Юзеф Крашевский

Варшава в 1794 году

Сборник

Józef Ignacy Kraszewski

Warszawa 1794

Jelita

© Бобров А. С., 2016

* * *

Варшава в 1794 году

Брониславу Залескому, как дружескую весточку, посылает автор.

11 марта 1873 года

Sunt lachrymae rerum[1]…

Есть в жизни народов минуты горячки и пробуждения, которые, несмотря на их последствия (ибо те бывают самые разные), сами вливают новые силы во всё общество, вдохновляют её власти, спаивают и сближают людей и на долгие годы оставляют после себя не только память пережитых дней, но, как бы запах чувств, которыми расцветали.

Часто после них наступают часы покаяния и терпения, усталости и изнурения, но, несмотря на это, как электрической искрой, даже среди этого состояния оказывает воздействие напоминание о прошлом. В истории нашей страны таких ясных минут напряжения, пробуждения, поднятия духа мы насчитываем в последнем столетии несколько. Эпоха Четырёхлетнего сейма, восстание Костюшки, короткий первый момент возрождения Королевства, годы 1812, 1830 и 1863 принадлежат к ним. Каждый из этих моментов имел соответствующий себе характер, но все вместе взятые братскими чертами были похожими друг на друга. Люди в это время, словно какой-то не своей силой, зачерпнутой из тайного источника, менялись, росли, набирали силы, становились благородными и в их жизни потом пережитый год также оставался вечной звездой, к которой все думали возвратиться.

Кто же из нас не знал этих людей, переживших бои прошлого, ходящих потом, как чужаки, среди не своего мира и живущих одним часом, в котором сосредоточилась их жизнь? Помню, было это в счастливые дни молодости, я познакомился в деревне в одном из родственным с нами домов с паном капитаном Сируцом. Был он, по всей видимости, далёким каким-то кузеном самой пани дома и, по этому титулу называемый ею дядюшкой, проживал на Литве у семьи Б.

Был это вид резидента, но титул родственника и уважение, какие к нему все имели, досадное это положение делали сносным. Капитан Сируц очень неохотно показывался в обществе, особенно, когда в доме были гости; оттого, что дом всегда ими изобиловал, редко его можно было убедить пойти в гостиную. Он занимал пару комнат во флигеле, имел тип маленького своего хозяйства, мальчика для прислуживания, лошадь и возок, и в доме почти как гость выглядел.

Имея маленький капиталик, он не нуждался ни в какой настоящей милости, потому что мог им поддерживаться, но в городке не рад был жить, любил тишину и одиночество; тут он был паном своего времени и любил семейство Б, поэтому согласился на жертву пары покоев во флигеле. Нелегко, однако, по-видимому, к этому сразу пришло и должно было позволить ему испробовать эту жизнь, прежде чем с ней освоился. Капитан боялся всякого вида неволи, подданства, прислуживания, боялся быть смешным резидентом, ещё больше стать кому-то в тягость и, только лишь очень сильно убедив себя, что ему тут будет хорошо и людям с ним не хуже, осел в Вежбовнах.

Такого молчаливого человека мне не случалось в жизни встречать… он был скупым на слова даже до смешного, а иногда на протяжении целых дней едва кто от него пару невнятных слов, сказанных потихоньку, услышит.

Внешность была приличной и милой… На первый взгляд он выглядел на старого военного, обученного в хорошей школе. В пожилом уже возрасте, он держался просто, ходил мерным шагом, хотя не без некоторого изящества в движениях, одевался чрезвычайно старательно и чисто, почти элегантно, и лицо имел серьёзное, сердечное, милое и полное сладости, какое редко на старость после жизни остаётся. Кроме выражения некоторой застенчивости и боязни, когда он находился в многочисленном обществе, никогда ничего не отражалось на лице старого вояки, за исключения какой-то тоскливой задумчивости…

Достаточно любил читать, особенно исторические вещи, но читал медленно, внимательно и когда ему книжка с первых страниц не нравилась, предпочитал уж вовсе её не читать, чем принуждать себя.

Впрочем, никаких особенных пристрастий и привычек не имел – иногда охотился, но не распалялся к охоте, играл, не скучая, за игрой, выезжал верхом без страсти к лошадям. Человек, по-видимому, безразличный и выжитый, хотя это ему сердца не отнимало к людям и любви к ним.

