года, но он оказался весьма скудным, и его решили оставить для посева. Весной 1790 года недельный рацион колонистов уменьшился до килограмма солонины, килограмма риса и килограмма муки, причем все продукты были сильно подпорченными вследствие длительного хранения. Если разделить на семь, то получится около ста сорока граммов мяса, риса и муки в день, и это для людей, занимавшихся тяжелым физическим трудом! Охота и собирательство не могли спасти от голода: живности было мало, а незнакомые плоды и коренья колонисты есть остерегались.

Первая карта Сиднея. Июль, 1789

Отдельное разочарование доставил остров Норфолк, на который Филлип уже в середине февраля 1788 года отправил отряд из двадцати четырех человек. Земля там была чуть получше, чем в Сиднее, но первый урожай оказался скудным. Однако хуже всего было то, что местный лен плохо поддавался обработке, а местные сосны оказалась непригодными для кораблестроения. Норфолкская сосна, также известная под названием араукария разнолистная, красива внешне, но древесина у нее мягкая, благоприятная для обитания жучков-паразитов. Кроме того, с возрастом араукария начинает разрушаться изнутри, отчего многие добротные на вид деревья оказываются пустотелыми. Джеймсу Куку надо было везти домой не единичные образцы льна, а добрую охапку для пробной обработки. Да и пару-тройку сосен срубить не мешало, чтобы составить мнение об их качестве.

Сам по себе остров тоже не радовал. Берега его были высокими и обрывистыми, корабли мало где могли пристать, к тому же все бухты оказались плохо защищенными от морских ветров и волн.

Короче говоря, центром кораблестроения Норфолк не стал. В 1814 году колонисты вернулись оттуда на материк, поскольку дальнейшее освоение острова сочли нерентабельным. Но в 1825 году там устроили тюрьму для особо опасных осужденных, отличавшуюся крайне суровым режимом. Губернатор Нового Южного Уэльса Ральф Дарлинг, подписавший приказ об основании норфолкской тюрьмы, прямо говорил, что его целью является создание таких условий, которые станут «наказанием, сравнимым со смертью».

Угроза голода

3 июня 1890 года в Сидней наконец-то приплыл корабль с родины, однако он привез не продовольствие, а пополнение – более двухсот осужденных женщин. Их в колонии недоставало – по одной на троих мужчин, но новоприбывшим мужчины не обрадовались, поскольку видели в них не спутниц жизни, а лишние рты. Затем прибыло еще свыше тысячи поселенцев, и лишь затем пришли судна с продовольствием, которого колонистам оказалось недостаточно, особенно с учетом того, что одно из этих судов, «Гардиан» (Guardian), не довезло свой груз до места назначения. «Гардиан» столкнулся с айсбергом у мыса Доброй Надежды и был вынужден максимально облегчиться, чтобы остаться на плаву. Но за Вторым флотом пришел Третий флот, а колонисты постепенно накапливали опыт, так что к концу 1791 года положение с продовольствием выправилось, хотя его все равно приходилось распределять осмотрительно. К тому времени население колонии увеличилось до 4 500 человек.

Можно представить, каких трудов стоило Артуру Филлипу поддержание порядка в своих владениях. Полномочия у него были широчайшими, сравнимыми с королевскими, и он ими умело пользовался, делая ставку на строгость и справедливость. За провинности наказывали сурово, вплоть до смертной казни, но не наказывали огульно, без вины, и в тяжелые времена делили провизию между всеми поровну, невзирая на должности и статусы. Определенную роль играло ощущение всеобщего единства в борьбе с местной природой, о которой колонисты говорили, что она «улыбается при знакомстве, а затем начинает награждать тумаками».

Каторжники в одной из австралийских колоний

Примечательно, что самые крупные проблемы Филлипу создавали не каторжники, а офицеры, командовавшие солдатами. Большинство из них соглашались охранять осужденных, но отказывались выполнять иные функции – надзирательские или полицейские, а других офицеров у Филлипа не было.

Первым австралийским оппозиционером стал помощник Филлипа, лейтенант-губернатор (заместитель губернатора) майор Роберт Росс, крайне неуживчивый человек, не пользовавшийся симпатиями ни у начальства, ни у подчиненных. Современники отзывались о Россе как о «крайне неприятном командире», «человеке, вызывавшем всеобщую ненависть» и «узколобой, придирчивой, самодовольной личности, лишенной чувства юмора». Филлип и Росс вернулись в Британию практически одновременно – в 1792 году. Росс покинул колонию, поскольку полностью разочаровался в перспективах, а Филлипа вынудили к возвращению проблемы со здоровьем.

Изначально предполагалось, что на новом месте колонисты активно займутся фермерством, но фермеры из осужденных были те еще: большинство не имело ни склонности к основанию собственного хозяйства, ни качеств, необходимых для его ведения. Кому-то это может показаться удивительным, но колонисты предпочитали работать «из-под палки» на казенных фермах, вместо того чтобы заводить свои, несмотря на то что Филлип всячески поощрял подобные начинания. Кроме того, он просил правительство создать условия для переезда в Новый Южный Уэльс свободных поселенцев, напирая на то, что 50 фермеров принесут колонии больше пользы, чем 1 000 ссыльных каторжников.

Условия были созданы идеальные (спасибо премьер-министру Уильяму Питту!): правительство оплачивало все расходы по переезду, в течение двух лет бесплатно снабжало переселенцев продовольствием, бесплатно выдавало в собственность большой земельный участок и брало на себя (на первых порах) расходы по содержанию каторжников, предоставляемых переселенцам для ведения хозяйства. Многих ли соблазнили такие выгоды? За первые 5 лет существования колонии прибыло всего 5 фермерских семей! Правда, затем приток свободных поселенцев начал понемногу расти, а в 1851 году, когда в Австралии было найдено золото, добровольное переселение приобрело массовый характер.

Вот что интересно. Обычно люди не стремятся афишировать родство с преступниками и уж тем более не хвастаются им. Но при этом люди обожают «меряться корнями»: считается, что чем дальше в глубь веков уходят семейные корни, тем выше статус семьи. Поэтому «настоящие коренные австралийцы», считающие себя солью австралийской земли, бережно хранят предания о предках-каторжниках и совершенных ими деяниях, как хороших, так и плохих. Отцов-пилигримов [32] не выбирают, а гордятся теми, которые есть.

Гости и хозяева

Артур Филлип сделал невозможное: доплыл до австралийского материка, основал колонию и добился ее жизнеспособности в крайне неблагоприятных условиях. Этот великий (без всякого преувеличения) человек не смог сделать лишь одного – установить прочные дружеские отношения с туземным населением. На первых порах Филлип демонстрировал необычайное терпение: всячески задаривал туземцев и строго наказывал колонистов, которые входили с ними в конфликт. Небывалое дело – в 1790 году он запретил преследовать туземцев, которые запустили в него копьем! Но со временем британцам стало ясно, что сдержанная политика воспринимается аборигенами как проявление слабости, и они перешли к решительным действиям – начали убивать непокорных или же захватывать их в плен. Жестокость порождала ответную жестокость, которая растянулась на многие годы. Дружба и сотрудничество канули в небытие, им на смену пришло противоборство по принципу «кто кого». В конце XVIII и первой половине XIX века между коренными жителями и незваными гостями шла ожесточенная борьба, в которой победили гости – более организованные, более многочисленные и лучше вооруженные.

Статуя Артура Филлипа в Ботаническом саду Сиднея

Память о Филлипе увековечена в Австралии многократно, начиная от залива Порт-Филлип на юге штата Виктория и заканчивая башней губернатора Филлипа в Сиднее. Австралийцев можно упрекнуть в чем угодно, только не в неблагодарности и не в невнимании к своим корням. «Тот, кто потерял свое прошлое, потеряет и свое будущее», – говорят австралийцы, и они абсолютно правы, ведь без прошлого не может быть никакого будущего.

Дом, опоясанный морем, и земля, изобилующая дарами природы, поначалу были не такими уж и привлекательными, но недаром говорится, что упорство преодолевает любые преграды. А уж упорства австралийским отцам-пилигримам было не занимать. Не зря же у американцев есть поговорка «упрям как австралиец». Австралийцы на это не обижаются, а гордятся, потому что упорство и настойчивость в достижении поставленных целей считаются у них высшими достоинствами. Иначе в Австралии не выжить.

Глава пятая

Покорение мира

Все пошло не так, но нельзя же останавливаться

К 1800 году стало окончательно ясно, что проект «Каторжная колония» оказался убыточным. Кораблестроительство, на которое возлагалось столько надежд, здесь организовать не удалось, даже канаты и паруса изготавливать было не из чего, не говоря уж о корабельном дереве. Никаких ценных ресурсов на тот момент обнаружено не было, успехами в развитии сельского хозяйства колонисты похвастаться не могли, а свободных поселенцев не хватало, несмотря на то что их приток понемногу возрастал.

В общем, получилось так, что, стремясь сократить расходы на содержание осужденных и получить от них максимум пользы, британское правительство собственными руками повесило себе на шею новую обузу. В этой далекой Австралии, которую явно создал дьявол для того, чтобы поиздеваться над людьми, всё шло совсем не так, как в Северной Америке. «И у коршуна, и у курицы есть крылья и клюв, но это совершенно разные птицы», – говорят австралийцы. Североамериканский опыт нельзя было бездумно проецировать на Новую Голландию – следовало сначала отправить туда большую экспедицию для досконального изучения этих мест. А то ведь получается, что решение о создании колонии было принято на основании сведений, полученных от бывалого моряка Джеймса Кука, который вряд ли разбирался в кораблестроении дальше заделки пробоин и замены сломанных во время шторма мачт, и ботаника Джозефа Бэнкса, который, при всей своей образованности, в фермерстве явно ничего не смыслил.

Можно ли было закрыть убыточный проект в самом начале, году этак в 1791-м, когда местные обстоятельства уже успели хорошо проясниться? Вряд ли. Прежде всего нужно было руководствоваться геополитическими соображениями: то, что оставят одни, могут занять другие. К концу XVIII века Британия уже оправилась от поражения в войне с североамериканскими колониями и снова примеряла на себя одежды Владычицы мира. Вдобавок в 1802 году прозвенел первый «звонок» от французов, которыми с конца 1799 года правил молодой и крайне амбициозный консул Наполеон Бонапарт: во время очередного исследовательского плавания лейтенант Мэтью Флиндерс столкнулся с французской экспедицией у южных берегов материка.

Туссен Антуан де Шазаль де Шамерель. Портрет капитана Мэтью Флиндерса. Ок. 1806–1807 гг.

Кстати говоря, именно Мэтью Флиндерс дал Австралии ее нынешнее имя. Он начал использовать название Terra Australis[33] в судовых журналах, а затем перенес его в свой знаменитый труд A Voyage to Terra Australis[34], который был опубликован в 1814 году. Публикация закрепила новое имя материка, звучавшее для британского уха куда приятнее Новой Голландии.

Официальное признание «новоголландского» проекта ошибочным непременно повлекло бы за собой вопрос «Кто виноват?». Главным «виновником» случившегося можно было считать сэра Джозефа Бэнкса, ведь именно он расписывал перед членами парламентской комиссии достоинства Новой Голландии и рекомендовал начать колонизацию этих мест. Но Бэнкс был одним из самых авторитетных британских ученых, президентом Королевского общества и вдобавок – советником Георга III, имевшим большое влияние на короля. Против столь влиятельной особы не очень-то хочется выступать. А другим «виновником» сочли бы Уильяма Питта-младшего, потому что премьер-министр традиционно отдувается за действия всех «портфеледержателей» в его правительстве. Стал бы Питт объявлять о том, что его правительство совершило крупный промах, начав отправлять каторжников в Новый Южный Уэльс? Вряд ли. Да и вообще в подобных случаях людьми обычно движет уверенность в том, что со временем все как-нибудь наладится (и чаще всего так оно и происходит).

Британские чиновники и офицеры, находившиеся на службе в далекой колонии, делали свое дело, не вдаваясь в ненужные подробности. Колонизировать так колонизировать. Осваивать новые территории – так осваивать.

В долине реки Хоксбери, впадавшей в океан в тридцати километрах к северу от Сиднея, обнаружились плодородные земли, которые британцы начали осваивать с 1794 года. Здесь на фермах работали не только осужденные, но и солдаты, охранявшие границы поселения от набегов туземцев. В 1793 году для ускорения колонизации всем, кто служил в колонии, вплоть до рядовых солдат и низших клерков, было дано право на получение земельных наделов, размер которых начинался с пятидесяти акров [35]. Надо сказать, что солдаты хозяйничали успешнее каторжников, поскольку их мотивация была гораздо выше: они надеялись продолжить заниматься сельским хозяйством после выхода в отставку и потому старались на совесть, обрабатывая свои участки, в то время как труд каторжников, по большей части, был принудительным.

Война на реке Хоксбери

Давайте поставим себя на место аборигенов и представим такую ситуацию. Ваше племя живет здесь испокон веков, с того самого дня, когда небесный владыка Байаме создал первых людей из красной земли гор. У вас есть земля, которую дал вам владыка Байаме для проживания и пропитания. На этой земле есть места, в которых хорошо растет батат – одна из основных составляющих вашего рациона. Однажды с юга приходят большие белые люди и сажают свои растения (кукурузу) на тех полях, с которых вы привыкли собирать батат. Кому принадлежит урожай – вам, исконным владельцам этих земель, или пришельцам, которые начали хозяйничать здесь без спросу? Разумеется, вам, и двух мнений по этому вопросу быть не может.

А теперь поставьте себя на место цивилизованных британцев. Ценой тяжких трудов вы возделали «ничейную» землю, вырастили на ней урожаи кукурузы, но не смогли собрать его целиком, потому что добрую половину увели у вас буквально из-под носа наглые дикари. Можно мириться с подобным самоуправством? Разумеется, нет, и двух мнений по этому вопросу быть не может.

Неизв. художник. Аборигены пронзают копьем губернатора Артура Филиппа. Ок. 1790

Война на реке Хоксбери и ее притоке, реке Непин, стала первой между колонистами и аборигенами, конкретно – народом даруг. Она представляла собой цепочку отдельных конфликтов и растянулась более чем на двадцать лет – с 1794 по 1816 год. До 1804 года стычки носили малочисленный характер и нередко заканчивались «малой кровью». Никакой статистики, разумеется, не велось, но принято считать, что за первые десять лет конфликта погибло от 30 до 40 аборигенов и около 20 британцев. Столкновения проходили по одной и той же схеме: группа туземцев нападала на ферму, колонисты давали отпор, но от преследования благоразумно воздерживались, поскольку не знали здешних мест за пределами зоны своего хозяйствования и вообще опасались стычек в лесу, где врагам помогала сама природа.

В 1803 году совпали два обстоятельства. Во-первых, третий губернатор Нового Южного Уэльса Филип Гидли Кинг (тот самый офицер, которому Артур Филлип в 1788 году поручил командование экспедицией на остров Норфолк) решил резко увеличить освоение земель в долине Хоксбери. Площадь новых земель составила около 4 500 акров [36], а в следующем году Кинг выделил для освоения 20 000 акров [37] и еще половину от этого количества распределил в виде грантов между свободными поселенцами.

Правила расчета «грантовой» земли изменялись, но в среднем за каждые три фунта стерлингов, вложенных в колонию, выдавалось сорок акров, причем живность, которой в те времена недоставало, оценивали более щедро, нежели сельскохозяйственный инвентарь и прочие «неодушевленные» грузы. При таком подходе самая малоимущая поселенческая семья могла рассчитывать на 200 акров земли [38], но на деле переселенцы получали больше. Денежные средства, имевшиеся у поселенцев, при расчете площади грантов не учитывались – имели значение только материальные сельскохозяйственные «атрибуты». Благодаря такой практике поселенцы старались привезти как можно больше живности и инвентаря, а наличных денег, крайне необходимых для развития хозяйства, имели мало. Такой подход привел многих к скорому финансовому краху, но тем не менее практика расчета наделов оставалась прежней. Кроме того, 200 акров земли выдавалось за каждого взрослого человека, прибывшего в колонию не за счет казны (таким образом поселенцев поощряли к привозу большого количества работников).

Роберт Дайтон. Портретный рисунок Филиппа Паркета Кинга, его жены, а также их детей – Элизабет и Анна Мария. 1799

Активность Кинга по освоению земель «стимулировалась» из Лондона, постоянно требовавшего от губернаторов снижения расходов по содержанию колонии, в первую очередь – перехода на полное продовольственное самообеспечение. Пускай большую часть провизии доставляли не с берегов Альбиона, а из Кейптауна или с Таити, это все равно обходилось очень дорого.

Во-вторых, в 1803 году случилась сильная засуха, сильнее сказавшаяся на аборигенах, у которых не было запасов продовольствия и возможности его получения извне. Участились нападения на поля и фермы колонистов. Нападали не из мести или желания прогнать незваных гостей (к тому времени уже стало ясно, что эта задача невыполнима), а ради пропитания. Многие нападения совершались большими группами в несколько сотен воинов. Для охраны поселений губернатору пришлось направить в долину Хоксбери дополнительные отряды солдат. Теперь британцы не только защищались, но и сами нападали на лагеря аборигенов в ходе ответных карательных акций.

Решительные меры позволили навести порядок, и в 1806 году могло показаться, что в этих неспокойных местах наконец-то воцарился прочный мир. Но не тут-то было, в 1812 году грянула очередная засуха, приведшая к новой серии конфликтов. Война приобрела особую остроту в апреле 1814 года, когда аборигены разгромили несколько ферм подряд. Дальше события развивались по нарастающей: то британцы застрелят мальчика-аборигена, воровавшего кукурузу, то туземцы убьют работавших в поле колонистов. Однако к началу 1815 года страсти улеглись, и этот год в целом оказался спокойным. Но британцы уже не обольщались, они понимали, что новая засуха снова разожжет пожар войны. Засуха случилась очень скоро – в январе 1816 года, а в марте аборигены, ограбившие одну из ферм, убили четверых колонистов, которые бросились за ними в погоню. Буквально на следующий день была ограблена другая ферма, а вскоре дело дошло до нападения аборигенов на административный центр в Гленрое. Ежедневно что-то происходило – то убийство фермеров, то нападение на правительственный фургон, то очередной захват продовольствия.

В апреле 1816 года пятый губернатор Нового Южного Уэльса Лаклан Маккуори, решительный, как и положено шотландцу, отправил против аборигенов несколько батальонов, которые предприняли карательные акции в трех направлениях – в долине Хоксбери, в долине реки Непин и на отдаленных пастбищах, с которых аборигены регулярно угоняли скот.

Некоторые историки называют эти карательные акции «резней» – и не слишком грешат против правды. Аборигенов более не устрашали, их истребляли и изгоняли из родных мест. Не пострадали лишь единицы – те «ренегаты», которые служили проводниками у британцев. Как впоследствии выразился Джон Данмор Лэнг, один из лидеров прогрессивного австралийского общества середины XIX века, «всех вод Новой Голландии не хватило бы для того, чтобы смыть кровь с рук уважаемых членов общества колонии Новый Южный Уэльс». Но так или иначе, а в долину Хоксбери и на лежащие рядом земли навсегда пришел мир.

«Новые лорды»

У раздачи наделов военным и гражданским служащим была крайне неблагоприятная изнанка. С одной стороны, темпы колонизации ускорились и доля собственного продовольствия в Новом Южном Уэльсе стала неуклонно расти, что не могло не радовать. С другой – была создана почва для злоупотреблений, которые привели к образованию касты «новой австралийской аристократии», державшей в своих руках и бразды правления, и лучшие земли, и все финансовые рычаги. Такое положение скорее тормозило развитие Нового Южного Уэльса, нежели способствовало ему. Каторжники стали чем-то вроде рабов на плантациях «новых лордов», с которыми не могли конкурировать свободные поселенцы. Короче говоря, вышло по пословице – «Развели огонь, чтобы сварить похлебку, но не заметили, как сожгли дом». Классическим примером «нового лорда» может служить капитан Джон Макартур, казначей Новоюжноуэльского корпуса. К 1801 году он владел состоянием в 20 000 фунтов, в частности, более чем 1 000 гектаров земли. И это при том, что в 1791 году Макартур прибыл в колонию с пустыми карманами.

Дэвид Октавиус Хилл. Портрет Фрэнсиса Гроуза. XIX век

Злоупотребления начались в 1792 году, сразу же после того, как колонию покинул заболевший губернатор Артур Филлип. До прибытия в 1795 году нового губернатора – коммодора Джона Хантера, который в свое время был заместителем Филлипа, а затем вернулся в метрополию, – губернаторские обязанности в должности вице-губернатора исполнял командир Новоюжноуэльского корпуса майор Фрэнсис Гроуз. Гроуз начал с того, что раздал своим офицерам крупные земельные наделы и предоставил им монопольное право на портовую торговлю (себя он тоже при этом не обделил).

Самым выгодным и востребованным товаром в Новом Южном Уэльсе стал ром, позволявший колонистам хотя бы на время отвлечься от тяжелой жизни. Прибыль от торговли ромом доходила до пятисот процентов, а спрос на него был настолько велик, что ром практически превратился в неофициальную валюту колонии. Сначала он завозился из Калькутты, а затем было налажено его производство в Сиднее из местного сырья. Новоюжноуэльский корпус в Сиднее прозвали «Ромовым корпусом», поскольку торговля ромом стала не побочным, а основным занятием офицеров. Впрочем, с равными же основаниями его можно было назвать и «Шерстяным корпусом», поскольку другой важнейшей статьей доходов офицеров был экспорт в метрополию шерсти овец-мериносов, разведению которых положил начало все тот же Джон Макартур, бывший весьма предприимчивым человеком, настоящим «двигателем прогресса» (правда, вектор этого прогресса был направлен не столько на благо общества, сколько на наполнение карманов самого Макартура).

Губернатор Хантер вступил в конфронтацию с Гроузом, Макартуром и другими офицерами. Больше всего его беспокоила жестокая эксплуатация осужденных на фермах «новых лордов». Это было не только несправедливо и незаконно, но и опасно, поскольку грозило бунтами и вообще подрывало авторитет власти. Однако Гроузу и его подручным удалось дискредитировать Хантера перед вышестоящим начальством при помощи искусно составленных анонимных писем, в которых рассказывалось о мнимых злоупотреблениях губернатора. В 1800 году Хантер вынужденно ушел в отставку. Сменивший его Филип Гидли Кинг пытался обуздать вконец зарвавшееся офицерство, но не преуспел в этом, а только испортил отношения с военной верхушкой. Кинг понимал, что сидит на пороховой бочке, которая рано или поздно взорвется, и потому в 1805 году подал прошение об отставке, что было верным решением: если не можешь ничего сделать, то лучше уйти.

Ромовый бунт

Преемнику Кинга Уильяму Блаю было установлено удвоенное жалованье – 2 000 фунтов в год против 1 000, которую получал Кинг. Слухи о неблагоприятном положении дел в Новом Южном Уэльсе явно успели докатиться до метрополии, и таким образом правительство пыталось заставить нового губернатора действовать энергично и честно.

Неизв. художник. Арест губернатора Уильяма Блая. 1808

Блай сразу же начал принимать меры по наведению порядка в колонии. До поры до времени все было спокойно, но как только он попытался пресечь незаконную торговлю ромом, произошел переворот, вошедший в историю под названием Ромового бунта: 26 января 1808 года майор Джордж Джонстон во главе четырехсот солдат захватил Дом правительства и арестовал Блая. Не нужно рисовать в воображении картины внезапного штурма, осуществленного под покровом ночи: солдаты шли арестовывать губернатора днем, строевым шагом, да еще и пели при этом оскорбительную песню о «старом дураке». Короче говоря, у кого ром – у того и власть.

В течение двух лет низложенный губернатор содержался под стражей, а его обязанности исполнял Джонстон, которого офицерская верхушка назначила вице-губернатором. В январе 1810 года новым губернатором стал генерал Лаклан Маккуори, прибывший в Сидней вместе с Семьдесят третьим (шотландским) пехотным полком. Джонстона и Макартура вызвали в Лондон, где они были преданы военному трибуналу. Наказание за мятеж, которое понес только Джонстон, оказалось на удивление мягким: он был всего лишь отправлен в отставку. Макартур же был оправдан. Говорили, что этому в равной мере поспособствовали его связи и его щедрость. Однако сразу же возвращаться в Новый Южный Уэльс Макартур поостерегся, потому что у губернатора Маккуори могли возникнуть к нему некоторые судебные претензии. Он вернулся лишь в 1817 году и сразу же вступил в конфронтацию с губернатором.

Роберт Додд. Мятежники обращают лейтенанта Уильяма Блая, часть офицеров и экипажа в дрейф с корабля Его Величества «Баунти». 1790

«Ромовый корпус» за участие в мятеже был расформирован. Часть его солдат влилась в Семьдесят третий полк, а остальные вернулись в метрополию, где были распределены по разным полкам. Освобожденный из-под ареста Блай тоже вернулся в Великобританию. К слову, этот вне всякого сомнения достойный человек дважды становился жертвой мятежа. Первый случай произошел в апреле 1789 года, когда взбунтовалась команда военного корабля «Баунти» (Bounty), на котором лейтенант Блай был капитаном. Блая и еще восемнадцать членов команды, отказавшихся участвовать в мятеже, посадили на небольшой баркас и пустили «плыть по воле волн». Спустя семь недель им удалось пристать к острову Тимор. Не совсем точно, но очень ярко об этих событиях рассказывает картина 1935 года «Мятеж на “Баунти”», в которой Уильяма Блая сыграл Чарльз Лоутон, а его антагониста, лейтенанта Флетчера Кристиана – блистательный Кларк Гейбл.

Колонизация Тасмании

При всех своих недостатках Филип Гидли Кинг приложил много сил для развития колонии, начиная с освоения различных промыслов и заканчивая разведыванием новых территорий. При нем были открыты Бассов пролив, разделяющий Австралию и Тасманию (Землю ван Димена), а открывающиеся в него заливы – Западный Порт и Порт-Филлип. В 1803 году Кинг начал колонизацию Тасмании: следовало торопиться, пока остров не захватили французы. Первые годы оказались для тасманийских поселенцев крайне тяжелыми, им приходилось рассчитывать только на себя, поскольку британское правительство считало, что снабжением новой колонии должны заниматься власти Нового Южного Уэльса, а губернатор Кинг считал наоборот. Первый урожай на Тасмании был собран только в 1807 году, а до той поры поселенцев выручали эму, мелкие кенгуру-валлаби и… тюлени, обитавшие не только здесь, но и на южном и западном побережье Австралии.

Последние чистокровные тасманийцы. Ок. 1860

Надо сказать, что киты и тюлени до тридцатых годов XIX века служили в колонии основным источником дохода. Китовый жир и тюленьи шкуры шли на экспорт (в Китай и другие страны), а тюленье мясо, за неимением лучшего, могло употребляться в пищу, однако оно не прижилось в рационе австралийцев.

Аборигены уходили из тех мест, где появлялись белые люди. Если большая площадь материка давала возможность для переселения, то коренным жителям относительно маленькой Тасмании укрыться было негде, и к восьмидесятым годам XIX века на острове не осталось ни одного аборигена из некогда обитавших здесь двадцати тысяч. Сохранились лишь записи тасманийских песен, сделанные на восковых цилиндрах в 1903 году. Их напела Фанни Кокрейн Смит, одна из последних тасманиек, родители которой как «непокорные туземцы» в 1834 году были переселены на остров Флиндерс, лежащий в Бассовом проливе к северо-востоку от Тасмании. Фанни Смит дожила до 1905 года и умерла своей смертью. После нее осталось 11 детей, но их нельзя считать чистокровными тасманийцами, поскольку они были рождены от англичанина Уильяма Смита, бывшего каторжника.

Глава шестая

Жизнь колонистов

Дефицит женщин

К началу XIX века число колонистов перевалило за 5 000. Половина проживала в Сиднее, а другая половина – за его пределами.

Поселенцы с аборигенами. XIX век

Главной бытовой проблемой колонии стала острая нехватка женщин – по одной на четырех мужчин. Исправить это несоответствие власти не могли, потому что такова была доля женщин среди осужденных преступников, а свободные женщины преимущественно приезжали сюда с мужьями. При этом многие из мужчин не желали связывать себя семейными обязательствами, предпочитая пользоваться услугами дам легкого поведения, в том числе и аборигенок. Проституция официально осуждалась, но особо не преследовалась, поскольку жесткая борьба с ней неизбежно привела бы к всплеску гомосексуализма, считавшегося гораздо большим грехом. Так, например, Артур Филлип предлагал отдавать содомитов на съедение новозеландским маори.

Администрация не запрещала колонистам жениться на аборигенках, исходя из принципа «Маленькая рыбка лучше, чем пустая миска» [39]. Однако такие смешанные браки были крайне редки. Прежде всего им препятствовала разница во взглядах и укладах, да и в обществе они подвергались резкому осуждению: муж аборигенки становился изгоем, вплоть до того, что не мог посещать церковные службы. Аборигены, в свою очередь, тоже воспринимали смешанные браки как нечто недостойное. Одно дело – оказывать сексуальные услуги на возмездной основе и совсем другое – становиться собственностью белого человека.

В исторических и литературных источниках часто можно встретить упоминания о доброжелательных отношениях между колонистами и аборигенами, но все они носили единичный характер и не становились правилом. Отдельная семья фермеров могла делиться с туземцами пищей или, скажем, обедать за одним столом с работниками-аборигенами, но общей картины это изменить не могло. Надо отдать коренным австралийцам должное: неблагодарностью они не отличались, те колонисты, которые дружили с аборигенами, могли не опасаться нападений с их стороны. Расовое неравенство было ликвидировано только в 1967 году, когда во всех штатах аборигены получили гражданские права в полном объеме.

«Каторжный континент»

В 1800 году две трети колонистов были свободными людьми, которые вели собственное хозяйство или же работали по найму. Приток добровольных поселенцев пока оставался небольшим, число свободных людей увеличивалось за счет каторжников, у которых истек срок наказания (были и такие, кого приговорили к пожизненному заключению, но большинство приговаривалось к сроку от 7 до 14 лет).

Очередная партия каторжников прибывает к берегам Австралии

Надо сказать, что положение австралийских каторжников было довольно вольготным. В тюрьмах содержались лишь те, кто показывал себя с плохой стороны, а все остальные проживали на съемной жилплощади, которую они оплачивали из своего заработка. Возможность заработка была не только у тех каторжников, которые работали у фермеров, но и у тех, кто трудился на государственных фермах. Порядок был таким: до обеда каторжник работал на государство, а после обеда – на себя. Старательные и умелые работники жили довольно богато.

Наградой за усердный труд (и хорошее поведение) могло стать досрочное освобождение, а вот тех, кто вел себя плохо или совершал новые преступления, отправляли в тюрьмы или штрафные поселения, в которых условия были крайне суровыми.

Каторжное прошлое не считалось пятном на репутации, поскольку бывшие каторжники составляли в колонии большинство и никак не дискредитировались: считалось, что отбытое наказание не должно портить человеку дальнейшую жизнь. Они даже могли поступать на государственную службу, что было выгодно и для них, и для британского правительства, которому командированные чиновники обходились весьма дорого: им приходилось оплачивать проезд (вместе с семьями), выдавать подъемные и выплачивать надбавку за службу «на краю света».

Нравы в Новом Южном Уэльсе были весьма свободными (не сравнить с британскими), но в обществе ощущалась некоторая напряженность, создаваемая озлобленностью бывших каторжников, часть которых не могла смириться с насильственной высылкой из родных мест. Далеко не для каждого из них Австралия становилась новой родиной, многие считали ее «большой тюрьмой, со всех сторон окруженной морем».

После отбытия наказания люди могли вернуться в метрополию, но большинство оставалось в Австралии. Во-первых, многим некуда было возвращаться. Во-вторых, проезд на корабле до Британии стоил примерно столько, сколько австралийский работник в среднем зарабатывал за год. В-третьих, бывшие каторжники понимали, что на родине к ним будут относиться как к людям второго сорта и при каждом удобном случае тыкать в глаза их криминальным прошлым.

Восстание 1804 года

Крупных проблем каторжники не создавали, поскольку их неподчинение установленным порядкам носило единичный характер, однако в 1804 году в колонии произошло единственное в австралийской истории восстание ссыльных, а именно ирландцев, осужденных за участие в восстании 1798 года [40].

Неизв. художник. Восстание в Касл-Хилл. 1804

На тот момент ирландцы составляли примерно пятую часть от населения колонии и при этом были хорошо организованы и связаны множеством тайных нитей.

Сигналом к началу восстания послужил огонь, зажженный на холме Касл-Хилл близ Сиднея в ночь на 4 марта 1804 года (один из ирландских каторжников пожертвовал ради этого своей хижиной). По сигналу на Касл-Хилл собралось около 200 повстанцев, которые двинулись к Сиднею, рассчитывая на то, что по мере продвижения их ряды будут расти. Однако уже днем 5 марта сотня солдат Новоюжноуэльского корпуса под командованием майора Джонстона их разгромила. 9 зачинщиков казнили, остальных наказали сообразно степени их вины: кого-то выпороли, а кого-то отправили на угольные шахты Ньюпорта [41] (это наказание считалось в колонии одним из наиболее строгих, потому что выживали в шахтах немногие).

Развитие овцеводства

На первый взгляд могло показаться, что жизнь в Сиднее начала XIX века ничем не отличалась от жизни в Плимуте или, скажем, в Брайтоне. Развитие торговли наполнило Сидней всевозможными благами жизни, рабочие руки требовались повсюду, условия, создаваемые местным фермерам, не шли ни в какое сравнение с теми, что были в метрополии. Однако было одно крайне важное обстоятельство, отравлявшее жизнь большинству колонистов, – необходимость постоянной борьбы с суровой австралийской природой. Урожаи, в большинстве своем, не отличались обилием и требовали большого труда, животноводство тоже было весьма непростым делом. Но люди старались изо всех сил, потому что другого выхода у них не было.

Стрижка овец каторжниками в Австралии

Наиболее перспективной отраслью австралийского сельского хозяйства стало овцеводство, начало которому положил в 1797 году упоминавшийся выше Джон Макартур. Спустя три года он имел уже более 1 000 овец. А в середине XIX века Австралия стала главным поставщиком шерсти в метрополию, экспортируя ежегодно около 30 миллионов фунтов! И это при том, что для Австралии характерны низкие нормы содержания поголовья по отношению к площади хозяйств, иначе не получится обеспечить животным достаточное количество корма и воды. Овцеводы имели определенные преимущества перед остальными фермерами, поскольку колониальная администрация рано разглядела перспективы овцеводства и возлагала на него большие надежды (которые, к счастью, сбылись). Поэтому лучшие земли отводились на пастбища, а фермеры, разводившие овец, снабжались работниками в первую очередь.

Мягкие зимы, во время которых овцы могли продолжать пастись, и дешевая или вовсе бесплатная земля делали овцеводство весьма привлекательным и способствовали притоку свободных поселенцев, желавших недорого обзавестись собственным поместьем. Но, как известно, «в мази всегда найдется муха» [42] – мягкие зимы оборачивались летними засухами и пожарами, постоянно приходилось искать новые пастбища, потому что овцы вытаптывали почву, а грязная вода (другой подчас не было) служила источником инфекционных болезней. А если добавить к этому периодические снижения спроса на шерсть в метрополии, то станет ясно, что по надежности овцеводство не сильно отличалось от игры в покер.

Глава седьмая

Эпоха Маккуори

Лаклан Маккуори

Подполковник Лаклан Маккуори происходил из старой шотландской помещичьей семьи, положение которой во второй половине XVIII века пошатнулось настолько, что его отец, предводитель клана Маккуори, был вынужден продать наследственные владения, когда Лаклану исполнилось 14 лет. В таком положении пытливому юноше оставалось уповать лишь на карьеру. Лаклан мудро избрал военную стезю, на которой небогатому человеку было легче продвинуться, чем на гражданской службе, и в 1810 году достиг пика своей карьеры, став губернатором колонии Новый Южный Уэльс.

В какой-то мере этот суровый служака, обладавший крайне властным характером, был идеалистом. Он верил в то, что в самой заблудшей душе непременно теплится искра добра, и всячески старался разжечь эти искры, предоставляя эмансипистам [43] возможность стать достойными членами общества. Эта – безусловно, правильная – позиция вызывала недовольство у богатых свободных поселенцев, считавших себя creme de la creme[44] австралийского общества. Людям, приехавшим в Австралию с капиталом или сколотившим его во время службы в колонии (привет «Ромовому корпусу»!), было неприятно видеть возвышение выскочек-каторжников. В свое время это недовольство приведет к фатальным последствиям для Маккуори, но в начале его правления австралийская элита воспринимала нового губернатора как энергичного чудака и не рисковала сразу же вступать с ним в конфликт, поскольку Маккуори получил от правительства карт-бланш на наведение порядка в колонии и всемерное укрепление авторитета центральной власти.

Второй важной задачей, поставленной перед новым губернатором, было выведение Нового Южного Уэльса на полную самостоятельную самоокупаемость и постепенное превращение его из каторжной колонии в обычную. Разумеется, никто не собирался отказываться от дальнейшей отправки сюда каторжников, поскольку их содержание в колонии обходилось вдвое дешевле, чем в метрополии и к тому же позволяло «очищать старую добрую Англию от всякого мусора», как однажды выразился несчастный премьер-министр Спенсер Персиваль [45].

Начало правления Маккуори совпало с кульминацией наполеоновских войн, изрядно поспособствовавших разорению Европы. Выбитые из привычного жизненного уклада европейцы обратили свои взоры к южному материку, который издалека представлялся чуть ли не райским местом. Больше всего переселенцев привлекала дармовая земля (тут они не ошибались) и мягкий климат, который при близком знакомстве сильно разочаровывал. Но, так или иначе, в истории Нового Южного Уэльса наметился позитивный перелом: приток свободных поселенцев начал доминировать над притоком каторжников, и к 1819 году отбывавшие наказание составляли «всего» 38 % от населения колонии, которое успело вырасти до 26 000 человек!

Джон Опи. Портрет Лахлана Маккуори. XIX век

Благодарные потомки прозвали Лаклана Маккуори «отцом Австралии». Этот почетный титул, высеченный на его надгробии, он делит с первым губернатором Артуром Филлипом и еще некоторыми достойными людьми, речь о которых пойдет дальше. Но если уж говорить начистоту, то Маккуори заслуживает называться «отцом Австралии» больше остальных. Артур Филлип, честь ему и слава, основал колонию на краю света и мужественно преодолевал все трудности, выпадавшие на долю первопроходца (особенно в таком дьявольском краю). Но Филлип был основателем каторжного поселения, не более того. В «нормальную» колонию каторгу превратил Маккуори, а Австралийский Союз впоследствии был создан на том фундаменте, который заложил он.

Реформы Маккуори

Это может показаться удивительным и даже невероятным, но на протяжении первых тридцати лет своего существования Новый Южный Уэльс как-то обходился без своего банка. Первый австралийский банк – Банк Нового Южного Уэльса – был открыт в Сиднее в 1817 году стараниями Маккуори. Кстати говоря, в том же году Маккуори, с подачи уже умершего к тому времени Мэтью Флиндерса, предложил переименовать материк в Австралию. Британскому правительству и Адмиралтейству понадобилось «всего-навсего» семь лет для официального принятия этого названия, введенного в обиход в 1824 году.

Но главным достижением Маккуори стали не банк, не введенный им налоговый кодекс и даже не учрежденная им полиция и меры, направленные на развитие судебной системы, а организация крупномасштабных общественных работ, которые за какие-то десять лет полностью изменили лицо колонии. Было построено множество социальных объектов, начиная с больниц и заканчивая мостами. В колонии появились благоустроенные дороги, моряки по достоинству оценили новые маяки, а обыватели – новые церкви и школы. Вишенкой на торте, преподнесенном губернатором Маккуори австралийскому обществу, стал Сиднейский Королевский ботанический сад, основанный в 1816 году как часть губернаторского имения. С этого момента началось систематическое научное изучение австралийской флоры, которое сопровождалось работами по акклиматизации растений, привезенных с других материков.

Вместе с внешними изменениями менялась и духовная, точнее моральная, атмосфера в колонии. Эмансиписты, которых губернатор всячески привечал и способствовал их продвижению в обществе, снизили градус напряжения, существовавшего с момента основания колонии, между осужденными преступниками и свободными колонистами. Каторжники получили наглядное подтверждение тому, что у них есть реальная возможность интеграции в общество. Разумеется, Маккуори отдавал предпочтение образованным людям, но и обычный работник мог быть твердо уверен в том, что никто не станет попрекать его прошлым (а если и попробует попрекнуть, то услышит в ответ: «Теперь я такой же, как вы»).

Королевский ботанический сад Сиднея. Ок. 1908

Кроме сглаживания противоречий между эмансипистами и свободными колонистами, губернатор пытался проводить аналогичную политику для сближения британцев с аборигенами. Вопреки бытующему мнению, белое австралийское общество никогда не отталкивало аборигенов, готовых к сотрудничеству. Другое дело, что аборигены, при всех их достоинствах, не могли сравняться в статусе с самым последним из британцев. Маккуори не смог переломить этого неравенства, но он прикладывал много усилий для выправления ситуации: ввел совместное обучение детей в школах, принимал аборигенов на государственную службу, всячески приветствовал принятие ими христианства…

О христианстве и вере в колонии надо сказать особо. Новый Южный Уэльс со дня своего основания не отличался особым благочестием. Попытки обращения аборигенов в христианство чаще всего оказывались безуспешными, поскольку неофиты не видели достойных примеров для подражания и не понимали глубинного смысла происходящего. Аборигены смотрели на вещи просто: если хочешь заручиться расположением белых людей, то нужно принять их веру. После крещения неофит мог спокойно участвовать в каком-нибудь исконном ритуале своего племени – например, в обряде посвящения мальчиков в мужчины. Ничего предосудительного он в этом не видел, ведь дань уважения традициям белых людей не означала отказа от собственных традиций.

Главным благом, которое принесли на австралийский материк миссионеры, стало не столько приобщение к христианской вере, сколько создание миссионерских пунктов-резерваций, в которых аборигены могли получить защиту от «наступления белого человека» и адаптироваться к новой цивилизации. Нередко миссионеры становились главными (а то и единственными) защитниками аборигенов, страдавших от политики, проводимой австралийскими властями. Политика эта, при всем ее кажущемся разнообразии, носила один и тот же характер: уступите добровольно нам свои земли, и мы на время оставим вас в покое.