Привязывался к нему каждый, кто дольше с ним побыл. Он со своей стороны не навязывался никому, не склонный был к фамильярности, на вид холодный, но когда однажды к кому-то пристал, хотя словами ему не показывал приязни, чувствовалось, что сердце было ей полно. В Вежбовнах уже научились так приспосабливаться к его привычкам, что оставили ему как можно большую свободу. Капитан приходил, когда хотел, уходил, когда ему нравилось, выезжал, возвращался и иногда целыми неделями, хотя был в доме, не показывался во дворе. Он имел на протяжении года несколько таких приступов какой-то меланхолии, в силу которой он бежал от людей…

Обычно в близкой среде и когда из него не вытягивали слово, потому что это был самый худший способ узнать у него чего-либо, тогда сам потихоньку говорил, рассказывал таким образом очень милые приключения из своей жизни и службы. Знал он очень многих людей, был в хороших отношениях с самыми выдающимися, и из сношений с ними остались воспоминания гораздо более яркие, чему у других. Схватывал, видно, сторону жизни и физиономию более истинно и глубже умел вникнуть в характеры. Но эти его признания вполголоса были редкими, осторожными, боязливыми и любое наименьшее препятствие, дисгармоничная нота, неловко вставленное слово… замыкало его уста.

Тогда также, когда капитан начинал говорить, все молчали… боялись дышать и слуги научились ходить на цыпочках.

Проживавший в Вежбовнах, привязался он тут и к старикам и к детям. Особенно их любил… и нас, которые в то время подрастали.

Молодёжь была для него, как бы предметом интересных лекций, приводимых, видимо, с некоторой целью и мыслью, потому что особенно обращал внимание на её чувства, на слова, которые выявить могли живущую память прошлого сраны и обязанностей к ней.

За исключением этих чрезвычайных минут возбуждения, редкого разговора и улыбки, Сируц проводил жизнь одиноко, замкнуто, спокойно и, был обращён больше к прошлому, нежели к современности…

Маленькая кучка людей заманивала его иногда в усадьбу, от особенно шумной толпы он убегал. В дни именин, в масленицы, в кануны праздников, попрощавшись с хозяевами, он выезжал куда-нибудь в околицу и не возвращался пока не успокаивалось.

Добиться от него что-то, когда не имел охоты рассказывать, было невозможным…

На вопросы отвечал он пожатием плеч, странным складыванием губ и, наконец, поспешным бегством с плаца.

Я имел к нему достаточно удачи, однако никогда его ни о чём не спрашивал, несмотря на горячее любопытство… Мы вместе ходили в молчании на прогулки, собирали цветы, смотрели, сидя в лесу, на поваленных брёвнах, в зелёные гущи, за которой заходящее солнце ярко проблёскивало, и возвращались в усадебку иногда после двух часов медитации, разговаривая немного живей.

Капитан говорил (когда на то пошло) с подбором некоторых слов, неторопливо, обдумывая, тихо, и следя, какое производил впечатление.

Как к иным вещам, так и к рюмке Сируц не имел пристрастия, не отказывался ни от водки перед обедом, ни от небольшого количества хорошего вина – пьянка же вызывала у него невыразимое отвращение. Однако же, когда вечером в маленьком кругу подавали бутылку старого венгерского вина и маленькие к ней напёрстки, а любители этого напитка, con amore, медленно смаковали его, наслаждаясь им, Сируц охотно удерживал плац и… в это время уста его развязывались, приходили даже весёлость и остроумие. А на утро возвращался к своей сумрачности и, словно стыдился вчерашней откровенности, был грустный и понурый. Уж мне этого припоминать не годилось.

Все его воспоминания обычно относились к одной эпохе – впрочем, жизнь уже как бы не существовала, была забыта и заслонена – если говорил, то только о костюшковской… Мы знали, что этот год 1794 он прожил между Варшавой и лагерем – для него это было светлое время, единственное время, в которое исчерпал всё, что может дать жизнь. С резнёй Праги закончилась для него эта жизнь и начались размышления и покаяния… Год этот он имел в памяти день за днём, час за часом…

Но также, кроме судьбы солдата и страны, в этот год, по всей видимости, разрешилась судьбы его сердца и надежды на счастье.

На протяжении довольно долгого отрезка времени я видел Сируца каждые несколько месяцев. Он ничуть не изменился, не постарел, выглядел так, что уже казался какой-то хорошей мумией, засушенной навсегда. У меня было время окончить школу и приступить к учёбе в университете… мы были теперь с ним в наилучших отношениях. В году 1829, едучи в Вильно, я на пару дней заехал в Вежбовны… Там как раз нашлось несколько особ, но из ближайшего нашего кружка… Второго вечера… хозяин приказал принести после ужина заплесневелую бутылку венгерского вина… началась при ней чрезвычайно оживлённая беседа.

Сируц был в этот день в расположении, в каком я его ещё не видел, улыбался, трубку за трубкой брал, остроумничал и имел соответствующий себе образ подшучивания, из тишине стрелял, как из-за забора, шуткой, и умолкал.

Сам он никогда не смеялся, пожалуй, принимал мину человека, как бы чрезмерно беспокойного. Хладнокровно шутили над влюблённым паном Павлом, даже пан Сируц помогал.

– А! Мне это странно, что вы надо мной шутите, пане капитан, – воскликнул Павел, – такой сухарик, что никогда в жизни не улыбнулся женщине и в глаза ей не смотрел, которому также ни одна женщина никогда не улыбнулась, кто не знает любви, разве что по слухам…

Сируц открыл рот.

– Вы так думаете? – спросил он.

– Не иначе, – капитан замолчал и выпил.

Только после полуночи отозвалось в нём то, что ему нанесли – словно не был человеком, и мы обязаны этому чрезвычайному раздражению, что он рассказал нам свою историю под самым строжайшем заверением сохранения её в тайне… Но, но капитан Сируц давно уж не живёт…

Позднее я имел ловкость из других источников дополнить то, что он мне о себе рассказал – и из этого получилась следующая повесть… полностью историческая.

* * *

– Я родился, – говорил капитан, – в памятный год первого раздела Польши…

Могу сказать, что от колыбели жил я тем стоном, который издавало совершаемое насилие. Быть может, что в иных кругах быстро освоились с несчастной долей страны, в бедных шляхетских усадьбах в Литве память этого вторжения и позорного Гроднеского сейма, узаконившего разделы, жила постоянно, пробуждая возмущение, горе, желание возмездия… Мои родители имели маленькую деревеньку в Лидском, в которой нас было двое, сестра и я, и довольно долгов в придачу. Счастьем для меня, из прошлого достались нам родственные связи и много богатых родственников, а в эти времена обязанности крови были понимаемы совсем иначе. Сейчас порвались эти узы, не обходящие никого, тогда не решался бы самый холодный человек показать безразличие к обедневшему родственнику.

В этом нашем шляхетском свете, который в стольких изъянах можно упрекнуть, понятие солидарности всего тела было ещё сильно и нерушимо. Вся шляхта была одной семьёй, крепко связанной тысячью узлов крови и связей.

Смело можно сказать, что не было двух шляхетских семей, которые бы очень далёкого между собой родства вывести не могли. Поэтому шляхтич, едучи хотя бы от Балты до Гнезна, не нуждался нигде в гостинице, заезжал непосредственно на двор пана брата, а где не находилось шляхтича, сворачивал в монастырь либо в дом приходского священника. И было неслыханной вещью, чтобы перед ним где-нибудь закрыли двери. Лет двадцать назад можно было родственников не видеть, почти их не знать; если пришла необходимость к ним обратиться, шляхтич запрягал в калымажку кобылу и ехал прямо в особняк, в уверенности, что его оттуда не выпихнут. Селили его там часто в сером конце, это правда, но родственник его обнимал и делал что мог, чтобы достойная кровь не пропадала.

Мой отец родился от Несиловской, а семья это была могущественная и сенаторская…

Мы знали, что между живущим паном воеводой и нами есть близкие родственные отношения и, хотя мы никогда в жизни его не видели, когда было мне уже время выбираться из дома для учёбы, отец в действительности колебался ехать в Вильно, но написал письмо к пану воеводе, честно и откровенно ему свидетельствуя, что мне образования, какого бы желал, дать не может, поэтому склоняется к его милости.