Земельная лихорадка

Раз уж речь зашла о земле, то можно забежать немного вперед – в 1824 год, когда много мудрое британское правительство наконец-то созрело для того, чтобы ввести продажу коронной земли в Австралии. Прежде земельные владения предоставлялись в долгосрочную аренду. По сути, разница между такой арендой, право которой переходило по наследству, и продажей была небольшая, но с точки зрения одной отдельно взятой личности свое гораздо предпочтительнее арендованного. На освоенной части материка вспыхнула настоящая земельная лихорадка, ставшая предшественницей золотой лихорадки 1851 года. В течение восьми лет в Австралию прибыло более 30 000 колонистов. Многие австралийцы забросили свои дела и начали увлеченно спекулировать земельными участками. Удачливые спекулянты получали десятикратную прибыль от вложенных средств. Ну, а продажа участка по цене, вдвое превышающей цену покупки, считалась неудачным предприятием. У этой нездоровой лихорадки была и хорошая сторона: она стимулировала открытие и освоение новых земель на малоисследованном материке.

Интриги плантаторов

Будучи потомственным помещиком, Маккуори хорошо понимал роль простых фермеров в экономике государства и делал ставку на них, а не на крупных землевладельцев, которые практически сразу же стали в оппозицию к нему. «Плантаторы» (назовем их так по аналогии с бразильскими магнатами) терпели унижение со стороны власти, предпочитавшей им, достойным и почтенным, каких-то вчерашних каторжников, а также несли убытки из-за расширения сельскохозяйственной деятельности этих вчерашних каторжников. Олицетворением зла, его корнем и первопричиной был губернатор Маккуори, предпочитавший опираться не на аристократов, а на плебеев.

Изображение Джона Макартура на банкноте в 2 австралийских доллара

Плантаторы не стали поднимать восстания, а избрали более удобный и менее опасный способ борьбы: сообщили в Лондон о «многочисленных злоупотреблениях» и «недальновидной политике» губернатора. Результат не заставил себя долго ждать – в 1819 году в Новый Южный Уэльс прибыл специальный уполномоченный по проверке правительства колонии Джон Томас Бигдж, прежде занимавший пост главного судьи Тринидада[46]. Одним из главных противников Маккуори был Джон Макартур, вернувшийся в колонию в 1817 году. Этот «столп общества», замаравшийся в различных неблаговидных делах – коррупции, контрабанде, шантаже, мятеже, – искренне считал себя честным человеком и крайне болезненно воспринимал «возвышение преступников», практикуемое губернатором (но самой большой обидой было то, что губернатор направлял казенные средства для помощи эмансипистам и благоустройства колонии, а не для финансирования магнатов). Маккуори искренне верил в то, что «эта страна должна стать домом, и при этом счастливым домом, для каждого освобожденного заключенного, который этого заслуживает». Столпы австралийского общества считали иначе – что Австралия принадлежит им, а не каторжникам.

«Расследование» Бигджа

Бигдж был настроен весьма решительно. Он прибыл не разбираться, а обличать злоупотребления, на которые ему заранее указали из Лондона. Маккуори обвиняли в чрезмерном потакании эмансипистам в ущерб интересам «достойных членов общества» и необоснованной трате казенных средств, которая была следствием этого потакания: вместо того, чтобы заставлять бывших каторжников искать работу в частных хозяйствах, губернатор создавал для них «теплые места» за казенный счет.

Но, при всей своей предвзятости, Бигдж должен был продемонстрировать видимость объективности, поэтому он с выводами не спешил и начинал с малого. Например, с назначения одного из эмансипистов мировым судьей (бывшие каторжники среди судей и адвокатов раздражали столпов австралийского общества сильнее всего, считалось, что пребывание каторжников на подобных должностях подрывает доверие общества к ним). Доводы вроде того, что отбытие наказания и раскаяние в содеянном снимают с человека вину за совершенные преступления, на Бигджа не действовали. Он рассматривал каторгу Нового Южного Уэльса не в качестве условного чистилища, где осужденные преступники могут получить второй шанс, а как место сурового наказания, которое должно доставлять как можно больше страданий осужденным и устрашать тех, кто только готовится совершить преступление. Ни о каком исправлении и речи быть не могло, ведь недаром же говорится, что «разбойника исправит только веревка». По отбытии наказания эмансиписты могли рассчитывать только на одну «привилегию» – работать на достойных членов общества, которых Бигдж в своих отчетах называл «людьми, обладающими реальными капиталами». Короче говоря, в каторжниках верховная британская власть того времени видела не людей, а только рабочие руки (надо отметить, что на первых порах существования колонии отношение к осужденным было лучше).

Подобно многим военным, Лаклан Маккуори был плохим политиком. Он чересчур полагался на свои полномочия и недооценивал важность поддержки столпов общества, за что и пострадал. Поняв, что хорошего от инспекции ждать нечего, он подал в отставку весной 1822 года, еще до публикации первого отчета о выявленных злоупотреблениях. Бигдж пробыл в Сиднее с сентября 1819 года по февраль 1821 года, после чего отбыл в метрополию, где и опубликовал свои отчеты.

Первый отчет был наиболее интересным, так что ему следует уделить внимание. Изучив положение дел в колонии, Бигдж пришел к следующим выводам:

– непродуманная эмансипистская политика губернатора привела к необоснованным тратам казенных средств и падению нравов в колонии, отправку в которую осужденные скорее считают эмиграцией, чем наказанием;

– назначение осужденных на работы к бедным поселенцам носит «крайне пагубный характер», поскольку мелкие хозяева не могут осуществлять необходимого контроля за своими работниками и нередко сами попадают под их влияние;

– подавляющее большинство осужденных следует направлять на работы к богатым землевладельцам, в хозяйства, расположенные вдали от городов и городских соблазнов (выпивки, падших женщин и азартных игр);

– осужденные не должны получать плату за их труд, достаточно того, чтобы они были сыты, одеты и имели кров;

– отбывшим наказание не следует предоставлять земельные наделы и уж тем более – какие-либо должности.

Выводы подкреплялись соображениями практической пользы: подобная политика позволила бы снизить правительственные расходы на содержание осужденных, увеличить производство шерсти и восстановить пошатнувшийся порядок в колонии. Разумеется, все предложения были приняты.

После ухода Маккуори в отставку кардинально изменилось отношение к осужденным и эмансипистам, была восстановлена штрафная тюрьма на острове Норфолк и созданы штрафные поселения в Порт-Маккуори (ирония судьбы!) и на полуострове Редклифф, но многое из сделанного прогрессивным губернатором сохранилось, точно так же, как сохранилась память о нем в народе. В 2012 году у северного входа в сиднейский Гайд-парк был установлен памятник Лаклану Маккуори, созданный известным скульптором Терренсом Плоурайтом по заказу правительства штата Новый Южный Уэльс.

Акт об усовершенствовании управления 1823 года

Для того чтобы впредь порядок не нарушался (мало ли какой вольнодумец может оказаться на губернаторском посту?), были введены страховочные меры. Согласно принятому в 1823 году «Акту об усовершенствовании управления Новым Южным Уэльсом и Землей ван Димена», при губернаторе был создан Законодательный совет из пяти-семи членов, которые наделялись совещательными функциями и назначались из столпов местного общества. Каждый новый закон колонии передавался на рассмотрение местному Верховному суду, который проверял его соответствие законодательству королевства, а кроме того, британский парламент получил право наложения вето на любой новый закон колонии, причем это право действовало на протяжении трех лет после принятия закона.

Некоторые положения «Акта» были однозначно полезными. Во-первых, он провозгласил полную административную самостоятельность Земли ван Димена, которая получила свое автономное управление, гораздо более чуткое к местным нуждам, нежели сидящий далеко в Сиднее губернатор. Во-вторых, изменился статус обеих колоний, из ссыльнокаторжных поселений они превратились в британские королевские колонии.

В 1825 году контроль усилился: в дополнение к законодательному совету при губернаторе был создан исполнительный совет, члены которого назначались британским правительством. Все свои решения губернатор должен был согласовывать с исполнительным советом, протоколы заседаний которого отсылались в Лондон. Можно сказать, что губернатор стал марионеткой в руках сквоттократии[47].

Глава восьмая

Земельная лихорадка и закон об управлении Южной Австралией 1842 года

Теория систематической колонизации

В 1829 году, вскоре после выхода из Ньюгейтской тюрьмы [48], где он отбывал срок за принуждение несовершеннолетней к браку (интригующее начало, не правда ли?), тридцатитрехлетний британец Эдвард Гиббон Уэйкфилд опубликовал статью «Письмо из Сиднея», в которой изложил концепцию, впоследствии названную теорией систематической колонизации. Надо отдать Уэйкфилду должное: далеко не каждый человек, находящийся в заключении, способен плодотворно обдумывать социальные проблемы (особенно в таком мрачном месте, как Ньюгейтская тюрьма).

Теория Уикфилда позволяла убить одним выстрелом двух зайцев: она стимулировала отток британцев в колонии, разгружая тем самым чрезмерно перенаселенную метрополию, и создавала условия для гармоничного развития колоний (в первую очередь обеспечивала постоянный приток капитала).

Уикфилд рекомендовал отказаться от практики организации ссыльных поселений, поскольку преступники и бродяги, по его мнению, не могли создать полноценную колонию. Ставку нужно было делать на добропорядочных людей, для которых следовало создать привлекательные условия.

Теорию систематической колонизации нельзя назвать совершенной, но то была первая в истории человечества научная концепция развития колоний, которую можно разделить на три составляющие – экономическую, социальную и политическую.

Бенджамин Холл. Портрет Эдварда Гиббона Уэйкфилда. 1826

Экономическая часть теории опиралась на идею «достаточной цены», то есть установления фиксированной правильной цены на землю. Правильная цена сделает землю доступной только состоятельным людям, обладающим достаточными капиталами для создания полноценного хозяйства. Дешевая земля, по мнению Уикфилда, была первопричиной всех проблем в колониях: колонисты нередко брали больше земли, чем могли обработать. Можно сказать и иначе: малоимущие колонисты вкладывали большую часть средств в землю, не оставляя практически ничего для развития хозяйства. В то же время состоятельные колонисты, обладавшие средствами, испытывали недостаток рабочих рук. Этот недостаток не только препятствовал развитию тех, кто уже эмигрировал, но и отпугивал потенциальных инвесторов, которые хотели бы завести дело в колониях, но боялись, что не найдут достаточного количества работников. Капитал приносит прибыль только в том случае, если он бывает умножен посредством наемного труда, это аксиома. «Достаточная» или «правильная» цена на землю позволит создать правильное соотношение между работниками и «капиталистами» или, говоря другими словами, не позволит каждому колонисту стать землевладельцем.

Однако же колония должна развиваться не только за счет притока капитала извне, но и за счет внутренних ресурсов. Заработная плата тоже должна быть «правильной», рассчитанной таким образом, чтобы через несколько лет работы на хозяина (условно – через четыре года) работник мог бы приобрести немного земли и создать на ней свое хозяйство, а вместе с ним – и новые рабочие места, которые заняли бы новые колонисты. Таким образом, модель «правильных величин» превращалась в некое подобие вечного двигателя, обеспечивающего постоянный приток колонистов – как владельцев приличных капиталов, так и небогатых наемных работников.

«Достаточная цена» должна была носить фиксированный, но не неизменный характер. Жизнь не стоит на месте, условия постоянно изменяются, и вчерашняя достаточная цена сегодня может оказаться недостаточной или, наоборот, неподъемной даже для богачей. Уикфилд решил эту проблему в чисто британском духе: парламент должен передать полномочия по совершению всех сделок с землей в руки одной организации, которая станет действовать в интересах колонии.

Социальный состав поселенцев тоже нуждался в строгом контроле. Неимущие бедняки (в том числе и отбывшие свой срок каторжники) не годились для этой высокой миссии, поскольку, по мнению Уик-филда, «нищие не способны поверить в себя и организовать хозяйство». Потенциальный колонист должен был молод, здоров и полон сил. Желательно, чтобы он был женат, поскольку наличие семьи располагает к занятию хозяйством, а отсутствие ее – к разгульной жизни. При наборе колонистов (установке квот) надо помнить о том, что в колонии должны быть пропорционально представлены все слои общества, от крестьян до джентльменов.

Политическая часть теории Уикфилда провозглашала приоритет эффективного местного самоуправления над «колониальными офисами, отделенными огромными расстояниями от управляемых территорий». В этом Уикфилд был абсолютно прав: Колониальный офис [49] или его лондонские аналоги не могли обеспечить эффективного руководства колониями, вследствие большой удаленности от них.

Апробация теории Уикфилда

Теорией Уикфилда заинтересовались парламентарии, входившие в «Общество колонизации», целью которого было содействие развитию имеющихся колоний и созданию новых. Сложилось так, что основным плацдармом для внедрения теории систематической колонизации стала Новая Зеландия, но сначала, в 1836–1841 годах, была проведена «апробация» в Южной Австралии. На словах все складывалось замечательно, но жизнь выявила слабые места теории Уик-филда, которая во многом была утопичной. Несмотря на наличие управляющей компании, с первых же дней колонизации начались проблемы: конфликты, связанные с распределением участков между колонистами, а также различные злоупотребления, обусловленные несовершенством человеческой природы. Вместо строгого порядка «доступных цен» расцвела спекуляция земельными участками, в которой активнее прочих участвовало руководство компании. Цены на землю устанавливались не в соответствии с продуманной политикой, а исходя из личной заинтересованности.

Новозеландская земельная компания, начавшая колонизацию островов в 1839 году, учла ошибки своей южноавстралийской предшественницы и смогла избежать многих злоупотреблений. Колонизацию Новой Зеландии нельзя назвать идеальной, потому что проблем хватало и здесь, но все же компании удалось обеспечить стабильный приток поселенцев и капиталов, избежав при этом многих ошибок, допущенных в свое время в Австралии. При всех недостатках теории систематической колонизации в ней было рациональное зерно. Правда работала она только на первых порах. Когда приток переселенцев резко возрос, контролировать ситуацию стало невозможно, но к тому времени уже был создан определенный фундамент.

Пожалуй, наиболее ценной идеей Уикфилда стало обоснование необходимости самоуправления колоний, которое впервые было озвучено с научной точки зрения – не потому, что «мы так хотим», а потому, что так эффективнее.

С.Т. Гилл. Праздничный ужин «Старые колонисты». 27 марта 1851 года в честь первой продажи городских земель Южной Австралии. 1851

Процесс интенсивного освоения новых земель получил название «земельная лихорадка» не ради красного словца: то, что происходило в Австралии во второй трети XIX века, было именно лихорадкой, нестабильным явлением, в основе которого лежал искусственно подогреваемый спекулятивный интерес. Люди старались заполучить как можно больше земельных угодий, не представляя при этом, как будут на них хозяйничать. Впрочем, для многих вопрос освоения земель не являлся актуальным: важно было купить участок сегодня подешевле, чтобы завтра или послезавтра продать подороже. А те, кто был склонен хозяйничать, занимались разведением овец. Это занятие в относительно благоприятных условиях юго-восточной Австралии не представляло большого труда, важно было только уберечь животных от инфекционных заболеваний, а все остальное происходило как бы само собой. Человек, у которого доставало хватки (или лучше сказать – наглости), чтобы заполучить хорошее пастбище, и денег, чтобы приобрести для начала хотя бы сотню овец, через пять-шесть лет имел шансы быть причисленным к столпам местного общества.

Разумеется, власти пытались контролировать использование коронных земель. В 1826 году вышел закон об отмене пожалования земельных наделов и начале продаж земельных участков, но на протяжении последующих пяти лет (до 1831 года) обе практики сосуществовали вместе с продолжавшимся самозахватом земель, получившим название «сквоттинг».

Попытка установления фиксированных цен на землю, предпринятая в начале тридцатых годов XIX толетия, не смогла обуздать спекуляцию: за десять лет цены выросли в четыре раза, достигнув к 1842 году сравнимой с метрополией стоимости в 1 фунт за акр [50]. Сквоттеры охотно взвинчивали цены продаваемых участков, но при этом встречали в штыки налоги на землю, несмотря на их символический характер: когда акр земли стоил 1 фунт, сотня акров облагалась годовым налогом в 2 шиллинга [51], иначе говоря, налог составлял всего тысячную долю стоимости земельных владений.

Исследование новых земель. Томас Митчелл

Деятельность по исследованию новых земель в первой половине XIX века условно можно разбить на три этапа. Сразу нужно отметить два важных момента. Во-первых, легендарные землепроходцы, память о которых увековечена в Австралии повсеместно, далеко не всегда оказывались первыми белыми людьми, ступившими на эту землю. Нередко их опережали пастухи или, к примеру, беглые каторжники. Во-вторых, за первооткрывателями, прокладывавшими новые пути, следовали те, кто исследовал новые места более детально, подобно тому, как Мэтью Флиндерс шел по стопам Кука, составляя карту австралийского побережья для Адмиралтейства.

Портрет Томаса Митчелла

Наиболее известным из таких «второпроходцев» является майор Томас Ливингстон Митчелл, посвященный в 1839 году в рыцари за составленную им карту Девятнадцати округов, на которые делился Новый Южный Уэльс. Более четверти века Митчелл занимал пост генерального инспектора Уэльса. За это время он совершил четыре крупные экспедиции в восточную часть материка. Отчеты об этих экспедициях сделали Митчелла наиболее известным австралийским исследователем того времени. Они представляют интерес не только для географов, но и для историков, и для антропологов, поскольку содержат ценные наблюдения за аборигенами, с которыми Митчелл умел находить общий язык (к слову, с начальством и коллегами он вел себя иначе и считался крайне трудным в общении человеком).

Мемориал, посвященный Томасу Митчеллу в Нагамби, Виктория

Томас Митчелл вошел в историю Австралии не только как исследователь земель, но и как участник последней австралийской дуэли. В сентябре 1851 года Митчелл вызвал на поединок члена местного парламента Стюарта Александра Дональдсона, будущего первого премьер-министра Нового Южного Уэльса. Поводом для вызова стали замечания Дональдсона по поводу расходов Департамента генерального инспектора, которые он считал чрезмерными. К счастью, последняя дуэль закончилась без жертв, от пули пострадала лишь шляпа Дональдсона. Пистолеты, из которых стрелялись соперники, ныне хранятся в Национальном музее Австралии.

Исследование новых земель. Грегори Блэксленд

Воздав должное Митчеллу, вернемся к исследовательской деятельности первопроходцев, сведения которых уточнял наш энергичный майор.

Мемориал Грегори Блэксленда в Новом Южном Уэльсе

В 1813 году богатый землевладелец-овцевод Грегори Блэксленд, желавший расширить свои владения, получил согласие губернатора Маккуори на экспедицию в Голубые горы [52], за которыми Блэксленд надеялся обнаружить хорошие пастбища. Он увлек своей идеей молодого провост-маршала [53] Уильяма Вэнтворта и лейтенанта Уильяма Лоусона, который тоже занимался разведением овец. 11 мая 1813 года экспедиция отправилась в путь. Вместо того чтобы блуждать в лабиринте долин, путешественники пошли по горным хребтам и спустя двадцать дней достигли холма, который впоследствии назвали горой Блэкс-ленд в честь руководителя экспедиции. «Эта страна, вне всякого сомнения, станет большим приобретением для колонии, и не составит труда проложить к ней хороший путь», – записал в дневнике Лоусон, обозрев раскинувшуюся перед ним равнину, а Блэкс-ленд отметил, что «здесь достаточно травы для того, чтобы удовлетворять потребности колонии в течение тридцати лет».

Как первооткрыватели Блэксленд, Вентворт и Лоусон получили в награду от губернатора Маккуори по тысяче акров [54] земли с правом выбора участка по своему усмотрению. Можно сказать, что удачливая троица прорубила в Голубых горах «окно на запад».

Исследование новых земель. Гамильтон Хьюм и Уильям Ховелл

Вторым этапом стала экспедиция географа Гамильтона Хьюма и отставного капитана королевского флота Уильяма Ховелла, совершенная в 1824 году по поручению губернатора Томаса Брисбена, сменившего на этом посту Лаклана Маккуори. Брисбена интересовали новые пастбища на юге материка. Кроме того, ему хотелось узнать, куда впадают западные реки Нового Южного Уэльса.

Примечательно, что путешественники, выполнявшие государственное поручение, частично снарядили экспедицию за свой счет, купив лошадей с быками и наняв погонщиков. От правительства они получили седла, палатки и тенты, а также оружие и боеприпасы.

12 октября 1824 года Хьюм и Ховелл с шестью спутниками двинулись на юго-запад от озера Джордж [55]. По мере продвижения они открыли реки Маррамбиджи и Муррей, оказавшуюся самой большой рекой Австралии, а также ее притоки Оуэнс и Гоулберн. Хьюм сначала назвал реку Муррей своей фамилией, желая таким образом почтить память отца, тюремного надзирателя, впоследствии ставшего фермером, но это название продержалось недолго, а почему так вышло, будет сказано чуть позже. Также Хьюм с Ховеллом открыли Австралийские Альпы, один из хребтов которых впоследствии был назван в честь Хьюма, перешли через них и 16 декабря 1824 года вышли к заливу, бывшему конечной точкой их путешествия. Отсюда экспедиция вернулась к озеру Джордж тем же путем, что и пришла.

Гамильтон Хьюм

Уильям Ховелл

Экспедиция Хьюма и Ховелла в целом оказалась удачной: участники остались живы и невредимы, был проложен сухопутный маршрут из Нового Южного Уэльса к южному побережью материка, открытые земли оказались пригодными для использования, а открытые реки обещали будущим поселенцам воду. Но была одна деталь… Хьюм и Ховелл считали, что они дошли до залива Западный порт, который, несмотря на свое название, находится к востоку от залива Порт-Филлип. Спустя сорок с лишним лет Ховелл признался в том, что не проводил никаких измерений географической долготы в конечной точке, а воспользовался той, что была указана на эскизной карте, составленной Хьюмом. Между путешественниками изначально не было лада: дойдя до Австралийских Альп, они поспорили по поводу дальнейшего маршрута так сильно, что разделились на две группы, правда, вскоре Ховелл присоединился к Хьюму. Впоследствии в отчетах и мемуарах оба оспаривали лидерство в экспедиции.

Оба путешественника, согласно традиции, получили от губернатора Брисбена земельные наделы в тысячу акров – и оба позже были оштрафованы за ошибку в отчетах, вызванную путаницей с долготой. Приняв Порт-Филлип за Западный порт, они описали его как пригодный для колонизации, а военная экспедиция, отправленная к реальному Западному порту в конце 1826 года, выявила, что залив мелкий и во время отлива вода отступает далеко от береговой линии. А деньги на экспедицию были потрачены большие: снарядили 3 брига, на которых разместилась группа каторжников и 2 отряда солдат. Ховелл тоже принимал участие в этой экспедиции, а Хьюм участвовал в первой из двух экспедиций майора Чарльза Стерта, ставших третьим этапом исследования новых земель в первой половине XIX века.

Исследование новых земель. Чарльз Стерт

Губернатор Нового Южного Уэльса Ральф Дарлинг, бывший высокого мнения о Чарльзе Стерте, в ноябре 1828 года одобрил его план исследования долины реки Маккуори[56]. Спустившись вниз по течению Маккуори, Стерт и Хьюм, выступавший в роли его первого помощника, обнаружили, что эта река впадает в неизвестную большую реку, которую они назвали в честь Ральфа Дарлинга. Также ими была открыта река Боган, которая вместе со своей «младшей сестрой» Литтл-Боган образует начало реки Дарлинг. Во время второй экспедиции (конец 1829-начало 1830 года) была повторно открыта река Хьюм, которую Стерт принял за ранее неизвестную и назвал в честь министра по делам войны и колоний Джорджа Муррея. Второе название реки прижилось, а первое забылось. Дойдя до места впадения реки Дарлинг в реку Муррей, Стерт доказал, что в Муррей в конечном итоге впадают все реки, текущие на запад. Затем он дошел до впадения Муррея в Большой Австралийский залив. Помимо исследования речной системы, экспедиции Стерта опровергли гипотезу о существовании некоего внутреннего моря, в которое якобы впадали реки Нового Южного Уэльса.

Маршруты путешествий Стерта в 1828–1830 годах

Исследование новых земель. Павел Стшелецкий

В первой половине XIX века состоялась еще одна экспедиция, важная с географической точки зрения, но не стершая большого белого пятна с карты материка.

Павел Эдмунд Стшелецкий

В 1839 году польский граф Павел Стшелецкий, занимавшийся геологическими изысканиями, исследовал Австралийские Альпы и стал первым европейцем, покорившим их самую высокую вершину, которую назвал в честь польского национального героя Тадеуша Костюшко [57]. С горой Костюшко произошла интересная история. Впоследствии было установлено, что соседняя гора Таунсенд на двадцать метров выше, однако в знак уважения к Стшелецкому земельный департамент Нового Южного Уэльса решил поменять названия двух гор местами, чтобы самая высокая вершина носила имя Костюшко, как того хотел Стшелецкий.

Говорят, что Стшелецкий первым, еще в 1839 году, нашел золото в Новом Южном Уэльсе, близ поселений Хартли Вейл и Батхерст, но по просьбе губернатора Джорджа Джиппса сохранил свое открытие в тайне. Джиппс считал, что волнения среди каторжан и прочие неприятные последствия золотой лихорадки перевешивают прибыль от найденного золота. Рассказывают, что когда другой геолог, преподобный Уильям Бренуайт Кларк, показал Джиппсу небольшие самородки, найденные им в 1844 году в Голубых горах, то услышал в ответ: «Спрячьте это, мистер Кларк, или нам всем перережут глотки!»

Основание Южной Австралии

Парламентский Закон об основании Южной Австралии, принятый в 1834 году [58], а также письма-патенты [59] от 19 февраля 1836 года учредили провинцию Южная Австралия, выделенную из Нового Южного Уэльса. Важной особенностью писем-патентов было то, что, в отличие от Закона 1834 года, они признавали право коренных народов Южной Австралии на проживание в родных местах: «Ничто из того, что содержится в наших письмах-патентах, не затрагивает и не может быть истолковано как затрагивающее права любых коренных уроженцев указанной провинции на фактическое занятие или пользование ими лично, или их потомками любыми землями, которые в настоящее время фактически заняты или которыми пользуются такие уроженцы». Правда, белые колонисты еще долго продолжали рассматривать земли, заселенные аборигенами, как «пустые» или «свободные».

Одновременно с учреждением провинции была учреждена базирующаяся в Лондоне Комиссия по колонизации Южной Австралии, взявшая на вооружение идеи Уикфилда. Ее представители, называемые «комиссарами по колонизации», должны были контролировать продажу и аренду южноавстралийских земель. Немного раньше, в 1831 году, сторонниками теории систематической колонизации была создана Южно-Австралийская земельная компания, акционерами которой стали новые колонисты. Комиссия и Компания с энтузиазмом взялись за колонизацию Южной Австралии…

Надежд на «прогрессивное научное управление» коронной колонией возлагалось много, но уже в 1841 году стало ясно, что этот замечательный план потерпел крах: порядка в землепользовании навести так и не удалось, Южно-Австралийская земельная компания фактически обанкротилась, а Комиссия по колонизации продемонстрировала полную несостоятельность.

Австралийская патриотическая ассоциация

Настало время задуматься о внедрении самоуправления, если не полного, то хотя бы частичного, тем более что и политические предпосылки к этому имелись. В 1835 году группа влиятельных граждан Нового Южного Уэльса, в числе лидеров которой был и Уильям Вентворт, к тому времени ставший издателем влиятельной газеты The Australian, основала Австралийскую патриотическую ассоциацию – первую австралийскую политическую партию, которая позиционировала себя в качестве защитницы прав небогатых граждан и эмансипистов (кстати говоря, мать Вентворта была из осужденных). Но в целом Австралийская патриотическая ассоциация выражала чаяния всех слоев местного населения, потому что практически все австралийцы хотели освободиться от диктата метрополии и склонялись к тому, чтобы сделать это мирным путем, а не силой оружия, как в Северной Америке.

Закон об управлении Южной Австралией 1842 года

Идя навстречу австралийской общественности, британское правительство, которому спокойствие в колонии было дороже полномочий, приняло в 1842 году новый закон об управлении Южной Австралией, ставший чем-то вроде первой австралийской конституции (до принятия «настоящей» конституции оставалось более полувека). Если раньше все семь членов Законодательного совета при губернаторе назначались британским правительством, то теперь такие «назначенцы» составляли только треть Совета – 12 человек из 36. 24 члена Совета, превратившегося в первый колониальный парламент, выбирались сроком на 5 лет.

И пускай высокий имущественный ценз отсекал от участия в выборах около 95 % взрослого мужского населения Нового Южного Уэльса, это все равно была великая победа, внушавшая надежды на то, что в недалеком будущем колония станет полностью самоуправляемой.

Помимо Законодательного совета, были созданы выборные органы самоуправления на местах, в 29 графствах, на которые в то время делилась Южная Австралия. Выборы в местные советы проходили раз в 3 года, что не давало советникам возможности расслабиться и манкировать своими обязанностями.

Очередной закон об управлении австралийскими колониями был принят британским парламентом в 1850 году в ответ на обращение жителей Порт-Филлипа и региона Мортон-Бей [60], которые хотели платить налоги в местный бюджет, а не в казну Нового Южного Уэльса, а также были недовольны степенью своей представленности в Законодательном совете Уэльса. Согласно этому закону, 1 июля 1851 года округ Порт-Филлип стал отдельной колонией Британской империи и был назван Викторией в честь правившей тогда королевы. Новая колония получила свой парламент (Законодательный совет) и свою Конституцию.

Установилась следующая иерархия губернаторов: глава Нового Южного Уэльса остался в статусе генерал-губернатора, а губернаторы Южной Австралии, Виктории и Земли ван Димена, получившей самостоятельность в декабре 1825 года, считались вице-губернаторами, но при этом обладали правом прямой связи с метрополией.

Таким образом, в середине XIX века австралийские колонисты полностью сравнялись в правах с жителями метрополии. Местное управление стало сугубо гражданским, и невозможно было вообразить, чтобы офицер, стоявший во главе отряда солдат, мог бы самочинно арестовать губернатора и присвоить его полномочия. А между прочим, со времени Ромового бунта не прошло и полувека.

Хронология изменения территориального устройства Австралии в XIX веке

В заключение главы хочется привести краткую справку по изменению территориального устройства Австралии в XIX веке, чтобы читатели не запутались.

В декабре 1825 года из состава колонии Новый Южный Уэльс выделилась колония Земля ван Димена, ныне известная как Тасмания.

В 1829 году британцы основали на западном побережье у места впадения реки Суон-Ривер в Индийский океан поселение Суон-Ривер, впоследствии получившее название Перт. Сама же колония сначала называлась Суон-Ривер, а в 1832 году сменила название на Западную Австралию. Ее основатель и первый администратор капитан Джеймс Стирлинг имел чин вице-губернатора и подчинялся властям Нового Южного Уэльса лишь номинально. Изначально Западная Австралия была свободным поселением, но нужда в рабочих руках привела к массовому направлению сюда каторжников. Медленные темпы экономического развития и наличие большого количества осужденных стали препятствием к внедрению местного самоуправления. Первые выборы в Законодательный совет состоялись здесь лишь в 1870 году, а независимость от Великобритании в традиционной формулировке «в вопросах, отличных от внешней политики, обороны и туземных дел» Западная Австралия получила в 1890 году.

Субъекты Австралийского Союза по состоянию на 1 января 1901 года

Современное территориальное деление Австралии

В 1836 году, как уже говорилось выше, из колонии Новый Южный Уэльс была выделена колония Южная Австралия. В 1840 году в составе Нового Южного Уэльса была образована колония Новая Зеландия, годом позже выделенная в отдельную колонию. В 1851 году из Нового Южного Уэльса была выделена колония Виктория, а в 1859 году – колония Квинсленд, единственная в истории Австралии, начавшая свою жизнь с действующим парламентом, а не в качестве коронной колонии.

Письмами-патентами 1846 года из Нового Южного Уэльса была выделена коронная колония Северная Австралия, которой предстояло стать новым местом каторжного поселения, после того как отправка каторжников в «старые колонии» была прекращена. Однако уже в декабре того же года это решение было отозвано королевой Викторией, и Северная Австралия вернулась обратно в Уэльс. В 1863 году часть Нового Южного Уэльса, лежащая к северу от Южной Австралии (по сути – часть Северной Австралии, за исключением территорий, отошедших к Квинсленду), была передана Южной Австралии.

Западная Австралия получила право самоуправления в 1890 году. По этому поводу можно сказать только одно: лучше поздно, чем никогда.

Глава девятая

Золотая лихорадка и Эврикское восстание

Предыстория

Первая в мире золотая лихорадка вспыхнула в 1848 году в североамериканских штатах Калифорния, Невада, Колорадо и Южная Дакота. Эта лихорадка хорошо известна по рассказам американского писателя Брета Гарта. Пик наплыва старателей пришелся на 1849 год, поэтому их стали называть «сорокадевятниками». Согласно статистике, которая, впрочем, была не очень-то достоверной, удача улыбалась только одному старателю из двадцати, и лишь малой части счастливчиков удавалось покинуть прииски с нажитыми капиталами. Но не так важен результат, как перспектива в одночасье разбогатеть.

Эдвард Ропер. Золотоискатели. 1854

Первым найденным в Австралии золотом стали несколько некрупных самородков, которые в 1814 году обнаружили каторжники, прокладывавшие дорогу к Батерсту, расположенному на южном берегу реки Маккуори к западу от Голубых гор. Повезло и повезло, никаких выводов из этой находки сделано не было. В 1823 году множественные самородки были найдены недалеко от Батерста в реке Фиш-Ривер, главном истоке реки Маккуори. Находку сделал государственный чиновник, поэтому ее без труда удалось скрыть. В 1825 году за кражу золота осудили человека, утверждавшего, что он нашел самородки у дороги, но в столь явную ложь никто не поверил. А дальше находки участились, причем золото находили не только в «старой колонии», но и в других местах (вспомним хотя бы Павла Стшелецкого), однако разработка месторождений не проводилась. Власти понимали, что каторжники и золото представляют собой весьма опасное сочетание, а также опасались хозяйственного кризиса: кто будет работать, если все устремятся на поиски золота?

Открытие Эдварда Харгрейвза

Житель Сиднея Эдвард Харгрейвз был одним из неудачливых «сорокадевятников», в конце 1850 года он вернулся из Калифорнии с пустыми карманами. Харгрейвз совершенно не разбирался в геологии, однако в наблюдательности ему нельзя было отказать. Он отметил сходство местного ландшафта с калифорнийским и решил, что в Голубых горах можно найти золото. Догадка была абсолютно верной: реки, стекавшие с гор, замедлялись в более пологих местах и оставляли здесь тяжелый груз, в том числе и крупицы металла. Подобные поверхностные залежи золота легко доступны, поскольку для разработки не нужно строить шахты – достаточно наполнять лоток при помощи кайла и лопаты, а затем промывать породу через сито прямо на месте, в реке.

Томас Тирвитт Балькомб. Эдвард Харгрейвз в 1851 году. XIX век

Когда Эдвард поделился с приятелями своими соображениями, те подняли его на смех, решив, что парень тронулся умом и теперь ему повсюду мерещится золото. Неудивительно, ведь факты, указывающие на наличие золотых месторождений в Австралии, тщательно скрывались от общественности. Неудача с подбором компаньонов не изменила планов Эдварда Харгрейвза. Он нанял проводника из местных жителей и пошел через Голубые горы к Батерсту, совершая по пути пробные промывки породы. 12 февраля 1851 года Харгрейвз нашел несколько крупинок золота. «Запомни, этот день, – сказал он проводнику, – ведь он станет знаменательным в истории Нового Южного Уэльса! Меня сделают баронетом, тебе пожалуют дворянство, а чучело моей старой лошади отправят в Британский музей, где оно будет выставлено в стеклянной витрине».

Золотая лихорадка

Золотоносный участок Харгрейвз назвал Офиром – в честь легендарной библейской страны, богатой золотом и драгоценными камнями. Харгрейвз мог бы сохранить свою находку в тайне, тем более что место было уединенным, но тогда бы он не получил желаемого титула (кстати говоря, он так его и не получил) и славы первооткрывателя золота на континенте. Найденные самородки были доставлены в Сидней, где о них сразу же узнали газетчики. 15 мая 1851 года газета Sydney Morning Herald сообщила своим читателям о том, что в Новом Южном Уэльсе, неподалеку от Батерста, есть свой Офир.

Сиднейцы сразу же устремились на поиски золота. Лихорадка охватила всех, в том числе и государственных служащих, которые прежде дорожили своими местами, и торговцев, закрывавших свои лавки, и матросов, и даже солдат, которые начали массово дезертировать. Жизнь в Сиднее остановилась, цены на долго хранящиеся продукты, а также кирки, лопаты и сита резко возросли, у всех на уме было одно лишь золото. Если бы каким-нибудь врагам вздумалось в те дни захватить Сидней, то они смогли бы сделать это без единого выстрела, потому что в городе остались только женщины, калеки и небольшое количество благоразумных людей во главе с генерал-губернатором Чарльзом Огастесом Фицроем. Американская Калифорния находилась очень далеко от Нью-Йорка и прочих крупных американских городов того времени, а до Батерста от Сиднея можно было добраться в считаные дни. Очень трудно противиться соблазну, который находится на расстоянии вытянутой руки.

Распространяясь быстрее чумы, которой в Сиднее до 1900 года не знали, золотая лихорадка очень скоро охватила все австралийские колонии. Окрестности Батерста оказались не самым золотоносным местом. Сначала Офир переместился в Балларат, лежащий в предгорьях Большого Водораздельного хребта близ южного побережья, а затем – к ручью Бендиго-Крик, расположенному в сотне километров к северо-востоку от Балларата.

Эскиз-карта пастуха Уильяма Сэндбаха, изображающая рождение золотоносного месторождения Бендиго

В наше время диггерами принято называть людей, занимающихся исследованием различных подземных объектов. Во время Первой мировой войны так называли солдат из Австралии и Новой Зеландии. Но корни этого термина уходят в 1851 год – так в Австралии стали называть золотоискателей.

Надо сказать, что администрация колоний очень быстро «оседлала» процесс золотодобычи: уже осенью 1851 года были введены официальные лицензии на добычу золота и на его скупку на приисках (скупщики были главными выгодоприобретателями). Доходы от этих лицензий позволили компенсировать урон, вызванный тотальной нехваткой рабочих рук. У всего, как известно, есть изнанка, в данном случае позитивная: старатели стекались в Австралию со всего мира, а не найдя счастья на приисках, искали другую работу. Мощный приток рабочей силы после непродолжительного временного оттока способствовал развитию экономики.

«Открытие викторианских золотых приисков превратило отдаленную страну в страну с мировой известностью, что с беспрецедентной быстротой привлекло необычайно многочисленное население, – писала в 1854 году Sydney Morning Herald. – Это выраженно увеличило стоимость собственности, сделало эту страну самой богатой в мире; менее чем за три года колония сделала работу века и стала известной в самых отдаленных регионах планеты».

Также развитию экономики способствовало быстрое накопление стартовых капиталов удачливыми старателями и еще более удачливыми торговцами золотом. Требовалось пережить «лихие годы» с минимальными потерями, а дальше все вошло в привычную колею. В пятидесятых годах XIX века в Австралии было добыто более 25 миллионов унций [61] золота, что составляло примерно 40 % от общемировой добычи того времени. А в конце века в Западной Австралии были открыты богатейшие месторождения, увеличившие добычу золота на континенте в 4 раза! Однако основой австралийской экономики продолжало оставаться сельское хозяйство, в первую очередь овцеводство.

Золотая лихорадка изменила отношение властей к добыче золота. Если прежде найденные самородки скрывались, то в 1872 году правительство Западной Австралии, где на тот момент добыча золота не производилась, предложило вознаграждение в размере 5 000 фунтов (!) [62] за открытие первого ценного в плане добычи месторождения золота в колонии.

К 1860 году золотая лихорадка в Новом Южном Уэльсе и Виктории пошла на спад. Собственно, этот процесс начался уже в 1854 году, когда многим стало ясно, что на деле не все так замечательно, как представляется в воображении. В восьмидесятых годах XIX века лихорадка вспыхнула в Западной Австралии, где начали открывать одно месторождение за другим, однако западный ажиотаж не принял таких масштабов, как восточный: жизнь в колонии на какое-то время в известной степени осложнилась, но не была полностью парализована. Если же собрать вместе все вспышки ажиотажа вокруг золотодобычи, то можно сказать, что золотая лихорадка в Австралии растянулась на полвека.

Эврикское восстание: предпосылки и последствия

В ноябре 1854 года в Балларате вспыхнуло восстание золотоискателей, недовольных введением лицензий на добычу золота, а если точнее – размером выплат, которые приходилось вносить в казну. Покупая лицензию, старатель не был уверен в том, что ему посчастливится найти золото. Старатели были готовы отчислять в казну определенный процент от добычи (умеренный процент), но не хотели тратиться на приобретение лицензий.

Недовольство копилось с 1851 года и было вызвано не только грабительской политикой властей, но и условиями жизни старателей, которые не имели ни элементарных удобств, ни полицейской защиты, ни нормальных дорог… Отдельное возмущение вызывала правительственная политика ограничения продажи спиртных напитков, введенная в ряде диггерских поселений. Торговать спиртным могли только немногие лицензированные заведения, цены в которых, как и следовало ожидать, были сильно завышенными. Как это часто случается, недовольство быстро перешагнуло «узкопрофильные» рамки: старатели начали требовать введения всеобщего избирательного права, отмены имущественного ценза для кандидатов в члены парламента и ряда других прогрессивных реформ.

Карта сражения при Эврикском восстании

Вице-губернатор Чарльз Ла Троб не смог найти общего языка с недовольными, да и вообще, если говорить начистоту, не очень-то к этому стремился. 6 июня 1853 года в поселке Бендиго была образована Ассоциация по борьбе с лицензиями на золотодобычу, которая 26 июля того же года представила вице-губернатору петицию, подписанную более чем 20 000 диггеров. В петиции говорилось, что вместо 30 шиллингов в месяц (что равнялось недельной заработной плате на приисках) старатели согласны платить только 10, а если их требование будет отклонено, то не станут платить ничего. Этот протест получил название «Восстание красных лент», поскольку протестующие старатели носили на своих шляпах красные ленты.