Мы ждали ответа, по причине которого покойная мать молилась каждый день.

Прошло несколько недель, что в те времена вовсе не было удивительным, потому что и почты ходили вяло и люди писать не очень любили. Также оказалось, что письмо отца пана воеводу в Вильне не застало.

Наконец пришёл ответ с большой печатью. Я хорошо помню, что отец положил его на столе, не очень спеша распечатывать, а мать потихоньку не соглашалась со Здровацким.

Когда дошло до чтения, оказалось гораздо лучше, чем мы могли ожидать.

Письмо было сердечное, нежное, добродушное, воевода радовался, что молодой Сируц с его сыном почти того же возраста может воспитываться…

Радость была в доме великая, но и хлопот не меньше, так как, отправляя в Вильно, надлежало дать приличное одежду. Портной, сапожник, швеи имели много работы. Когда всё было готово, получив благословение матери, горько поплакав, сел я с отцом в бричку и поехали мы в Вильно. Моё сердце билось от страха… из глаз текли слёзы… я не много видел и слышал, что делалось вокруг меня, когда отец привёл в покои пана воеводы – но всё это прошло быстро, когда я услышал мягкий голос старого Несиловского и почувствовал в моей ладони дружескую руку его сына, приветствовавшего меня как неизвестного брата. Не знаю, были ли они высокомерными с другими, но верно то, что ко мне оказались наилучшими на свете. В этом доме я нашёл родительскую заботу и сердечность. Мой отец уплакался от радости и благодарности. На меня не произвело это, может, такого впечатления, как на него, ибо, как ребёнок, представлял я себе мир в ясных красках, он знал его лучше и удивился, найдя его лучше, чем мечтал… Дом Несиловского также был счастливым исключением.

Панские шляхетские дворы столько раз уже описывали, что их по этим традициям знают все; воеводы также был подобен многим другим. В нём господствовал польский элемент, смешанный с французским. Первый ему давал благородную основу, другой – европейское поведение и формы. Воевода одевался ещё по-польски, но отлично говорил по-французски и манеры имел людей высшего общества. Сама пани, главным образом, эту французишну прививала и поддерживала. Поэтому и сын был воспитан наполовину французом, наполовину поляком.

Того же дня взяли меня на экзамен и оказалось, что моя пиярская французишна так была смешна, что её нужно было вырвать с корнем и на её месте посадить новую. Тогда я воспитывался с паном Юлианом, догнав его в науке и, как он, готовясь к военному поприщу. Между нами была только та разница, что он планировал ещё путешествовать по Европе и задержаться на более долгое время в Страсбурге, а я по воле отца немедленно должен был вступить в войско. Пан Юлиан, с которым мы были в наилучших дружеских отношениях, очень тянул меня в это путешествие за собой, писал, по-видимому, моему отцу, чтобы он разрешил, всё же, оказалось, отец велел мне благодарить и ехать в Варшаву.

С рекомендательным письмом от воеводы оказался я в полку Дзялынкого, стоявшего в то время в столице. Я прибыл туда в наигрустнейшую пору, когда в честной, но напрасной борьбе король должен был присоединиться к Тарговице…

Я не мог сравнить состояние тогдашней столицы с праздничной её внешностью во времена Четырёхлетнего сейма, но меня чрезвычайно привлекли грусть и замешательство на всех лицах… отчаяние, сетования и яростное разделение народа на два, в самой заядлой неприязни друг другу, лагеря.

Те, что были в Варшаве самыми горячими патриотами до этой поры, на новость о присоединении короля к Тарговице, уходили с проклятиями и гневом за границу. Партия якобы республиканцев, которые на вид собирались защищать бывшую свободу и права, с фанатизмом хватали власть, используя её для самого жестокого преследования. Москали, от которых на протяжении несколько лет Польша отвыкла, с издевательством, гордостью, насмешкой, угрозами снова пришли в столицу. Их приверженцы, одетые в русские мундиры, покрытые орденами, окружённые иностранными стражами превосходили всех на улицах.

Оттого, что хотели частично распускать, реорганизовать и уменьшить войско, трудно было даже попасть в него и я скорее случайно очутился на службе, чем был принят в неё. Это произошло потихоньку, за большие деньги и с немалыми трудностями.