В конце августа была предпринята попытка силового разгона очередного старательского митинга, но она не увенчалась успехом: диггеры оказали сопротивление. Тогда Ла Троб пошел на хитрость – заявил, что готов заменить лицензионную систему более мягкими сборами, и передал вопрос на рассмотрение Законодательному совету колонии Виктория, в котором была разыграна настоящая комедия. Совет решил оставить лицензионные сборы в силе и, кроме того, усилил наказание за уклонение от получения лицензии. Минимальный штраф за это теперь составлял пять фунтов, а «уклонисты», попавшиеся повторно, могли быть приговорены к тюремному заключению. Заодно участились лицензионные проверки, которые отныне могли проводиться без предварительных уведомлений. Дошло до того, что проверки стали проводиться в режиме нон-стоп, чуть ли не ежедневно, причем проверяющие могли являться по нескольку раз в день, отвлекая тем самым старателей от работы. К самим проверяющим тоже было много претензий. Их набирали из отъявленных бандитов и не платили им никакого жалованья, кроме отчислений от тех денег, которые они выбивали из старателей. Нужно ли объяснять, что подобный подход порождал многочисленные злоупотребления? Ради увеличения своих доходов проверяющие «выжимали старателей досуха», тем более что никакого контроля за их действиями не было.

Союзники вице-губернатора составляли большинство в Совете, так что шитая белыми нитками уловка вызвала новый всплеск возмущения среди старателей, однако простые люди не могли тягаться с парламентом и не знали, где еще им искать защиты своих попранных прав. На какое-то время проблема «зависла в воздухе». Но, как известно, надолго в воздухе ничего не зависает.

В октябре 1854 года в Балларате у отеля «Эврика» был убит старатель Джеймс Скоби. Его товарищи, недовольные предвзятостью следствия, вступили в конфликт с полицией. Стычка закончилась тем, что отель сгорел.

11 ноября на митинге старателей была создана Балларатская лига реформ, которая вновь выдвинула требования правительству, заявив при этом о намерении «идти до конца в защите своих прав».

Вместо того чтобы начать диалог, власти стягивали к Балларату войска. «Я не терял времени, отдавая такие распоряжения, которые, по моему мнению, позволили бы властям поддерживать целостность закона, – докладывал 18 ноября в Лондон сэр Чарльз Хотэм, сменивший Ла Троба на посту вице-губернатора. – В течение четырех дней 450 военных и полицейских чинов были собраны на месте под командованием офицера, которому я доверял и которому было поручено обеспечивать порядок и спокойствие, поддерживать гражданскую власть и применять силу, если это потребуется по закону, независимо от могущих возникнуть последствий». 28 ноября правительственные силы получили подкрепление в виде Двенадцатого пехотного полка. 30 ноября старатели, возглавляемые ирландцем Питером Лэйлором, возвели укрепления на том месте, где прежде находилась сгоревшая «Эврика». Название отеля сначала перешло к форту, а затем и ко всему протесту в целом, вошедшему в анналы как Эврикское восстание.

3 декабря правительственные силы захватили форт «Эврика», затратив на это около четверти часа. Несмотря на то что сопротивление старателей было быстро подавлено, оно вызвало огромный общественный резонанс. Можно сказать, что в глобальном смысле победу одержали восставшие, а не правительство. В процессе разгрома форта «Эврика» было задержано около 120 человек, 13 из которых были отданы под суд как зачинщики беспорядков. Все они были оправданы, а предводитель восставших Питер Лэйлор в ноябре 1855 года был избран в Законодательный совет штата Виктория в качестве представителя округа Балларат.

«Есть две вещи, связанные с последней вспышкой (“Эврика”), о которых я глубоко сожалею, – заявил Лэйлор своим избирателям. – Во-первых, нас вообще не должны были вынуждать брать в руки оружие, а во-вторых, когда мы все же были вынуждены выступить в защиту наших прав, мы не смогли (из-за нехватки оружия, боеприпасов и сил) нанести по нашим противникам такой удар, которого они столь явно заслуживали». Короче говоря, участники восстания не чувствовали себя виноватыми. Виновато было правительство колонии, толкнувшее старателей на крайние меры, и правительство признало свою вину, отменив в 1855 году лицензионные выплаты на добычу золота. Свою долю казна получала, без этого никак, но новые выплаты были гораздо скромнее прежних и производились «постфактум», то есть от количества добытого.

Чарльз Дудье. Присяга на верность Южному Кресту (флаг Эврики) в Бейкери-Хилл 1 декабря 1854 года. XIX век

По осени можно видеть, как группы мужчин в старинных одеждах маршируют по улицам Балларата под бело-синим флагом (белый крест и звезды на синем фоне). Дойдя до Соверен Хилл – музея под открытым небом, представляющего собой воссозданное старательское поселение, они останавливаются, салютуют своему флагу и произносят клятву, которую давали их предки: «Клянемся Южным Крестом честно стоять друг за друга и сражаться в защиту наших прав и свобод!».

Эврикское восстание, ставшее одним из ключевых моментов австралийской истории, показало, что с общественным мнением следует считаться, и послужило толчком для дальнейшего развития либерализма в «каторжной стране». Однако верховный суверенитет по-прежнему оставался за метрополией, избирательное право получали только мужчины, обладавшие имуществом стоимостью не менее ста фунтов или же аналогичным годовым доходом, а часть парламентариев назначалась губернаторами, причем на пожизненный срок. Короче говоря, для превращения Австралии в демократическую страну оставалось сделать довольно много. Но, как говорят китайцы, «дорога в десять тысяч ли[63] начинается с первого шага».

Глава десятая

Австралийские экологические трагедии

Томас Остин и его кролики

Одна из главных австралийских трагедий началась с совершенно невинного желания одного человека поспособствовать увеличению поголовья дичи…

Первых кроликов доставили на австралийский материк корабли Первого флота. В то время никаких проблем с ними не было. Кроликов выращивали в огороженных вольерах, кролиководство постепенно набирало обороты как выгодное и не особо хлопотное занятие. Первый тревожный звонок прозвучал в конце двадцатых годов XIX века на Земле ван Димена, где кролики невероятно расплодились, но пока еще люди не видели в этом ничего плохого, а всего лишь отмечали такой факт.

В 1831 году на Землю ван Димена из метрополии прибыло семейство Остинов, прежде проживавшее в Сомерсете [64]. В этом холмистом краю традиционно охотились на мелкую дичь. Шестнадцатилетний Томас Остин успел на родине пристраститься к охоте: мальчиков в то время приобщали к этому занятию начиная с двенадцати лет. В 1837 году Томас и его брат Джеймс переехали в округ Порт-Филлип, «на свободные земли», и продолжили там заниматься семейным делом – разведением овец. О том, насколько хорошо шли дела Томаса, можно судить хотя бы по размеру его поместья, раскинувшемуся на 29 000 акров [65].

В качестве члена местного Общества акклиматизации[66] Томас Остин завозил на новую родину животных из Англии, на которых можно охотиться, – зайцев, куропаток, дроздов. Однажды ему пришла в голову мысль о том, что неплохо было бы привезти в Австралию диких кроликов. Эти животные с охотничьей точки зрения были привлекательны тем, что не избегали соседства с человеком, – удобно же иметь дичь под боком.

Томас Остин

В октябре 1859 года Остин выпустил 24 диких кролика в своих угодьях. Есть мнение, что некоторые из этих кроликов были не дикими, а домашними. Согласно законам генетики, потомство, полученное в результате скрещивания дальних родственников, оказывается более качественным, чем при близкородственном скрещивании. В данном случае потомство оказалось суперстойким и размножающимся быстрее своих собратьев, которые вообще славятся скоростью размножения.

Хотя, скорее всего, причиной молниеносного размножения длинноухих переселенцев стали благоприятные природные условия и отсутствие естественных врагов-хищников. Климат имеет огромное значение для жизнедеятельности кроликов: чем суровее зимы, тем меньше их обитает в данной местности. Ну, а там, где зимы мягкие и бесснежные, кроликам полное раздолье. Кроме того, в Австралии не было ни лис, ни волков, ни рысей, ни большого количества крупных пернатых хищников, которые питаются кроликами. Опасность для них представляли только собаки динго, но этих врагов было слишком мало, чтобы держать численность кроличьей популяции под контролем. Кролики размножаются не в арифметической, а в геометрической прогрессии: 1 крольчиха дает в год от 20 до 40 потомков, которые становятся половозрелыми в четырехмесячном возрасте. Вот еще немного статистики: 10 кроликов требуют столько же корма, сколько 1 овца, но от овцы можно получить в три раза больше мяса и много качественной шерсти (это к тому, почему австралийцы не переключились с овцеводства на кролиководство).

В 1867 году поместье Остина посетил герцог Эдинбургский [67]. Разумеется, в число развлечений высокого гостя была включена охота. Меньше чем за четыре часа его светлость настрелял 416 (!) кроликов и прекратил охоту, сославшись на то, что указательный палец онемел от постоянного нажатия на спусковой крючок. С момента выпуска 24 кроликов прошло всего 8 лет. Поначалу за охоту на кроликов без разрешения владельца земли полагался штраф в 10 фунтов, совсем как в старой доброй Англии. Но очень скоро землевладельцы начнут предлагать премии за истребление кроликов…

Кролики хуже драконов

Жители старой доброй (и довольно холодной) Англии не могли представить, насколько опасными могут оказаться эти милые пушистые зверьки. Прожорливость кроликов соответствует их плодовитости: растения кролики поедают с корнями, что приводит к эрозии почвы, а с молодых деревьев обгладывают кору, отчего деревья гибнут. В полупустынных и степных областях Австралии почвенный покров весьма тонок и легко подвержен эрозии. Мало того что кролики оставляют без пищи травоядных животных – они еще и способствуют расширению пустынь.

Трудно представить лучшее место обитания для кроликов, чем Австралия, и трудно представить для Австралии худших переселенцев, чем кролики. Если во влажном английском климате съеденная кроликами трава быстро вырастает заново, то в Австралии начинается эрозия «опустевших» почв, да и кроликов в Англии было на несколько порядков меньше. Кролики стали первой (и, к сожалению, не единственной) австралийской экологической трагедией. Когда австралийцы говорят, что «кролики хуже драконов», они не сильно преувеличивают.

К 1870 году кролики расплодились настолько, что фермеры оказались не в состоянии противостоять их нашествиям на свои поля и пастбища. Массовый отстрел не мог решить проблему. Кролики не просто осложняли жизнь фермерам – они разоряли их, превращая плодородные земли в бесплодные. В 1887 году дошло до того, что правительство Нового Южного Уэльса предложило огромную по тем временам премию в 25 000 фунтов «за любой действенный метод эффективного истребления кроликов, ранее неизвестный в колонии». Кстати говоря, в том году кролики добрались до Квинсленда. От южного побережья! За каких-то 27 лет! Средняя скорость распространения «серого покрывала» (так австралийцы называли нашествие кроликов) составляла 100 километров в год.

Куча кроличьих шкурок. Новый Южный Уэльс

Отец микробиологии Луи Пастер предложил заразить кроликов бактериями Pasteurella multocida, возбудителями куриной холеры, но из этой затеи ничего не вышло. Большие надежды возлагались на фторацетат натрия, который вкусом был схож с хлоридом натрия – знакомой всем поваренной солью, столь любимой животными. Но кролики размножались гораздо быстрее, чем их травили… К 1907 году в Западной Австралии для защиты от нашествия кроликов возвели забор – три линии общей протяженностью более 3 000 километров. Остряки сразу же прозвали этот забор, сохранившийся до наших дней, Великой Австралийской стеной. Забор защищает не только от нашествий кроликов, но и от собак динго, а также других нежелательных «гостей». Для того чтобы своевременно засыпать подкопы под забор, было введено патрулирование. Первые патрульные восседали на верблюдах, что смотрелось весьма экзотично. Впоследствии патрульных пересадили на автомобили.

Забор не обеспечил Западной Австралии абсолютной защиты от ушастых прыгунов, тем более что проникли они туда еще до возведения забора. Но в известной мере он создал препятствие для миграции животных, поэтому можно считать, что забор себя оправдал.

Надо отметить, что от диких кроликов, помимо вреда, была и определенная польза: они массово употреблялись в пищу и сильно выручали австралийцев в депрессивные, засушливые или военные годы. Как говорится, «у каждого облака есть серебряная подкладка» [68]. Охота на кроликов не составляет труда: эти животные буквально кидаются охотникам под ноги и легко попадаются в силки. Далеко не всем по вкусу кроличье мясо, но когда нет выбора, его можно считать превосходным – кролик на столе лучше, чем ничего.

Более-менее выправить ситуацию с кроликами удалось лишь в 1950 году посредством заражения кроликов вирусом миксоматоза (Myxomatosis cuniculorum), который вызывает гибель 70 % зараженных животных. Но полностью решить проблему не удалось. Вирус помог сократить поголовье диких австралийских кроликов в 6 раз – с 600 миллионов до 100, но оставшиеся 100 миллионов приобрели к нему устойчивость, а к началу девяностых годов XX века поголовье диких австралийских кроликов возросло втрое. В наше время для борьбы с кроликами используется вирус, вызывающий у них смертельную геморрагическую болезнь (массивные внутренние кровотечения), но не факт, что он поможет избавить Австралию от диких кроликов, потому что и к нему может вырабатываться устойчивость. Так и хочется изобрести машину времени, отправиться в начало 1859 года и внушить Томасу Остину, что в Австралию не следует завозить кроликов… Si jeunesse savait, si vieillesse pouvait[69], как говорят французы.

Слова «Да чтобы меня кролики затоптали!» стали одной из наиболее распространенных австралийских клятв, опередивших по частоте употребления такие аналоги, как «Разрази меня гром!» и «Провалиться мне в пекло!». А говоря «быстрее, чем кролики», австралийцы имеют в виду не скорость передвижения этих проворных прыгунов, а скорость их размножения.

Ситуация с австралийскими кроликами стала хорошим уроком, показывающим опасность необдуманных вмешательств в живую природу. К сожалению, этот урок был усвоен не сразу: в ХХ веке история повторилась с верблюдами и тростниковыми жабами.

Верблюды не лучше кроликов

История сохранила имя первого австралийского верблюда – его звали Гарри. Владельцем Гарри был англичанин Джон Эйнсворт Хоррокс, один из первых европейских поселенцев в долине Клэр [70] и основатель городка Пенвортам. В середине 1846 года Хоррокс отправился исследовать крайний северо-запад Южной Австралии, где он надеялся найти хорошие пастбища. Незадолго до этой экспедиции Хоррокс приобрел верблюда, привезенного в Австралию с Канарских островов (туда их в свое время завезли испанцы). Первая партия верблюдов, отправленная в Австралию, состояла из шести животных, но благополучно пережить длительное морское путешествие удалось только одному самцу.

Во время экспедиции выяснилось, что у Гарри скверный характер: он кусал других животных, а также людей. Правда, в качестве переносчика грузов верблюд полностью себя оправдывал, так что с его характером пришлось мириться. Однажды Хоррокс, сидя на Гарри, перезаряжал ружье, желая подстрелить птицу, которой не было в его натуралистической коллекции. Спусковой крючок зацепился за снаряжение, верблюд в этот момент дернулся – и произошел выстрел, лишивший Хоррокса двух пальцев на правой руке и нескольких зубов. Само по себе ранение было не смертельным, но в раны попала грязь, и в итоге Хоррокс умер от сепсиса. Незадолго до кончины он приказал пристрелить Гарри – не из мести, ведь вина за случившееся полностью лежала на нем самом, а потому что никто, кроме хозяина, не мог справиться с «вредным» верблюдом.

Эта история получила широкую огласку и подпортила репутацию верблюдов, так что некоторое время их в Австралию не завозили. Но в 1860 году 24 верблюда вместе с тремя погонщиками были привезены из Индии для экспедиции Роберта Бёрка, который собирался пройти от Мельбурна на юге до залива Карпентария на севере с целью исследования внутренних областей Австралии. На обратном пути Бёрк и двое других членов экспедиции умерли от голода, однако репутация верблюдов была восстановлена, потому что животные вели себя смирно (не исключено, что несчастный Хоррокс просто не умел обращаться с верблюдами – да и где ему было научиться?).

Старатель верхом на верблюде. 1895

С 1870 по 1900 год в Австралию было завезено более 15 000 верблюдов (а заодно и около 3 000 погонщиков). Некоторые животные сбегали и дичали, но тогда это не было проблемой. Проблемы начались тогда, когда верблюдов начали вытеснять автомобили. «Безработные» верблюды становились обузой, причем весьма дорогостоящей, поскольку взрослый верблюд съедает в сутки от 20 до 25 килограммов кормов. Забивать их на мясо не имело смысла, потому что мясо у верблюдов жесткое, выделка шкур тоже не представляла коммерческого интереса, так что чаще всего владельцы просто выпускали верблюдов на волю, где те замечательно прижились. В результате дикие верблюды стали еще одной местной проблемой, такой же «головной болью», как и кролики. Кстати, Австралия – единственный материк мира, или, если хотите, единственная страна, где обитают дикие одногорбые верблюды.

К 2008 году численность диких австралийских верблюдов доросла до полумиллиона. Съедая всю растительность на высоте до четырех метров, верблюды оставляют других травоядных без пищи. Они осушают водоемы или же загрязняют их настолько, что гибнет вся рыба. Двести литров воды – это обычная порция для взрослого верблюда, а передвигаются они крупными, иногда просто огромными стадами. В поисках воды и пищи верблюды могут вторгаться в поселения людей, устраивая там настоящие погромы. Такое часто происходит во время засухи, и далеко не каждый забор может служить преградой для верблюжьего стада. На сегодняшний день верблюды считаются наиболее опасными животными на австралийском материке. С 2008 по 2013 год проводился массовый отстрел верблюдов с воздуха, в результате которого численность их популяции была сокращена примерно на треть. Мера негуманная, но иного выхода у правительства не было…

К тому же времена меняются, а вместе с ними меняются кулинарные предпочтения и способы приготовления продуктов. В современной Австралии блюда из мяса дикого верблюда считаются деликатесом. Как шутят путешественники, «и сапог можно съесть, если варить его долго». Но подавляющее большинство австралийцев традиционно отдает предпочтение баранине.

Лягушки-путешественницы [71]

В 1935 году в Квинсленд была завезена с Гавайев сотня тростниковых жаб, которых предполагалось использовать на плантациях сахарного тростника для борьбы с вредителями – сероспинным тростниковым жуком и французским жуком. Эти жуки – кстати говоря, коренные обитатели Австралии – наносят выраженный ущерб посевам сахарного тростника. Причем ущерб получается двойным, потому что взрослые жуки поедают листья растений, а личинки питаются корнями. Использование пестицидов было не лучшей мерой борьбы с вредителями, поскольку при этом уничтожались все насекомые подряд, включая и полезных, а кроме того, от ядов страдали не только насекомые, но и птицы, и ящерицы, и другие представители местной фауны.

Умные головы из Бюро экспериментальных сахарных станций решили бороться с вредителями экологично, при помощи жаб. Жители Квинсленда традиционно славятся такими качествами, как спокойствие, миролюбие и нелюбовь к крайним мерам, но если бы те умники попались в руки современным квинслендцам, то за их благополучие никто бы не дал и фальшивого пенни. Впрочем, надо отдать квинслендцам должное: они смогли «сделать из этого кислого лимона немного лимонада», но об этом чуть позже.

Тростниковая жаба, она же жаба-ага, представляет собой крупное ядовитое земноводное. Кожные железы жабы (наиболее крупные находятся по бокам от глаз) выделяют весьма токсичный яд. Взрослые особи могут весить больше килограмма, а рекордсменка-великанша весила 2 650 граммов. Серьезное, надо признать, животное, которое крайне не рекомендуется брать в руки, а об употреблении в пищу и речи быть не может. Индейцы Южной Америки использовали (а может, где-то используют и сейчас) концентрированный яд тростниковой жабы для смазывания наконечников стрел и дротиков, что делало любую нанесенную рану смертоносной. Никакой другой пользы от этих созданий получить нельзя. Отдельные энтузиасты занимаются изготовлением различных изделий из жабьей кожи, некоторые даже куртки и плащи шьют, но возиться приходится много, а по прочности жабья кожа сильно уступает овечьей.

Разумеется, те, кто решил запустить жаб на благословенную австралийскую землю, прекрасно знали об их ядовитости, но рассматривали это свойство как полезное: ядовитых жаб не будут массово истреблять хищники, следовательно, они хорошо приживутся на плантациях тростника.

Хорошо приживутся? О, даже очень хорошо! Так хорошо, что всем соседям станет плохо!

На плантациях тростника? О, какая потрясающая наивность! На сегодняшний день ареал обитания тростниковой жабы тянется широкой полосой от Дарвина [72] до Сиднея, и это пока еще не предел!

Сначала жаб размножали в неволе, пока их число не дошло до 60 000 (на это потребовалось менее двух лет, поскольку размножаются жабы быстро), а затем выпустили на плантации. Очень скоро выяснилось, что к жукам-вредителям жабы большого интереса не проявляют, предпочитая поедать других насекомых, но это стало наименьшим из неприятных сюрпризов.

Австралийские условия оказались для жаб благоприятными, что привело к активному их размножению. Если пользы от жаб не было никакой, то вреда от них вышло много. Прежде всего, был нанесен огромный ущерб местной фауне. Хищники, не знакомые прежде с жабами, пытались употреблять их в пищу и погибали, а массовая гибель хищников приводит к нарушению экологического баланса. Кроме того, тростниковые жабы оказались весьма инвазивным биологическим видом: они вытесняли других животных из мест своего обитания, лишая природу многообразия. Одних жабы поедали, а других оставляли без пищи.

Распространившись по северу и востоку материка, жабы в настоящее время занимают территорию площадью свыше 1 000 000 квадратных километров, на которой обитает около 1,5 миллиардов особей (а началось все с каких-то 60 000 каких-то восемьдесят лет назад). Скорость распространения жаб неуклонно возрастает. В сороковых годах ХХ века она составляла около 10 километров в год, а сейчас дошла до 60. Увеличению скорости способствуют эволюционные изменения: задние лапы жаб становятся длиннее и мощнее, что позволяет им передвигаться быстрее. Впору заподозрить, что естественным отбором управляют какие-то силы зла, но на самом деле все очень просто: наиболее быстрые и выносливые особи первыми попадают в богатые пищей места и питаются лучше своих «коротколапых» собратьев. А тот, кто лучше питается, живет дольше и чаще совокупляется, иначе говоря – оставляет больше потомства. Со временем в популяции начинают преобладать «длиннолапые» особи.

Кстати говоря, в ходе одного из экспериментов было установлено, что в сухую погоду жабы могут преодолевать за ночь около 2 километров! И это при том, что длина взрослых особей в среднем составляет 13 сантиметров. Получается, что за сутки (днем жабы обычно отдыхают) жаба способна преодолевать расстояние в 15 тысяч раз превышающее длину ее тела!

Чего только не пробовали австралийцы для борьбы с жабами, начиная с простого отлова и заканчивая распылением ядов, но ни один способ не дал желаемого результата – даже не полного, а какого-то значимого снижения поголовья. Если и удается очистить какой-то участок местности, то очень скоро жабы заселяют его заново.

Помимо разработки способов уничтожения жаб, Министерство окружающей среды Австралии пытается отучить хищников от употребления тростниковых жаб в пищу. На сегодняшний день наиболее действенным способом считается раскладывание «сосисок» из обезвреженного мяса тростниковой жабы с добавлением веществ, вызывающих рвоту.

Тростниковая жаба стала одним из символов штата Квинсленд и жаргонным прозвищем его жителей. В Таунсвилле, неофициальной столице Северного Квинсленда, ежегодно проводится День жабы, во время которого жители города соревнуются в ловле жаб. Победителем считается тот, кому удается поймать самый большой экземпляр. Хорошо, когда у людей получается относиться к проблемам с юмором. Некоторые квинслендцы даже называют свой штат Тодслендом [73] – вот до чего доходит их непредвзятость.

Хочется верить, что четвертой «экологической трагедии» в Австралии не произойдет. Впрочем, кто знает.

Глава одиннадцатая

Австралийские колонии во второй половине XIX века

Конец каторги

Золотая лихорадка поспособствовала не только экономическому развитию австралийских колоний, но и бурному приросту населения, которое за пятидесятые годы XIX века возросло в 2,5 раза и к 1861 году составляло 1 000 000 человек, а к 1900 году приблизилось к 4 миллионам. Резкое увеличение количества работников позволило Австралии окончательно порвать со своим каторжным прошлым: последняя партия осужденных прибыла в Западную Австралию в 1868 году (в Новый Южный Уэльс каторжники перестали поступать еще в 1840 году, а на Землю ван Димена – в 1853 году). Австралийские магнаты предпочли бы эксплуатировать дешевый труд осужденных и дальше, но правительству приходилось считаться с мнением общественности, в основном представленной наемными рабочими, опасавшимися конкуренции с каторжниками. Определенную роль сыграли и социальные соображения: процент бывших осужденных среди граждан австралийских колоний десятикратно превышал аналогичный показатель в метрополии. Властям не хотелось увеличивать его дальше, тем более что многие отбывшие наказание были склонны к рецидивам.

Межнациональные проблемы

Приток свободных переселенцев изменил национальный состав австралийского общества, в котором (среди колонистов и их потомков) прежде доминировали англичане и шотландцы. Сначала они были разбавлены ирландцами, изгнанными из родных мест Великим картофельным голодом сороковых годов XIX века [74]. Затем к ним присоединились американцы, китайцы и меланезийцы, которых в Австралии на французский манер принято называть канаками. Американцев и китайцев привлекло на австралийский континент золото – правда, подход к добыче был у них разным. Американцы, подобно австралийцам и вообще большинству старателей, искали «легкой наживы», то есть возможности добыть много драгоценного металла в краткие сроки. Китайцы же поселялись на приисках, оставленных белыми людьми по причине низкой добычи, и разрабатывали их, выгребая все золото подчистую. Трудолюбие, многочисленность и умение довольствоваться малым делали китайцев опасными конкурентами. Один из членов законодательного совета Виктории сравнивал китайцев с «веревкой, которая мягко ложится на шею и душит насмерть». Взаимная неприязнь привела к столкновениям между китайцами и «белыми» колонистами, столкновения быстро переросли в погромы, потребовавшие вмешательства войск, и потому власти были вынуждены ограничить эмиграцию китайцев.

Фермеры-аборигены в протекторате Паркера, Виктория. 1858

Аналогичная история вышла и с канаками, которых привозили для работы на плантациях сахарного тростника. Канаки были еще более неприхотливыми, чем китайцы, и настолько же трудолюбивыми. По сути, они были готовы работать за еду, кров и мелкие удовольствия в виде дешевой выпивки (с которой у них отмечались крупные проблемы). Разумеется, жители Квинсленда, где находились плантации, встретили канаков в штыки. До погромов дело не дошло, но общественный протест принял настолько выраженную форму, что в конце XIX века власти колонии были вынуждены запретить работу канаков на плантациях, и это при том, что местная администрация была крайне зависима от богатых сахарных плантаторов. Но спокойствие в обществе превыше всего, а около 70 % австралийцев работали по найму, и с ними приходилось считаться.

Преимущества австралийской жизни

Надо сказать, что во второй половине XIX века, до кризиса девяностых годов, работать по найму в Австралии было выгоднее, чем где-то еще. Относительный дефицит рабочих рук обеспечивал хорошую оплату труда, которая в среднем оказывалась выше, чем в Соединенных Штатах или Великобритании (а кое-где к жалованью добавлялся бонус в виде бесплатного трехразового питания). Кроме того, до конца века в австралийских колониях не было безработицы: любой, кто желал трудиться, мог подыскать себе посильное занятие.

В аналогичной благоприятной ситуации находились и предприниматели. Власти всех колоний, пока еще не превратившихся в штаты, делали ставку на привлечение капиталов, поэтому налоги на предпринимательскую деятельность, а также на недвижимость повсюду были низкими, а кое-где могли и вообще отсутствовать. Более того, деятельность по освоению новых земель предполагала определенные правительственные субсидии. «Райскими» такие условия назвать было нельзя, потому что проблем у предпринимателей хватало и конкуренция между ними была весьма ожесточенной, но вести бизнес в Австралии было гораздо проще, чем в метрополии.

Изнанка земельной реформы

Могущество сквоттеров попытались было подрубить земельной реформой, которая имела целью сделать землю доступной для мелких собственников, занимавшихся интенсивным сельским хозяйством (выращивание пшеницы и других культур)[75]. В начале шестидесятых годов XIX века во всех колониях были приняты законы о свободном выборе земельных участков, позволявшие желающим приобретать по доступным ценам до 250 гектаров казенных земель. Предполагалось, что люди массово скупят землю, находившуюся в аренде у сквоттеров, в результате чего вместо одного магната появятся десятки скотоводов. Собственно, именно с этой целью и было установлено ограничение «не более 250 гектаров в одни руки». Но хорошая задумка (то ли намеренно, то ли из-за своей непродуманности) привела к обратным последствиям: используя лазейки в законе и действуя через подставных лиц, сквоттеры получили возможность скупить лучшие из арендуемых ими земель по низкой цене. Мелким фермерам достались самые плохие земли, которые стали для них не столько источником благосостояния, сколько обузой.

Впечатление о том, как нелегко приходилось этим несчастным, можно составить хотя бы по рассказу классика австралийской литературы Генри Лоусона [76] с говорящим названием «Прелести фермерской жизни». Герой рассказа, избравший для себя фермерскую стезю, в результате оказывается в сумасшедшем доме и жалеет только об одном – что он не оказался здесь до того, как решил заняться сельским хозяйством. Трагическое соседствует у Лоусона со смешным: в том же сумасшедшем доме оказывается и разорившийся сквоттер, с помощью разных уловок отнявший ферму у главного героя.

Богатые и влиятельные сквоттеры чинили фермерам-конкурентам множество препятствий, вплоть до поджогов ферм и применения физического насилия. Однако австралийская действительность сильно способствует закалке характеров, так что фермеры старались давать своим противникам достойный отпор и использовали политические методы для защиты своих прав.

Эдвард Уинстенли. Политическая карикатура, критикующая земельные реформы губернатора Джорджа Гиппса. 1845

Власти колоний были вынуждены выступить в поддержку фермеров, на сей раз не только на бумаге, но и на деле. Второй этап земельных реформ несколько исправил ситуацию, положив конец большинству злоупотреблений «столпов общества». Действенным экономическим способом воздействия на крупные хозяйства стало гибкое налоговое законодательство, сделавшее невыгодным сосредоточение большого количества земли в одних руках. Еще дальше правительства колоний пошли во время экономического кризиса девяностых годов XIX века.

Была сделана ставка на обеспечение землей нуждающихся, чтобы они смогли прокормить себя сельскохозяйственным трудом. Разумеется, власти понесли большие расходы, скупая земельные участки, чтобы сдавать их в аренду мелкими площадями по минимальной (зачастую – символической) цене, зато им не пришлось тратиться на содержание обнищавших граждан и удалось сохранить стабильность в обществе, избежав социальных взрывов и потрясений. В результате на начало ХХ века в Австралии наличествовало развитое сельское хозяйство, большая часть продукции которого (в первую очередь шерсть) шла на экспорт.

Демократизация общественной жизни

Что же касается демократизации общественной жизни, то главными показателями здесь были отмена имущественного ценза для избирателей и предоставление избирательного права женщинам. Процесс демократизации растянулся надолго: если в Южной Австралии всеобщее избирательное право для мужчин было введено в 1856 году, а в Новом Южном Уэльсе – в 1858 году, то Западная Австралия созрела для этого только в 1907 году, уже будучи членом Австралийского Союза. Первыми получили возможность голосования на выборах в законодательные советы женщины Южной Австралии (1894 год), а последними – женщины Виктории (1909 год).

Большое значение имело принятие на рубеже веков ряда законов, регулировавших отношения между работниками и нанимателями. Во второй половине XIX века Австралия пережила расцвет профсоюзного движения. Несмотря на то что профсоюзы в то время объединяли в своих рядах менее 10 % рабочих, им удалось добиться введения восьмичасового рабочего дня и достойного уровня заработной платы для своих членов. Какой уровень можно было считать достойным? Такой, чтобы работник мог спокойно содержать жену и детей (как минимум двух), живя при этом в отдельном доме. Преимущества привлекали в профсоюзы новых членов и способствовали созданию новых организаций.

Рабочие защищают свои права

Со временем рабочие начали задумываться о создании лейбористских партий и представлении собственных интересов в законодательных собраниях. Уже в 1891 году в парламенте Нового Южного Уэльса появилась фракция лейбористов, стоявших на твердых социал-демократических позициях [77]. Впоследствии лейбористы объединились с либералами (иначе и быть не могло, ведь во многом их политические взгляды совпадали), и в начале ХХ века в Австралии были введены социально-экономические новшества, которые, по сути, привели к установлению «латентного австралийского социализма» («латентного», поскольку он не предполагал никакого насильственного передела собственности), для которого было характерно наличие социалистических благ без доминирования социалистических установок. Все споры между нанимателями и работниками решались через правительственные арбитражные суды, что сводило к нулю поводы для забастовок, за соблюдением условий труда следили правительственные комиссии, а рабочие получали выплаты в случае болезней или производственных травм.

Однако путь к этому «рабочему счастью» оказался весьма непростым и растянулся почти на десятилетие. Начался он в сентябре 1889 года на Джондарианской стригальне, расположенной на юге Квинсленда, – одной из крупнейших и старейших австралийских стригален. Стрижка овец – дело сезонное, производится она в конце весны и по осени. К началу каждой стрижки владельцы стригален нанимали временных работников, условия работы и проживания которых оставляли желать лучшего, как и оплата их труда. Не разгибая спин, люди стригли овец шесть дней в неделю с раннего утра до позднего вечера. Жили они в бараках, питались кое-как и штрафовались за малейшую провинность. Считалось, что временные работники не могут рассчитывать на что-то лучшее, тем более что в желающих недостатка не было. Однако в 1889 году квинслендские стригали объединились в профсоюз и потребовали от всех владельцев стригален нанимать на работу только членов профсоюза с соблюдением определенных условий.

Администрация Джондарианской стригальни отказалась выполнять требования профсоюза. В ответ члены профсоюза разбили у стригальни лагерь и объявили, что не уйдут никуда до тех пор, пока их требования не будут удовлетворены. Стрижкой занялись штрейкбрехеры, которых охраняли нанятые администрацией бандиты (обычная практика). Но когда шерсть доставили в Брисбен [78], портовые грузчики отказались перегружать ее на уходящие в Британию корабли. А шерсти было много – 190 кип [79]! В итоге владельцам квинслендских стригален пришлось принять требования профсоюза. Эта победа побудила к аналогичным действиям профессиональные союзы стригалей в других колониях. За стригалями потянулись представители других профессий, в первую очередь моряки и портовые рабочие, которым приходилось выполнять тяжелые работы в плохих условиях.

В августе 1890 года судовладельцы из Виктории отказались обсуждать с моряками требование об увеличении заработной платы до тех пор, пока те не выйдут из Мельбурнского объединения профессиональных союзов. Первыми забастовали моряки, к ним присоединились портовые рабочие и шахтеры, стригали тоже не остались в стороне, а вскоре в Виктории бастовали члены всех профсоюзов. Забастовка перекинулась на Уэльс и Квинсленд, где овцеводы отказались от сотрудничества с профсоюзом стригалей. Для устрашения и усмирения бастующих повсеместно применялись войска, зачинщики отдавались под суд, работодатели не шли ни на какие уступки бастующим, прекрасно понимая, что долго их протест продолжаться не может: когда дома становится нечего есть, человек хватается за любую работу, не придираясь к условиям.

Локальные забастовки продолжали вспыхивать до 1896 года, но в конечном итоге работодатели одержали победу над профсоюзами. Однако классовый антагонизм, доселе несвойственный австралийскому обществу, изрядно озадачил как предпринимателей, так и политиков. Девяностые годы и без того выдались сложными – спад экономики, засуха, нашествия кроликов на поля, – а тут еще и постоянные рабочие волнения. Умные люди понимали, что со временем котел рабочего недовольства будет кипеть все сильнее и сильнее и дело может закончиться не очередными массовыми забастовками, а чем-то похуже. Либералы первыми начали прислушиваться к лейбористам, а затем то же самое сделали и консерваторы, которые, при всем своем радикализме, понимали, что «плохой компромисс в любом случае лучше хорошей тяжбы» [80]. В результате противоречия между работниками и работодателями были в значительной мере сглажены на правительственном уровне.

На пути к объединению

Разумеется, рано или поздно должны были возникнуть тенденции объединения разрозненных колоний в единое государство. Да, колонии конкурировали друг с другом, и условия жизни в них сильно различались, но в то же время различия постепенно сглаживались, экономические интересы колоний сплетались в один тугой клубок, а проблемы, которые ставила перед австралийцами жизнь (вспомним хотя бы кроликов), требовали координации усилий по их решению. Кроме того, таможенные барьеры стали серьезной помехой в развитии торговли и всей экономики в целом.

Первым шагом к объединению стала первая межколониальная (то есть общеавстралийская) торговая выставка, состоявшаяся в 1870 году в Сиднее. Логическим продолжением межколониальных выставок стала Сиднейская международная выставка 1879 года, в которой, кроме австралийских колоний, приняли участие более двадцати стран.

Кроме экономических соображений, к объединению подталкивали и политические, в первую очередь – соображения безопасности. Власти колоний понимали, что им нужна надежная военная защита от морских вторжений, обеспечить которую можно было лишь сообща. От кого собирались защищаться австралийцы? В первую очередь от России и США, стремившихся утвердить свое влияние в южной части тихоокеанской акватории, а также от японцев, которые после прекращения своей добровольной изоляции начали вести себя весьма агрессивно. Угрозу создавали и объединившаяся Германия, которая не скрывала своих завоевательских планов и в рамках этого захватила северо-восточную часть Новой Гвинеи, и Франция, добавившая к своим колониальным владениям Новую Каледонию. Премьер-министр Нового Южного Уэльса Генри Паркс, вклад которого в дело объединения колоний трудно переоценить, не раз повторял, что «язык силы является наиболее убедительным, чем все прочие языки». Отношения с метрополией, предоставившей колониям формальную самостоятельность, тоже складывались непросто. Великобритания рассматривала австралийские колонии в качестве подчиненных партнеров, зависимых от нее «младших сестер», а австралийцев такой подход совершенно не устраивал, особенно с учетом возросшего национального самосознания. К девяностым годам XIX века во всех колониях большинство составляли местные уроженцы, ощущавшие себя австралийцами, а не англичанами, ирландцами или кем-то еще.

«Мы одни, но нас много!» [81] – стучало в сердцах.

Глава двенадцатая

Шестое по площади государство мира и единственное государство, занимающее целиком весь материк

Генри Паркс – отец австралийской государственности

Генри Паркс

В бытность свою премьер-министром Нового Южного Уэльса Генри Паркс озвучил стремление к мирному «разводу» с метрополией, которое определило характер будущих британо-австралийских отношений. К слову сказать, термин «премьер-министр» использовался в колониях только до их объединения в 1901 году. После этого премьер-министром стали называть главу федеративного правительства, а в штатах из названия аналогичных местных должностей убрали слово «министр», чтобы избежать путаницы, так что сегодня руководителя правительства Нового Южного Уэльса (как и любого другого австралийского штата) называют просто премьером.

«Сейчас население Австралии составляет 3,5 миллиона человек, – сказал Паркс в 1889 году, – а в американских колониях к тому моменту, когда они объединились в союз, насчитывалось от 3 до 4 миллионов человек. Цифры практически совпадают, и не вызывает сомнений то, что полученное американцами в результате войны австралийцы могут получить мирно и спокойно, не разрывая при этом связей с материнским государством».

Примечательно, что поначалу Паркс представлял себе объединение колоний не в виде федеративного союза, а как результат их «поглощения» Новым Южным Уэльсом, переименованным в Австралию. Человеческий фактор никогда нельзя сбрасывать со счетов: разумеется, Парксу хотелось сохранить свою премьерскую должность и в объединенном государстве, поэтому такой путь представлялся ему оптимальным. Да и с исторической точки зрения такой подход выглядел довольно логичным, поскольку Новый Южный Уэльс был самой первой и наиболее развитой колонией.

Но подобное «поглощение» таило в себе массу подводных камней, начиная с того, что главенство Уэльса пришлось бы по душе далеко не всем, и заканчивая тем, что многие управленческие вопросы проще решать на местах, а не в централизованном порядке. Будучи умным человеком, Паркс не мог этого не понимать, и потому к 1889 году он изменил свое мнение и стал сторонником федерации.

Федеральный совет

Первый шаг к объединению колоний в единый союз был сделан в 1881 году, когда лидер квинслендских либералов юрист Сэмюэл Гриффит составил Билль о Федеральном совете, который двумя годами позже был утвержден на межколониальной конференции, а в 1885 году – и британским парламентом. Федеральный совет задумывался как координирующий орган. Идея была хорошей, но плохо продуманной и потому реализованной не лучшим образом. Кроме того, между членами Совета сразу же начались раздоры, которые практически парализовали их деятельность. Ну, а самым важным недостатком Совета стала добровольность исполнения его рекомендаций и постановлений властями колоний. В общем, Совет работал не только малоэффективно, но и вхолостую.

«Алая нить родства» и разработка конституции

По инициативе Паркса в 1890 году в Мельбурне была созвана федеральная конференция, в работе которой приняли участие представители всех шести австралийских колоний и Новой Зеландии. На этой конференции Паркс впервые озвучил придуманный им термин «алая нить родства». «“Алая нить родства” связывает всех нас, – говорил Паркс, имея в виду потомков кельтов и англосаксов (аборигенов, китайцев, канаков и другие «небелые» народы он в расчет не принимал). – Даже родившиеся в Австралии, по сути, являются такими же британцами, как и рожденные в Лондоне или Ньюкасле. Мы все чтим британские ценности. Мы знаем, что являемся представителями расы, чья воля к заселению новых земель не сравнится ни с чьей на свете… Объединенная Австралия не означает для меня отделения от Империи».