Никогда, может быть, в действительности партия-победитель не обходилась более жестоко с ранеными на поле боя соотечественниками, как тарговичане со страной, над которой по милости русских войск установили контроль, начиная с короля, которого поили желчью и отобрали у него всякую власть, даже до последнего солдата, дали почувствовать всем, что Коссаковский и Потоцкий имеют за собой поддержку императрицы Екатерины.

Я мало мог в те времена обдумать и обсудить, но даже меня поразило это немилосердное обхождение со страной.

Во имя свободы царил в мире самый жестокий деспотизм.

Никто не удивится, когда я признаюсь, что, в то время двадцатилетний, в первые минуты прибытия в Варшаву, обрадованный мундиром, видом столицы, стольким новым, предметами и людьми, мало обращал внимания, очень мало чувствовал то, что меня окружало. Постепенно меня потом охватывала тревога и боль…

Каждый день отбивались от моих ушей жалобы на правящих тарговичан и их обхождение со страной. Даже детский ум привлекло это противоречие беспощадного деспотизма, который хотел распространять республиканские свободы.

Трепещущий король, полностью безвластный, сидел в замке, на нахальные письма Щесного отвечая полными требований стилизациями своей канцелярии. Русские генералы отдавали ему честь, но тарговичане вовсе не скрывали намерений якобы свержения с престола…

Этот мясопуст ослепших панов республиканцев продолжался столько, сколько было нужно России, чтобы на враждебных друг другу людях отомстить за Четырёхлетний сейм… Не называли сейм иначе, как заговором, покушением конституцией и революцией…

Наступил этот ужасный сейм, на который короля должны были почти насильно вытянуть из Варшавы. Гордые тарговичане оказались взятыми в ловушку.

Короткое мгновение их правления прошло, Москва дала почувствовать, что она одна тут приказывает и распоряжается. Как молния упал на предателей приговор нового раздела страны, которого, слепые, они до конца не допускали.

Было что-то ужасное даже для самых равнодушных, наименее понимающих, что делалось на этом гродненском сейме, который добивал Польшу… но почти в те же минуты, когда на сессии подписали немой приговор Польше, пробудились чувства общего ужаса, возмущения, отчаяния такого яростного, что нельзя было сомневаться, что за собой потянет несвоевременный взрыв.

Эта катастрофа пришла слишком рано после воспоминаний о Четырёхлетнем сейме, падала на горячие ещё, неостывшие надежды, а сопровождало её обхождение Москвы со страной, такое жестокое, что все, кто жил, как бы в один голос воскликнули: «Лучше умереть, чем терпеть такое унижение и неволю!»

Нигде, может быть, эти события не произвели такого впечатления, как у нас в войске… Говорили о его роспуске, о сокращении, о распространении по стране, о резком преобразовании в российские войска…

Несмотря на чрезвычайный надзор российских властей, заговор возник почти со дня раздела… Во всех повторялась одна мысль – восстание… война…

Никто не рассчитывал сил, была необходимость спасения национальной чести, если не родины. Нужно было смыть кровью позор тех людей, что подписали приговор собственной стране.

По всем пробежал будто электрический разряд…

* * *

Мне было тогда двадцать два года, не мог, поэтому, быть допущенным ни к совещаниям, ни к какой тайне, но душой и сердцем я принадлежал к обществу всех моих коллег, ожидающих только знака к борьбе. Я не знаю, были ли москалям видимы какие-нибудь приготовления, для нас же были они явными…

Во второй половине марта уже в стане москалей в Варшаве была видна какая-то тревога и чрезвычайные средства осторожности, предпринятые для удержания порядка в столице…

Горожане ходили хмурые, словно не зная и не узнавая друг друга на улице и бросая друг на друга взгляды согласия – среди военных и ними нашлись неожиданные знакомства и небывалая приязнь…

Размещался я в то время в квартире при Медовой улице, в доме Карася, где мне кровные Манькевичи дали комнатку наверху. Старый Манькевич приехал сюда для лечения глаз, его сопровождала жена, а оттого, что болезнь была упрямой, уже год пребывая и привыкнув к месту, не думали его оставлять. Манькевич, старый шляхтич, но человек с головой и необыкновенными дарами мысли, жил очень умеренно, по-литовски, кормил также и меня от доброго сердца и забавлялся тем, что должен был знать о том, что происходило.

Он был очень осторожным, дабы не подвергать себя опасности от москалей, всё-таки опасение за себя побеждал горячий патриотизм, живой и беспокойный ум.

Старик ходил с зелёной заслонкой над слабыми глазами, с палкой, потому что был очень тучный, но в доме усидеть не мог и с того времени, как сюда прибыл, столько завёл знакомств, что с новостями проблем не было. А умел их добывать от каждого так ловко, что сам, смеясь, уверял: «Мой господин! Когда я выпытываю, говорят мне даже то, чего не знают. Это так, – сразу он объяснял, – так, потому что неоднократно поведал мне человек такую вещь, которая для него была непонятной, а для меня весьма значащей». Манькевич нанял себе весь этот дом (не дворец этого названия) и по той причине, как рассказывал, что не мог вынести проживания с людьми, которых бы не знал и которые бы ему могли колышки на голове тесать. Наняв дом, он пораздавал и посдавал комнаты, которые ему были не нужны, но уже тут чувствовал себя паном. Таким образом мне досталась комнатка, потому что старый Манькевич приходился мне дедушкой и очень любил меня.

Манькевичи детей не имели… при себе, одна их замужняя дочка жила в Литве.

Не было более ревностного собирателя новостей, сведений и сплетен, памфлетов и брошюр, чем старый Манькевич. Он ломал себе глаза, вписывая, что только доставал, в большую книгу, которую всегда держал под подушкой. Во времена Тарговицы, времена сейма и теперь, что показывалось в Вене или вышло из тайных типографий в Варшаве – всё это он должен был иметь… Он был немного скупым, но на таких бумажках никогда не экономил. За книги тарговицкого раздела он заплатил дукаты, а хотя ответ на них не много стоил, талеры и за это давал для комплекта. А то, что имел исключительную память, читал потом всё это как молитву.

Рядом с этой лихорадочной заинтересованностью делами страны, в судьбах которой никогда не отчаивался, Манькевич имел боязнь к русскому почти такую же сильную, как патриотизм. Не гнушался никогда им, но для него достаточно было вида вдалеке замеченного мундира, чтобы замолчать и закрыться в доме и посмотреть под кроватями, прежде чем снова отпускал поводья.

Притом генералам, офицерам и даже фельдфебелям, встречая их на улице, уступал дорогу и кланялся очень вежливо.

Когда иногда жена смеялась над ним, отвечал ей тихо:

– Такая моя система… дьявольская свечка… Да! Дьявольская свечка…

Зато в душе ненавидел их тем больше, чем ниже вынужден был кланяться.

Как сейчас помню, было это вечером семнадцатого или восемнадцатого марта… Время было отвратительное, стегал ветер с мокрым снегом… на улицу было не выйти, я возвратился домой пораньше. Манькевич дал мне прочесть брошюру Nil desperandum (ни в чём не нужно отчаиваться), которую тайно передавали из рук в руки друг другу.

Я скучал над ней у сальной свечи, когда меня позвали вниз на ужин… Мы ели тогда всегда ужин по-литовски, составленный из двух блюд, потому что Манькевич любил есть вкусно, а бабушка Манькевичева умела отлично управлять кухней. Тарелка ароматных зраз стояла уже на столе, бок о бок с кашей из бекона… а старик, сидя, барабанил пальцами по столику и не ел. Он был удивительно задумчив. Жена также, с заложенными на груди руками, задумчивая, только головой качала, словно борясь с мыслями. Войдя, я сразу заметил что-то необычное.

С обеда мы не виделись.

– Что же ты в городе слышал? Гм? – спросил Манькевич.

– В городе? – спросил я. – Ничего нового.

– А видел кого-нибудь? – начал изучать старик, однако сразу потихоньку пододвигаясь.

– Я виделся с несколькими товарищами.

– И не говорили ни о чём? – он посмотрел на жену…

– Нового я пока не слышал.

Манькевичи посмотрели на меня, словно изучая, не скрываю ли я что; мы приступили к еде. Известно про дедушку Манькевича то, что любил он сплетни, а в городе всегда хватает людей, что их носят, особенно, когда ожидают при той ловкости попить или поесть. Уже приступили к зразам, когда слуга объявил пана камергера.