О полном отделении, то есть о разрыве социально-культурных и экономических связей с Великобританией, речи не было и быть не могло. Речь шла о полной политической самостоятельности будущего федеративного австралийского государства. В 1891 году в Сиднее состоялся Национальный Австралазийский конвент, на котором было сформировано три комитета – конституционный, финансовый и судебный.

Текст первого проекта Конституции будущей федерации написал тот же Сэмюэл Гриффит, взяв за основу конституционную модель США (за основу, но не в качестве канвы). Наиболее радикальные политики предлагали разорвать все политические связи с британской короной и создать республику, но от подобной чрезмерности было решено воздержаться. Формально федерация колоний, получавших статус штатов, оставались в составе Британской империи, и главой ее считался правящий монарх, которого представлял генерал-губернатор.

Генерал-губернатор Австралийского Союза формально назначается Короной, но на практике – премьер-министром федерации, монарх всего лишь утверждает представленную кандидатуру. Конституция предоставляет генерал-губернатору весьма широкие права, но на деле он исполняет только представительские функции. Конституция не ограничивает срок генерал-губернаторских полномочий, но раз в пять лет кандидаты меняются.

Первый проект Конституции не получил одобрения в Законодательном собрании Нового Южного Уэльса, после чего в других колониях его уже не рассматривали. Следующий проект был подготовлен на втором Австралазийском конвенте, в работе которого не принимали участие депутаты от Новой Зеландии, потерявшей интерес к объединению. Конвент проводился в три этапа – с марта 1897 года по январь 1898 года. Перерывы между сессиями были нужны для общественного обсуждения проекта конституции на местах.

В июне 1898 года проект новой Конституции (иначе говоря, проект нового государственного устройства) был вынесен на референдум в Новом Южном Уэльсе, Южной Австралии, Виктории и Тасмании. В Новом Южном Уэльсе проект не смог набрать необходимого количества голосов, так что пришлось его дорабатывать и проводить новый референдум, который проходил в колониях с апреля по сентябрь 1899 года (на этот раз голосовали и в Кливленде). Доработанный проект набрал необходимое количество голосов во всех пяти колониях и был передан на утверждение британскому парламенту.

Объединение способствовало развитию торговли, но не все колонии были готовы к отмене таможенных барьеров: Новый Южный Уэльс и Виктория, торговавшие активнее других, хотели защитить свои интересы посредством сохранения отдельных пошлин и сборов, Западной Австралии хотелось того же, но в конечном итоге победил здравый смысл, и торговля внутри континента стала полностью свободной.

Западная Австралия – «Золушка», жаждущая независимости

Западная Австралия, получившая самоуправление только в 1890 году, позже других колоний, находилась на особом положении. Здесь традиционно доминировал роялизм и не наблюдалось особого стремления к вступлению в федеральное государство.

Присоединению Западной Австралии к Союзу поспособствовали золотые месторождения, которые были открыты здесь в восьмидесятые годы XIX века. На золото слетелись старатели со всего материка, а также из-за границы. В июле 1900 года, на момент проведения референдума о присоединении к федерации, пришельцы преобладали над коренным населением колонии, и благодаря этому обстоятельству сторонников присоединения оказалось вдвое больше, чем противников (округленно – 45 000 против 20).

Но уже после пяти лет пребывания в Союзе некоторые западноавстралийские парламентарии заявили о том, что федерация наносит ущерб интересам Западной Австралии, и потребовали проведения референдума по выходу из нее. Это предложение не вызвало энтузиазма ни у премьера, ни у лидера оппозиции, которые хорошо понимали, что результаты голосования будут примерно теми же, что и в 1900 году.

Почему об отделении заговорили именно через пять лет? Потому что штат перестал получать доход от пограничных таможенных сборов. Для Западной Австралии в Союзе было сделано важное исключение: для нее на пятилетний срок сохранялись внутренние таможенные тарифы, которые ежегодно уменьшались на 20 %.

Однако после того, как золотая лихорадка угасла и значительная часть пришлых старателей покинула штат, сторонники сепаратизма стали составлять в нем большинство. На референдуме, проведенном в апреле 1933 года, около 70 % голосов было отдано за выход Западной Австралии из Союза и ее присоединению к Британии в качестве автономной территории. Британская палата общин образовала специальный комитет для рассмотрения этого вопроса, но в конечном итоге, после полутора лет обсуждения, отклонила петицию на том основании, что у нее не было юридических полномочий для принятия таких решений. Проще говоря, британскому правительству не захотелось осложнять отношения с правительством Австралийского Союза, которое не давало согласия на отделение штата. В результате Западная Австралия осталась в составе Федерации.

Заголовок газеты The Sunday Times в марте 1933 года в поддержку отделения Западной Австралии

Конституция Австралии, определяющая федеративное содружество как «единое нерасторжимое», не предусматривает возможности отделения штатов. Но, как говорят адвокаты, был бы интерес, а уловки найдутся. Западная Австралия голосовала за присоединение к Союзу, но референдум по одобрению проекта Конституции в ней не проводился, поэтому, при желании, можно сказать, что положения Конституции на этот штат не распространяются. Или же можно придраться к преамбуле Конституции, в которой говорится о том, что «народы Нового Южного Уэльса, Виктории, Южной Австралии, Квинсленда и Тасмании, смиренно полагаясь на благословение Всемогущего Бога, согласились объединиться в одно нерасторжимое Федеративное Содружество под Короной Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии и в соответствии с Конституцией». Западная Австралия упоминается после этой фразы, со следующей оговоркой: «… и принимая во внимание целесообразность принятия в Содружество других австралийских колоний и владений королевы». Королева утвердила Конституцию Австралийского Союза 9 июля 1900 года, а референдум по вопросу присоединения к нему Западной Австралии был проведен 31 июля, поэтому наиболее радикальные сторонники отделения склонны вообще игнорировать Конституцию.

Но разумеется, основополагающее значение в данном случае имеют не формулировки и даты, а то, что был проведен референдум, в ходе которого жители Западной Австралии ясно выразили свою волю. При всем уважении к отцам-основателям, можно упрекнуть их в том, что они не внесли поправок в Конституцию после присоединения Западной Австралии к Союзу. Их можно понять. Проведение референдумов – весьма хлопотное и затратное дело, да и особой необходимости не было, ведь в преамбуле была упомянута возможность присоединения шестой колонии. Но жизнь показывает, что в важных документах все должно быть идеально отточено и досконально прописано – такой подход избавляет в будущем от многих проблем.

Некоторые историки расценивают референдум 1933 года не как реальную попытку выхода из Союза, а как попытку (и, надо признать, довольно успешную) шантажа федерального правительства с целью получения дополнительных субсидий и ряда других экономических «плюшек». Положение самого большого австралийского штата в то время было весьма тяжелым: в начале ХХ века золото перестало приносить баснословные прибыли, и стержнем западноавстралийской экономики снова стали шерсть и пшеница, цены на которые в конце двадцатых годов резко упали.

Недовольство западных австралийцев опирается на два убеждения. Во-первых, они считают, что федеральное правительство лоббирует интересы восточных штатов, а к Западной Австралии относится словно к Золушке (это довольно распространенное на Западе сравнение). Во-вторых, многие жители штата недовольны тем, что Западная Австралия вносит в федеральный бюджет большую долю средств, нежели получает из бюджета. Широкое распространение получила формула «шесть к десяти»: налоговые поступления штата составляют 10 % от налогового притока в федеральный бюджет, но при этом Канберра выдает Перту только 6 % средств, распределяемых между штатами.

Но здесь можно вспомнить, что в тридцатых-сороковых годах XX века Западная Австралия была дотационным штатом. Опять же, федеральное правительство сделало и продолжает делать для штата много полезного за рамками обычного финансирования. В качестве примера можно привести хотя бы постройку железной дороги, соединившей Аделаиду с Пертом, которая полностью финансировалась из федерального бюджета. О важности этой дороги несведущие люди могут судить хотя бы по тому, что ее прозвали «пуповиной, соединившей Запад с Востоком».

В 1974 году горный магнат Лэнг Хэнкок основал Движение за отделение Западной Австралии. И, хотя из этой затеи ничего не вышло, призывы к отделению штата звучат по сей день и продолжают находить отклик у значительной части населения Западной Австралии. Отклик, понимание, но не желание «бросить все и добиваться поставленной цели». Сепаратистские тенденции были подогреты «ресурсным бумом» начала XXI века, в разгар которого на долю Западной Австралии приходилось около 35 % австралийских доходов от экспорта.

Колин Барнетт, занимавший пост Премьера Западной Австралии с 2008 по 2017 год, однажды сказал об отделении следующее: «Лично для меня это была тихая гражданская война, которая продолжается и сегодня».

«Тихая гражданская война за отделение» на деле представляет собой переговорную позицию правительства Западной Австралии, которая использует идею сепаратизма в качестве «волшебной палочки», помогающей добиваться уступок от федерального правительства. Деклараций о суверенитете западноавстралийский парламент не провозглашает, после 1933 года референдумов по вопросу отделения больше не проводилось, да и вообще этот «наболевший вопрос» постепенно из проблемы превращается в традицию. Впрочем, все очень быстро меняется. Если вдруг Шотландия выйдет из состава Великобритании [82], а Каталония все же сможет отделиться от Испании, то это может послужить стимулом для Западной Австралии.

Теоретически выйти из состава федерации можно абсолютно законным путем, но для этого потребуется внести в Конституцию соответствующие разрешающие поправки. Правка Конституции – процесс сложный. Для его запуска потребуется поддержка большинства в обеих палатах австралийского парламента, а затем за внесение правок должно проголосовать большинство избирателей (нужно получить не только общее большинство голосов, но и победить как минимум в четырех штатах). С учетом того, что за пределами Западной Австралии идеи сепаратизма непопулярны, сепаратистам вряд ли удастся изменить Конституцию под собственные нужды.

«Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут, пока не предстанет Небо с Землей на Страшный Господень суд» [83]. Эти слова из известной баллады Редьярда Киплинга с полным основанием можно отнести и к Австралии, где Западная «Золушка» противопоставляет себя Восточной «Мачехе».

Основные положения конституции Австралийского союза

Особенность Конституции Австралийского Союза состоит в том, что она была введена актом британского парламента, поскольку Австралия продолжает считаться, пускай и условно, частью Британской империи. О том, что Конституция провозглашает нерасторжимое единство Союза, выше уже было сказано. Рассмотрим другие положения главного закона Австралии.

«Проекцией» британского монарха в Австралии является генерал-губернатор, которого часто называют президентом, несмотря на то что он нисколько не президент. Генерал-губернатор – представитель британской короны в Австралийском Союзе, обладающий примерно такой же властью, что и британский монарх (то есть, по сути, никакой). Вся законодательная власть в Союзе, согласно первой статье Конституции, принадлежит федеральному двухпалатному парламенту, состоящему из сената, в который от каждого штата избирается равное количество представителей – по 12, а от каждой территории [84] – по 2, и из палаты представителей, состав которой (151 депутат) формируется пропорционально количеству населения субъекта федерации. Особенностью австралийской избирательной системы являются большие различия размеров избирательных округов, поскольку плотность населения Австралии широко варьируется.

Властные полномочия в австралийском федеративном государстве распределены следующим образом. К исключительным полномочиям федерального правительства относятся вопросы внешней политики, обороны, предоставления гражданства и ряд других. По части налогов, финансов, банковского дела и страхования, строительства железных дорог и регулирования трудовых отношений полномочия делятся между федеральным и местными правительствами. Все прочее, начиная с определения приоритетных направлений развития и заканчивая регулированием земельных отношений, целиком и полностью относится к компетенции местных правительств. Общий принцип таков: все, что может делаться на низшем уровне, должно делаться на низшем уровне.

Конституция священна, но не идеальна. По-хорошему ее следовало бы как следует переработать, досконально прописав многие важные детали. Но чего нет, того нет. Все спорные вопросы, вызванные различным толкованием положений Конституции, а также отсутствием в ней нужных уточнений, решает Высокий суд Австралийского Союза, учрежденный после принятия в 1903 году Закона о судебной власти. Впоследствии этот закон был дополнен Законом о Высоком суде 1979 года. Члены Высокого суда назначаются генерал-губернатором по рекомендации премьера на срок, который ограничивается только их возрастом: по достижении семидесяти лет судья обязан сложить свои полномочия. Высокая коллегия состоит из семи судей, один из которых является Главным судьей. По выражению первого генерального прокурора и второго премьер-министра Австралии Альфреда Дикина, «Высокий суд позволяет Конституции развиваться и адаптироваться к изменяющимся потребностям и обстоятельствам». При столь сложной системе внесения изменений в Конституцию (только через референдум, с предварительным голосованием в обеих палатах парламента) роль Высокого суда трудно переоценить. А о самой Конституции Дикин говорил, что «более либеральную Конституцию трудно представить».

Бюст Альфреда Дикина в Ботаническом саду Балларата

Альфред Дикин сидел в премьерском кресле трижды, но не подолгу – с сентября 1903 по апрель 1904 года, с июля 1905 по ноябрь 1908 года и с июня 1909 по 1910 год. Однако он по праву считается отцом политической системы Австралийского Союза, потому что именно под его руководством и при его активном участии были заложены основы австралийской политики. По сути, первое десятилетие существования Союза можно назвать «эпохой Дикина».

В честь Дикина назван город (пригород Канберры), в котором находятся официальная резиденция премьер-министра Союза и Королевский австралийский монетный двор. А вот с памятником Дикину определенно не повезло: благодарные потомки установили всего лишь скромный бюст в Балларате.

Чума в Сиднее

Буквально накануне образования Австралийского Союза, в январе 1900 года, в Сидней пришла чума. Скорее всего, она была занесена из Китая, где незадолго до того вспыхнула очередная эпидемия, а может, и из какого-то некитайского портового города. «Нулевым пациентом» стал тридцатитрехлетний курьер Артур Пейн, заразившийся этой страшной болезнью в порту. Пейну повезло – он остался жив. Сиднейская чума проявлялась не в легочной, а в более легкой бубонной форме, но тем не менее она унесла жизни 103 человек. Хотя с эпидемиологической точки зрения можно считать, что сиднейцы отделались «малой кровью».

Это удалось сделать благодаря масштабным противочумным мероприятиям, проведенным под руководством инженера Джорджа Маккриди. Началось массовое уничтожение крыс, заболевших помещали на карантинную станцию, устроенную в одном из пригородов, а их дома сносили. Зараженные районы объявлялись закрытыми, причалы и улицы обрабатывались дезинфицирующими растворами хлорной извести и фенола. Был даже устроен особый причал, препятствующий проникновению в город крыс с кораблей. Мусор из подозрительных мест, а также убитые крысы уничтожались на специальном мусоросжигательном заводе.

Немного статистики. За 9 месяцев после обнаружения первого заболевшего в карантин были помещены 1 759 человек, а заболевших было выявлено около 300. Крыс же уничтожили более 100 000 (и не сказать чтобы их стало заметно меньше). Чума была локализована в Сиднее и не пошла «гулять» по всему континенту, но в других портовых городах – Мельбурне, Аделаиде и в портовом Фримантле близ Перта – также отмечались локальные вспышки чумы «корабельного» происхождения.

Надо отметить, что и в наши дни во время нашествия коронавируса Австралия отличилась жесткими противоэпидемическими мерами, которые называли «драконовскими» или же считали «проявлением ковид-диктатуры». Локдауны следовали один за другим, и для их введения требовалось весьма малое количество выявленных людей с положительными тестами. Так, например, в пятимиллионном Мельбурне для введения 6 по счету локдауна оказалось достаточно 6 «позитивных» пациентов.

Австралийский союз

1 января 1901 года было официально объявлено о создании Австралийского Союза, объединившего шесть колоний. Это можно считать первым историческим событием ХХ века.

Провозглашение нового государства состоялось в Центральном парке Сиднея в присутствии герцога Корнуольского и Йоркского, который очень скоро станет королем Георгом V. Из Сиднея центр событий переместился в Мельбурн, где состоялось первое заседание федерального парламента, которое открыл герцог, демонстрируя тем самым преемственность власти и нерасторжимость связей между Австралией и Великобританией.

До 1908 года вопрос о местоположении федеральной столицы «висел в воздухе». Почетное право оспаривали друг у друга Сидней и Мельбурн. Первый делал акцент на своем старшинстве и традиционном праве считаться столицей объединенных колоний, а второй, выступая в роли взрослого сына, спорящего с отцом, соблазнял более низкими расходами на содержание правительства. Да, действительно жизнь в Мельбурне всегда была дешевле, чем в Сиднее, а расходы на содержание правительства стали одним из камней преткновения при дебатах по поводу объединения. В итоге отцы-основатели определились со столицей по принципу «ни нашим ни вашим» – временно (и только временно!) разместили правительственные учреждения в Мельбурне, а столицу решили построить «с нуля» в штате Новый Южный Уэльс, причем оговорили, что она будет расположена не ближе 160 километров от Сиднея, иначе хитрые «сороки» [85] могли бы разместить столицу федерации впритык к своей в расчете на то, что вскоре они сольются в одну агломерацию.

Визит наследника престола сам по себе был выражением уважения со стороны Британии, но личность первого генерал-губернатора Австралийского Союза значила, пожалуй, еще больше. Генерал-губернатором королева Виктория назначила Джона Хоупа, седьмого графа Хоптауна, прежде занимавшего пост вице-губернатора Виктории и оставившего о себе хорошую память. Дело было не столько в том, что Хоуп был в курсе местных проблем и пользовался уважением австралийцев, сколько в его принадлежности к высшей знати империи и расположении к нему королевы (об этом можно судить хотя бы по тому, что до назначения генерал-губернатором Хоуп был лордом-камергером [86] двора). Детали важны везде и всегда, но в дипломатическом политесе они играют первоочередное, определяющее значение. Не стал король протягивать руку послу иностранной державы, а ограничился холодным кивком – жди резкой ноты, а то и объявления войны.

Надо отдать должное обеим сторонам: «развод» состоялся крайне деликатным образом, и после него стороны сохранили друг с другом хорошие отношения.

Что же касается столицы, то с ее месторасположением определились только в 1908 году, после чего эта территория была выделена из состава штата Новый Южный Уэльс в отдельную Территорию федеральной столицы. В марте 1913 года город получил свое название – Канберра, данное супругой тогдашнего генерал-губернатора лорда Денмана. В переводе с одного из местных языков слово «канберра» означает «место для собрания» – весьма точное название для столицы и очень звучное. Во всяком случае, оно звучит лучше, чем Уэттл-Сити [87] или Эмпайр-Сити[88], не говоря уже об Ариэн-Сити [89] (такой вариант тоже рассматривался). Мельбурн оставался столицей Союза по 1927 год, а затем правительство переехало в Канберру, где и находится по сей день.

Одновременно с созданием Территории федеральной столицы от Южной Австралии была отделена и передана под федеральный контроль Северная территория. Причину такого решения Альфред Дикин объяснял так: «Либо мы должны завершить заселение северной территории, либо согласиться на ее передачу какой-либо другой нации». Слабозаселенные земли не могли развиваться в рамках отдельного штата, для этого требовались усилия всего Союза.

Иностранцы иногда удивляются: зачем в дополнение к штатам австралийцам понадобились территории? Разница состоит в том, что штаты являются самоуправляемыми членами федерации, обладающими неполным суверенитетом и имеющими свои собственные конституции. Территории же, при возможности автономного самоуправления, суверенитетом не обладают. Проще говоря, территории сильнее зависимы от федеральной власти, нежели штаты. Все, что присоединилось к Союзу после 1901 года, становится территорией (добавление нового штата потребует внесения поправок в Конституцию Союза).

Первым премьер-министром новообразованного Союза стал лидер Либеральной протекционистской [90] партии Эдмунд Бартон. В 1903 году он сменил премьерское кресло на мантию судьи Высокого суда, основанного при его живейшем участии. Достойный поступок – обычно люди стремятся из судей в премьеры, а не наоборот.

Одной из главных заслуг правительства Бартона и одним из важных достижений австралийской демократии стало предоставление женщинам общенационального избирательного права по принятому в 1902 году Закону об избирательных правах. Одновременно женщины получили право быть избранными в федеральный парламент. К 1908 году женщины имели право голоса и право баллотироваться на местных выборах во всех австралийских штатах.

Эдмунд Бартон и Альфред Дикин в 1898 году

Первой женщиной, избранной в местные органы власти, стала президент женского отделения Южно-Австралийского либерального союза Грейс Бенни, ставшая в 1919 году членом Совета самоуправляемого города Брайтона [91].

Общественно-политическая жизнь Австралийского союза

Австралийская политика началась еще до того, как корабли Первого флота прибыли к берегам материка: в пути чиновники и офицеры разделились на группировки, можно предположить, что и с каторжниками происходило нечто подобное.

Ну, а если говорить серьезно, то настоящая австралийская политика началась в январе 1901 года. До этого правительства колоний принимали локальные решения местного значения, а теперь Австралийский Союз вышел на большую политическую арену.

Отцы-основатели Союза и авторы его Конституции имели разные политические взгляды, поэтому в федеральном парламенте сформировались три фракции – консерваторов-фритредеров, стоявших на позиции невмешательства государства в экономику, либералов-протекционистов и лейбористов.

Консерваторов возглавлял Джордж Рид, лидер Австралийской ассоциации свободной торговли, занимавший до объединения пост премьер-министра Нового Южного Уэльса. Этот уважаемый человек и горячий патриот Уэльса был из числа тех, кто «сделал себя сам». Приехав в Австралию из метрополии подростком, Рид начал с низовых должностей в государственной системе и со временем достиг такого высокого поста. И это при отсутствии связей и капиталов на старте! В целом Рид был прогрессивным политиком, убежденным сторонником объединения, но его фритредерские взгляды таили в себе опасность для Союза. Государство может не вмешиваться в экономику там, где экономика отрегулирована и хорошо работает. Как говорится, если часы идут нормально, зачем нести их к мастеру? Но в Австралии все было иначе, то есть здесь пока еще не было единой экономики – были только экономические связи между колониями, образовавшими федерацию. Да и по развитости экономики штаты заметно отличались друг от друга. Это «лоскутное одеяло» только предстояло превратить в единую систему. Опять же, совсем недавно, в девяностых годах XIX века, разразился кризис, из которого Австралия к моменту объединения еще не выбралась до конца. В такой ситуации пускать экономику на самотек было вдвойне опасно (к месту можно вспомнить причины Великого ирландского голода).

Протекционистов, считавших необходимое регулирование экономики обязанностью государства, возглавлял Альфред Дикин, получивший пост генерального прокурора Союза, а лейбористов – Джон Кристиан Уотсон, (более известный как Крис Уотсон), один из основателей Лейбористской партии Нового Южного Уэльса. Крис Уотсон вошел в историю как первый в мире премьер-лейборист, правда, премьерство его длилось недолго, всего четыре месяца – с апреля по август 1904 года.

Австралийские лейбористы, подобно своим британским коллегам, стояли на позициях допустимости государственного вмешательства в экономику, что сближало их с либералами-протекционистами. Либералы, в свою очередь, считали, что капитализму следует придать цивилизованный характер, чтобы обеспечить в обществе прочную стабильность. Главное отличие протекционистов от лейбористов заключалось в том, что первые делали ставку на мелкую и среднюю буржуазию, а вторые – на наемных работников. Интересы крупной буржуазии и сквоттерской аристократии выражали консерваторы, которых тоже допустили к «рулю»: с августа 1904 по июль 1905 года премьер-министром был Джордж Рид.

Все фракции имели одну общую черту – благожелательное отношение к Британской империи. Эта черта стала одним из столпов австралийской политики. Она нашла отражение даже в анекдотах:

– Как вычислить австралийца в американском баре?

– Надо запеть «Правь, Британия!» [92], австралиец будет единственным, кто станет подпевать.

К 1909 году союз либералов-протекционистов и лейбористов распался: Лейбористская партия резко пошла в гору и уже не нуждалась в таких союзниках, которые не разделяли ее взгляды полностью. В 1910 году либералы-протекционисты объединились с консерваторами-фритредерами, создав Либеральную партию.

Политика «Белой Австралии» и закон об ограничении иммиграции 1901 года

С самого начала отцы-основатели проводили политику «белой Австралии». «Белая Австралия – это не территория, – говорил Дикин, – а рациональная политика, которая доходит до самых корней национальной жизни и которая руководит всей нашей общественной, промышленной и политической организацией». В рамках этой политики правительство при помощи дискриминационных расистских методов препятствовало иммиграции представителей «небелых» рас, в первую очередь китайцев и жителей островов Тихого океана. Ограничения на иммиграцию подавались под соусом «защиты прав австралийцев», они страховали рынок труда от демпинга и потому были весьма популярны у белого населения Австралии.

Инициатором принятия Закона об ограничении иммиграции 1901 года был Эдмунд Бартон. Альфред Дикин сразу же поддержал это предложение, сказав однажды в ходе дебатов следующее: «Единство Австралии ничего не стоит, если оно не определяется единой расой. Единая раса означает не только то, что ее члены могут вступать в смешанные браки и объединяться без ущерба для любой из сторон, но она также означает общество, вдохновляемое одними идеями, устремленное к одним идеалам, означает народ, обладающий одинаковым общим складом характера и схожим мышлением». Речь шла не о плавильном котле, в котором из множественного разнообразия родилась бы единая австралийская раса, а о том, чтобы не допускать в Австралию «чужаков».

Однако времена менялись, и откровенно выражать расистские идеи стало неловко и даже в чем-то опасно. «Как только мы скажем, что представители определенной национальности или расы должны быть ограничены в праве на иммиграцию, в то время как к другим лицам не будет применяться такое ограничение, – говорил Бартон, – нас сразу же подвергнут критике со стороны цивилизованных стран, к числу которых ныне причислена и Япония». Австралийскому правительству не хотелось осложнять отношения с усиливающейся Японией, рвавшейся в новые региональные лидеры. Поэтому вместо прямого заявления «Давайте не будем разрешать въезд желтым и черным» использовались обтекаемые формулировки вроде «важности единства расы» или «сохранения традиций, заложенных первыми поселенцами».

Для «отделения агнцев от козлищ» был избран хитрый метод, который формально нельзя было назвать расистским. Человек, желающий въехать в Австралию, писал под диктовку сотрудника иммиграционной службы текст «не менее чем в пятьдесят слов» на любом европейском языке (на любом, не обязательно на английском), выбранном по усмотрению сотрудника. Предполагалось, что такое тестирование позволяет определить «речевые навыки» потенциальных иммигрантов. При этом тестовый текст брался сотрудниками произвольно. Надо ли объяснять, что в любом языке есть сложные литературные тексты, в которых могут делать ошибки не только иностранцы, но и носители языка? Кроме этого, сотрудники иммиграционной службы не были ограничены в выборе языка тестирования. А кто сможет написать диктант на незнакомом ему языке?

Первоначально Бартон предлагал использовать для тестирования только английский, но тест намеренно усложнили, чтобы иметь возможность «дать от ворот поворот» любому человеку на совершенно законных основаниях. Всем чиновникам было ясно (хоть никто об этом открыто не заявлял), что тестирование «нежелательных лиц» должно было проводиться на неизвестном им языке, причем у испытуемого заранее выясняли, какими языками он владеет.

Плакат «Сохраняйте Австралию белой». 1917

Изначально в Законе об ограничении иммиграции говорилось о тестировании на «каком-либо европейском языке», но после протеста, заявленного японским правительством, в 1905 году эта формулировка была изменена на «любой предписанный язык». Однако все осталось как и прежде, поскольку «предписанные языки» должны были быть выбраны парламентом, а у парламента хватало более важных дел. Надо уточнить, что тестирование проходили не все иммигранты, а лишь те, кого чиновники сочли «достойными такой чести», то есть недостойными въехать в страну.

Немного статистики: за период с 1903 по 1909 год тестированию было подвергнуто около 1 500 человек, из которых смогли успешно его пройти только 55 (то есть менее 4 %). А после 1909 года никому больше не удавалось написать диктант без ошибок!

Вот показательный пример. В 1934 году в Австралию хотел въехать еврейский писатель-коммунист из Чехословакии Эгон Киш, собиравшийся принять участие в Национальном антивоенном конгрессе, который должен был состояться в Сиднее. Генеральный прокурор Союза Роберт Мензис (впоследствии ставший премьер-министром) дал указание не впускать Киша в страну. После того как эрудированный Киш успешно прошел тестирование на английском и нескольких других европейских языках, сотрудник иммиграционной службы по фамилии Макай стал диктовать ему «Отче наш» на гэльском [93] языке. Киш отказался от продолжения теста, и ему официально запретили въезд. Аналогичная история в то же самое время произошла с британским подданным, ирландцем Джеральдом Гриффином, тоже коммунистом: его попросили написать диктант на голландском языке.

А в октябре 1936 года произошел из ряда вон выходящий случай: тест заставили сдавать родившуюся в Индии англичанку Мейбл Магдалину Фрир, намеревавшуюся выйти замуж за лейтенанта-австралийца, находившегося в процессе развода со своей женой. Какие-то доброхоты из Индии сообщили о дурной репутации миссис Фрир. Полученные сведения совпали с мнением министра внутренних дел Австралии Томаса Патерсона, который крайне негативно отнесся к тому, что армейский лейтенант готов бросить законную жену с ребенком на руках ради «какой-то бездушной авантюристки». Было дано соответствующее указание, и Мейбл Фрир в порту Фримантл пришлось писать диктант на итальянском языке. Цивилизованное государство, ХХ век – и министр внутренних дел вмешивается в личные дела свободного гражданина! Эта история вызвала большой шум, который в конечном итоге стоил Патерсону министерского портфеля. Мейбл Фрир в конце концов смогла ступить на австралийскую землю в порту Сиднея, где ее встретила толпа сочувствующих. Что же касается Эгона Киша, то ему тоже разрешили въезд по решению Высокого суда Австралии – на том основании, что гэльский язык не может в наше время считаться европейским (пока тестовые языки не были предписаны, продолжала действовать старая формулировка о европейских языках).

Закон об ограничении иммиграции действовал до 1958 года, в котором ему на смену пришел Закон о миграции, не требовавший сдачи теста под диктовку и не содержавший многих других дискриминационных положений.

Политика «белой Австралии» предполагала наличие не только «железного занавеса», но и изолирующих резерваций для коренного населения, создание которых представлялось как приобщение аборигенов к цивилизации. Аборигены не стремились жить в резервациях, отношения между ними и потомками колонистов продолжали оставаться напряженными, и вообще приобщение, которое официально называлось адаптацией, зашло в тупик.

Но во всем плохом непременно отыщется и что-то хорошее. Политика «белой Австралии» укрепляла позиции австралийских женщин (разумеется, белых), которые выступали в качестве не только хранительниц домашнего очага, но и носительниц исконных традиций. Любой уважающий себя (и желающий пользоваться уважением общества) австралиец должен был выбирать в спутницы жизни «настоящую австралийку», а не какую-нибудь иностранку, пусть даже и благородных британских кровей. Будь Мейбл Фрир урожденной австралийкой, никто из чиновников не посмел бы препятствовать ее браку, даже если бы она была содержательницей борделя или отбывшей наказание мошенницей. Свое – это свое, а чужое – это чужое.

В предоставлении женщинам избирательного права (в 1902 году) Австралию опередила только Новая Зеландия, белые жительницы которой получили возможность голосовать на выборах еще в 1893 году. Для сравнения – гражданки Саудовской Аравии получили избирательное право только в 2011 году.

«Железный занавес» периодически поднимался, когда страна испытывала острую нужду в рабочих руках: экономика всегда доминирует над политикой и определяет ее. Так, например, с 1911 по 1914 год Австралия приняла более ста пятидесяти тысяч переселенцев, и далеко не каждому из них предоставили бы членство в «Уайтсе» [94].

От «защитников» до резерваций

Еще в 1838 году по рекомендации британского министра по делам войны и колоний Чарльза Гранта губернатор Нового Южного Уэльса Джордж Джиппс учредил должность «защитник аборигенов». Защитник должен был стать посредником между колонистами и туземцами, способствующим установлению мирных отношений, защищающим права аборигенов и т. п. На деле эти «защитники» не защищали своих подопечных, а пытались их контролировать (довольно неуспешно) и нередко сами пренебрегали правами своих подопечных – например, официально подтверждали, что такие-то земли свободны и подлежат заселению колонистами, несмотря на то что на них проживали аборигены. По большому счету, «защитники» не лгали, потому что аборигены изгонялись и земли действительно становились свободными. Поселения, которые устраивались миссионерами с целью «адаптации», тоже были завуалированной попыткой контроля, хотя на словах это и выглядело иначе.

«Главной причиной, которая побуждает учреждать миссии, является стремление увести молодежь туземных племен от оскверняющего и разрушающего мораль влияния мерзких практик, которые пока еще распространены среди аборигенов, живущих в дикой местности», – говорил один из видных миссионеров, конгрегационалист [95] Джордж Таплин.

Идеальная схема отношений с туземцами была такой: они должны были жить там, где им предписано (на самых худших землях, малопривлекательных для белых людей), вести себя смирно и выполнять тяжелую работу за символическую плату, чаще всего – за кров и еду. Скученность и плохие бытовые условия в миссионерских поселках приводили к частым вспышкам инфекционных болезней, к которым аборигены были особенно восприимчивы. Разумеется, никто из них не горел желанием селиться в миссиях, и даже бесплатные продуктовые пайки, выделяемые от правительственных щедрот, не могли их туда завлечь.

Во время экономического спада девяностых годов XIX века аборигенов начали широко использовать в качестве дешевой рабочей силы, охотно принимавшей вместо денег спиртные напитки или опиум, завезенный в Австралию китайцами. Аборигены, не видевшие в пороках белых людей ничего плохого, очень быстро втягивались в пьянство и курение опиума, что приводило к деградации целых общин.

Рабочие аборигены (канаки) на плантации сахарного тростника с надзирателем позади группы. 1890

Жестокость белых людей, инфекционные болезни, пьянство и наркомания привели к резкому сокращению численности аборигенов (примерно в пять раз за XIX век). Первый Закон о защите аборигенов был принят в Виктории в 1869 году, но тогда подобная практика не получила широкого распространения. В 1897 году Закон о защите аборигенов и ограничении торговли опиумом приняло Законодательное собрание Квинсленда. Вскоре аналогичные акты появились во всех остальных колониях. Законы касались не только аборигенов, но и метисов-полукровок, которых было довольно много, поскольку белые мужчины часто подвергали насилию туземных женщин или же использовали их в качестве сексуальных рабынь.

Защита аборигенов выражалась в запрете продажи им спиртного и опиума, а также в запрете найма их на работу без заключения договора при участии защитника аборигенов. Договор гарантировал получение денег (а не только еды и выпивки). Правда, ставки, установленные для аборигенов, были гораздо ниже того, что получали за аналогичный труд белые. Закон о минимальной плате для рабочих-аборигенов устанавливал ставку, которая была в восемь раз меньше, чем у белых работников, а свыше минимума аборигенам обычно не платили.

По новым законам защитники аборигенов контролировали не только трудовые отношения, но и вообще все сферы жизни своих подопечных. По своему усмотрению они помещали аборигенов в резервации (миссии правительства колоний взяли в свои руки) и их руководители стали государственными чиновниками). Подобные действия объяснялись «заботой» о тех, кто якобы не мог прокормить себя в обычных условиях проживания. В идеале трудоспособные мужчины должны были работать на фермах, а старики, женщины и дети – жить в резервациях.

Если мужчина-абориген признавался «опасным для общества», то его тоже помещали в резервацию. Стать «опасным для общества» было проще простого: одна жалоба со стороны белого человека приводила к пожизненному навешиванию подобного ярлыка. Жалобы представлялись в письменном виде, ведь по ним принималось бюрократическое решение, и многие из них сохранились до наших дней. Среди поводов можно встретить такие, как «дерзко посмотрел», «не уступил дорогу», «напугал своим воплем», «отказался от работы» или «не ищет работу». Не заплатить аборигену заработанные гроши и припугнуть принудительной изоляцией в том случае, если он станет настаивать на расчете, было в порядке вещей. Одно слово белого человека перевешивало слова всех аборигенов, вместе взятых, так что на деле вместо закона царил произвол. В сельской местности полиция не утруждала себя расследованием мелких краж, а хватала первых подвернувшихся под руку аборигенов, предъявляла им обвинение и депортировала.

Ферма аборигенов. 1914

В 1904 году, уже в Австралийском Союзе, аборигенов лишили возможности свободно распоряжаться своими деньгами. Отныне заработанные ими деньги хранились на специальных счетах, с которых они не могли снять ни единого пенни без разрешения своих «защитников». Спустя пятнадцать лет власти отстранили аборигенов от участия в заключении договоров найма: отныне о размере оплаты их труда договаривались защитник и наниматель.

В 1915 году в Новом Южном Уэльсе были приняты поправки к Закону о защите аборигенов, разрешающие защитникам забирать детей аборигенов из семей «без необходимости доказывать в суде, что ими пренебрегали». Изъятые из семей дети, которых сейчас принято называть «украденными поколениями», трудоустраивались на фермах и в других местах, то есть фактически отдавались в рабство работодателям. Отныне в качестве причины изъятия детей можно было просто написать «потому что они аборигены» или еще короче – «абориген» (и так писали). Широкое распространение получила формулировка «по причине смерти родителей», которую использовали и при живых родителях, ведь опекунов-защитников никто не контролировал. Маленьких детей, которые пока еще не могли работать, помещали в специализированные интернаты, содержавшиеся на средства религиозных или благотворительных организаций. Там они проходили обучение: мальчиков готовили к работе на ферме, а девочек, исходя из их внешних и умственных данных, готовили в работницы или же в горничные. И если вышеупомянутый Джордж Таплин рассуждал о «стремлении увести молодежь туземных племен от влияния мерзких практик», то государственные чиновники выражались прямее и резче. Так, например, член Совета по защите аборигенов Квинсленда Чарльз Джонстон однажды признал, что из семей изымают «тех, что получше». Особое внимание уделялось полукровкам. Губернатор Западной Австралии Фредерик Брум обосновывал изъятие полукровок из семей тем, что в результате «раса аборигенов исчезнет, поскольку “чистокровные” состарятся и умрут, а “полукровки” будут смешаны [в белом обществе] до белизны».

Федеративная засуха

Образование федерации было ознаменовано не только различными общественно-политическими событиями, но и страшной засухой, кульминация которой выпала на 1902 год, поэтому бедствие получило название «Федеративная засуха».

Собственно, засушливые условия отмечались на континенте с 1894 года, но только в 1902 году засуха приобрела катастрофический характер. Дожди выпадали лишь в некоторых местах, а большей части Австралии пришлось жить «на сухую». С учетом того, что предыдущие годы тоже были не очень-то благоприятными, последствия могли бы носить фатальный характер, но молодое австралийское правительство, следовавшее протекционистскому, а не фритредерскому курсу, смогло принять меры к быстрой нормализации ситуации: своевременно импортировали необходимое количество продовольствия, а далее, посредством квот и пошлин, создали крайне благоприятные условия для восстановления «подрубленного» сельского хозяйства страны. Штаты могли сколь угодно спорить между собой, выясняя, кому объединение принесло большие выгоды, а кому нет, но неоспоримо было одно: объединение повышало жизнеспособность и позволяло эффективно противостоять бедствиям и столь же эффективно решать остальные проблемы.

Развитие сельского хозяйства сопровождалось в объединенном государстве интенсивным развитием промышленности и всей экономики в целом. Примечательно, что отцы-основатели не торопились с созданием государственного банка Австралийского союза, он был создан только в 1912 году, когда экономика федерации уже прочно стояла на ногах. Такую «медлительность» можно объяснить особенностью австралийского национального характера: австралийцы не торопятся и не суетятся, а делают все основательно, на совесть и на века. И пусть в Соединенных Штатах, а также в некоторых других странах австралийцев считают «тормознутыми» и «недалекими» – австралийцы отвечают на это английской народной мудростью, которая гласит, что «поспешность дурака – это не быстрота».

Глава тринадцатая

Австралийская культура и культурный национализм

Легенды золотоискателей и баллады Буша

С середины XIX века, как только экономика колоний «встала на ноги» и начала развиваться, зависимость от метрополии пошла на убыль. Одновременно увеличивалось количество коренных жителей, то есть тех, кто родился на континенте и ощущал себя австралийцем. Обе тенденции привели к росту национального самосознания, которое не могло не найти отражения в культуре.

Началось все с фольклора, ибо народ обычно успевает отразить тенденции раньше отдельных творческих деятелей. В легендах – точнее, в байках золотоискателей – часто прослеживается следующий сюжет: бедный британец, терпящий на родине всяческие угнетения, приезжает в Австралию искать золото, находит его с избытком (иначе в подобных историях и быть не может), заводит хозяйство в Австралии и наслаждается всеми радостями, которые дарит ему земля свободы и равенства. Идея была в том, что в Британии счастья не добыть – там все давным-давно схвачено и поделено, там выстроилась целая иерархия угнетателей, а вот в Австралии у человека определенно есть шанс.

Примечательно, что первым вестником австралийского национализма стал англичанин Чарльз Роберт Тэтчер, родившийся в Бристоле и приехавший на материк в 1852 году в разгар золотой лихорадки. На приисках удача Тэтчеру не улыбнулась, и тогда он, обладавший музыкальными и вокальными способностями, присоединился к оркестру Королевского театра Виктории в Бендиго и стал развлекать публику в паузах. Сначала Тэтчер пел чужие баллады, а затем начал исполнять свои. Названия его баллад говорят сами за себя: «Ура Австралии», «Австралия против Англии», «Лондон и диггеры». Во время одного из турне по Новой Зеландии Тэтчер представил публике лекцию-моноспектакль «Жизнь на золотых приисках», во время которой демонстрировались специально написанные картины, а монологи были разбавлены балладами. Удивительно, но наибольшим успехом «Жизнь…» пользовалась у старателей Западного побережья, которым было интересно посмотреть на себя со стороны. В 1870 году сорокалетний Тэтчер вернулся в Англию, поселился в Вест-Энде и занялся импортом ориентальных редкостей.

Чарльз Роберт Тэтчер

Параллельно с золотоискательским развивался фольклор буша (так называют австралийский лес, в котором кустарники подчас бывают выше деревьев). Первыми обитателями буша стали беглые каторжники, которые и заложили основу этого фольклора. Каторжники расценивали свою ссылку не как наказание за совершенные дела, а как желание «старухи Англии» отделаться от «лучших своих сыновей» – именно так сказано в одной из баллад. Обиды на Британию вкупе со стремлением к свободе сделали фольклор буша таким же националистическим, как и золотоискательский фольклор. Появился новый термин – бушрейнджер (лесной разбойник). О бушрейнджерах слагались легенды, баллады и целые саги, в которых они представали благородными борцами с несправедливостью, защитниками угнетенных – короче говоря, этакими австралийскими Робин Гудами.

Уильям Стратт. Бушрейнджеры. 1852

Позже, ближе к середине XIX века, к героям-бушрейнджерам добавились исследователи-первопроходцы:

На Запад, на Запад лежит наш путь,

Сквозь пустыни и песчаные бури.

Нельзя отступать и с пути свернуть,

Ведь наша цель впереди[96].

Рано или поздно героическое опускается до бытового уровня. Во второй половине XIX века, когда первопроходцы в основном выполнили свою исследовательскую миссию, их место в творчестве заняли бродяги-свэгмены (так в Австралии называли временных рабочих, бродивших со своими пожитками от одной фермы к другой в поисках заработка) [97]. В фольклоре и творчестве сочинителей свэгмены предстают ловкими, хитрыми, энергичными людьми, этакими австралийскими Одиссеями. Заплечный мешок свэг-мена на жаргоне назывался «Матильдой». Нельзя точно установить, откуда и почему так повелось, но это не столь важно. Важно то, что стихотворение «Вальсируя с Матильдой» Эндрю Патерсона (речь о нем пойдет ниже) в свое время считалось неофициальным гимном Австралии:

Однажды удалой бродяга остановился отдохнуть у озера

Под сенью эвкалиптового дерева,

Пока его чайник закипал, он пел:

«Ты будешь вальсировать со мной, Матильда»…

Явилась овечка, чтобы напиться воды из озера.

Обрадованный бродяга подскочил и схватил ее.

И пел он, пока запихивал овцу в свой мешок:

«Ты будешь вальсировать со мной, Матильда».

Но следом за овцой явился ее хозяин-сквоттер с тремя солдатами. Со словами «Вам никогда не взять меня живым» бродяга бросился в озеро и утонул. Теперь его призрак бродит вокруг озера и поет о своей «Матильде». Финал грустный, но не совсем: свободолюбивый человек предпочел закончить жизнь на своих условиях, не дожидаясь, пока его вздернут за кражу овцы (подобные расправы были в порядке вещей).

Да, поэтичное выражение «вальсировать с Матильдой» означало прозаическое «тащить свой мешок».

В исполнении знаменитой на весь мир австралийской певицы Кейли Миноуг песня Waltzing Matilda стала хитом 2000 года. «Короткая» история австралийцев обуславливает крайне бережное и внимательное отношение к своему наследию.

Нед Келли – австралийский Робин Гуд

Но баллады – это одно, а жизнь – совсем другое, и персонажи всегда отличаются от своих прототипов. Взять хотя бы Неда Келли, самого знаменитого бушрейнджера, которого одни австралийцы считают национальным героем, борцом за свободу, а другие – жестоким убийцей. Где истина? Как всегда, где-то посередине.

Отец Неда был сослан на Землю ван Димена за кражу двух свиней. Надо сказать, ему повезло: могли и повесить, ведь размер краденого это позволял, но, наверное, свиньи были не из лучших, поэтому их оценили недорого. Отбыв пятилетнюю каторгу, свинокрад переселился в Викторию и женился на дочери местного фермера-ирландца (для ирландцев браки между соотечественниками всегда и всюду были в приоритете), так что Неда можно считать коренным австралийцем во втором поколении, поскольку мать его родилась на материке.

Когда Неду было двенадцать, его отца посадили в тюрьму по обвинению в краже теленка. Как там было на самом деле, уже не узнать, но народная молва утверждает, что отца Неда обвинили безосновательно. В конце 1866 года он умер в заключении.

Нед с детства отличался буйным нравом. В четырнадцать лет он был впервые арестован на десять дней за избиение мясника-китайца, годом позже снова ненадолго попал за решетку, а в шестнадцать лет получил три года тюрьмы за избиение полицейского, который собрался арестовать его за кражу лошади. Молва утверждает, что Нед на самом деле собирался вернуть сбежавшую лошадь ее законному владельцу – мужу одной из своих сестер, но полицейский не стал слушать его объяснений, чем сильно рассердил горячего ирландского парня (недаром же говорится, что ирландец сначала бьет, а после думает, почему он ударил). У братьев Неда судьба складывалась схожим образом: видимо, тяга к воровству была у них в крови. Отбыв срок, Нед вместе с матерью, отчимом и братьями продолжил семейный бизнес – начал красть скот.

В биографии Неда был один скользкий момент, способный навсегда погубить репутацию «благородного бушрейнджера». Примерно за год до истории с лошадью он стал подручным у известного бушрейнджера Ричарда Пауэра, с которым много чего успел натворить, начиная от краж скота и заканчивая рэкетом. Да, некоторые бушрейнджеры наглели настолько, что обкладывали данью предпринимателей. Скотоводы откупались от них, чтобы они не крали скот, а содержатели салунов и борделей (чаще всего эти заведения находились под одной крышей) платили за «защиту». Когда Пауэра арестовали, начали говорить, будто его выдал полиции Нед. И вроде как у Неда были проблемы: «приличные» люди, включая проституток, отказывались иметь с ним дело. Но после выяснилось, что к аресту Пауэра приложил руку брат матери Неда. Неизвестно, правда ли это или же Нед просто прикрылся своим дядюшкой.

Первым громким делом банды Келли стало взятие банка в городке Джерилдери [98]. Бандиты подошли к делу основательно: сначала захватили почтовую станцию Янгхасбенд близ Джерилдери и устроили там что-то вроде ставки. Почтовая станция – это конюшни плюс салун. Всех, кто находился на станции, бандиты собрали в салуне, угостили напитками и заверили, что не собираются причинять вреда тем, кто станет вести себя благоразумно.

Подготовившись к нападению, банда сначала собрала всех жителей Джерилдери в салуне при местной гостинице, чтобы никто не поднял тревогу. Здесь заложников тоже угостили, а после ограбления бандиты вернулись к ним и сожгли у них на глазах захваченные из банка закладные местных жителей (вот уж действительно благородный поступок!). Нед выступил перед заложниками с речью, в которой обличал произвол британских колониальных властей и звал на борьбу с ним. Речь завершилась эффектным жестом: Нед положил перед собой револьвер и сказал, что любой, кто не согласен со сказанным, может пристрелить его на месте. Такой подход создал ему ореол благородного разбойника. Баллады о нем стали сочинять одну за другой.

Доспехи Неда Келли

Второе громкое дело – ограбление поезда в Глен-роуэне [99] – готовилось по той же схеме, что и в Джерилдери, но один из заложников сбежал и сообщил властям о готовящемся нападении. Полиция осадила отель, в котором находились бандиты и заложники. Нед попытался бежать, но был схвачен. Его брат Дэн погиб в перестрелке с полицией, а двое других членов банды застрелились, осознав безвыходность своего положения.

Небывалый случай: петиция о помиловании Неда Келли собрала 32 000 подписей! Однако Неда приговорили к смертной казни и повесили 11 ноября 1880 года в Мельбурне. Ему было 26 лет.

В Государственной библиотеке Виктории можно увидеть пуленепробиваемые доспехи Неда Келли, изготовленные по его проекту и весящие 44 килограмма. В этих-то доспехах его и арестовали в 1880 году. На шлеме, нагруднике, затылке и наплечниках видны восемнадцать вмятин, оставленных пулями.

Отец мой умер в тюрьме

и мать, наверное, тоже умрет там,

Судьба моя горька, но выхода нет, потому что

смирение не принесет спокойствия.

Я живу так, как считаю нужным

и делаю то, что хочу,

И если счастье не в этом, то в чем же оно тогда?[100]

О популярности Неда Келли можно судить хотя бы по тому, что некоторые австралийские историки специализируются на его биографии, в которой до сих пор остается много неясного, и на делах его банды. Чего доброго, и курсы по «келливедению» в университетах читать начнут.

Эндрю Бартон Патерсон

По матери Эндрю Бартон Патерсон, родившийся в Новом Южном Уэльсе в 1864 году, приходился родней первому премьер-министру Австралии Эдмунду Бартону. Отец Эндрю разводил овец, но неудачи превратили его из владельца в управляющего. Эндрю получил юридическое образование и некоторое время работал солиситором [101], но потом решил заняться журналистикой. Свои сочинения Патерсон публиковал под псевдонимом Банджо. Всего он выпустил три сборника стихов, два романа, сборник рассказов и книгу воспоминаний под названием «Счастливые послания».

Эндрю Бартон Патерсон

Наибольшую известность Патерсону принесла баллада «Вальсируя с Матильдой», но это была всего лишь одна из множества написанных им баллад. Собственно, термин «баллады буша» и был создан для характеристики творчества Патерсона, который считается самым выдающимся австралийским поэтом или, если хотите, наиболее знаменитым. В Британии Патерсона нередко называют «австралийским Киплингом», но в Австралии такое сравнение не пользуется популярностью. Киплинг – это Киплинг, а Патерсон – это Патерсон. Как говорится, «Запад есть Запад, Восток есть Восток».

Патерсону нередко ставят в вину простоту его стихотворений (в частности, этот упрек высказывал другой знаменитый австралийский поэт и современник Патерсона Генри Лоусон), но простота в данном случае не является недостатком. Было бы странно, если бы о свэгменах и прочих простых австралийцах рассказывалось высоким гомеровским слогом. Творчество Патерсона естественно и гармонично, но главным его достоинством является австралийский дух. Нельзя понять Австралию, не будучи знакомым с творчеством Патерсона, и это не красивые слова, а истинная правда. Да и с австралийцами без знания патерсоновского наследия трудно будет общаться. Скажет, к примеру, вам австралиец, что вы похожи на Человека со Снежной реки – и что вы станете думать? Оскорбление это или комплимент? Разумеется, комплимент, ведь в балладе «Человек со Снежной реки» рассказывается о героическом юноше «на маленькой и тощей лошади», который продолжает преследовать табун диких лошадей, после того как более опытные наездники отказались от этой затеи.

И у Костюшко, где поросшие соснами горные хребты

Поднимаются ввысь неровными зубчатыми стенами,

Где воздух чист, как хрусталь, и белые звезды

В полночь ярко сияют на холодном морозном небе,

И у Перелива, где тростниковые заросли

колышутся на ветру,

А холмистые равнины раскинулись широко,

Человек со Снежной реки сегодня стал легендой,

И скотоводы рассказывают историю его скачки.

В городке Коррионг, что в Виктории, парню со Снежной реки поставлен памятник. Памятник герою – это же высшее признание для автора, не так ли?

Генри Лоусон

Генри Лоусон был сыном норвежского моряка, приехавшего в Австралию во время золотой лихорадки шестидесятых годов XIX века. Писать стихи Лоусон начал в юности, а в 1887 году опубликовал свое стихотворение «Песнь республики» в сиднейском журнале Bulletin. Кстати говоря, этот журнал по причине его невероятной популярности среди австралийцев прозвали «Библией для жителей буша». Литературная деятельность не могла прокормить Лоусона, он зарабатывал на жизнь физическим трудом, а за перо брался «по зову души».

Инфекционное заболевание, перенесенное в девятилетнем возрасте, лишило Лоусона слуха. Это наложило отпечаток на его характер: в быту он был вспыльчивым, неуживчивым и агрессивным человеком. К тому же злоупотреблял алкоголем (а если уж про австралийца говорят, что он «злоупотребляет», то это означает серьезную проблему). Но в творчестве перед нами предстает не буйный пьяница, а тонкий и лаконичный наблюдатель-реалист, которого отличает огромная любовь к людям – к простым людям. По стихотворениям и рассказам Лоусона можно изучать австралийский быт и историю Австралии второй половины XIX – начала ХХ века, настолько они реалистичные и насыщенные деталями.

«На четвертый год его мытарств Питера постиг жестокий удар. Он со своей компанией заложил шурф “Угасающая надежда” неподалеку от Счастливой Долины. После того как они безуспешно копали несколько недель, его товарищи решили бросить заявку. У Питера было особое мнение о качестве здешней породы – мнение старого золотоискателя, и он приводил всевозможные доводы, уговаривая своих товарищей продолжить работу еще на несколько дней. Но тщетно он доказывал, что характер проб и строение пластов здесь точно такие же, как в “Коричневой змее” – богатейшей заявке штата Виктория. Тщетно он твердил им, что и в “Коричневой змее” не находили ни единой крупицы золота, пока не достигли золотоносного пласта. В это время добыча шла очень успешно в “Гомруле”, в “Канадце” и на соседних россыпях, и его товарищи жаждали податься туда. Они не слушали никаких уговоров, и наконец Питер, наполовину переубежденный, ушел с ними в Лог Паддок, где они заложили шурф “Явата”, который даже не оправдал расходов.

Мемориал Генри Лоусону, Сидней

Тем временем несколько итальянцев заняли их прежнюю заявку и, углубившись всего лишь на несколько футов, сразу разбогатели. Когда Питер появился в Лог Паддоке, куда мы переехали раньше него, мы все заметили происшедшую в нем перемену. Прежняя улыбка еще мелькала у него на лице, но ему уже не стоило большого усилия сохранять серьезность по часу и больше. После истории с “Угасающей надеждой” это был уже не прежний Питер, и я часто думаю, как он, наверно, порой “плакал внутри”» [102].

В прозе любимым жанром Лоусона был скетч-стори – короткий литературный набросок с простейшим сюжетом. Присел человек в свободную минутку, выплеснул на бумагу то, что накопилось внутри, – и пошел работать дальше. «Ой, как просто!» – могут сказать несведущие люди, но сведущие знают, что короткий жанр – наиболее сложный, потому что здесь приходится подолгу оттачивать-отшлифовывать каждое слово и любой огрех сразу же бросается в глаза (тогда как в том же «Улиссе» [103] эти огрехи толпами тонут в океане слов и потому незаметны).

К началу ХХ века Лоусон стал самым популярным австралийским писателем, но популярность не принесла ему богатства. Во-первых, он не умел вести дела с издателями, которые платили ему гроши, а во-вторых, он сразу же спускал все, что получал.

С 1905 по 1909 год Лоусона семь раз сажали в Дарлингхерст [104] за пьянство, неуплату алиментов и прочие мелкие прегрешения. В общей сложности классик австралийской литературы провел в заключении 159 дней. Свои впечатления от несвободы Лоусон отразил в депрессивном стихотворении «Сто три» (таков был его тюремный номер):

Лицо преступника редко попадается в тюрьме,

где все успело созреть,

Преступники стоят выше по социальной лестнице.

Но доброта человека к человеку велика,

когда он заключен в тюрьму,

Общество называет нас «преступным классом»,

а надзиратели называют «мужчинами».

Скот есть скот, а добрый человек добр,

и сильное сердце не подведет,

Зверь везде зверь, но человек в тюрьме

остается человеком!..

И ни один мужчина, который на самом деле мужчина,

еще не был «исправлен» наказанием…

Все умные негодяи на свободе,

а безденежные болваны в тюрьме.

Мужчины отсиживают двенадцать месяцев

по навету сумасшедшей жены

Или пожизненное заключение за клевету шлюхи.

Если бы люди знали то, что знают надзиратели,

и чувствовали то, что чувствуют заключенные,

Если бы люди знали, то они бы штурмовали свои

тюрьмы, как штурмовали старую Бастилию.

Генри Лоусон умер в 1922 году и стал первым австралийским писателем, который удостоился государственных похорон. Так часто случается: после смерти человеку пытаются додать то, чего он недополучил при жизни.

Генри Лоусон был изображен на десятидолларовой банкноте [105], бывшей в обращении с 1966 по 1993 год. На аналогичных банкнотах последующего образца изображены Эндрю Патерсон и поэтесса Мэри Гилмор, которая приходится двоюродной бабушкой Скотту Моррисону, не так давно занимавшему пост премьер-министра Австралии.

Эндрю Патерсон – душа Австралии, Генри Лоусон – ее сердце, а Мэри Гилмор – и то, и другое вместе.

Мэри Гилмор – женщина, не позволившая врагам собрать наш урожай

Мы – сыновья Австралии,

мужчин, которые создали эту землю,

Мы – сыновья женщин,

которые шли с ними рука об руку.

И мы клянемся мертвыми, которые нас родили,

Героями, которые проложили наши пути,

Что ни один враг не соберет наш урожай

И не будет сидеть на ограде нашего скотного двора.

Если во время переговоров австралиец заявляет оппоненту, что не позволит ему «сидеть на ограде нашего скотного двора», то переговоры следует прекратить, поскольку оппоненту дали понять, что в нем видят врага, а не потенциального партнера.

В начале 1942 года, когда над Австралией нависла угроза японского вторжения, стихотворение Мэри Гилмор «Враги не соберут наш урожай» стало призывом к стойкости, его нередко читали вместо молитвы. Иногда случается так, что одно произведение перевешивает на весах истории все остальное творчество автора. Мэри Гилмор, начавшая публиковаться в 1910 году, написала множество стихотворений и эссе, но при упоминании ее имени в памяти австралийцев первым делом всплывает «Мы – сыновья Австралии…».

У Мэри Гилмор, урожденной Мэри Джин Камерон, была весьма нестандартная судьба. Она родилась в 1865 году в сельской глуши Нового Южного Уэльса, в семье небогатого фермера-шотландца, который впоследствии оставил землю и стал плотником, кочующим с объекта на объект. Постоянные переезды позволили юной Мэри лучше узнать австралийскую жизнь. После сдачи педагогических экзаменов в 1882 году она получила место учительницы в государственной школе Уогга-Уогга [106], а затем работала в других городах. Вскоре она стала убежденной социалисткой и начала писать стихи. Кстати говоря, у Мэри был непродолжительный роман с Генри Лоусоном, который собирался жениться на ней, но как-то не сложилось.

Мэри Гилмор

В 1896 году идеалистическая социалистка уехала вместе с единомышленниками в Парагвай, где было основано общинное поселение Новая Австралия. В Парагвае Мэри вышла замуж за Уильяма Гилмора и родила от него сына. Социалистический эксперимент не задался, и в 1902 году Гилморы вернулись в Австралию.

Известность пришла к Мэри после публикации первого сборника стихов в 1910 году и не покидала ее до последних дней жизни (а умерла она в 1962 году, когда ей было 97 лет). Литературную деятельность Мэри сочетала с общественной. Она стала первой женщиной, вступившей в Австралийский рабочий союз, боролась за права женщин, за улучшение условий труда, и даже печаталась в коммунистической прессе, несмотря на то что не была членом Коммунистической партии Австралии. О том, какой популярностью пользовалась в стране Мэри Гилмор, можно судить хотя бы по тому, что она стала вторым австралийским автором (после Генри Лоусона), удостоенным церемонии государственных похорон.

«Ни один враг не соберет наш урожай и не будет си деть на ограде нашего скотного двора.»

Адам Линдси Гордон

При всем уважении к другим знаменитым поэтам, основоположником классической (именно классической!) австралийской поэзии считается Адам Линдси Гордон, родившийся в 1833 году в Англии, неподалеку от Челтнема. Стихи он начал писать в юности, еще на родине.

В Австралию Гордона, как и многих других британцев, привело плохое поведение. Правда, решение о высылке принял не суд, а строгий отец, отставной кавалерийский капитан. К двадцати годам сын настолько надоел отцу своим беспутным поведением и невероятным умением делать долги, что тот решил отправить Адама в Австралию, где многие британцы, оказавшиеся в схожем положении, начинали жизнь с чистого листа.

Высылка была обставлена достойно: Адам получил рекомендательное письмо к губернатору Нового Южного Уэльса и перспективу поступления в конную полицию. Не надо удивляться тому, что недисциплинированного шалопая прочили на полицейскую службу. Молодому человеку из общества, не имевшему ни профессии, ни каких-то талантов (как поэт Адам на тот момент еще не состоялся), больше не на что было рассчитывать – не в батраки же идти, в конце концов. На новом месте Гордон быстро заработал репутацию отличного наездника, позволившую ему участвовать в скачках, женился и на унаследованные от матери деньги купил дом недалеко от Порт-Макдоннелла [107].

В июле 1864 года Гордон прославился своим прыжком на краю Голубого озера [108], который спустя два десятка лет был увековечен обелиском: лошадь перепрыгнула через высокое ограждение на узкий выступ над озером, а затем вернулась. Не исключено, что этот «подвиг» (в старой Австралии искусство наездника ценилось очень высоко) поспособствовал избранию Гордона в Законодательный совет Южной Австралии от округа Виктория.

Памятник Адаму Линдсею Гордону в Мельбурне

Поэзией Адам Гордон занимался словно бы между делом, но популярность пришла к нему очень быстро – с первыми же публикациями, и вышла далеко за пределы Австралии. Оскар Уайльд назвал Гордона «одним из лучших певцов поэзии, которых когда-либо знала английская раса», а Уайльд, как известно, был не особо щедр на похвалы поэтам.

Вершиной творчества Адама Гордона считается его второй поэтический сборник из 16 стихотворений, «Баллады Буша и скачущие рифмы», опубликованный 23 июня 1870 года, за день до самоубийства автора. Creme de la creme поэзии Гордона – вступительное стихотворение этого сборника, «Посвящение», адресованное популярному (и весьма плодовитому) романисту викторианской эпохи Джорджу Джону Уайт-Мелвиллу, произведения которого нравились Гордону. Наиболее важный момент стихотворения – косвенное признание той вдохновляющей роли, которое оказала на его творчество Австралия:

В землях, где яркие цветы не имеют запаха,

А яркие птицы не поют песен;

Где огнем и жестокой засухой

Ненасытное лето гнетет суровые леса

И унылые дикие места,

И чахлые стада…

Где в самые тоскливые дни, когда уходят

Все теплые ветры и влага,

Распахиваются большие шлюзы Дикой зимы,

И наводнения устремляются по

Сухим пустыням с долго сдерживаемой страстью -

Здесь рифма впервые была оформлена

без следования моде,

А песни – без соблюдения формы.

Признание сделано словно бы нехотя, слово «Австралия» автор не использует, и вообще можно предположить, что он стесняется «немодных» рифм и «бесформенных» песен. Но именно с них началась классическая австралийская поэзия, основоположником которой был англичанин как по происхождению, так и по духу. Вот такой парадокс.

На постаменте установленного в Мельбурне памятника великому поэту высечен фрагмент из баллады «Усталый путник»:

Жизнь в основном состоит из пены и пузырей,

Две вещи стоят, как камень, —

Доброта в чужой беде,

Мужество в своей.

Эти слова процитировала королева Елизавета II в своем рождественском послании 1992 года, оказавшегося весьма тяжелым для британской королевской семьи: расстались принц Чарльз и принцесса Диана, причем расставание не было тихим.

К сожалению, в своей беде Адаму Гордону однажды не хватило мужества. Неудачи в делах и биржевых спекуляциях довели его до самоубийства в 36 лет. Не исключено, что в печальном исходе сыграла роль травма головы, полученная Гордоном на скачках за три месяца до рокового дня.

В жизни моей были и развлечения, и тяжелый труд,

Но жизнь коротка – самая длинная жизнь на свете.

Мне сейчас не до кукурузы и не до масла,

И не до вина, что веселит сердце человека.

Ибо добро не сделано, дары растрачены впустую,

а решения напрасны.

Поздновато беспокоиться, и я это знаю.

Я бы прожил ту же самую жизнь заново, если бы мне

пришлось жить снова,

И, скорее всего, я иду туда,

куда идет большинство мужчин[109].

Генри Хендел Ричардсон

Генри Хендел Ричардсон – псевдоним известной австралийской писательницы Этель Флоренс Линдсей Ричардсон.

Мастеров крупной прозы в Австралии много, но знакомство с австралийским романом лучше начинать с романов Ричардсон (а затем, для контраста, можно прочесть трилогию «Девяностые годы», «Золотые мили» и «Крылатые семена» коммунистки Катарины Сусанны Причард, реалистичной в описании деталей и характеров, но немного пристрастной в оценке событий).

Генри Хендел Ричардсон

Этель Флоренс родилась в 1870 году в Восточном Мельбурне, в семье известного доктора медицины, который умер, когда девочке было девять лет. Она отличалась музыкальным дарованием, и в 1888 году семья переехала в Лейпциг, где Этель поступила в консерваторию и познакомилась со своим будущим мужем – шотландцем Джоном Джорджем Робертсоном, филологом-германистом. Во время пребывания в Европе Ричардсон опубликовала свой первый роман «Морис Гест», который критиковали за избыточный психологизм и непомерно большой объем (562 страницы). Следующий роман, «Обретение мудрости», был принят благосклонно.

Этот роман, в котором рассказывается об австралийской девочке, столкнувшейся с бездушной системой школы-интерната, во многом автобиографичен, поскольку сама автор с 13 до 17 лет жила в школе-интернате при пресвитерианском женском колледже в Мельбурне. Посвящение «Моему неназванному маленькому сотруднику» отсылает к маленькой Этель.

Широкую известность (и золотую медаль Австралийского литературного общества) Ричардсон принес роман «Судьба Ричарда Махони», состоящий из трех книг – «Австралия Феликс» [110] (1917), «Дорога домой» (1925) и «Ультима Туле» (1929). Многие критики склонны относить «Судьбу» к числу величайших романов, написанных на английском языке. Здесь тоже не обошлось без личного наследия: в романе описываются многие события из жизни родителей Этель. Главный герой романа, доктор Ричард Таунсенд-Махони, держит в Балларате убыточный магазин, пытается развить медицинскую практику и женится на юной горничной из отеля. Финал у романа печальный: слабость характера, неумение вести дела и неназванное заболевание мозга, в котором врач может легко узнать нейросифилис, приводят Ричарда к кончине на фоне общего разочарования жизнью (кстати говоря, от нейросифилиса умер отец Этель).

Сама Этель умерла в Великобритании в 1946 году, не написав более ничего такого, что могло бы сравниться с «Судьбой Ричарда Махони». «Обретение мудрости» было экранизировано в 1977 году режиссером Брюсом Бересфордом, а тринадцатью годами раньше американец Чарльз Видор снял на основе «Мориса Геста», изменив печальный финал на хеппи-энд, картину «Рапсодия», где в главной женской роли блистала несравненная Элизабет Тейлор. За «Судьбу» пока еще никто из режиссеров взяться не рискнул: слишком уж сложно для экранизации это объемное и «многослойное» произведение, да и печальный конец отпугивает.

Патрик Виктор Мартиндейл Уайт

В 1973 году шестидесятилетний Патрик Виктор Мартиндейл Уайт получил Нобелевскую премию по литературе за «эпическое и психологическое мастерство, благодаря которому был открыт новый литературный материк».

Патрик Уайт

Патрик Уайт родился в 1912 году в Лондоне у отца-австралийца и матери-англичанки. Вскоре после его рождения семья переехала в Сидней. Дальше было как у многих: детское увлечение театром, школа-интернат, где Патрик написал свои первые пьесы (довольно зрелые по содержанию), Челтнемский колледж в Глостершире, о пребывании в котором Уайт отзывался как о «четырехлетнем тюремном заключении». Вернувшись в Австралию, Уайт два года проработал кладовщиком на складе, а в 1932 году вернулся в Великобританию и начал изучать французскую и немецкую литературу в Кембриджском университете. Во время учебы Уайт опубликовал первый сборник своих стихотворений под названием «Пахарь и другие поэмы», который, скажем прямо, не стал событием в поэзии.

Роман «Счастливая долина», опубликованный в 1939 году, хорошо встретили в Великобритании и практически не заметили в Австралии. В конце тридцатых годов XX века Патрик переехал в США, но с началом Второй мировой войны отправился в Лондон и вступил в ряды Королевских ВВС. В качестве офицера разведки он служил на Ближнем Востоке и в Греции.

После Второй мировой войны Уайт вернулся в Австралию, купил дом в Касл-Хилл близ Сиднея и продолжил писать. Теперь он выдавал один шедевр за другим: «Тетушкина история» (сам Уайт считал этот роман своим лучшим произведением»), «Древо человеческое», «Фосс», «Едущие на колеснице». Последний роман, опубликованный в 1961 году, стал мировым бестселлером. В нем автор рассказывает историю людей, связанных между собой видением колесницы, схожим с видением пророка Иезекииля [111]. Действие идет на фоне австралийской провинции середины ХХ века.

Примечательно, что Уайт не был склонен принимать денежные премии, но Нобелевскую премию все же принял (хотя и не явился на церемонию ее получения) и учредил на эти деньги собственную Премию Патрика Уайта, которая вручается подающим надежды молодым писателям для поддержки их творческой деятельности. В 1974 году Уайт был признан Австралийцем года, но сам он отнесся к этому без особого восторга.

«Я напишу поэму, – думал мальчик. – не сейчас, после, но только о чем? Он мучился своим бессилием и в то же время уже чувствовал ее в себе, эту еще не рожденную поэму. Малиновое небо, плывущее над головой, и багровые змеистые ветви деревьев. он напишет поэму о жизни, обо всей жизни, которую он не знал, но узнает. Обо всех людях, даже наглухо закрытых для него, но раскрывающихся на асфальтовых дорогах и в поездах. Он будет ездить в поездах по серебряным рельсам, люди спят на полках, но скоро они проснутся, станут нашаривать в карманах деньги или вставные зубы. Те обрывки окрашенных стеклышком мыслей, что внезапно приходят в голову, – а он будет смотреть сквозь стекло подолгу, – те мысли тоже войдут в его поэму, и срочные телеграммы, и клочки порванных писем, что выпадают из проволочных корзинок для мусора. Он напишет и про окна, в которые он заглядывал тайком…» [112]

Этот отрывок из «Древа человеческого» можно считать краткой творческой автобиографией Патрика Уайта, умершего в Сиднее в сентябре 1990 года.

Уджеру Нунуккал

Уджеру Нунуккал

В 1942 году, в двадцатидвухлетнем возрасте, Уджеру Нунуккал поступила на службу в Австралийскую женскую армию, где стала сигнальщицей, а после войны активно занялась политической деятельностью и со временем стала государственным секретарем Федерального совета по улучшению положения аборигенов и жителей островов Торресова пролива в штате Квинсленд. Но в первую очередь она известна как первая представительница коренного насе- Уджеру Нунуккал ления, издавшая написанную ею книгу (и не одну!). Первой публикацией Уджеру стал сборник стихов «Мы идем», вышедший в свет в 1964 году. Отличительной чертой ее творчества, посвященного теме борьбы коренных австралийцев за свои права и свою самобытность, является принципиальная гражданская позиция, которую некоторые критики расценивали как излишнюю политизированность.

Теперь мы здесь, словно чужие,

но чужие – это белое племя.

Мы – часть этих мест,

мы придерживаемся старых обычаев.

Мы – корробори[113] и бора[114],

Мы – старые традиции и законы старейшин.

Мы – чудесные истории сновидений,

о которых рассказывают племенные легенды.

Мы – это прошлое, охота

и веселые игры, лагерные костры.

Мы – молния над холмом Гафембах,

быстрая и ужасная[115].

Гейдельбергская школа живописи

С Гейдельбергской школы, в основу которой было положено творчество таких художников, как Том Робертс, Чарльз Кондер, Артур Стритон и Фредерик Мак-Каббин, началась австралийская живопись. Школа получила свое название по местности Гейдельберг близ Мельбурна, где творили ее основоположники. В августе 1889 года они впервые громко заявили о себе как художники, организовав выставку в центре Мельбурна.

Идейную сущность Гейдельбергской школы кратко можно охарактеризовать как «импрессионизм, помноженный на природу и жителей Австралии». Сущность импрессионизма заключается не столько в поиске новых методов, сколько в стремлении к максимальной выразительности творчества, в яркой передаче реальности через впечатление. Случается так, что в погоне за выразительностью утрачивается естественность, но, к счастью, в австралийском импрессионизме таких «перегибов» было крайне мало.

Здание Grosvenor Chambers, построенное специально для художников Гейдельбергской школы

Австралийская живопись объемна и многогранна. Даже самый беглый обзор растянется на большую главу, так что придется остановиться на самом-самом-самом.

Итак, классическая австралийская живопись – это…

… пейзажи Артура Эрнеста Стритона (18671943), гениального самоучки, считающегося одним из ведущих национальных художников. Вплотную к Стритону по выразительности приблизился Джордж Вашингтон Ламберт (1873–1930), но он больше прославился своими портретами и скульптурами, в частности памятником Генри Лоусону в Сиднее. Лучшей пейзажной картиной Ламберта считается «Через черноземные равнины», написанная в 1899 году и удостоенная учрежденной незадолго до того премии Уинна. Вроде бы ничего особенного – упряжка лошадей тянет тяжелую повозку, груженную тюками шерсти, – но сколько жизни в этом полотне! «Будучи мальчиком в буше, я много работал с тягловыми лошадьми, – вспоминал Ламберт. – Конь по имени Барни обладал такими прекрасными движениями и такой внушительной осанкой, что, возможно, те знания, которые я продемонстрировал в связи с лошадьми в “Черноземных равнинах”, возникли благодаря этому исключительно прекрасному животному».

Лучшим произведением Стритона считается картина «Золотое лето, Иглмонт», которую художник написал в январе 1889 года, когда ему едва перевалило за двадцать. Золотые от солнца холмистые равнины под нежно-голубым небом настолько хороши и настолько «аутентичны», что просятся на герб Австралии. В 1995 году национальная галерея Австралии приобрела эту картину за 3,5 млн долларов, что на тот момент было рекордной ценой для работы австралийского художника.

Джордж Вашингтон Ламберт. Через черноземные равнины. 1899

… сельские зарисовки Томаса Уильяма Робертса (1856–1931), автора широко известных картин «Стрижка овец» и «Рубщики дров». «Знатоки» критиковали «Стрижку овец» как за чрезмерную простоту темы, недостойную великого искусства живописи, так и за якобы слабую реалистичность, но время расставило все по своим местам, и сейчас многие люди приходят в Национальную галерею Виктории специально к этой картине. Готовясь к созданию «Стрижки», Робертс создал более 70 (!) эскизов, а сам процесс растянулся на 2 года.

Томас Уильям Робертс. Рубщики дров. 1886

Среди работ Робертса есть и монументально-историческое полотно «Большая картина», знакомое каждому австралийскому школьнику. На нем изображено открытие первого заседания парламента Австралийского Союза в Королевском выставочном центре в Мельбурне 9 мая 1901 года. Робертс присутствовал на церемонии, делая фотографии и зарисовки, по которым позже в рамках правительственного заказа была создана картина, принесшая художнику более 2 000 фунтов. Практически все лица, изображенные на картине, принадлежат реальным людям. Сейчас «Большая картина» находится в здании парламента в Канберре.

Томас Уильям Робертс. Большая картина. 1901

… изображения простых австралийцев Фредерика Мак-Каббина (1855–1917). Австралийский пейзаж служит для Мак-Каббина фоном, своеобразной приправой к «основному блюду» – фигурам людей. Лучшей из работ художника считается картина «Идиллия буша», на которой изображены юноша и девушка, расположившиеся близ озера. Юноша играет на оловянной дудочке, а девушка смотрит на него проникновенным взглядом. В 1998 году «Идиллия буша» побила рекорд, установленный ранее «Золотым летом» Артура Стритона: ее купили за 2 млн 310 тыс. долларов.

… изображения женщин и детей на природе работы Джейн Сазерленд (1853–1928), видной австралийской суфражистки, боровшейся за равные права женщин с мужчинами, в том числе и в живописи. «Капустный огород» – одна из наиболее впечатляющих работ Сазерленд, которую можно увидеть в Национальной галерее Австралии.

… портреты Мэй Вейл (1862–1945), создававшей не только работы на холсте, но и эмали. Читающая девушка – часто встречающийся сюжет, но Вейл смогла наполнить свою работу глубоким содержанием, которое не открывается с первого взгляда. Успех Вейл как портретистки был обусловлен не столько точной передачей внешнего сходства, сколько психологизмом – отражением душевного состояния изображенного человека, проникновением в мир его чувств.

Особую нишу в австралийской живописи занимают работы коренного населения материка. Наиболее известным художником-аборигеном является акварелист Альберт Наматжира (1902–1959), специализировавшийся на изображении природы австралийской пустыни. Наматжира стал первым представителем коренного населения, удостоенным за свои заслуги австралийского гражданства в 1957 году (позорную дискриминацию, лишавшую аборигенов гражданских прав, отменили десятью годами позже). Акварели Наматжиры отличает своеобразная колористика, позволяющая художнику донести свое мировосприятие до зрителя. Все они настолько хороши и своеобразны, что выбрать из них лучшие невозможно.

Альберт Наматжира. Гора Сондер в хребте Макдоннелл. 1959

Незадолго до своей смерти Альберт Наматжира попал в тюрьму по обвинению в незаконной продаже аборигенам алкоголя и провел там два месяца из шести, назначенных судом. Не исключено, что пережитое унижение послужило причиной сердечного приступа, приведшего к смерти (художник умер в августе 1959 года, в возрасте 57 лет).

Став знаменитым, Наматжира повел себя крайне благородно, взяв под опеку (практически на содержание) всю свою многочисленную родню. Он часто навещал родственников в резервации и однажды приехал туда с бутылкой рома, лежавшей на заднем сиденье автомобиля. Вполне можно допустить, что ставший полноправным гражданином Наматжира мог покупать спиртные напитки для кого-то из родственников, но доказательств этому на суде предъявлено не было. Вина Наматжиры состояла лишь в том, что он оставил бутылку на виду в таком месте, откуда аборигены могли легко ее похитить.

Как говорится, «воробей не станет петухом, даже если научится кукарекать»: формальное предоставление гражданства Наматжире не сделало его полноправным гражданином страны (невозможно представить, чтобы белому австралийцу дали шесть месяцев заключения по столь смехотворному обвинению).

Австралийское кантри

Песенные традиции, впоследствии оформившиеся в своеобразный австралийский стиль кантри, который сильно отличается от американского, берут начало от тех песен, которые пели каторжники – англичане, шотландцы и ирландцы, а пели они свои народные баллады и песни о своей тяжкой доле.

«Вальсируя с Матильдой» – типичный и классический пример раннего австралийского кантри-стиля, который также называют «балладами буша». Если сравнивать «Матильду» с английскими (или шотландскими, или ирландскими) балладами и классическими образцами американского кантри, такими, например, как «Индюк в соломе», то сходства с балладами будет не в пример больше.

Пионером австралийского кантри, выдвинувшим этот жанр «из народа на эстраду» стал Смоки Доусон, прозванный «Поющим ковбоем». От отца Смоки, родившийся в 1913 году, унаследовал шотландские корни, а от матери – ирландские. Петь он начал в тринадцать лет, на субботних концертах в провинции, где работал на ферме под присмотром старшего брата.

Буквально следом за Доусоном пришел Слим Дасти, ставший иконой австралийского кантри и одним из наиболее титулованных исполнителей Австралии, записавшим 105 альбомов (смерть оборвала работу над 106-м). Дасти, тогда еще Дэвид Гордон Киркпатрик, написал свою первую песню в десять лет. Он исполнял баллады своего и чужого сочинения, а также те, что другие авторы писали специально для него. Журналисты называли Дасти «королем австралийской музыки кантри», и в этом не было никакого преувеличения.

Слим Дасти

В шестидесятые годы, с приходом рок-н-ролла, крупные музыкальные радиостанции перестали транслировать кантри-исполнителей, а их альбомы стали продаваться хуже прежнего. Кантри ушло в провинцию, где у этого стиля по сей день много почитателей. Одно дело мода, и совсем другое – внимание к традициям. При всем уважении к рок-н-роллу и его австралийским исполнителям надо признать, что у местного рока нет своего, оригинального направления, которое можно назвать исконно австралийским. А баллады буша – это самая что ни на есть исконная старая Австралия, соль австралийской земли и корни ее корней. Когда на церемонии закрытия летних Олимпийских игр 2000 года Слим Дасти пел «Вальсирующую Матильду», вместе с ним пели все присутствовавшие на стадионе австралийцы.

В Австралии ежегодно проводится несколько кантри-фестивалей, наиболее представительным из которых является январский фестиваль кантри-музыки в Тамворте [116] – второй в мире по величине после Нэшвиллского фестиваля[117]. Он настолько популярен, что в нем принимают участие исполнители из других стран, в первую очередь из Новой Зеландии.

Гуртовщик натягивает поводья на берегу реки,

Много лет прошло с тех пор,

когда он видел ее такой высокой.

Это всего лишь история, ведущая к дому,

Когда в июле льет дождь.

Песня «Когда в июле льет дождь», написанная Слимом Дасти, вошла в его первый альбом, выпущенный в 1947 году, и стала чем-то вроде «золотого стандарта» или, если хотите, культовой мантры исполнителей австралийского кантри. Ее поют повсюду, поют профессионалы и любители, старики и дети, а в июле, когда льют дожди, только ее и поют. Австралийцы очень любят истории, которые ведут к дому.

От «Офицера-вербовщика» до Белл Шекспир

Это в наши дни в Австралию охотно приезжают гастролеры со всего мира. Когда-то все было иначе. Трудно представить, чтобы в конце XVIII века какую-нибудь труппу, даже при самом отчаянном ее положении, могла бы посетить мысль о переезде в далекую колонию, так что австралийцам приходилось решать проблему зрелищ самостоятельно. Самой первой австралийской театральной постановкой, попавшей в анналы истории, стал «Офицер-вербовщик» Джорджа Фаркера, явленный публике в 1789 году. Роли исполняли осужденные, а руководил постановкой губернатор Артур Филлип. Неудивительно, что для постановки была выбрана комедия нравов – ведь чем тяжелее жизнь, тем дороже любая возможность посмеяться. Спектакль имел успех. Как говорится, «нищим выбирать не приходится».

В 1837 году в Хобарте, столице Земли ван Димена, был открыт первый театр Австралии, учрежденный местными жителями во главе с пивоваром Питером Дегравесом. Энтузиасты были ограничены в средствах, поэтому участок для строительства был куплен недорогой – недалеко от пристани и скотобоен, да и построенное здание выглядело скромно, как снаружи, так и изнутри. Но тем не менее с этого театра, названного «Королевским театром Виктории» – в честь взошедшей на престол королевы, началась история австралийского театра. Примечательно, что войти в зрительный зал можно было как с улицы, так и из соседнего паба, так что можно говорить не только о появлении первого австралийского театра, но и о появлении первого австралийского культурно-развлекательного комплекса. Первыми постановками, как и следовало ожидать, стали комедии – «Ускорь плуг» Томаса Мортона и «Избалованный ребенок» Уильяма Оксберри.

Репутацию Королевскому Театру создала Энн Кларк, урожденная Реманс, которая не только играла и пела, но и оказалась превосходным художественным руководителем. За семь лет (с 1840 по 1847 год) своего пребывания «у руля» Реманс заложила фундамент не только для развития конкретного театра, но и всей австралийской сцены в целом. Правда, с финансовыми трудностями ей справиться не удалось, но, пожалуй, с ними не справился бы никто. Колония была небольшой, поэтому для привлечения зрителей требовалось постоянно менять репертуар, а делать это слишком часто не получалось – обычно в сезон давали три или четыре премьеры. Но, несмотря на недостаток средств, театр никогда не прекращал работу.

Интерьер Королевского театра Виктории, Сидней

Особенно сильно тучи сгустились над театром в конце сороковых годов ХХ века. Здание обветшало настолько, что его решили снести. Спас театр великий актер Лоуренс Оливье, побывавший здесь со своей труппой «Олд Вик» во время шестимесячного турне по Австралии и Новой Зеландии. «Мы рады возможности играть здесь не только потому, что это красивый маленький театр, – сказал Оливье, обращаясь к хобартцам. – Нет, это нечто большее. Ваши родители, бабушки и дедушки сидели в этом зале. Наши предки играли на этой сцене. За сто одиннадцать лет здесь создалась уникальная атмосфера, секретом которой является древность. Не дайте этому уйти!» В результате правительство штата выкупило здание, а жители города скинулись на его восстановление, и к 1952 году театр обрел новую жизнь (и новую постоянную труппу).

Впрочем, некоторые историки-искусствоведы склонны отсчитывать историю австралийского театра с 1912 года, и в чем-то они правы, поскольку «старый» театр был национальным по духу, но в нем ставились пьесы, написанные британскими и (редко!) французскими драматургами, а первая национальная пьеса «О нашем выборе», написанная австралийцем об австралийцах (и для австралийцев), была поставлена на сцене сиднейского театра «Палас» в 1912 году Альбертом «Биллом» Бейли, известным актером и довольно удачливым антрепренером.

Королевский театр Хобарта. Современный вид

В основу пьесы «О нашем выборе» легла одноименная книга – сборник рассказов квинслендца Артура Хоуи Дэвиса, творившего под псевдонимом Стил Радд. Автор рассказывал о жителях австралийской глубинки, а упомянутый в названии выбор был отсылкой к выбору земель фермерами, введенному земельной реформой шестидесятых годов XIX века, о которой было сказано выше.

В 1929 году началась деятельность Сиднейского Государственного театра. Здание было построено по проекту известного новозеландского архитектора Генри Эли Уайта. Государственный театр, который задумывался как величайший театр Австралии, обошелся в миллион фунтов с хвостиком, но, как говорят австралийцы, «лошадь того стоила». Зрительный зал на две тысячи мест уступал по размерам своему мельбурнскому собрату, вмещавшему более трех тысяч зрителей, но этот «недостаток» с лихвой перекрывался монументальностью и роскошью (само здание было выстроено в готическом стиле, а внутри царило пышное барокко). Называя свой театр «жемчужиной Сиднея», горожане подразумевали не только высокое качество постановок, но и отличительные особенности здания.

Сиднейский оперный театр

Правда, в 1973 году высокое звание «жемчужины Сиднея» перешло к Сиднейскому оперному театру, оригинальное здание которого стало визитной карточкой не только города, но и всей Австралии. Как выразился его создатель, датчанин Йорн Утцон, «в основу проекта оперного театра положено желание увести людей из мира ежедневной рутины в мир фантазии, где обитают музыканты и актеры». Утцон собирался построить на берегу гавани Порт-Джексон здание, похожее на летящий по волнам корабль, и, надо признать, ему это удалось: так и кажется, что следующий порыв ветра унесет постройку куда-то вдаль. Правда, по технологическим соображениям «паруса» не удалось сделать параболическими, как изначально хотелось Утцону, пришлось добавить «ребра», отчего паруса стали напоминать ракушки (впрочем, на берегу моря ракушки тоже выглядят уместно и гармонично). Но, пожалуй, лучшую характеристику зданию дал композитор Дэвид Ахерн, сказавший, что оно напоминает ему «застывшую музыку».

У британцев есть Шерлок Холмс – персонаж, ставший настолько реальным, что большинство современников не сомневались в его существовании. В Австралии такой «ожившей выдумкой» стала дама Эдна Эвередж, образ которой создал в 1955 году актер Барри Хамфрис. Расстояния в Австралии большие, переезд из одного города в другой занимает много времени, а смартфонов и ноутбуков тогда не было, вот Барри Хамфрис и придумал для развлечения коллег в дороге даму Эдну, типичную мельбурнскую домохозяйку, которая имеет свое мнение по любому вопросу и очень хорошо умеет настоять на своем. Творческий союз оказался успешным для обеих сторон: Хамфрис вдохнул в даму жизнь, а она, в благодарность за это, подарила ему невероятную популярность. Мельбурн – замечательный во всех отношениях город, в котором есть площадь Дамы Эдны Эвередж, улица Эвередж в пригороде Муни Пондс, где живет эта достойная женщина, а также памятник ей на берегу Ярры [118]. Не хватает только дома-музея дамы Эдны. Впрочем, памятные музеи обычно принято учреждать после смерти человека, а дама Эдна Эвередж жива: в последний раз она появилась на экранах телевизоров в 2019 году, а теперь правит миром где-то в закулисье.

Наиболее ярким явлением современного австралийского театра можно считать труппу «Белл Шекспир», основанную в 1990 году актером и режиссером Джоном Энтони Беллом, который стремился приблизить творчество великого Шекспира к современному австралийскому зрителю, сделать его не только интересным и актуальным, но и общедоступным. Актеры труппы, со временем выросшей в крупную театральную компанию, ставят в школах пьесы Шекспира, адаптированные для юного поколения, сотрудничают со студенчеством, проводят семинары и конференции, посвященные творчеству Шекспира, организуют небольшие местные фестивали. «Я мечтаю о том, чтобы Шекспир пришел в каждый австралийский дом, – сказал однажды Белл, – пришел не как картинка на экране телевизора, а вживую». Большим достоинством компании «Белл Шекспир» является сочетание сценической деятельности с просветительско-образовательной. Помимо проведения семинаров, компания проводит годичное обучение учителей по программе «Шекспир». Это крайне важное начинание, ведь в австралийской глубинке педагоги являются практически единственными светочами культуры.

Не совсем Голливуд

«Не совсем Голливуд: Потрясающая нераскрытая история австралийского эксплуатационного [119] кино» – это документальный фильм режиссера Марка Хартли, премьера которого состоялась в июле 2008 года на Международном кинофестивале в Мельбурне. Слово «эксплуатационного» можно было бы и опустить, поскольку практически все австралийское кино таковым и является. Арт-хаус и прочее «кино не для всех» в Австралии не в почете.

В понятие «австралийское кино» принято включать и картины на австралийские темы, снятые зарубежными режиссерами при участии зарубежных актеров. Разве «Неда Келли» (1971), снятого британцем Тони Ричардсоном с Миком Джаггером в главной роли, можно считать британским фильмом? Конечно же, нет. Это австралийский байопик, в котором иностранец может увидеть лишь очередную гангстерскую историю, а австралиец – целый пласт исторического наследия своей родины. Картина, кстати говоря, получилась весьма неплохой, в ней присутствует «дух Австралии».

Афиша австралийского театрального выпуска «Крокодил Данди». 1986

А вот широко известный «Данди по прозвищу Крокодил» (1986), снятый австралийцем Питером Файманом, не несет в себе австралийского духа. Это типично голливудская комедия, приправленная австралийским колоритом, но, как говорят простые австралийские парни, «собака не превратится в овцу, даже если надеть на нее овечью шкуру». «Крокодил Данди» – это большой, яркий и смешной рекламный ролик об Австралии, в котором самой Австралии очень мало.

В наше время принято перед поездкой в незнакомую страну погружаться в ее культуру, чтобы как можно лучше понять увиденное. Погружение осуществляется различными способами (некоторые даже пытаются делать бумеранги), но чаще всего оно ограничивается беглым знакомством с историей и просмотром какого-нибудь «типично национального фильма». Что посмотреть после того, как куплены билеты в Австралию?

Психологический триллер «Опасное пробуждение» (1971), снятый канадским режиссером Тедом Котчеффом по одноименному роману австралийского писателя Кеннета Кука, и драму «Моя блестящая карьера» (1979), снятую австралийкой Джиллиан Армстронг по роману другой австралийки – Майлз Франклин. Первая картина рассказывает о приключениях (точнее, злоключениях) провинциального учителя, попавшего по приезде в Сидней в плохую компанию, а вторая – о непростой жизни свободолюбивой австралийской девушки в конце XIX века.

Австралийский кинематограф начался в 1906 году с постановки «Истории банды Келли», считающейся первой в мире полнометражной художественной картиной (впрочем, ее первенство оспаривается). Бум десятых годов XX века в двадцатых сменился спадом, который принято связывать с Первой мировой войной и пресыщением зрителя австралийской тематикой. Австралийское кино ушло в тень, уступив место американскому, на долю которого в двадцатых годах приходилось около 95 % кинопроката.

Когда кино заговорило, ситуация могла измениться в пользу австралийцев, тем более что в 1930 году в Мельбурне актер и кинорежиссер Фрэнсис Уильям Тринг основал Efftee Studios, которая активно занялась производством звукового кино и за пять лет своего существования выпустила 9 полнометражных и более 80 короткометражных фильмов. Австралийские кинематографисты во главе с Трингом рассчитывали на правительственную поддержку в виде установки прокатных квот на австралийские фильмы хотя бы в соотношении «пятьдесят на пятьдесят», чтобы половина кинопроката была представлена австралийскими картинами. Однако, несмотря на все старания, добиться квотирования не удалось, и в 1934 году Efftee Studios прекратила работу. Это не стало концом австралийского кинематографа, поскольку имелись и другие продюсеры, в том числе и Чарльз Эдвард Шовель, снявший в 1933 году «По следам Баунти» с Эрролом Флинном [120] в главной роли, но однозначно стало большой потерей.

Помимо конкуренции с Голливудом, австралийскому кино мешали развиваться жесткие цензурные рамки, которые были отменены только в 1971 году, одновременно со стартом государственных программ по поддержке искусства, в частности кинематографа. Можно сказать, что национальный австралийский кинематограф сформировался или, если угодно, возродился именно в семидесятых годах ХХ века. Главной темой его стала основная идея нации – борьба за выживание в суровых условиях. Правда, вместо глубоких драм чаще всего снимались ужастики о смертоносных духах буша и такие же «проходные» боевики. Лишь в конце семидесятых режиссеры начали обращаться к классическим сюжетам австралийской литературы и знаковым событиям истории Австралии. Среди несомненных удач того периода можно отметить упомянутую выше «Мою блестящую карьеру» и драматический вестерн «Человек со Снежной реки» (1982), снятый Джорджем Трамбуллом Миллером по одноименному произведению Эндрю Патерсона.

Что касается знаковых работ последнего времени, то к ним можно отнести «Маленькую рыбку» (2005) австралийца Роуэна Вудса с Кейт Бланшетт в главной роли и «Под холмом 60» (2010) другого австралийского режиссера – Джереми Симса. Первая картина рассказывает о том, как «завязавшая наркоманка», живущая в Сиднее, пытается окончательно порвать со своим темным прошлым, а вторая – об австралийцах на Западном фронте Первой мировой войны.

Глава четырнадцатая

Первая Мировая война и межвоенный период

Внешняя политика Австралийского союза

Изначально практически вся внешнеполитическая деятельность австралийского правительства сводилась к поддержанию и развитию связей между Союзом и Великобританией. С учреждением зарубежных представительств не торопились, поскольку были дела и поважнее. Земельный участок в Лондоне для строительства дома Высшей комиссии Австралийского Союза (первой австралийской дипломатической миссии) был приобретен только в 1912 году. Строительство велось медленно, поскольку большая часть материалов, вплоть до древесины для паркета, доставлялась из Австралии. Сыграла свою роль и Первая мировая война, поэтому торжественное открытие миссии состоялось только в 1918 году. Но при этом первый Верховный комиссар был назначен еще в 1910 году. Им стал лидер консерваторов Джордж Рид, который пользовался у британцев настолько высокой популярностью, что в 1916 году, после истечения комиссарских полномочий, смог избраться в палату общин.

В 1902 году Британия передала Австралии протекторат Британская Новая Гвинея (юго-восточную часть острова Новая Гвинея), которая стала территорией Папуа. По идее, это был не «подарок», а «возвращение имущества», поскольку в 1883 году по распоряжению премьер-министра Квинсленда Томаса Макилрэйта от имени британского правительства была совершена аннексия этой территории вместе с прилежащими островами. Правда, британское правительство дезавуировало эту аннексию, однако в 1888 году этот акт был совершен повторно, уже по воле Лондона, а не по «самоуправству» колониальной администрации. Но факт остается фактом: юго-восток Новой Гвинеи был аннексирован Квинслендом и с тех пор находился с ним в такой же тесной связи, как Австралийский Союз с Великобританией.

Остров Норфолк, изначально бывший частью колонии Новый Южный Уэльс, в 1844 году был передан Земле ван Димена, а в 1856 году стал отдельной колонией, обязанности губернатора которой исполнял губернатор Нового Южного Уэльса (фактически Норфолк вернули обратно). Норфолк не вошел в 1901 году в Австралийский Союз, но продолжал управляться из Уэльса. В 1913 году, согласно принятому австралийским парламентом Закону об острове Норфолк, остров стал частью Союза. Разумеется, в законе имелась оговорка «при условии согласия Великобритании», каковое было получено без проблем, и с 1 июля 1914 года Норфолк стал еще одной австралийской территорией.

Австралийская армия создавалась под патронатом Британии, которая обеспечивала как консультативную, так и материальную помощь. Военная промышленность бывших колоний была развита крайне слабо. Так что без британского содействия свою армию пришлось бы создавать очень долго, а политическая обстановка в регионе побуждала к спешке. Япония усиливалась, а Германия расширяла сферу своего влияния в Юго-Восточной Азии, используя в качестве плацдарма свою колонию на северо-востоке Новой Гвинеи, находившуюся буквально под боком у австралийцев. Даже если бы Австралийский Союз пожелал придерживаться принципов нейтралитета, то из этого ничего бы не вышло. Вопрос стоял категорично – или с Британией против Германии и Японии, или с Германией и Японией против Британии. Было ясно, что большая война стоит на пороге, и австралийцы уповали не столько на мощь создаваемой армии, сколько на британскую поддержку и свое весьма удобное со стратегической точки зрения расположение.

Дипломатия Австралии как таковая начала формироваться только после признания Великобританией ее полной автономии в рамках Британского содружества наций по Вестминстерскому статуту 1931 года. В 1940 году австралийские представительства были открыты в Вашингтоне, Оттаве и Токио.

Австралия в Первой Мировой войне

28 июня 1914 года в Сараево сербский патриот Гаврило Принцип убил наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда и его супругу Софию, княгиню Гогенберг. Это убийство привело к началу Первой мировой войны (не было бы этой причины, так нашлась бы другая, потому что при существовавших противоречиях между великими державами война была неизбежна).

31 июля лидер лейбористов Эндрю Фишер, который вскоре занял (в третий раз) премьерский пост, призвал всех австралийцев выступить в защиту Великобритании: «Если случится самое худшее после того, как будет сделано все возможное, что позволяет честь, австралийцы будут стоять рядом друг с другом, чтобы помогать и защищать ее до последнего человека и последнего шиллинга». Писательница Катарина Сусанна Причард в своем романе «Золотые мили» описывает настроения тех дней: «Скоро в воздухе замелькали флаги, оркестры заиграли национальные гимны “Правь, Британия” и “Боже, храни короля”. Видные горожане произносили зажигательные речи. Солдат местного Восемьдесят четвертого пехотного полка, одетых в походную форму, встречали восторженными криками. Патриотический пыл возрастал не по дням, а по часам; возбужденные толпы людей в пылу шовинистических настроений и воинственного азарта совершенно перестали владеть собой. В лавочках, принадлежащих немцам, были выбиты все стекла, а немцев или австрийцев, которые не были еще интернированы, толпа волокла прямо в полицейский участок или к военным властям. По городу с быстротой огня, раздуваемого ветром, распространялись сенсационные рассказы о шпионах и о готовящихся диверсиях на водохранилище и железной дороге. С побережья приходили слухи о таинственных огоньках и сигналах, подаваемых с высоких зданий» [121].

3 августа правительство Союза решило передать свой флот под британское командование и предоставить в распоряжение Великобритании 20 000 солдат. 5 августа 1914 года Австралийский Союз официально объявил о состоянии войны с Германией. Генералу Уильяму Тросби Бриджесу поручили создание двадцатитысячного экспедиционного корпуса (Австралийские имперские вооруженные силы). Изначально корпус состоял из 1 пехотной дивизии и 1 бригады легкой кавалерии, но в 1915 году к ним добавились еще 1 пехотная дивизия и 3 кавалерийские бригады. Закон об обороне 1903 года запрещал отправку призывников за границу, поэтому экспедиционные силы формировались на добровольных началах.

Воодушевление первых дней быстро спало. К набору добровольцев приступили в начале августа 1914 года, но дело шло не так быстро, как предполагалось вначале, и корпус смог отправиться на фронт только в октябре. Одновременно был сформирован отдельный двухтысячный корпус для захвата германской Новой Гвинеи. Назывался он длинно – Австралийские военно-морские и военные экспедиционные силы. В обиходе его прозвали Малым корпусом, а Австралийские имперские вооруженные силы – Большим корпусом. Медлить с захватом было нельзя, поскольку вражеские колонии (в Гвинее и на прилегающих островах) представляли серьезную угрозу судоходству.

Оккупация германских колоний была произведена еще до отправки Большого корпуса в Европу: 12 сентября 1914 года австралийские войска заняли Рабаул, столицу Германской Новой Гвинеи, а 21 сентября немцы прекратили сопротивление.

Впрочем, первый выстрел по врагу был сделан в день вступления в войну, когда австралийцы вернули в порт Мельбурна только что вышедший из него немецкий грузовой пароход «Пфальц» (Pfalz). Капитан «Пфальца» проигнорировал распоряжения береговой охраны, но один выстрел шестидюймовой пушки форта Непин (прицел намеренно был взят в сторону) убедил его повернуть обратно. Пароход был реквизирован и переоборудован в военный корабль «Бурара» (Boorara).

Австралийский корпус вначале прибыл в Египет, где его объединили с войсками из Новой Зеландии в Австрало-Новозеландский армейский корпус, сокращенно АНЗАК [122], отчего всех австралийских и новозеландских солдат прозвали «анзаками». Также было в ходу и прозвище «диггер», отдаленно намекавшее на недостаточную дисциплинированность простых парней из буша, отправившихся на войну по зову души. «Эти чертовы австралийцы не пренебрегают субординацией, а просто презирают ее, – жаловался в письме к приятелю один из адъютантов британского генерала Уильяма Бидвуда, назначенного командиром АНЗАК. – Когда я прохожу мимо, они отворачиваются, вместо того чтобы отдать честь».

Фельдмаршал лорд Китченер и генерал Уильям Бидвуд на позициях во время сражения при Галлиполи. 1915

В апреле 1915 года АНЗАК отправили на Галлиипольский полуостров,[123] имевшим важное стратегическое значение на европейском театре боевых действий. Высадка десанта, которой способствовали отвлекающие действия британских и французских войск, состоялась 25 апреля, которое теперь отмечается в Австралии и Новой Зеландии как Национальный день памяти павших военных.

Австралийцам с новозеландцами удалось закрепиться на полуострове, но стратегические высоты остались в руках турок. Многочисленные попытки выбить врага не увенчались успехом. В мае во время осмотра позиций был смертельно ранен генерал Бриджес, командовавший Первой Австралийской дивизией. Наступление холодов и ухудшившаяся ситуация на Балканах, вызванная присоединением Болгарии к германскому блоку, вынудила АНЗАК и союзников оставить Галлипольский полуостров в декабре 1915 года. В целом кампания была признана неудачной, и главной причиной этого стало плохое планирование и отсутствие должной координации действий.

Всего в сражениях на полуострове участвовали около 50 000 австралийцев (с учетом пополнения, полученного корпусом в 1915 году). Около 9 000 погибли, 19 500 были ранены. Многие солдаты умерли от тифа, дизентерии и других инфекционных болезней, вспышкам которых способствовали антисанитарные условия. Короче говоря, в ходе этой кампании так или иначе пострадало большинство австралийских солдат.

Войн без легенд не бывает. Галлипольская кампания породила легенду о героях-анзаках, доблесть которых нивелировалась некомпетентностью британских командиров. Недисциплинированные парни из буша и впрямь сражались отважно, ведь настойчивость в достижении поставленной цели является одной из главных черт австралийского национального характера. Недаром у британцев в ходу такой анекдот:

– Сколько австралийцев нужно, чтобы пробить тоннель в скале?

– Хватит и одного, только дайте ему достаточно времени.

Как это часто бывает, поражение на поле боя обернулось моральной победой (классическим и, пожалуй, самым наглядным примером подобного превращения служит поражение сербов в битве на Косовом поле). Легенда укоренилась в национальном сознании, годовщина высадки стала памятным днем, а слово «анзаковец» – синонимом слова «герой».

Впрочем, с этой кампанией связана еще одна легенда, мистическая – об исчезнувшем батальоне Норфолкского полка, о которой речь пойдет далее.

Что же касается АНЗАК, то после эвакуации с Галлипольского полуострова сводный корпус сражался на германо-французском фронте вплоть до капитуляции Германии, которая состоялась 1 ноября 1918 года.

Итоги войны оказались печальными, если не сказать – трагическими. За пределами своей родины воевали более 330 000 австралийцев. 60 000 погибли, около 150 000 получили ранения. Только одному из троих добровольцев удалось вернуться домой невредимым.

В середине 1916 года премьер-министр Уильям Хьюз, гораздо более воинственный, чем его предшественник Эндрю Фишер, настоял на проведении референдума по вопросу призыва австралийцев на военную службу. С небольшим перевесом голосов это предложение было отклонено: австралийское общество все сильнее и сильнее охватывало разочарование и мысли о том, что, в сущности, австралийцам приходится отдавать свои жизни за чужие интересы. Кроме того, австралийцы с ирландскими корнями были возмущены жестокостью, с которой британцы подавили Пасхальное восстание 1916 года в Дублине [124]. Можно сказать, что применение артиллерии против восставших и казнь 15 лидеров восстания навсегда отвратили австралийских ирландцев от Британской империи и ее интересов. В 1917 году Хьюз предпринял повторную попытку, но и она провалилась.

Другим поводом для недовольства стало закулисное соглашение британцев с японцами, в рамках которого в ноябре 1914 года британское правительство «настоятельно попросило» правительство Австралии не оккупировать германские острова, расположенные к северу от экватора.

В общем, заканчивалась война совсем не в тех настроениях, в которых она началась, тем более что и жить стало хуже, поскольку экономике был нанесен существенный урон.

Исчезнувший батальон Норфолкского полка

21 августа 1915 года в ходе атаки на деревню Анафарта первый батальон Норфолкского полка британской армии попал под плотный вражеский огонь и, спасаясь от него, скрылся в густом тумане, к которому добавился дым от горевшего неподалеку леса…

Батальон ушел в туман и исчез. Больше его никто никогда не видел.

Правительство Великобритании пыталось выяснить судьбу исчезнувшего батальона, в том числе и посредством обращения к османскому правительству, но никаких сведений получить не удалось.

Информации не было совсем, зато слухов – сколько угодно. Впрочем, не только слухов. Трое новозеландских военнослужащих, наблюдавших за атакой батальона с одной из высот, показали под присягой следующее: «В воздухе висели шесть или восемь туч, напоминающие формой круглые буханки хлеба. Несмотря на легкий ветер, дувший с юга со скоростью пять или шесть миль в час, ни расположение туч, ни их форма не изменялись. На земле, прямо под этими тучами, находилась еще одна неподвижная туча, такой же формы, размерами около восьмисот футов в длину, двести в высоту и двести в ширину. Эта туча была совершенно плотной и казалась практически твердой структурой. Она находилась на расстоянии около трехсот – трехсот пятидесяти метров от места сражения, на территории, занятой британцами. Мы увидели британский отряд в несколько сотен человек, который приблизился к туче и без колебаний вошел прямо в нее, но ни один из них не появился и не участвовал в сражении. Примерно через час после того, как последние солдаты скрылись в туче, она. медленно поднялась и собрала остальные тучи. Вместе они отправились на север, к Болгарии, и через три четверти часа исчезли из виду».

Мемориальное окно в церкви святых Петра и Павла в честь пропавшего без вести батальона Норфолкского полка. Уэст-Ньютон, Норфолк

В 1918 году останки большинства солдат пропавшего батальона были обнаружены в овраге, близ места их исчезновения. Если отбросить мистику, то остается всего два реальных варианта: или они попали в плен к туркам и были убиты, или погибли от огня своей же артиллерии (подобное во время Галлипольской кампании случалось). В 1999 году британский режиссер Джулиан Джаррольд снял картину «Вся королевская рать», в основу которой легла версия с гибелью солдат батальона от рук турок.

Экономические последствия Первой Мировой войны

Те, кто считает, что от войн страдают только страны, на территории которых ведутся боевые действия, сильно ошибаются. С началом войны австралийская экономика начала получать один удар за другим. Во-первых, резко сократился (практически до нуля) приток рабочей силы. Приток капиталов тоже заметно уменьшился. Возможно, кто-то и хотел бы переместить свои дела подальше от фронтов, но Австралия не была особо привлекательной в этом смысле.

На европейские рынки вне Британии (прежде всего на германский) приходилось около трети австралийского экспорта. Из-за проблем с судоходством, которое пришлось сильно сократить, а также из-за изменения спроса в воюющих государствах Австралия лишилась даже экспорта в дружественные страны вроде Франции. Пришлось сокращать производство сельскохозяйственной продукции, что вызвало рост безработицы. С импортом тоже возникли проблемы, но это было не так уж и страшно, поскольку всем необходимым страна могла обеспечить с лихвой.

В первый военный год экономический спад составил 10 %, но это было только начало – маховик постепенно раскручивался. Рост цен приводил к дальнейшему сокращению производства, росту безработицы и снижению заработной платы… Лейбористы потребовали от правительства провести референдум по вопросу установления контроля над ценами, но премьер-министр Хьюз воспротивился этому, что было абсолютно верно с экономической точки зрения, но вызвало недовольство среди малоимущей части населения. Хьюзу удалось отчасти улучшить положение, договорившись с британским правительством о гарантированных объемах закупок шерсти, пшеницы и ряда других экспортных позиций, но, как говорят врачи, «там, где нужна операция, от горчичников будет мало пользы». Разумеется, по сравнению с Францией или Бельгией, Австралия находилась в несравненно лучшем положении, поскольку ее не разоряли военными действиями, но все равно австралийцам приходилось очень тяжело.

Уильяма Хьюза принято критиковать за деспотичный стиль управления, нетерпимость к возражениям, неспособность воспринимать чужое мнение и прочие «недемократические» грехи. Однозначно, до идеального демократического руководителя «нашему Билли» [125] было очень далеко. Порой его методы становились натурально бандитскими: так, например, он мог организовать захват типографии, в которой печатались неугодные ему материалы, и лично руководить процессом. Но, с другой стороны, нужно признать, что в тяжелый момент у руля должен стоять решительный человек, заботящийся прежде всего об общем благе, а Билли Хьюз был именно таким. Благодаря его стараниям австралийская экономика осталась на плаву, хотя и со связанными руками. Более того, в тяжелые военные годы Хьюзу удалось развить только что зародившуюся сталелитейную промышленность страны (первый завод начал работу в 1915 году) и заложить фундамент австралийской тяжелой промышленности.

Короче говоря, во время войны австралийцам приходилось нелегко, но могло быть и хуже.

Итоги и бонусы

Несмотря на все потери, Австралии повезло в том, что она оказалась в числе победителей и могла рассчитывать, в качестве компенсации, на определенные «бонусы».

Неожиданный удар в спину нанесла мать-Британия, которую австралийцы собирались защищать «до последнего человека и последнего шиллинга». В январе 1919 года в Париже начала работу международная конференция, созванная странами-победительницами с целью выработки и подписания мирных договоров с побежденными государствами (иначе говоря, для дележа богатой военной добычи). Британия попробовала было запретить своим доминионам участвовать в ее работе на том основании, что британское правительство позаботится об общих интересах. Однако в это мало кто поверил, тем более в Австралии, которой не позволили в годы войны занять немецкие колонии к северу от экватора. Было ясно, что британцы прежде всего станут заботиться о собственных интересах, и в этом контексте весьма вероятной выглядела передача бывшей Германской Новой Гвинеи американцам в обмен на какие-то уступки с их стороны.

Уильяму Хьюзу удалось настоять на участии британских доминионов в работе конференции, в результате чего Австралия обеспечила себе место в Лиге Наций (первой всемирной межправительственной организации, предшественнице ООН), а также право на получение репараций и получение мандата [126] на управление Британской Новой Гвинеей. Кроме того, доминионы вынудили метрополию признать их «самоуправляющимися доминионами» с подтверждением «права на равный голос во внешней политике империи». В сочетании с местом в Лиге Наций это стало серьезным шагом на пути к дальнейшей самостоятельности и уменьшению зависимости от Британии.

«Развитие империи зависит от трех вещей: мужчин, денег и рынков», или «Безграничная Австралия»

«Развитие империи зависит от трех вещей: мужчин, денег и рынков», – сказал в 1923 году премьер-министр Австралии Стэнли Мельбурн Брюс. Эти слова можно было бы перевести следующим образом: «Британия! Мы рассчитываем на тебя», – ведь люди и капиталы в основном продолжали поступать из Британии и британский рынок был ведущим потребителем австралийских товаров.

Дело было не в мужчинах как таковых, а в рабочих руках, способных к тяжелому физическому труду, столь востребованному в Австралии. В одностороннем порядке такой сложный вопрос решить было невозможно, и британское правительство пошло навстречу, организовав в двадцатых годах иммиграцию 20 000 человек. Были обеспечены не только организационные мероприятия, но и финансовая поддержка переселенцев, чтобы им было не так страшно ехать в неизвестность. Выгода была обоюдной: Австралия получала столь необходимые ей рабочие руки, а Британия снижала уровень безработицы.

Australia Unlimited («Безграничная Австралия») – это не только название телевизионной программы, популярной во второй половине пятидесятых годов прошлого века, но и государственная концепция предоставления земли всем, кто хотел ее возделывать (в свое время даже рассматривалось создание новой Земли обетованной, возрожденной еврейской родины на Северной территории, правда, продолжения эта идея не получила). Понятие развития в Австралии неразрывно связано с освоением новых земель, и этот потенциал на текущий момент не исчерпан, потому что большая часть материка еще не заселена. То, что во всем мире называют пустынями, австралийцы называют «полузасушливыми сельскохозяйственными землями», вкладывая в этот термин надежду и веру: рано или поздно эти земли будут освоены. Многолюдные Сидней или Мельбурн можно сравнить с Вавилоном, но в целом плотность населения Австралии составляет всего 7 человек на квадратную милю[127]. А вместо термина «земля, непригодная для жизни» австралийцы предпочитают употреблять другой – «земля, труднодоступная для проживания». Это не жонглирование словами, как могут подумать некоторые, а установка на то, что рано или поздно будет освоен весь материк. И как говорится, «лучше поздно, чем никогда».

Но в двадцатые годы поощрение иммиграции было несколько оптимистичным, если не сказать – плохо обдуманным, поскольку, наложившись на возвращение домой солдат, воевавших на фронтах Первой мировой, оно привело к тому, что уровень безработицы превысил отметку в 5 %. На этом фоне резко возросла активность коммунистов, которые оттянули у лейбористов наиболее радикальную часть рабочего электората. Коммунисты даже попытались объединиться с лейбористами, но лидеры Австралийской лейбористской партии хорошо понимали опасность подобного шага, и объединения не произошло.

В политической жизни наблюдался «перекос» в пользу радикалов, высокая активность которых создавала впечатление того, что они выражают интересы большинства, хотя на самом деле это было не так. Для выправления положения в 1924 году голосование на федеральных выборах сделали обязательным и ввели штраф за уклонение от него. Альтернативой коммунизму стала политика протекционизма, традиционно проводимая австралийским правительством. Да, разумеется, меры по защите местных производителей и местного рынка труда зачастую носили дискриминационный характер, но они помогли сохранить стабильность в обществе и не позволили стране скатиться к тем крайностям, до которых дошло дело в Российской империи. Как сказал однажды лорд-мэр Лондона Джордж Ноттедж[128], «критикуя методы, не следует упускать из виду результаты».

Однако у протекционизма была и изнанка – изоляция, которая сдерживала развитие страны и делала ее все более и более зависимой от Великобритании. Ситуация выглядела парадоксальной: в политике Австралийский Союз стремился к самостоятельности, а в экономике все сильнее привязывался к метрополии. Но Британия после Первой мировой войны была уже не та, что прежде, и ее возможности, в том числе и потребительские, тоже были уже не те. К тому же Австралия не лучшим образом распоряжалась получаемыми от Британии средствами, направляя большую их часть на развитие городов, а не на освоение новых земель. С одной стороны, поступать иначе было невозможно, поскольку основная масса производства находилась в городах, а с другой – основу благосостояния австралийского государства составлял экспорт сельскохозяйственной продукции, и наиболее перспективными выглядели инвестиции в этом направлении.

Австралия во время Великой депрессии

Биржевой крах 1929 года [129], ставший началом Великой депрессии, ударил по «изолированной» Австралии весьма сильно. Четырехкратное снижение экспортных цен на шерсть вызвало сокращение производства почти наполовину, в результате чего безработица достигла уровня 30 %. В истории Австралии никогда не было такого, чтобы каждый третий трудоспособный гражданин не имел работы.

Буквально накануне краха федеральное правительство заключило со штатами финансовое соглашение, согласно которому оно стало ведать займами местных правительств и выплатами процентов по ним. Мера была вынужденной и крайне актуальной, поскольку некоторые штаты уже погружались в пучину долговой кабалы. Центральный контроль над займами и расчетами в определенной мере укрепил экономику и поспособствовал снижению ущерба, нанесенного Великой депрессией. И вообще, в двадцатых годах, во время премьерства Стэнли Брюса, проводилась политика всемерного укрепления центральной власти и расширения ее полномочий.

Эти меры сыграли свою роль в период депрессии, когда коммунисты пытались прийти к власти на волне народного недовольства, для чего создавали такие общественные организации, как «Движение трудящихся, лишенных работы», «Движение боевого меньшинства» и «Друзья Советского Союза». Если в 1928 году в Коммунистической партии Австралии состояло всего двести пятьдесят человек (в основном профессиональные организаторы), то к 1934 году их число возросло до трех тысяч. К прямым призывам на борьбу с «буржуазной» властью добавлялись рассказы о замечательной жизни в Советском Союзе, государстве победившего пролетариата. Писательница Катарина Сусанна Причард, бывшая убежденной коммунисткой, в 1933 году побывала в Советском Союзе, а по возвращении в Австралию написала сборник очерков «Настоящая Россия», ставший у австралийских коммунистов чем-то вроде Библии.

Марш более 1 000 безработных в Западной Австралии. 1931

Лейборист Джеймс Генри Скаллин, сменивший Брюса на премьерском посту, попросил помощи у британского правительства, явно рассчитывая на выдачу новых ссуд: в Австралии продолжали верить, что средства британского казначейства неисчерпаемы. Однако вместо денег из Лондона прислали финансового контролера казначейства Отто Нимейера (будущего директора Банка Англии) со свитой экспертов. Никакой Америки Нимейер не открыл: он посоветовал Скаллину снизить уровень заработной платы и урезать на 12 % государственные расходы (поистине столь «ценные» рекомендации можно было дать и не приезжая в Австралию). Скаллин принял рекомендации к сведению, но следовать им не спешил, поскольку снижение зарплат и сокращение социальных выплат сыграло бы на руку коммунистам.

Не меньшую опасность, чем коммунисты, представляли радикальные левые лейбористы, которые в погоне за голосами делали необдуманные и необоснованные популистские заявления, а после обвиняли федеральную власть в том, что она «не хочет прислушиваться к голосу народа». Лидером и кумиром этих говорунов был премьер Нового Южного Уэльса Джон Лэнг, предлагавший повысить заработную плату до уровня 1928 года, создать новые рабочие места в системе общественных работ и увеличить государственную поддержку малоимущих. Деньги на все это предлагалось «сэкономить» за счет «замораживания» расчетов по иностранным займам. О последствиях государственного дефолта Лэнг не задумывался (или делал вид, что не задумывался) – ему важно было представить сторонникам «рабочую программу по выходу из кризиса». Разумеется, «крайним» при таких раскладах оказывалось федеральное правительство Скаллина, которое критиковали и коммунисты, и леваки-лейбористы. Как сказал однажды Арчдейл Парк-хилл, занимавший в тридцатые годы различные министерские должности, «фантазеры идут за Шарки, а дураки – за Лэнгом» (Лоренс Шарки был председателем Центрального Комитета компартии Австралии и редактором двух коммунистических рупоров – газет Workers’ Weekly и Tribune).

К 1932 году Австралия оказалась на грани гражданской войны. Обе стороны – левые и правые – формировали боевые отряды. В частности, в Сиднее полковник Эрик Кэмпбелл, яростный противник Лэнга и вообще всех левых, создал «Новую гвардию», костяк которой составляли консервативно настроенные военные, действующие и ветераны. К счастью, до столкновений дело не дошло, за что нужно поблагодарить лидера Партии единой Австралии Джозефа Лайонса, занявшего премьерское кресло в январе 1932 года.

Джозеф Алоизиус Лайонс

В те благословенные времена для политиков имела значение личная репутация, а не накрученный рейтинг. О репутации Лайонса можно судить хотя бы по его прозвищу – Честный Джо. Первым делом Честный Джо Лайонс назначил себя казначеем (министром финансов) Австралии, взяв в помощники бывшего премьера Стэнли Брюса. Сокращение заработной платы и прочих выплат государственным служащим (в целом государственные расходы были сокращены на 20 %) Лайонс сочетал с увеличением объемов помощи малоимущему населению. Проще говоря, он взял оттуда, откуда мог взять спокойно, и с помощью этих средств снизил градус напряжения в австралийском обществе. В 1933 году Лайонс снизил налоги и принял меры к увеличению заработной платы.

Все это делалось на фоне работы с общественным мнением. Можно сказать, что Лайонс был первым премьер-министром, который начал разговаривать с людьми на равных, и австралийцы оценили это. Возрастающее доверие к правительству подорвало позиции коммунистов и позволило стабилизировать внутреннюю обстановку.

Левых лейбористов Лайонс сумел обуздать, отстранив от власти Джона Лэнга вместе с его кабинетом на том основании, что правительство Нового Южного Уэльса не смогло вовремя осуществить выплаты своим британским кредиторам (можно сказать, что популистская демагогия Лэнга ударила по нему бумерангом).

Когда в апреле 1933 года Западная Австралия проголосовала за выход из федерации, Лайонсу удалось принять меры к тому, чтобы Австралийский Союз не начал рваться на куски, словно лоскутное одеяло (следом за Западной Австралией могли отделиться Виктория и Тасмания). У Честного Джо хватило мужества настоять на своем – на том, что отделение противоречит конституционным принципам. Его позицию поддержало британское правительство, с которым у Лайонса были хорошие отношения.

Разумеется, не все шло гладко. Так, например, в 1939 году пришлось прекратить действие Закона о национальном медицинском и пенсионном страховании, принятого в предыдущем году, поскольку срочно потребовались средства на укрепление обороноспособности государства. Но в целом Австралия сумела выйти из затяжного кризиса раньше многих других стран и с относительно небольшими потерями.

Вестминстерский статут и внешняя политика Австралии перед началом Второй Мировой войны

Вестминстерским статутом 1931 года называют акт парламента Великобритании, принятый 11 декабря 1931 года, который устанавливал правовое положение доминионов и их взаимоотношения с Великобританией. Статут создал правовую базу Британского содружества наций, которое в настоящее время демократично именуют Содружеством наций. В Статуте было записано, что Великобритания и доминионы «являются автономными государственными единицами Британской империи, равными по статуту, ни в каком отношении не подчиненными одна другой в каком бы то ни было смысле в их внутренних и иностранных делах, хотя и объединенными общим подданством короне и свободно объединившиеся в качестве членов Британского содружества наций». Признавая полную самостоятельность доминионов во внутренних и внешних делах, Великобритания тем не менее сохраняла за собой фактический контроль над внешней политикой доминионов на основании того, что британский монарх формально являлся главой любого доминиона.

В Австралии, Новой Зеландии и Ньюфаундленде[130] парламенты должны были ратифицировать Статут, только после этого он вступал здесь в силу. Австралия ратифицировала его лишь в октябре 1942 года, причем «задним числом» – с 3 сентября 1939 года. Это понадобилось для того, чтобы оправдать вступление страны во Вторую мировую войну на стороне Британии.

Удивительно, что, с одной стороны, Вестминстерский статут стал итогом длительной борьбы доминионов за свою самостоятельность, а с другой – парламент Австралии подтвердил свое согласие с положениями этого документа более чем через десять лет после его принятия. Почему?

Дело в том, что в Статуте не был прописан принцип равенства сторон и не раскрывалась природа Содружества. Для решения важнейших вопросов ежегодно созывались имперские конференции премьер-министров стран Содружества, на которых все танцевали под британскую скрипку. И если австралийские консерваторы-традиционалисты не стремились подчеркивать, то есть ратифицировать, отделение от метрополии, то либералам и националистам хотелось большего, чем давал Статут, а именно – полной и безоговорочной свободы, пускай даже и в рамках Британского содружества наций.

Второй мировой войне предшествовала торговая война между Австралией и Японией, начавшаяся в 1937 году, когда австралийское правительство, обеспокоенное сокращением британского импорта, ввело очередные ограничения на небританский импорт, в частности на закупаемую в Японии текстильную продукцию. В ответ японцы перестали закупать австралийскую шерсть. В выигрыше осталась Британия, увеличившая сбыт своих товаров в Австралию (надо сказать, что соблюдение собственной выгоды всегда было сутью британской политики в отношении доминионов, никаких поблажек своим «детям» строгая «мать» не делала).

Торговая конфронтация не только привела к сокращению доходов от торговли, но и «обнулила» все предыдущие попытки австралийского правительства наладить сотрудничество с Японией, которая и без того выражала недовольство дискриминационной иммиграционной политикой австралийских властей. Будучи «заведомой» союзницей Британии и США, Австралия не могла надеяться на сохранение нейтральных отношений с японцами в случае начала войны. Дело было в другом: получить как можно больше прибылей от торговли до ее начала, чтобы не пришлось сворачивать социальные программы ради усиления финансирования армии. Образно говоря, дать врагу собрать свой урожай – это одно, а продать ему этот урожай – совсем другое.

Надо отметить, что даже стоя на пороге войны, Австралия демонстрировала стремление к миру и поддержанию добрососедских отношений с Японией. Одной из первых австралийских дипломатических миссий за пределами Британской империи стала миссия в Токио, пришедшая в 1940 году на смену Австралийской торговой комиссии, работавшей в столице Японии с 1935 года. Оценить важность, придаваемую японо-австралийским отношениям, поможет то, что наряду с Токио австралийские представительства были открыты в Вашингтоне и Оттаве.

Правительство Австралии хорошо понимало, что сил, имевшихся в его распоряжении, недостаточно для полноценной защиты всего материка. Акцент делался на организацию обороны крупных городов и важных стратегических объектов. С другой стороны, недостатки оборачивались преимуществами. Огромные неосвоенные пространства были действеннее любых укреплений. Ни один стратег не рискнул бы высадиться в заливе Жозеф-Бонапарт [131], для того чтобы пройти оттуда маршем на Сидней или Мельбурн и нанести внезапный удар. Но, разумеется, ставка делалась не на географические особенности Австралии, а на поиск союзников. Именно с этой целью были открыты дипломатические миссии в США и Канаде, именно с этой целью развивались отношения с Новой Зеландией. На Британию сильно надеяться не стоило, поскольку британское правительство считало ключом ко всему региону Сингапур и в первую очередь собиралось защищать его. На последней предвоенной имперской конференции 1937 года Джозеф Лайонс попытался внести на обсуждение предложение по созданию системы коллективной безопасности в Тихоокеанском регионе, однако эта инициатива не встретила понимания у британской стороны.

Глава пятнадцатая

Австралия во Второй Мировой войне

«Странная война»

«Собратья австралийцы! Мой печальный долг – официально известить вас о том, что вследствие настойчивости, проявляемой Германией в ее вторжении в Польшу, Великобритания объявила ей войну и что в результате Австралия также находится в состоянии войны», – сказал 3 сентября 1939 года в своем радиообращении к нации премьер-министр Роберт Мензис, сменивший на этом посту Джозефа Лайонса, скоропостижно скончавшегося в апреле того же года.

В самом начале казалось, что ничего не изменилось, разве что стали записывать добровольцев для отправки за океан и начали проводить военные занятия с мужским населением, которому предстояло защищать страну в случае вражеского вторжения. Правда, в возможность вторжения как-то не верилось, поскольку Германия с ее войсками и интересами была далеко, а Япония пока сохраняла нейтралитет, и была надежда, что она останется в стороне от схватки великих держав. Экспансионистские амбиции Японии не являлись секретом ни для кого, но никто не знал, рискнет ли она ввязываться в конфронтацию с Соединенными Штатами, также претендовавшими на роль лидера Тихоокеанского региона. Кроме того, с Японией соседствовал Советский Союз – вот вам еще один сдерживающий фактор.

Австралийцы не выказали энтузиазма по поводу новой войны с Германией: запись добровольцев в Австралийские имперские силы шла весьма вяло, а оппозиция критиковала Мензиса за пробританскую ориентацию и за то, что он своим «верноподданным» вступлением в войну может спровоцировать на ответный шаг японцев. Осенью 1939 года мало кто понимал, что началась новая мировая война, ведь Соединенные Штаты, Советский Союз и Япония пока еще сохраняли нейтралитет.

Гарантией своей безопасности австралийцы считали крупную британскую военно-морскую базу в Сингапуре и аналогичную американскую базу на Гавайях. Оптимисты любили ссылаться на опыт прошлой войны: неужели Германия снова рискнет воевать против «всего цивилизованного мира»? Пессимисты же предпочитали наблюдать за разгорающимся пожаром с другого берега и уповали на то, что до Австралии он не доберется.

К ноябрю 1939 года была сформирована первая двадцатитысячная дивизия Австралийских имперских сил (Шестая пехотная). В январе дивизия отправилась за океан. За «первой ласточкой» последовали другие – Седьмая, Восьмая и Девятая пехотные дивизии, а также несколько эскадрилий и боевых кораблей. Как и в прошлый раз, непосредственное командование австралийскими частями осуществляли офицеры-австралийцы.

Подруги и родственники на пристани машут на прощание уходящему десантному кораблю RMS Strathallan

15 ноября 1939 года Мензис объявил о начале призыва во внутренние силы обороны. Как ни странно, но после этого приток добровольцев в Австралийские имперские силы возрос. Впрочем, одно могло и не быть связано с другим – просто австралийцы начали свыкаться с мыслью о войне и поняли, что Британия реально нуждается в помощи, ведь на тот момент она воевала против Германии практически в одиночку, поскольку Франция была слаба в военном отношении и пала под натиском немцев в середине 1940 года. После падения Франции в добровольцы начали записываться еще активнее.

Опыт Первой мировой войны показал, что в военное время экономику может спасти от краха только сильная рука. По принятому сразу же после вступления в войну Закону о национальной безопасности федеральное правительство получило широкие полномочия, предоставлявшие возможность регулирования экономики. Новосозданный департамент по военной организации промышленности занялся развитием отраслей, связанных с военными нуждами. Некоторый спад «гражданского» производства компенсировался ростом военного, так что роста безработицы не наблюдалось. Война ускорила процесс индустриализации страны, начало которому положила предыдущая война. Или лучше сказать так: начало которому было положено во время предыдущей войны.

Вернулся государственный контроль над ценами, горючее, важнейшие продукты питания и предметы первой необходимости стали распределяться по квотам. Среди полномочий, полученных правительством по Закону о национальной безопасности, было право на введение принудительной трудовой повинности для строительства важных оборонных объектов. Коммунисты сразу же начали говорить, что «австралийцев снова хотят превратить в каторжников». Их откровенно антиправительственная позиция привела к тому, что в середине 1940 года деятельность Коммунистической партии Австралии была запрещена. Однако этот запрет продержался недолго – около года, и был отменен после того, как Советский Союз вступил в войну против Германии. Если прежде Коммунистическая партия Австралии выступала против войны на том основании, что она носила империалистический характер, противоречащий «интересам рабочего класса», то после 22 июня 1941 года, когда Германия напала на Советский Союз, коммунисты стали наиболее активными сторонниками продолжения войны до победного конца, и деятельность Коммунистической партии Австралии была возобновлена.

Кстати говоря, современная Коммунистическая партия Австралии – не та, что была раньше. Она была основана в 1971 году после раскола «старой» Коммунистической партии Австралии как Социалистическая партия Австралии, а в октябре 1996 года изменила свое название на нынешнее.

Первый этап войны

Собственно, Вторая мировая война для австралийцев разделилась на два этапа – до вступления Японии в войну и после этого. На первом этапе как член Содружества Австралия воевала против Германии и Италии в Европе, Северной Африке и на Ближнем Востоке, а на втором – в союзе с Соединенными Штатами против Японии.

Как и в прошлый раз, первый выстрел по врагу сделала береговая охрана, только на этот раз из Форта Квинсклифф[132] выстрелили по своему же австралийскому кораблю, который без разрешения попытался выйти из мельбурнского порта. Реальные же боевые действия начались 10 октября 1939 года, когда австралийские летчики из эскадрильи «Сандерленд» вступили в бой с немцами в Северной Африке.

В целом австралийцы сражались успешно, но, как известно, побед без поражений не бывает. Аналогом неудачной Галлиполийской кампании на сей раз стала попытка воспрепятствовать нацистскому вторжению в Грецию, в которой участвовал экспедиционный корпус в составе Шестой австралийской пехотной дивизии, Второй новозеландской пехотной дивизии и Первой британской танковой бригады. Предполагалось, что вместе с греческими войсками этих сил будет достаточно для отражения нацистского вторжения, но стремительный натиск немцев оказался настолько мощным, что противостоять ему было невозможно. В конце апреля 1941 года союзные силы оставили Грецию, в которой погибли более 300 австралийцев и около 2 000 попали в плен.

Что же касается успехов, то самым крупным из них стала Ливанско-сирийская кампания 1941 года, в которой Седьмая австралийская пехотная дивизия и одна из бригад Шестой дивизии сражались против войск французского марионеточного вишистского режима [133]. 12 июля 1941 года австралийцы взяли Бейрут, после чего заняли весь Ливан.

Австралийские войска в Ливане. 1941

Большую роль в ходе войны сыграли австралийские летчики, служившие как в австралийских, так и в британских эскадрильях (всего их было около 13 000 человек). Вся слава побед досталась британским военно-воздушным силам, но суть же не в почестях, а во вкладе, который внесли в дело победы над врагом австралийцы.

Второй этап войны

7 декабря 1941 года Япония нанесла удар по американским военным аэродромам, расположенным на гавайском острове Оаху, и по кораблям, стоявшим на якоре в гавани Перл-Харбор. Это нападение привело к вступлению США во Вторую мировую войну и положило начало процессу внешнеполитического сближения Австралии с Соединенными Штатами. К тому времени премьер-министром стал лейборист Джон Джозеф Кертин, заявивший, что Австралия «приложит все усилия для выработки плана обороны, главное место в котором займут Соединенные Штаты», и что «Австралия смотрит на Америку, не испытывая никаких угрызений совести по поводу наших традиционных родственных связей с Соединенным Королевством».

В начале 1942 года Кертин смог настоять на возвращении большей части австралийских экспедиционных войск (главным образом – Шестой и Седьмой пехотных дивизий) с Ближнего Востока в Австралию для защиты от японской угрозы. Этому довольно активно сопротивлялся премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль. Примечательно, что, когда дивизии были уже в пути домой, Черчилль попытался «переиграть расклад», отправив их в Бирму, однако Кертин с таким предложением не согласился. И не надо думать, будто Черчилль не представлял, насколько оборона Австралии нуждается в укреплении закаленными в боях частями. Все он прекрасно знал и представлял, но британские интересы всегда стояли выше интересов доминионов. Подобное отношение в сочетании с ослаблением британской военной мощи подталкивало Австралию к дальнейшему сближению с Соединенными Штатами.

В феврале 1942 года после ожесточенных бомбардировок пал Сингапур – основной оплот британцев в Тихоокеанском регионе, на который австралийцы возлагали столько надежд. Надо сказать, что со стратегической точки зрения позиции Сингапура были слабыми: большая мощь была сосредоточена под недостаточной защитой. Всего же для полного захвата Юго-Восточной Азии Японии потребовалось немногим больше пяти месяцев. Впечатляющие успехи японцев побуждали австралийцев крепить оборону своей страны-материка. Японцы действовали активно, но на пределе своих возможностей, можно сказать, что они пошли ва-банк, и затяжная война означала для них поражение, в то время как обороняющимся австралийцам, имевшим в своем распоряжении все необходимое, время играло на руку.

В феврале 1942 года японский генеральный штаб рассмотрел вероятность вторжения на австралийский материк и отверг ее по причине недостатка возможностей: с учетом того, какие огромные территории захватили японцы, у них был на счету буквально каждый солдат. Гораздо предпочтительнее оккупации выглядела изоляция Австралии от Соединенных Штатов и Британии, что можно было обеспечить захватом нескольких ключевых портов, в том числе и Порт-Морсби, столицы Новой Гвинеи.

Австралийские солдаты отдыхают на хребтах Финистерре в Новой Гвинее по пути к линии фронта

Во время Второй мировой войны иностранные захватчики в первый (и хочется надеяться, что в последний) раз вторглись на австралийскую территорию. Захват Новой Гвинеи начался с города Рабаул, находящегося в северо-восточной части острова Новая Британия. Японцы взяли его в январе 1942 года, после чего устроили здесь крупную военную базу – воздушную и морскую. В начале мая 1942 года японцы атаковали Порт-Морсби, но союзные войска (преимущественно австралийцы) под командованием генерала Дугласа Макартура отразили атаку, не дав японскому десанту закрепиться. Боевые действия в Новой Гвинее с переменным успехом продолжались до капитуляции Японии в августе 1945 года. Попытка блокады Австралии ударила по японцам бумерангом: союзные силы успешно применяли в Новой Гвинее практику блокирования японских гарнизонов. Принято считать, что большая часть японских потерь была вызвана болезнями и недоеданием, а не участием в боевых действиях. Но и союзникам тоже приходилось нелегко, недаром же австралийский военный историк Джон Лаффин, воевавший в Новой Гвинее, считал эту кампанию самой тяжелой из всех, в которых участвовали войска союзников во время Второй мировой войны.

Был у австралийцев и свой «Перл-Харбор» – так назвали состоявшуюся в середине февраля 1942 года бомбардировку Дарвина, одной из крупнейших австралийских военных баз. Из 45 стоявших в порту военных кораблей 8 были потоплены, а 14 загорелись. Вдобавок было уничтожено 24 самолета, а людские потери составили около 250 человек. При этом удалось сбить всего 5 японских самолетов из 188, принимавших участие в налете.

Отдельного упоминания заслуживают условия японских лагерей для военнопленных. Цифры говорят сами за себя. В немецком и итальянском плену побывали около 9 000 австралийцев, из которых умерли 264 человека (около 3 % от общего количества). В плен к японцам попали около 22 500 австралийцев, 8 000 из которых (35 %) не вернулось домой. В придачу к крайне тяжелым условиям содержания японцы карали смертью даже за незначительные провинности, практиковали массовые казни военнопленных и нередко оттачивали на живых людях искусство владения мечом. Томас Альберт Блейми [134], единственный австралиец, получивший высокое звание фельдмаршала, называл японцев «недочеловеческим зверьем». Ничто не может служить оправданием расистских заявлений подобного рода, но можно понять причины, побудившие доблестного вояку выражаться столь резко.

Премьер-министр Джон Кертин с женой Эллис и генерал Томас Блейми. 1944

Впрочем, Блейми вообще славился невоздержанностью на язык, причем не только по отношению к врагам. Один из примеров этого стал историческим анекдотом. Как-то раз Блейми припомнил одному из отрядов давний случай с оставлением позиций без приказа командования. «Вы не солдаты, а кролики, которые бегают туда-сюда», – сказал он. Солдаты, давно искупившие свой проступок доблестью, проявленной на поле боя, освистали генерала, продолжая при этом стоять по стойке «смирно». Поостыв, Блейми извинился перед ними: он легко выходил из себя и мог перегнуть палку, но умел признавать свои ошибки.

Кстати говоря, именно генерал Блейми (фельдмаршалом он стал уже после войны, в 1950 году) 2 сентября 1945 года представлял Австралию при подписании Акта о капитуляции Японии на борту американского линкора «Миссури». После этого он вернулся в Новую Гвинею, для того чтобы принять капитуляцию оставшихся на острове японских войск.

Общие военные потери Австралии составили более 27 000 человек. На фоне потерь Советского Союза или той же Германии эта цифра выглядит небольшой, но начинает выглядеть иначе, если принять во внимание, что это потери нескольких дивизий, принимавших участие в боевых действиях. В финансовом выражении война обошлась Австралии в 3 миллиарда британских фунтов (и это по ценам сороковых годов ХХ века!).

За годы войны в армию было призвано около миллиона мужчин и женщин. Да, и женщин тоже. Австралийки не только замещали мобилизованных мужей и братьев на рабочих местах, но и сами надевали военную форму. В 1941 году были созданы женские военные подразделения – Женская королевская австралийская военно-морская служба, Женские вспомогательные австралийские военно-воздушные силы и Австралийская женская армейская служба. К концу войны численность женщин-военнослужащих составляла около 50 000. В боевых действиях они, за редким исключением, не участвовали: служили на материке во вспомогательных подразделениях.

Кроме того, была создана гражданская Австралийская женская сухопутная армия, которую правильнее было бы назвать не сухопутной, а сельскохозяйственной, поскольку эта организация занималась обеспечением сельского хозяйства рабочей силой.

Вербовочный плакат Австралийской женской армейской службы (AWAS)

Вовлечение женщин в работу на производстве стало одной из позитивных перемен, произошедших в австралийской экономике в годы войны. Другим важным «военным бонусом» стал рост производственного сектора с преобладанием технологически развитых отраслей, что, в свою очередь, привело к увеличению доли высококвалифицированных рабочих. Мелкие фабрики, многие из которых были основаны еще во времена золотой лихорадки, вытеснялись современными заводами.

Но, пожалуй, наиболее ценным «бонусом» стало сближение белых австралийцев с коренными жителями, которому способствовала военная служба под одним флагом. В годы войны в австралийской армии служило около 1 000 аборигенов (в основном с островов Торресова пролива), имевших австралийское гражданство и потому призванных на военную службу. Тесной дружбы между соратниками с разным цветом кожи не возникло, но отношение многих губба[135] к туземцам изменилось в лучшую сторону.

Итоги войны

Австралию можно было сравнить со школьником, который привык уповать на покровительство старшего брата, но вдруг оказалось, что брат не так уж и силен (и не так уж и благороден). Пришлось искать себе новых союзников и заступников. Ближайшим союзником, уже не в рамках британской колониальной системы, а сама по себе, стала Новая Зеландия, связи которой с Австралией традиционно были крепкими – настолько крепкими, что когда-то Новая Зеландия едва не стала частью Австралийского Союза. Роль же «старшего брата-заступника» перешла от Великобритании к Соединенным Штатам. Ничего личного, это просто политика, традиции уступили место общности интересов. При этом негласным ключевым принципом австралийской политики была и остается пословица «На мед поймаешь больше мух, чем на уксус». Договариваться предпочтительнее, чем спорить, и там, где можно пойти на уступки, нужно на них пойти (однако политическое здравомыслие не следует путать с мягкотелостью). Вторая мировая война показала, что государству, которое хочет сохранять свою жизнеспособность в сложных условиях, нужна продуманная, разносторонняя и активная политическая деятельность. Можно сказать, что по-настоящему Австралия вышла на мировую арену только после этой войны. И при этом сумела сохранить если не теплые, то вполне приязненные отношения с бывшей метрополией.

Для выполнения задач в оккупированной Японии в феврале 1946 года были созданы Оккупационные силы Британского Содружества, состоявшие из британских, австралийских, новозеландских и индийских частей. Они были расформированы в 1952 году, после окончания оккупации. Входившие в них австралийские части (Тридцать четвертая бригада) стали основой послевоенной австралийской армии, которая формировалась на регулярной, а не на милицейской [136] основе. Таким образом, война изменила оборонительную концепцию Австралии.

В послевоенный период были заложены основы новой социально-экономической системы, которую называют «демократическим социализмом» или «государством всеобщего благоденствия» [137]. Второй термин предпочтительн ее, поскольку «демократическим социализмом» называлась лейбористская послевоенная доктрина, приведшая к образованию государства всеобщего благоденствия (всеобщего не всеобщего, но в целом государство получилось довольно комфортное).

Сан-Францисский мирный договор

8 сентября 1951 года на Сан-Францисской мирной конференции между Японией и 48 другими государствами был подписан договор о прекращении состояния войны, вошедший в анналы истории как Сан-Францисский мирный договор.

Договор, разработанный на основе британо-американского проекта, не устроил советскую сторону (главным образом – по части разрешения территориальных вопросов), но поправки, предложенные главой советской делегации Андреем Громыко, не были вынесены на голосование, и в результате Советский Союз отказался от подписания договора. Также не стали подписывать его социалистические Польша и Чехословакия.

На конференцию не были приглашены китайцы и корейцы – народы, сильнее всего пострадавшие от японской агрессии. Решение было вынужденным, поскольку организаторы не могли определиться с тем, кто должен представлять интересы этих народов. Коммунистическая Китайская Народная Республика или же тайваньская Китайская Республика? Корейская Народная Демократическая Республика или же Республика Корея?

В Шестнадцатой статье Сан-Францисского договора говорится о том, что «выражая свое желание возместить ущерб тем военнослужащим союзных держав, которые, находясь в плену у Японии, подверглись необоснованным лишениям, Япония передаст свое имущество и имущество своих граждан… или… эквивалент данных активов Международному комитету Красного Креста, который ликвидирует данные активы и распределит образовавшийся фонд среди соответствующих национальных учреждений в интересах бывших военнопленных и их семей». В рамках этого обязательства Япония выплатила Красному Кресту 4,5 миллиона фунтов. Странам, оккупированным Японией в годы войны, были выплачены компенсации.

Цели у стран, подписавших мирный договор с Японией, были разными. Если США стремились к тому, чтобы превратить Японию в «младшего союзника», то Австралию и Новую Зеландию сильно беспокоила возможность возрождения японского милитаризма, и они хотели иметь твердые гарантии того, что в будущем ничего подобного не произойдет. «В уме» держалась еще одна цель – не дать Японии вернуть себе доминирующие позиции в экономике Тихоокеанского региона.

Сан-Францисский мирный договор вступил в силу 28 апреля 1952 года. С этого дня для Австралии официально закончилась Вторая мировая война.

Глава шестнадцатая

«Золотые пятидесятые»

Послевоенная иммиграционная программа

Война привела к кардинальному изменению иммиграционной политики австралийского правительства. Прежде все усилия были направлены на то, чтобы сохранить чистоту «белой Австралии» и защитить местный рынок труда от демпинговых предложений иностранной рабочей силы. Считалось, что лучше не пустить в страну десять «желательных» иммигрантов, нежели пропустить одного «нежелательного». Сотрудники иммиграционной службы в рамках своих должностных полномочий могли творить любой произвол, не боясь быть наказанными. В наше время истории о диктантах на незнакомых языках выглядят анекдотом, но давайте представим, что переживали люди, подвергаемые подобным издевательствам…

Но Вторая мировая война даже до адептов «белой Австралии» донесла мысль о том, что безопасными в военном смысле могут быть только заселенные территории, которые есть кому защищать и на которых создана какая-то инфраструктура. Давайте на минуту допустим, что у японцев хватило бы возможностей для того, чтобы захватить и удержать крупный плацдарм где-нибудь на Западном побережье материка, например, между Брумом и Порт-Хедлендом. У австралийцев могли бы быть крупные проблемы. Разумеется, враг не пошел бы оттуда прямо к Сиднею, но ведь до него можно было дойти и вдоль берега.

Соображениями безопасности дело не ограничивалось. Растущей промышленности требовались рабочие руки. Демобилизованные солдаты не решили эту проблему, поскольку, одновременно с их возвращением к мирному труду, вернулись к домашним очагам многие женщины, заменявшие на производстве мужчин во время войны.

Репутация Австралии как потенциального места для эмиграции была сильно подмочена Законом об ограничении иммиграции 1901 года. Сразу же после войны отказаться от него было невозможно, поскольку столь ответственные решения требуют серьезной подготовки, но в «железном занавесе», окружавшем страну, начали появляться бреши.

Бен Чифли

В июле 1945 года, после кончины Джона Кертина, премьер-министром Австралии стал новый лидер лейбористов Бен Чифли, начинавший свою карьеру в машинистах. Чифли был рьяным сторонником концепции демократического социализма и основной своей задачей считал улучшение условий труда, повышение уровня заработной платы, социальную поддержку граждан и т. п. Кабинет Чифли установил рекорд, к которому другим австралийским правительствам не удалось даже приблизиться: с 1946 по 1949 год было принято 299 законов (одного не хватило для ровного счета).

Вскоре после прихода к власти Чифли создал отдельное Министерство по делам иммиграции и назначил его руководителем Артура Огастеса Калвелла, бывшего с 1943 года министром информации. Перед Калвеллом была поставлена задача разработать крупномасштабную иммиграционную программу – разумеется, в рамках политики «белой Австралии» (официально от этой политики отказались только в 1973 году). Считалось, что для обеспечения эффективной обороны и столь же эффективного развития численность населения ежегодно должна увеличиваться на 2 %. Половину прироста должна была дать рождаемость, а другую половину – иммиграция. Был выдвинут лозунг «Заселяй или погибни» (Populate or perish).

Как обычно, сначала надеялись на приток иммигрантов из Британии (предполагалось, что из десяти иммигрантов девять будут британцами), но эти надежды не сбылись, потому что бывшая метрополия тоже нуждалась в рабочих руках. Тогда Калвелл обратил внимание на небританскую Западную Европу, сильно разоренную войной. В лагерях беженцев жили тысячи людей, оставшихся без крова, работы, а зачастую и без семьи. Многие из них с радостью ухватились бы за возможность начать новую жизнь на новом месте, тем более с какой-то помощью на первых порах. Посетив в 1947 году несколько европейских лагерей, Калвелл убедился в правильности своего решения. Беженцы, по его словам, «представляли собой прекрасный человеческий материал». Своим критикам, которые выступали против иммиграции «небританцев», Калвелл отвечал одной и той же фразой: «У нас есть максимум двадцать пять лет для того, чтобы заселить эту страну, прежде чем желтая раса обрушится на нас».

Ставка в послевоенной иммиграции делалась на жителей Восточной Европы, оказавшейся в советской зоне влияния. Те, кто не хотел оставаться там, были настроены антикоммунистически, что полностью устраивало австралийское правительство на фоне усилившейся в послевоенное время активности коммунистов.

В 1949 году, когда Чифли сменил на премьерском посту Роберт Мензис, а Калвелла – Гарольд Холт, темпы иммиграции остались прежними. В 1955 году в Австралию прибыл миллионный иммигрант послевоенного периода, а в 1959 году население Австралии перешагнуло десятимиллионную планку (для сравнения – в 1945 году там проживало семь миллионов человек). Люди приезжали из более чем из тридцати стран, и эта «пестрота» ознаменовала рождение новой, мультикультурной Австралии.

Гарольд Холт

По большому счету, от политики «белой Австралии» отошли еще в конце сороковых годов ХХ века, но все же среди иммигрантов продолжали доминировать европейцы. А после того как в 1973 году кабинет премьер-министра Гофа Уитлэма распрощался с этой изжившей себя и дискредитировавшей страну политикой, вектор иммиграции сместился и она стала преимущественно азиатской. На сегодняшний день любой человек, принимающий ценности и жизненный уклад Австралии, имеет возможность беспрепятственной интеграции в австралийскую среду.

Кстати говоря, еще в 1939 году один из лидеров сионистского движения Исаак Штейнберг [138] предлагал в рамках так называемого проекта Кимберли организовать еврейское поселение, новую Землю обетованную, на плато Кимберли в Западной Австралии. Проект создания «второй родины» за пределами Палестины не пользовался популярностью ни у сионистов, ни у федерального австралийского правительства, несмотря на то что власти Западной Австралии поддерживали инициативу Штейнберга (в надежде не столько на приток нового населения, сколько на приток еврейских капиталов). Надо сказать, что австралийские евреи, первые из которых прибыли на материк с Первым флотом, тоже не приветствовали идею Штейнберга, поскольку опасались, что она может вызвать всплеск антисемитских настроений в обществе.

Заметного антисемитизма в Австралии никогда не было. В тридцатые годы XX века, когда нацисты активно преследовали евреев, генерал-губернатором Австралии (1931–1936) был Айзек Альфред Айзекс, сын польского еврея-портного. Среди других австралийских евреев, достигших карьерных высот, можно навскидку припомнить генерала Джона Монаша, по праву считающегося одним из лучших военачальников Первой мировой войны, или бизнесмена Сидни Майера, создавшего крупнейшую в Австралии сеть универмагов Myer. Но при всем том еврейская иммиграция не приветствовалась федеральным правительством на том основании, что евреи не способны ассимилироваться и стать частью единого австралийского общества. В разгар нацистского антисемитизма Австралия принимала не более 5 000 евреев в год (и то при наличии у них местных спонсоров), а в послевоенное время сделала всего одно послабление, разрешив свободную иммиграцию в рамках воссоединения семей.

Переход к национальному гражданству

Жители Британии и ее колоний изначально имели общий статус британских подданных. Но в 1948 году австралийское правительство установило национальное гражданство для всех, кто «прожил в Австралии два года и более, отличался хорошим поведением, владел английским языком на хорошем уровне, сознавал свою гражданскую ответственность и свои привилегии и был намерен постоянно проживать в Австралии». Так был сделан еще один шаг на пути к полной независимости от бывшей метрополии. В свою очередь, Великобритания тоже сужала рамки британского гражданства. Согласно Закону об иммиграции, принятом в 1971 году, британскими подданными стали считаться только жители Британских островов – Альбиона, Мэна и Нормандских островов.

Поначалу все, кто был рожден на территории Австралии, автоматически приобретали австралийское гражданство, но такое положение создавало «лазейку» для натурализации нелегальных иммигрантов. Можно было незаконно проникнуть в страну, родить ребенка-гражданина и затем, на этом основании, претендовать на получение вида на жительство в Австралии, а впоследствии и австралийского гражданства. Поэтому предоставление гражданства по праву рождения в 1986 году было дополнено требованием наличия австралийского гражданства хотя бы у одного из родителей новорожденного.

Holden – первый австралийский автомобильный концерн

Удивительно, невероятно, парадоксально, но до 1948 года огромная страна с протяженными расстояниями между населенными пунктами не имела собственного автомобилестроения! Точнее имела, но неполное.

В 1905 году аделаидская компания Holden & Frost начала выпускать автомобильные запчасти, к которым с 1913 года добавились мотоциклетные коляски. После Первой мировой войны обновленная компания, теперь называвшаяся Holden’s Motor Body Builders Ltd, стала устанавливать свои кузова на импортируемые шасси. В 1931 году компанию купил американский автомобильный гигант General Motors, и она стала называться General Motors-Holden’s Ltd. До начала Второй мировой войны компания успела построить два завода – в Фишерменс-Бенд близ Мельбурна и в Пэйджвуде [139]. Однако, начавшаяся война помешала старту производства автомобилей: заводы стали выпускать военную продукцию – двигатели, кузова, артиллерийские орудия и даже самолеты.

Первый австралийский автомобиль Holden 48–215. 1948

И только в 1948 году был запущен полный цикл производства автомобилей марки Holden, созданных на основе модели Chevrolet[140], не запущенной в серийное производство в США. Выбор модели для производства оказался непростым: головной офис настаивал на выпуске одной из производимых в США моделей, а австралийцам хотелось делать что-то свое. Прения закончились компромиссом: австралийцы получили свою уникальную модель, разработанную Центром.

К седанам модели Holden 48-215 в 1951 году добавились пикапы 50-2106, ставшие невероятно популярными в сельской местности, а с 1953 года был начат выпуск мини-грузовиков.

В десятых годах нашего века началось свертывание производства, которое стало экономически невыгодным и наложилось на тенденцию отказа General Motors от производства праворульных автомобилей [141]. 20 октября 2017 года был выпущен последний австралийский автомобиль – седан Commodore V8. Так марка Holden стала частью истории Австралии.

Гидроэнергетический комплекс «Снежные горы»

Австралийской стройкой века и одним из величайших инженерных сооружений мира стал гидроэнергетический комплекс в Снежных горах, строительство которого началось в 1949 году. Силами сотни тысяч человек, съехавшихся из более чем 40 стран мира, к 1974 году были построены 7 гидроэлектростанций (к которым в нашем веке добавились еще 3), 16 дамб, около 80 километров акведуков и 15 километров туннелей. Одним выстрелом удалось убить трех зайцев – обеспечить страну большим количеством электричества, решить проблему орошения близлежащих земель и снизить опасность разрушительных паводков.

Интересная деталь: поскольку строительство гидроэнергетического комплекса затрагивало интересы нескольких штатов, а у федерального правительства не было полномочий, достаточных для реализации столь масштабного проекта, то понадобилось принять отдельный Закон о гидроэнергетике Снежных гор, что было сделано в 1949 году. В течение последующих десяти лет штаты принимали аналогичные акты, после чего в 1959 году между ними и федеральным правительством было достигнуто Соглашение о Снежных горах, окончательно урегулировавшее все вопросы (строительство комплекса в то время уже шло полным ходом). Многие склонны усматривать в столь сложном и затянутом решении вопроса недостатки австралийской бюрократической системы, но на самом деле вопросы, касающиеся глобальных экологических изменений, не могут решаться без учета мнения на местах. Авторитарный стиль управления может быть уместным и полезным в военное время, но не в делах подобного рода.

В 2016 году схема гидроэнергетического комплекса Снежных гор была добавлена в созданный в 2003 году список национального наследия Австралии.

«Золотые пятидесятые»

В истории часто случается так, что одни сеют зерна, а другие пожинают плоды. Славу «золотых» пятидесятых годов ХХ века, когда активно развивалось производство, росла заработная плата и повышался уровень социального обеспечения, пожинали либералы во главе с Робертом Мензисом, несмотря на то что фундамент этого процветания закладывали в сороковых годах лейбористы.

Почему либералы смогли оттеснить лейбористов от руля? Причиной стал рост антикоммунистических настроений в австралийском обществе, вызванный так называемой Доктриной Трумэна – внешнеполитической программой, выдвинутой американским президентом Гарри Трумэном в марте 1947 года. «Я считаю, что политика Соединенных Штатов должна заключаться в поддержке свободных народов, которые сопротивляются попыткам подчинения со стороны вооруженных меньшинств или внешнего давления, – заявил Трумэн. – Я считаю, что мы должны помочь свободным народам самим решать свою судьбу по-своему».

Австралийское общество было изрядно озадачено (если не сказать – напугано) расширением зоны советского влияния в Европе после Второй мировой войны и коммунизацией Китая. В такой обстановке позиции лейбористов, программа которых во многом была схожа с коммунистической, существенно ослабли, и этим не преминули воспользоваться либералы, создавшие в 1944 году новую, то есть обновленную, Либеральную партию Австралии.

Правда, не все было так гладко, как хотелось либералам. На пике своей популярности, которая в начале премьерства всегда выше, чем в его конце, Мензис предпринял попытку нового запрета деятельности Коммунистической партии Австралии. В 1950 году компартия была объявлена вне закона, ее имущество конфисковали и вдобавок запретили принимать ее бывших членов на государственную службу. Отныне за коммунистическую пропаганду или иную деятельность полагался длительный (до 6 лет) срок заключения.

Однако в марте 1951 года Высокий суд признал этот запрет не соответствующим Конституции Австралийского Союза. Желая настоять на своем, Мензис вынес обсуждение запрета на референдум и проиграл: с минимальным однопроцентным перевесом победили противники запрета. Это не означало, что примерно половина австралийцев придерживалась коммунистических взглядов, просто люди высказались против ущемления свободы слова и других гражданских свобод.

Процветанию пятидесятых годов существенно поспособствовала война между Северной Кореей и Южной Кореей, начавшаяся в июне 1950 года и продлившаяся до июля 1953 года. Она вызвала восьмикратный рост цен на шерсть. Другие экспортные товары тоже подорожали, хотя и не настолько. Австралийцы не остались в стороне от этого конфликта: сразу же после начала войны в распоряжение Организации Объединенных Наций были предоставлены Семьдесят седьмая эскадрилья и Третий батальон Королевского австралийского полка, размещенные в Японии под командованием оккупационных сил Британского Содружества. Кроме того, из тысячи добровольцев, прошедших мировую войну, был сформирован корпус под названием «Корейские силы». Всего в этой войне приняли участие около 17 000 австралийцев, 339 из которых не вернулись домой.

В 1951 году Австралия, Новая Зеландия и США заключили Тихоокеанский пакт безопасности, более известный по аббревиатуре АНЗЮС [142], образованной первыми буквами названий стран-участниц. Целью пакта изначально являлась «координация усилий по совместной обороне», но в последнее время главной задачей АНЗЮС стала борьба с международным терроризмом в Тихоокеанском регионе.

Из позитивных политических перемен пятидесятых годов заслуживают внимания две. Во-первых, в 1958 году была отменена практика проведения диктантов при предоставлении разрешения на иммиграцию. Сделано это было тихо, без широкой огласки. Надо отметить, что в послевоенные годы этот дискриминационный тест использовался очень редко. Во-вторых, в 1959 году все зарегистрированные представители туземного населения стали получать социальные пособия, а в 1966 году аборигенам были предоставлены гражданские права, в том числе и право голоса, с которым они поначалу не знали, что делать, поскольку были крайне далеки от политики. Но tempora mutantur, et nos mutamur in illis[143]: в ноябре 2021 года в Новом Южном Уэльсе была зарегистрирована Партия коренных народов Австралии. Рано или поздно представитель коренного народа станет премьер-министром Австралийского Союза, а тем, кто в этом сомневается, хочется напомнить, что в 1960 году никто из американцев, вне зависимости от цвета кожи, не смог бы поверить в то, что в 2009 году «черный брат» станет президентом Соединенных Штатов. Времена меняются, и всему приходит свой час.

Глава семнадцатая

Свобода и независимость немыслимы друг без друга

Непростые семидесятые

«Кто хочет оставить о себе добрую память, тот должен уйти вовремя», – сказал Сэмюэл Берч, кондитер, ставший лорд-мэром Лондона и развлекавшийся в часы досуга написанием пьес. Роберт Мензис поступил именно так: он ушел в отставку в 1966 году на пике славы. В памяти австралийцев имя Мензиса неразрывно связано с годами процветания, которые со временем идеализируются все сильнее и сильнее.

Что бывает после пика?

Спад.

Преемником Мензиса стал Гарольд Холт, бывший его «правой рукой», но не обладавший такой яркой харизмой. Мензис был прирожденным лидером, а Холт – всего лишь добросовестным чиновником. И что хуже всего – он совершенно не разбирался во внешней политике.

Во Вьетнамскую войну [144] влезло еще правительство Мензиса, отправившее в 1962 году в Южный Вьетнам группу из 30 военных советников, специалистов по ведению боевых действий в джунглях. Однако этой помощи оказалось мало, и в ноябре 1964 года правительство начало призыв (в обязательном, а не добровольном порядке!) для комплектации экспедиционных частей. Популярности Мензису такой шаг не добавил, но и не пошатнул его величия. Однако по мере наращивания военного присутствия во Вьетнаме стали усиливаться антивоенные настроения в австралийском обществе: Вьетнамская война была для австралийцев «чужой», не затрагивающей напрямую интересы их страны. И если проамериканская позиция Мензиса вызывала в обществе понимание, поскольку сотрудничество с Соединенными Штатами открывало перед Австралией широкие перспективы и служило гарантией ее безопасности, то Холту аналогичная позиция ставилась в вину. Когда он заявил, что собирается увеличить численность австралийского контингента во Вьетнаме до 8 000 человек, по всей стране прошли демонстрации протеста.

17 декабря 1967 года Гарольд Холт пошел купаться в океане около Портси[145]… и не вернулся обратно. Спустя несколько дней он был объявлен без вести пропавшим. Любое таинственное происшествие порождает множество объясняющих его версий, и исчезновение Холта не стало исключением. Наиболее экстравагантной является версия, согласно которой Холта похитили китайцы, поджидавшие его на подводной лодке.

Джон Грей Гортон

Преемнику Холта и новому лидеру либералов Джону Грею Гортону пришлось нелегко. В начале семидесятых годов ежегодный прирост продукции снизился с 5 до 3 %. Высокая зависимость от иностранных инвестиций делала экономику Австралии нестабильной. Протекционизм изжил себя: высокие таможенные тарифы ограничивали доступ австралийских предпринимателей на мировые рынки. Система социальной помощи начала пробуксовывать, причем происходило это на фоне роста цен, за которым не успевала заработная плата. В 1971 году Гортон был вынужден уйти в отставку.

Его преемник либерал Уильям Макмагон не смог продержаться на посту и двух лет. Австралийское общество устало от длительного пребывания либералов у власти. Политический маятник качнулся в обратную сторону, и в конце 1972 года премьер-министром стал лейборист Гоф Уитлэм, приверженец «среднего пути» между капитализмом и социализмом, который, с одной стороны, позволял бы пользоваться преимуществами обеих систем, а с другой – снижал бы обоюдные негативные риски.

Уильям Макмагон

Гоф Уитлэм

Как и положено лейбористу, Уитлэм сразу же взял курс на развитие социальной системы по всем направлениям – от увеличения пособий до предоставления населению бесплатных медицинских услуг. За первый год пребывания Уитлэма на премьерском посту государственные расходы на социалку увеличились вдвое. Правительству пришлось как следует постараться, сводя концы с концами, но наградой за эти старания была социальная стабильность.

Большим достижением лейбористов стала защита прав женщин, в первую очередь ввод равной оплаты труда вне зависимости от пола (прежде за одну и ту же работу женщины получали примерно на треть меньше, чем мужчины). В 1973 году был создан Департамент по делам женщин, который возглавила известная феминистка Элизабет Энн Рид, прежде преподававшая философию в Австралийском национальном университете. К восьмидесятым годам дискриминация по половому признаку была полностью изжита. Это достижение – заслуга всего общества, но не следует забывать, что толчок позитивным переменам дали лейбористы.

Для того, чтобы иметь возможность свободно распоряжаться финансовыми средствами, а именно – направлять их в органы местного самоуправления, минуя правительства штатов, лейбористы организовали соответствующий референдум, который провалился. Более того, премьер Квинсленда Йоханнес Бьелке-Петерсен, лидер Аграрной партии и давний союзник либералов, пригрозил Уитлэму другим референдумом – по выходу Квинсленда из федерации. Короче говоря, из полезной затеи ничего хорошего не вышло.

Точно так же не вышло ничего хорошего из поддержки экономики в целом, которая проводилась все теми же патерналистскими методами, сменившими название на «политику экономического национализма». Ограничение иностранных инвестиций привело к сокращению рабочих мест и росту безработицы, а компенсировать все это за счет внутренних резервов не получилось. Борьба с привилегиями крупных корпораций выгодна в политическом смысле, поскольку она вызывает понимание у широких масс, но не следует забывать, что именно крупные корпорации создают большинство рабочих мест и вносят в казну львиную долю налогов. Вдобавок разразился нефтяной кризис 1973 года, повлекший за собой резкий скачок цен и увеличение инфляции до 13 %.

В итоге правительство Уитлэма оказалось в положении кошки, наступившей на свой собственный хвост. Пришлось сворачивать политику экономического национализма, но альтернативного варианта у лейбористов не было, все их действия сводились к попыткам получения зарубежных займов, но, в большинстве своем, они оказывались неудачными. В 1975 году журналисты постоянно метали дротики в правительство, рассуждая о том, что «лейбористы и здоровая экономика несовместимы».

Конституционный кризис 1975 года

Оппозиция всегда создавала определенные проблемы, но в 1975 году эти проблемы вылились в паралич власти. Почувствовав, что приходит их время, либералы и аграрии (консерваторы), имевшие большинство в верхней палате парламента, начали «тихую войну» с кабинетом Уитлэма, блокируя его действия (вплоть до утверждения бюджета). Оппозиция требовала проведения досрочных выборов, а Уитлэм, понимавший, что лейбористам на этих выборах не победить, всячески пытался избежать их. Тупиковая ситуация вынудила генерал-губернатора Джона Керра к решительным действиям: 11 ноября 1975 года он объявил о создании временного правительства под руководством лидера оппозиции (и лидера либералов) Малкольма Фрейзера, а также о досрочном роспуске парламента и проведении внеочередных выборов.

Разумеется, лейбористы сразу же усмотрели в этих обоснованных и полных здравомыслия действиях «руку Лондона» и «международный капиталистический заговор», а суть происходящего классифицировали как «государственный переворот» (несмотря на то что Керр не выходил за рамки генерал-губернаторских полномочий). Сторонники Уитлэма повсеместно организовывали протестные демонстрации, и на первый взгляд могло показаться, что симпатии большинства австралийцев продолжают оставаться на стороне лейбористов. К месту можно вспомнить английскую пословицу: «Внимание обращают только на мяукающих кошек». Состоявшиеся в декабре 1975 года досрочные выборы наглядно показали слабость позиции лейбористов, которым удалось набрать около 43 % голосов, в то время как либерально-аграрный блок набрал «твердые» 53 % процента. История учит, что несмотря на все симпатии, проявляемые по отношению к левым политикам, в переломные моменты австралийцы отдают свои голоса правым. Мы – консервативная страна, и с этим ничего поделать нельзя (да, наверное, и не нужно).

Правление Фрейзера, окончившееся в 1983 году очередными внеочередными выборами, либералы называют «периодом упущенных возможностей». Фрейзер пытался стабилизировать экономику за счет увеличения притока иммигрантов, для чего в 1977 существенно либерализовал иммиграционную политику, а с инфляцией боролся посредством сокращения государственных расходов. «Смена караула» проходила на фоне экономического кризиса 1983 года. Теперь уже пресса писала о несовместимости здоровой экономики и либералов. На самом же деле главная проблема австралийской экономики заключается в ее зависимости от зарубежных инвесторов и кредиторов.

Закон о расовой дискриминации 1975 года

Конституция 1901 года никак не определяла правовой статус аборигенов. Лишь в 1966 году австралийский парламент принял Закон о национальности и гражданстве, который, впервые в истории страны, предоставил аборигенам статус гражданина Австралии. В 1967 году правительство пошло дальше: был проведен референдум по вопросу внесения в Конституцию поправок, касающихся прав коренного населения страны. Поправки были внесены подавляющим большинством голосов (91 %), и парламент получил возможность принимать особые законы в отношении отдельных народов, проживающих на территории Австралии. Эти полномочия позволили «выправить» правовую систему таким образом, чтобы устранить все проявления дискриминации в отношении туземного населения и создать условия для всестороннего развития его представителей.

Главным документом, регулирующим правовой статус туземного населения, стал Закон о расовой дискриминации, принятый в 1975 году. Принятию этого закона предшествовала ратификация парламентом Австралии Международной Конвенции о ликвидации всех форм расовой дискриминации 1966 года.

Законом была учреждена должность специального уполномоченного по общественным отношениям, который должен был следить за соблюдением прав аборигенов и принимать меры к урегулированию спорных вопросов. Любые действия, связанные с «дискриминацией, исключением, ограничением или предпочтением по признаку расы, цвету кожи, рождения, национального или этнического происхождения», объявлялись незаконными. Отменялись все принятые ранее законодательные акты, носившие, прямо или косвенно[146], дискриминационный характер по расовому признаку.

Закон о расовой дискриминации не решал важной проблемы – вопроса о пользовании землей, а он был одним из самых болезненных. Аборигены не раз устраивали акции – митинги и забастовки, – требуя наделить их собственной землей. Эти выступления проходили при поддержке коммунистов, которые не упускали ни одной «протестной» возможности. Федеральное правительство долго тянуло с решением земельного вопроса, поскольку любое действие в пользу аборигенов ущемляло права богатых землевладельцев-скотоводов, этих столпов австралийского общества.

Решить проблему на местном уровне, в штатах, не удалось, хотя такие попытки и предпринимались. Первой стало образование Аборигенного земельного опекунства в Южной Австралии в 1966 году. Семью годами позже федеральное правительство приняло решение относительно разработки проекта закона о земельных правах аборигенов Северной территории, который был принят в 1976 году. По нему все занимаемые аборигенами земли становились их собственностью, а кроме того, им предоставлялось право предъявлять требования на те земли, с которых были изгнаны их предки. Но в то же время парламент Квинсленда отказался обсуждать подобные вопросы, в Новом Южном Уэльсе «земельный» закон был принят только в 1983 году, в Виктории его очень долго готовили, а в Западной Австралии, вместо того чтобы пойти навстречу аборигенам, в 1980 году попытались начать разработку нефти на священных землях туземного населения, что привело к жалобам в ООН. Стало ясно, что полное и окончательное решение вопроса возможно только на федеральном уровне. Тем не менее жернова вращались очень медленно: Закон о земельных правах коренных австралийцев был принят только в 1993 году. Согласно этому закону, были учреждены Суд по земельным правам коренных австралийцев и Национальный земельный фонд для восстановления прав и выдачи компенсаций аборигенам, у которых были отобраны принадлежавшие им земли.

Возможность получения качественного образования столь же важна, как и возможность владения землей. Нулевые годы XXI века ознаменовались принятием трех важных законов, касающихся образования коренного населения, – Закона об образовании 2000 года, Закона о высшем образовании 2003 года и Закона о помощи школам 2004 года. В идеале аборигены должны иметь не только возможность получения образования и государственную поддержку в виде стипендий и пособий учащимся, но и возможность учиться на родном языке (хотя бы на школьном и среднепрофессиональном уровне).

В историю Австралии вписано имя первого аборигена, получившего высшее образование: им стал Чарльз Перкинс, окончивший Сиднейский университет в 1966 году со степенью бакалавра искусств. Перкинс активно участвовал в протестах против дискриминации аборигенов.

Чарльз Перкинс

В 1969 году он поступил на государственную службу в Управление по делам аборигенов, но в 1974 году был отстранен, после того как назвал коалиционное либеральное правительство Западной Австралии «крупнейшими расистскими политическими партиями, которые когда-либо видела эта страна». Спустя два года Перкинс вернулся на службу, но старых привычек не оставил – продолжал подвергать резкой критике правительственную политику в отношении коренных народов. Тем не менее он оставался чиновником и закончил свою карьеру в 1995 году в должности заместителя председателя Комиссии по делам аборигенов и жителей островов Торресова пролива.

«Свобода и независимость немыслимы друг без друга», – сказал однажды Чарльз Перкинс, имея в виду, что государство, в котором нет равноправия всех категорий граждан, не может достичь независимости.

Австралийский закон 1986 года

Собственно, Австралийских законов в 1986 году было принято два – в Австралии и в Великобритании. Дублирование понадобилось по бюрократическим соображениям: нигде в анналах не было сказано, что австралийский парламент обладает полномочиями, необходимыми для единоличного принятия столь важного решения – об официальном подтверждении разрыва всех юридических связей между Австралией и Великобританией, за исключением единой монархии.

Оба закона вступили в силу одновременно – 3 марта 1986 года. Австралийскую версию этого «двуединого» акта можно заодно считать и декларацией независимости Австралийского Союза, который упоминается в ней как «суверенное, независимое и федеративное государство».

К тому времени у Австралии уже два десятка лет была своя национальная валюта. Австралийский доллар пришел на смену британскому фунту в 1966 году, при Гарольде Холте. Неудобная британская денежная система (тогда 1 фунт еще содержал 240 пенсов) [147] была заменена десятичной – к огромной радости младших школьников, которые были избавлены от зубрежки стишков «4 фартинга – это пенни, 12 пенсов – это шиллинг, 5 шиллингов – это крона». В своей денежной реформе Холт дошел до того, что в 1967 году перестал увязывать курс австралийского доллара с курсом британского фунта, сделав тем самым доллар полностью самостоятельным.

Фраза из биржевых новостей «Сегодня доллар США продемонстрировал рост по кенгуру» не означает снижение цен на мясо животного, ставшего главным символом Австралии. «Кенгуру» – это жаргонное прозвище австралийского доллара. А валютную пару «австралийский доллар/доллар США» на сленге называют оззи[148] – по старому прозвищу австралийцев, которое англичане придумали еще в первой половине XIX века. Так что выражение «Оззи рванул вверх» не имеет отношения к популярности Оззи Осборна. Кстати, впервые оказавшись в Австралии, Оззи сказал в одном из интервью, что реальность десятикратно превысила его ожидания, чем сразу же покорил сердца австралийцев, включая и тех, кто далек от хард-рока и хеви-метала.

Пять ключевых принципов

«Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги своя…» [149] В 1996 году лидер либералов Джон Говард привел либерально-национальный альянс [150] к победе на федеральных выборах.

Джон Говард

Основой политики Говарда стали так называемые пять Ключевых принципов – укрепление семьи, восстановление контроля людей над их собственной жизнью, высокая мотивация в сочетании с возможностью выбора, справедливость для всех и построение единой Австралии. Проводимая прежде лейбористами политика мультикультурализма создавала опасность полного разобщения австралийского общества, поэтому пришлось менять курс на принцип «Преданность Австралии превыше иных лояльностей». Сам же мультикультурализм был определен как сочетание «признания и уважения права всех австралийцев на выражение их индивидуального культурного наследия» с «доминированием лояльности Австралии и разделением ценностей австралийской демократии». Проще говоря, общественные культурные ценности были поставлены над личными, а сплоченность общества – над его многогранностью.

Это привело к межэтническим и межконфессиональным конфронтациям, которые временами принимали масштабный характер. Ответной мерой стало ужесточение требований для получения гражданства, установленное законом, принятым в 2007 году.

«Испытательный срок» для претендентов был увеличен вдвое – с двух до четырех лет, и добавился тест на знание английского языка, истории Австралии и ее культуры.

Суть экономической политики Говарда можно определить следующим образом: поощрение частного предпринимательства, изменение налоговой сетки, широкая приватизация государственных предприятий и жесткий контроль за расходами на социальные нужды. Главным новшеством в налоговой сфере стало введение в 2000 году давно обсуждавшегося десятипроцентного налога на товары и услуги. Несмотря на широкую разъяснительную работу и снижение ряда других налогов, эта вынужденная мера была воспринята австралийским обществом крайне негативно. Оппозиция ссылалась на пример США, где налога на товары и услуги не было, а простые австралийцы не понимали, почему они теперь должны платить за все дороже. Страсти улеглись лишь через несколько лет, когда граждане успели привыкнуть к налогу и ощутили «отдачу» от него в виде различных социальных благ.

Об успешности экономической политики правительства Говарда можно судить хотя бы по отсутствию резкого падения производства на фоне азиатского финансового кризиса 1997–1998 годов.

После Говарда все было как обычно: с декабря 2007 по сентябрь 2013 года у руля находились лейбористы, а потом их сменили либералы, которые управляли до мая 2022 года. Действующий премьер-министр Австралии Энтони Норман Албаниз является председателем Лейбористской партии.

Среди австралийцев в ходу такая шутка: «Что надо сделать для достижения долговременной политической стабильности? Объединить либералов и лейбористов в одну партию». Наверное, со временем так и случится, поскольку различия между двумя непримиримыми политическими конкурентами стираются все больше и больше.

Несостоявшаяся республика

В самом конце прошлого тысячелетия Австралия едва не стала республикой. В декабре 1997 года, после того как опросы общественного мнения выявили, что 51 % процент их участников приветствует переход к республиканской форме правления, правительство Говарда решило рассмотреть этот вопрос. В феврале 1998 года был созван Конституционный Конвент – Учредительное собрание, которому предстояло оценить возможность превращения монархии в республику и разработать модель республиканского устройства. Конвент предложил, чтобы президента выбирал федеральный парламент на совместном заседании обеих палат. Слова «королева» и «генерал-губернатор» в Конституции предлагалось заменить на слово «президент». Окончательное решение должно было быть принято в ходе общенационального референдума и, в случае положительного ответа, с 1 января 2001 года, то есть с началом нового века и нового тысячелетия, Австралийский Союз стал бы республикой.

Надо уточнить, что, по данным опросов, австралийцев больше устраивали всенародные прямые выборы президента страны. Передача решения столь важного вопроса парламенту выглядела недемократичной. Референдум по вопросу о введении республиканской формы состоялся 6 ноября 1999 года, в нем приняли участие свыше 12 миллионов избирателей (60 % населения страны). Перевесом в 10 % голосов предложение о введении республиканской модели было отклонено. Принято считать, что австралийцы голосовали не столько против республики, сколько против выбора президента парламентом.

Вопрос остается открытым, и рано или поздно австралийцы к нему вернутся.

Послесловие. The land down under

В одной из песен мельбурнской рок-группы Men at Work говорится:

Я родом из страны, что внизу под нами,

Где пиво течет рекой, а мужчины грохочут.

Разве ты не слышишь, разве ты не слышишь гром?

Тебе лучше бежать, тебе лучше скрыться.

Австралийцы не обижаются на то, что в Европе и Северной Америке их родину называют «Страной, что внизу под нами» (The Land Down Under) или «Далеким материком», ведь это не оскорбление, а простая констатация факта. Более того, австралийцы гордятся своим уникальным местоположением – у кого еще есть в распоряжении целый материк на «другом конце света»? А еще они гордятся темпами своего развития, которые иначе как потрясающими и не назвать: за каких-то двести лет Австралия сумела пройти путь, который у других стран растягивается на тысячелетия. Могли ли представить отцы-основатели, что этот негостеприимный материк превратится в одну из наиболее развитых стран мира? Скорее всего, они в это верили, поскольку без веры в лучшее не делаются великие дела и не творятся чудеса.

Как каторжная колония превратилась в комфортное для проживания демократическое государство (комфортное не столько в смысле погоды, хотя отсутствие лютых холодов – это большое преимущество, а в смысле общественного устройства)? Благодаря целеустремленности и настойчивости ее жителей, которые четко представляли, чего они хотят, и не разменивались на мелочи. «Здесь не рай, но этот дом уютен, и у меня нет другого», – поется в одной из австралийских баллад. Австралия – уютная страна, несмотря на свои огромные размеры и изнуряющую летнюю жару.

Девиз австралийцев – Slow and steady wins the race[151]. Дело же не в скорости, а в том, чтобы не останавливаться и не сворачивать с намеченного пути. Главный жизненный принцип – жить здесь и сейчас, не погружаясь мыслями ни прошлое, ни в будущее. Прошлое уже прожито, а каким будет будущее, зависит от сегодняшнего дня.

Там фермы, пастбища, кусты,

Фургоны, поезда,

И одинокие кресты,

И шумные стада.

Там звезд мерцает чешуя,

Там острых гор гряда,

Там дом, там родина моя —

Долина Никогда [152].

Примечания

1

Содружество наций (до 1946 года – Британское Содружество наций), или просто Содружество, – добровольное объединение суверенных государств, в которое входят Великобритания и почти все ее бывшие доминионы, колонии и протектораты, а также Мозамбик, Руанда, Намибия и Камерун.

2

Речь идет о плоскоголовой лопатнице (Litoria platycephala), она же – пустынная австралийская жаба, принадлежащая к семейству квакш (Hylidae). Перед началом засушливого периода жаба запасает воду в особых подкожных полостях и в мочевом пузыре, а затем зарывается в землю на глубину от тридцати сантиметров до метра в ожидании наступления сезона дождей. Аборигены выкапывают жаб и выпивают содержащуюся в них жидкость. (Здесь и далее прим. переводчика).

3

Кейп-Иорк – крупный полуостров, расположенный на северо-востоке австралийского континента.

4

Butterbox («масленка») – шутливое старинное прозвище голландцев, традиционно употребляющих в пищу большое количество сливочного масла.

5

Terra incognita – неизвестная земля (лат.). Этот термин используется для обозначения неисследованных территорий.

6

Название корабля Янсзона «Дёйфкен» (Duyfken) переводится с голландского как «Голубок».

7

В оригинале расстояния указаны в сухопутных и морских милях, но для удобства восприятия при переводе они переведены в километры.

8

Юго-восток.

9

Барк – большое парусное судно с прямыми парусами на всех мачтах, кроме кормовой бизань-мачты, несущей косые паруса. Число мачт барка – от 3 и более.

10

Портовый город в штате Западная Австралия.

11

Город в штате Виктория на юге Австралии.

12

Пригород Аделаиды, столицы штата Южная Австралия.

13

Mijnheer – господин (голланд.).

14

Королевское общество (полное название – Лондонское королевское общество по развитию знаний о природе) является аналогом Академии наук в Великобритании.

15

Крупная река, соединяющая Великие североамериканские озера с Атлантическим океаном.

16

Endeavour – «попытка», также переводится как «старание» или «стремление» (англ.).

17

В русскоязычных источниках чаще фигурирует английское название Ботани-Бей, или залив Ботани.

18

Герцог Йоркский – традиционный титул вторых сыновей британских монархов.

19

«Тринадцать британских колоний» – это название североамериканских колоний, основанных британцами в XVII и XVIII веках и образовавших США по достижении ими независимости.

20

Английская поговорка, аналогичная русской «убить двух зайцев одним выстрелом».

21

Такое название получила отправившаяся к берегам Австралии флотилия из 11 кораблей, которой командовал Артур Филлип.

22

Коммодор (Commodore) – воинское звание офицерского состава британских военно-морских сил, промежуточное между званиями капитана и контр-адмирала. Коммандер (Master and Commander) – звание, промежуточное между лейтенантом и капитаном, введенное для офицеров, командующих кораблями без ранга в 1775 году.

23

Военно-морская школа-интернат, учрежденная в 1712 году.

24

Гравелинское сражение – морское сражение, состоявшееся 8 августа 1588 года между английским и испанским флотами близ французского города Гравелина (Гравлина). Испанская Непобедимая армада, состоявшая из 130 кораблей, потерпела сокрушительное поражение, в испанские порты смогли вернуться только 65 кораблей.

25

Этот роман, сначала названный автором «Его реальная жизнь» (His Natural Life), а затем – «На срок его реальной жизни» (For the Term of His Natural Life) в русском переводе называется «Осужден пожизненно».

26

Фок-мачтой называется первая мачта на судне, считая от носа к корме. Ют – кормовая часть верхней палубы (с надстройкой или без).

27

Примерно 285 мл.

28

Эта сумма была законодательно установлена в XII веке, когда она была действительно большой, но с тех пор не менялась, несмотря на инфляцию. (Прим. ред.)

29

Судья-адвокат был гражданским чиновником, осуществлявшим надзор за флотскими военными трибуналами.

30

Юнион Джек – «личное имя» британского флага.

31

«Наш дом опоясан морем, наша земля изобилует дарами природы» (англ.). Отрывок из национального гимна Австралии Advance Australia fair («Развивайся, прекрасная Австралия»), сочиненного Питером Доддсом Маккормиком в 1878 году и сменившего в 1984 году в качестве гимна британский God Save the Queen («Боже, храни королеву»).

32

«Отцами-пилигримами» называют первых поселенцев-англичан, прибывших для создания колонии в Северной Америке.

33

Южная Земля (лат.)

34

«Путешествие к Южной Земле»

35

Около 20 гектаров.

36

Более 1 800 гектаров.

37

Более 8 000 гектаров.

38

Больше 80 гектаров.

39

Английский аналог русской пословицы «На безрыбье и рак рыба».

40

Ирландское восстание 1798 года – восстание ирландцев против британского владычества, которое поддерживалось французами. 21 июня 1798 года в сражении при Винегар-Хилл основные силы повстанцев были разгромлены британскими войсками.

41

Ныне Ньюпорт является северным пригородом Сиднея.

42

Английское выражение, аналогичное русскому «ложка дегтя в бочке меда». Берет начало от библейского «Мертвые мухи портят и делают зловонною благовонную масть мироварника: то же делает небольшая глупость уважаемого человека с его мудростью и честью» (Екклесиаст, 10:1).

43

Эмансипистами в «каторжной» Австралии называли преступников, отбывших срок наказания или получивших помилование от губернатора.

44

Дословно – «сливки со сливок» (франц.). Выражение употребляется в переносном значении, обозначая «сливки общества».

45

Спенсер Персиваль (1762–1812), занимавший пост премьер-министра в 1809–1812 годах, пока остается единственным в истории главой британского правительства, убитым в результате покушения. 11 мая 1812 года он был застрелен в вестибюле Палаты общин ливерпульским торговцем Джоном Беллингемом, которому Персиваль отказал в выдаче компенсации за злоключения, перенесенные во время коммерческой деятельности в Архангельске.

46

Остров Тринидад был британской колонией с 1797 года.

47

Сквоттократия, в буквальном переводе «власть сквоттеров» – так в Австралии называют крупных землевладельцев, возвышение которых началось со сквоттинга —самовольного захвата пастбищных земель.

48

Ньюгейтская тюрьма служила главной тюрьмой Лондона более восьмисот лет – с 1188 по 1902 год. Находилась она на углу Ньюгейт-стрит и Олд-Бейли-стрит, у Северных, или Новых, ворот лондонского Сити (New gate в переводе – «Новые ворота»).

49

Колониальный офис (Colonial Office) чаще называют Министерством по делам колоний.

50

1 акр равен 4 046,86 кв. м. 1 фунт стерлингов в XIX в. был равен в среднем 6,25 руб.

51

В 1 фунте стерлингов – 20 шиллингов.

52

Голубые горы – часть Большого Водораздельного хребта, простирающегося вдоль восточного и юго-восточного побережья Австралии примерно на 4 000 километров.

53

В данном случае – командир военного отряда, выполняющего полицейские функции.

54

Около четырех квадратных километров.

55

Бессточное озеро на юго-востоке Нового Южного Уэльса. Уровень воды в озере сильно зависит от количества выпадающих осадков, если их очень мало, то озеро может пересохнуть полностью (за последние полтора столетия озеро исчезало трижды – в 1902, 1940 и 2002 годах).

56

Река на западе Нового Южного Уэльса. Обратите внимание: река с аналогичным названием есть на острове Тасмания.

57

Анджей Тадеуш Бонавентура Костюшко (1746–1817) возглавил польское антироссийское восстание 1794 года (март – ноябрь). Незадолго до полного подавления восстания был арестован и содержался под стражей в Петербурге. Император Павел I, действия которого намеренно противоречили действиям его покойной матери, императрицы Екатерины II, в ноябре 1796 года освободил Костюшко после принесения им присяги на верность российскому престолу. Насколько неразумным был этот прекраснодушный поступок императора, можно судить хотя бы по тому, что уже в 1798 году Костюшко вернулся к антироссийской деятельности, на сей раз делая ставку на Наполеона Бонапарта, в войсках которого были и польские легионы.

58

Официальное название этого закона – «Акт, уполномочивающий Его Величество превратить Южную Австралию в британскую провинцию или провинции и обеспечить ее колонизацию и управление».

59

Письма-патенты или Патентные письма (лат. litterae patentes) – разновидность юридического документа в форме опубликованного письменного распоряжения, изданного монархом, президентом или иным главой государства. Обычно письма-патенты предоставляют статусы, должности, права, монополии или титулы. Термин всегда употребляется во множественном числе, даже если речь идет об одном письме, как в нашем случае.

60

Мортон-Бей – залив, расположенный на восточном побережье Австралии.

61

Немногим более 700 000 килограммов.

62

5 000 фунтов того времени примерно равны 750 000 современных фунтов.

63

Ли – китайская мера длины, равная в наше время пятистам метрам.

64

Графство, расположенное в юго-западной части Великобритании.

65

Около 12 гектаров.

66

Общества акклиматизации занимались распространением неместных видов (в основном европейских) в различных колониальных регионах.

67

Речь идет об Альфреде Саксен-Кобург-Готском (1844–1900), втором сыне королевы Виктории и ее мужа Альберта, герцога Саксен-Кобург-Готского.

68

Английская пословица «Every cloud has a silver lining» аналогична русскому выражению «Нет худа без добра».

69

«Если бы молодость знала, если бы старость могла» (франц.). Это широко известное выражение взято из эпиграммы французского писателя и филолога Анри Этьена (1531–1598), опубликованной в его сборнике «Первые шаги» (Les Premices), вышедшем в 1594 году.

70

Речная долина в Южной Австралии.

71

В оригинале эта главка называлась Toad-globetrotter, но для русского перевода «Лягушки-путешественницы» подходят больше, несмотря на то что речь идет не о лягушках, а о жабах.

72

Дарвин – город на северном побережье Австралии, столица Северной территории.

73

Квинсленд (Queensland) переводится как Земля королевы, Toadsland – Земля жабы.

74

Великий голод в Ирландии, известный также как Ирландский картофельный голод, длился с 1845 по 1849 год. За это время от голода умерли около 1 000 000 человек и примерно столько же эмигрировали. В результате население Ирландии сократилось примерно на четверть. Голод первоначально был спровоцирован массовым заражением картофельных посевов болезнетворным микроорганизмом (Phytophthora infestans), но катастрофические масштабы он принял по вине либерального ирландского правительства, следовавшего принципу полного невмешательства в экономику.

75

Интенсивное сельское хозяйство, для которого характерен высокий уровень использования ресурсов (капитала и труда) позволяет извлечь из земли больше прибылей, чем при экстенсивном способе производства, при котором в землю вкладывается мало труда и денег (овцеводство на больших пастбищах – классический пример экстенсивного сельского хозяйства).

76

Генри Лоусон (1867–1922) – австралийский писатель, известность которому принесли его реалистичные рассказы и стихи, повествующие о жизни и чаяниях простых австралийцев.

77

Разница между социалистами-демократами и социалистами-революционерами заключается в том, что первые стараются добиваться поставленных целей «мягкими» демократическими путями, а вторые – «жесткими» революционными.

78

Столица Квинсленда, названная так в честь губернатора Нового Южного Уэльса генерал-майора Томаса Брисбена.

79

Кипа содержит около 100 килограммов шерсти.

80

Английская пословица, аналогичная русской «Худой мир лучше доброй ссоры».

81

«Мы одни, но нас много!» (We are one, but we are many) – фраза из популярной в Австралии песни «Я австралиец» (I Am Australian), написанной в 1987 году Брюсом Вудли и Добом Ньютоном. Эта песня стала неофициальным гимном Австралии.

82

На 19 октября 2023 года запланировано проведение консультативного референдума по вопросу «Должна ли Шотландия быть независимой страной?».

83

Перевод Е. Г. Полонской.

84

В настоящее время в Австралийский союз входят три материковые территории (Северная территория, Австралийская столичная территория и Территория Джервис-Бей на юго-восточном побережье), а также несколько внешних, обитаемых (остров Норфолк, остров Рождества, Кокосовые острова) и необитаемых (острова Ашмор и Картье, острова Херд и Макдональд, территория островов Кораллового моря, а также Австралийская антарктическая территория, которая существует лишь условно: по Договору об Антарктике 1959 года австралийские территориальные претензии в этом регионе признаны бессрочно замороженными).

85

Прозвище жителей Нового Южного Уэльса.

86

Лорд-камергер (лорд-гофмейстер) – высшая придворная должность (ненаследственная) в Великобритании, обладатель которой ведает хозяйственной деятельностью королевского двора. Не следует путать лорда-камергера со стоящим выше в придворной иерархии лордом обер-камергером (наследственная должность), исполняющим в числе прочего церемониальные функции.

87

Город акации (англ.).

88

Город империи (англ.).

89

Арийский город (англ.).

90

Речь идет о так называемом торговом протекционизме, представляющим собой экономическую политику ограничения импорта из других стран с помощью различных методов (пошлины, квоты и т. п.). По сути, протекционисты были сторонниками государственного патернализма.

91

Город на южном побережье Австралии.

92

«Правь, Британия!» (Rule, Britannia!) – известная британская патриотическая песня.

93

Полное название этого языка – шотландский гэльский.

94

Клуб «Уайтс» (White’s) является одним из старейших закрытых аристократических клубов Лондона. Как сказал однажды известный политический деятель Бенджамин Дизраэли, «есть только две вещи, над которыми не властен англичанин, – статус рыцаря Ордена Подвязки и членство в White’s». (Благороднейший орден Подвязки является высшим рыцарским орденом Великобритании.) Упоминание клуба в данном контексте является проявлением иронии: автор хотел сказать, что не все переселенцы были кельтами или англосаксами (Прим. ред.).

95

Конгрегационализм – радикальное направление в английском кальвинизме, утверждавшее автономию каждой поместной церковной общины.

96

Народная австралийская баллада.

97

Слово swag переводится как «пожитки» или же «награбленное добро», что отражает двойственную сущность свэгменов, которые, помимо случайных заработков, промышляли и мелкими кражами.

98

Город в южной части Нового Южного Уэльса.

99

Город в Виктории.

100

Австралийская народная баллада о Неде Келли.

101

Солиситорами в Великобритании и ряде других стран называют адвокатов, которые занимаются подготовкой материалов для барристеров – адвокатов, ведущих дела в судах. По сути, солиситор – это ассистент адвоката.

102

Генри Лоусон «Золото» (пер. Р. С. Бобровой).

103

«Улисс» – объемный модернистский роман ирландского писателя Джеймса Джойса.

104

Тюрьма Дарлингхерст – ныне не существующая австралийская тюрьма, расположенная в одноименном городе Нового Южного Уэльса.

105

Речь идет об австралийских долларах.

106

Город в Новом Южном Уэльсе.

107

Самый южный город-порт в Южной Австралии.

108

Озеро в кратере потухшего вулкана в Южной Австралии.

109

Адам Лицдси Гордон «Больной наездник». «Наездниками» (Stockrider) в Австралии называют ковбоев, конных пастухов.

110

«Австралия Феликс» (в переводе с латыни – «Счастливая Австралия») – так Томас Митчелл назвал богатые растительностью равнины, которые он обнаружил между рекой Муррей и южным побережьем Виктории в 1836 году. Город Балларат был построен в тех местах.

111

«И я видел. подобие четырех животных. облик их был как у человека, и у каждого четыре лица, и у каждого из них четыре крыла; а ноги их – ноги прямые, и ступни ног их – как ступня ноги у тельца, и сверкали, как блестящая медь. И руки человеческие были под крыльями их, на четырех сторонах их. Подобие лиц их – лицо человека и лицо льва с правой стороны. а с левой стороны лицо тельца. и лицо орла». (Книга пророка Иезекииля, глава первая)

112

Перевод Н. Терентьевой.

113

Церемониальный мужской танец австралийских аборигенов.

114

Церемония инициации мальчиков.

115

Уджеру Нунуккал «Мы идем».

116

Город на северо-западе Нового Южного Уэльса.

117

Четырехдневный музыкальный фестиваль, который проводится ежегодно в июне американской Ассоциацией музыки кантри в Нэшвилле, штат Теннесси, США.

118

Река, на которой в 1835 году был основан Мельбурн.

119

Эксплуатационное кино – жанровые фильмы, эксплуатирующие какую-либо популярную тему.

120

Картина, в которой известный новозеландский актер Эррол Флинн сыграл помощника капитана Флетчера Кристиана, рассказывала о известном читателю мятеже на борту корабля «Баунти», капитаном которого был Уильям Блай.

121

Перевод Т. А. Озёрской и Т. А. Кудрявцевой.

122

ANZAC.

123

Полуостров в европейской части Турции, между Саросским заливом Эгейского моря и проливом Дарданеллы. Ранее входил в Османскую империю, которая в Первой мировой войне выступила на стороне Германии и Австро-Венгрии.

124

«Пасхальным восстанием» называется вооруженное восстание, вспыхнувшее в Ирландии во время Пасхальной недели 1916 года, а именно 24 апреля. Ирландские патриоты провозгласили независимую Ирландскую Республику и начали военные действия против полиции и присутствовавших на острове британских войск. К 30 апреля восстание было подавлено.

125

Уильяма Хьюза часто называли уменьшительным именем – Билли Хьюз, или просто «наш Билли».

126

Мандатная система была учреждена в соответствии со статьей 22 Пакта Лиги Наций, вступившего в силу 28 июня 1919 года. В отличие от протектората, получатели мандатов обязывались соблюдать обязательства Лиги Наций по отношению к жителям подмандатных территорий. На подмандатной территории запрещалось строительство военных баз и укреплений, а также создание воинских формирований из представителей коренного населения.

127

3 человека на квадратный километр.

128

Джордж Суон Ноттедж (1823–1885) – британский политик и предприниматель, лорд-мэр Лондона с ноября 1884 по апрель 1885 года.

129

Биржевой крах 1929 года (обвальное падение стоимости акций в США), начавшийся 24 октября 1929 года, стал следствием спекулятивного бума середины двадцатых годов, во время которого рост стоимости акций ушел в отрыв от экономических показателей компаний, что привело к образованию так называемого экономического пузыря —выраженной разницы между рыночной и реальной стоимостью ценных бумаг.

130

Британский доминион на территории современной канадской провинции Ньюфаундленд и Лабрадор, существовавший с 1907 по 1949 год.

131

Крупный залив Тиморского моря на севере Австралии, у границы между Северной территорией и Западной Австралией.

132

Береговая крепость в ста с небольшим километрах от Мельбурна.

133

Режим Виши – коллаборационистский режим, появившийся в Южной Франции в 1940 году, после падения Парижа. Название происходит от курортного города Виши, где 10 июля 1940 года Национальное собрание постановило передать диктаторские полномочия маршалу Анри Филиппу Петену. Правительство Петена находилось в Виши, поскольку северная часть Франции, вместе с Парижем, была оккупирована нацистами. Декларируя на словах приверженность нейтралитету, на деле правительство Петена проводило откровенно прогерманскую политику.

134

С 11 марта 1942 года и до конца войны Блейми был главнокомандующим Австралийскими милиционными силами (внутренней армией), а с мая 1942 года одновременно занимал должность главнокомандующего сухопутными силами союзников в юго-западной части Тихого океана.

135

Губба – прозвище белых людей у аборигенов Австралии, берущее начало от слова government («правительство»), которое исказили до gubba man. В зависимости от контекста, слово «губба» носит нейтральный или оскорбительный характер (аналогично прозвищу «гринго», употребляемому для обозначения англоговорящих в Латинской Америке).

136

Имеется в виду милиция как нерегулярное ополчение, создаваемое только на время войны.

137

Английский термин Welfare state переводится на русский язык по-разному – как «государство всеобщего благоденствия», «государство всеобщего благополучия» или «государство всеобщего благосостояния».

138

Исаак Захарович (Ицхак-Нахмен) Штейнберг (1888–1957) – видный член партии левых эсеров, был народным комиссаром юстиции РСФСР с декабря 1917 по март 1918 года. В 1923 году эмигрировал по причине расхождения во взглядах с Советским правительством (вскоре после Октябрьской революции большевики отошли от союза с левыми эсерами).

139

Южный пригород Сиднея.

140

Chevrolet является отдельным, экономически самостоятельным подразделением корпорации General Motors.

141

В Австралии и Новой Зеландии движение левостороннее, как и в Великобритании.

142

Australia, New Zealand, United States.

143

Времена меняются, и мы меняемся с ними (лат.).

144

Военный конфликт во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже, длившийся с 1 ноября 1955 года по 30 апреля 1975 года. Боевые действия велись между коммунистическим Северным Вьетнамом, который поддерживали СССР, КНР и ряд других социалистических стран, и Южным Вьетнамом, который поддерживали США и их союзники.

145

Приморский город близ Мельбурна.

146

Косвенный дискриминационный характер закон носит в том случае, когда дискриминация бывает обусловлена обстоятельствами его применения.

147

Система денежного исчисления Великобритании была реформирована в десятичную монетную систему в 1971 году, когда 1 фунт стал равен 100 пенсам.

148

Aussie.

149

Еккл., 1:6.

150

В 1975 году Австралийская аграрная партия стала называться Национальной аграрной партией, а с 1982 года – Национальной партией Австралии.

151

В вольном переводе – «Тише едешь, дальше будешь».

152

Генри Лоусон «Никогда» (перевод А. Г. Сендыка).

Content

Джетт Свон
Австралия. Полная история страны

Ключевые даты австралийской истории

Топ-25. Самые знаменитые австралийцы

Предисловие

Глава первая Новая Голландия

Голландская Ост-Индия

Экспедиция Виллема Янсзона

Экспедиции Абеля Тасмана

Глава вторая Исследования Джеймса Кука

Капитан Джеймс Кук

Плавание «Индевора»

Память о капитане Куке

Возобновление интереса к Новой Голландии после «Тайм-аута»

Глава третья Сидней – начало всех начал

Томас Таунсенд, первый виконт Сидней, и Уильям Питт-младший

Выбор места для новой каторжной колонии

Артур Филлип

Первый флот

Суровый морской быт

О преступлениях, совершенных каторжниками

Сиднейская бухта

Глава четвертая Our home is girt by sea, our landabounds in nature's gifts

Разочарования

Угроза голода

Гости и хозяева

Глава пятая Покорение мира

Все пошло не так, но нельзя же останавливаться

Война на реке Хоксбери

«Новые лорды»

Ромовый бунт

Колонизация Тасмании

Глава шестая Жизнь колонистов

Дефицит женщин

«Каторжный континент»

Восстание 1804 года

Развитие овцеводства

Глава седьмая Эпоха Маккуори

Лаклан Маккуори

Реформы Маккуори

Земельная лихорадка

Интриги плантаторов

«Расследование» Бигджа

Акт об усовершенствовании управления 1823 года

Глава восьмая Земельная лихорадка и закон об управлении Южной Австралией 1842 года

Теория систематической колонизации

Апробация теории Уикфилда

Исследование новых земель. Томас Митчелл

Исследование новых земель. Грегори Блэксленд

Исследование новых земель. Гамильтон Хьюм и Уильям Ховелл

Исследование новых земель. Чарльз Стерт

Исследование новых земель. Павел Стшелецкий

Основание Южной Австралии

Австралийская патриотическая ассоциация

Закон об управлении Южной Австралией 1842 года

Хронология изменения территориального устройства Австралии в XIX веке

Глава девятая Золотая лихорадка и Эврикское восстание

Предыстория

Открытие Эдварда Харгрейвза

Золотая лихорадка

Эврикское восстание: предпосылки и последствия

Глава десятая Австралийские экологические трагедии

Томас Остин и его кролики

Кролики хуже драконов

Верблюды не лучше кроликов

Лягушки-путешественницы

Глава одиннадцатая Австралийские колонии во второй половине XIX века

Конец каторги

Межнациональные проблемы

Преимущества австралийской жизни

Изнанка земельной реформы

Демократизация общественной жизни

Рабочие защищают свои права

На пути к объединению

Глава двенадцатая Шестое по площади государство мира и единственное государство, занимающее целиком весь материк

Генри Паркс – отец австралийской государственности

Федеральный совет

«Алая нить родства» и разработка конституции

Западная Австралия – «Золушка», жаждущая независимости

Основные положения конституции Австралийского союза

Чума в Сиднее

Австралийский союз

Общественно-политическая жизнь Австралийского союза

Политика «Белой Австралии» и закон об ограничении иммиграции 1901 года

От «защитников» до резерваций

Федеративная засуха

Глава тринадцатая Австралийская культура и культурный национализм

Легенды золотоискателей и баллады Буша

Нед Келли – австралийский Робин Гуд

Эндрю Бартон Патерсон

Генри Лоусон

Мэри Гилмор – женщина, не позволившая врагам собрать наш урожай

Адам Линдси Гордон

Генри Хендел Ричардсон

Патрик Виктор Мартиндейл Уайт

Уджеру Нунуккал

Гейдельбергская школа живописи

Австралийское кантри

От «Офицера-вербовщика» до Белл Шекспир

Не совсем Голливуд

Глава четырнадцатая Первая Мировая война и межвоенный период

Внешняя политика Австралийского союза

Австралия в Первой Мировой войне

Исчезнувший батальон Норфолкского полка

Экономические последствия Первой Мировой войны

Итоги и бонусы

«Развитие империи зависит от трех вещей: мужчин, денег и рынков», или «Безграничная Австралия»

Австралия во время Великой депрессии

Вестминстерский статут и внешняя политика Австралии перед началом Второй Мировой войны

Глава пятнадцатая Австралия во Второй Мировой войне

«Странная война»

Первый этап войны

Второй этап войны

Итоги войны

Сан-Францисский мирный договор

Глава шестнадцатая «Золотые пятидесятые»

Послевоенная иммиграционная программа

Переход к национальному гражданству

Holden – первый австралийский автомобильный концерн

Гидроэнергетический комплекс «Снежные горы»

«Золотые пятидесятые»

Глава семнадцатая Свобода и независимость немыслимы друг без друга

Непростые семидесятые

Конституционный кризис 1975 года

Закон о расовой дискриминации 1975 года

Австралийский закон 1986 года

Пять ключевых принципов

Несостоявшаяся республика

Послесловие. The land down under

Примечания