Под этим титулом был известен нам старичок, назначенный ещё при Августе III, сегодня обедневший, живущий не известно чем в городе и играющий роль паразита. Он втиснулся во все дома, где его только как-нибудь принимали, забавлял рассказиками, чрезвычайно жадно ел, принимался за поручения, посылки, принимал даже маленькие подарки и должен был всю свою жизнь так служить людям. Будучи всем обязан саксонцам, ненавидел москалей, приписывая их интригам свержение с трона саксонской династии.

Старый камергер одевался, естественно, по-французски и, несмотря на возраст, был любезен с женщинами, болтал не очень по делу, но легко, много и так, что незнакомому человеку сразу мог вполне хорошим показаться.

Приём камергера в это время, хотя он в доме был достаточно близким гостем, имело своё значение. Он остановился на пороге, будто встревоженный тем, что застал ужин… но уже Манькевич тащил для него стул к столу и просил тарелку. Камергер, извиняясь, занял место. Он очень осторожно огляделся.

– А что же? – спросил Манькевич.

– Самая истинная правда, – пониженным голосом сказал камергер, – пусть болтают что хотят, но это так! Мадалинский пошёл на Млаву к прусской границе… в этом нет ни малейшего сомнения. – Alea jacta est!

Манькевич хлопнул в ладоши и схватился за голову, я же вскочил.

– Сядь, ради Бога распятого! – сказал старик. – Тихо, безрассудная голова, ни мру, мру! Москали теперь стены сверлят, дабы послушать… ни лицом, ни словом выдать не годиться.

Камергер продолжал дальше.

– Вокруг квартиры Игелстрёма формальный сеймик, казаки летают, бегают, вращаются… в окнах свет, несколько карет перед домом. В замке то же самое… Уже знают… думаю, что отправляют войска.

– Тогда только в Варшаве мы будем иметь, чем жить, – сказал Манькевич, – потому что ещё двадцатью днями ранее, когда ещё ничего не было, а уже арестовали Венгерского, Дзялынского и Серпиньского, что же теперь будет? Мы должны, как мыши, тулиться в норах, я и из дома не выхожу… Камергер очень усердно ел зразы.

– Нет сомнения, – начал он с ртом, полным соуса, – что надо быть чрезвычайно осторожным… шпионов как маку… За горожанами ходят, за военными, за каждым, что им кажется подозрительным.

– Остерегайся, друг мой, ради Христовых ран, – воскликнул Манькевич, – потому что, упаси Боже, пикнешь неосторожно словцо… и прицепятся к тебе, тогда ещё беды на мой дом притянешь… готовы и меня схватить… А ну! Дьявол не спит!

– Несомненно то, – поддакивал камергер, – что в доме Игелстрёма, в подземельях сидит уже несколько, другие говорят, более десятка особ… один Потоцкий даже.

– Извините, дедушка, – проговорил я, – я вовсе не думаю болтать, слова не скажу, но заранее должен то объявить, что если до чего-нибудь дойдёт, не буду последним.

Манькевич укусил свой кулак и дал мне знак молчать.

– Тихо, – отозвалась жена его.

Камергер посмотрел искоса. Я замолчал. Кроме этой новости о Мадалинском, прибывший имел много других для рассказа потихоньку и одни были страшней других.

– И не подлежит сомнению то, – добавил он, – что в городе готовятся к какому-то кошмару… Москали угрожают, что в пень нас вырежут… Собираются охранять арсенал, разоружить войско.

Я усмехнулся.

– Разве дались бы мы им так без сопротивления? – спросил я.

– А! Молчи же, прошу! – стуча о стол рукой, прервал старик. – Слуга ходит, слушает, может, у дверей, а ты голос подымаешь, как бы намеренно. Говорит дискурсивы сторожу, сторож – негодяй-шпион… это несомненно. По глазам его видно плохое… а дом погубить легко, могут всех в Сибирь вывезти.

Испуганный, я замолчал, давая себе слово, что рта не открою. Камергер всё время шептал, но с чрезвычайной осторожностью, и, когда слуга входил, тут же изменял разговор, возвращая его на богослужение у капуцинов.

Вечер прошёл на комментировании этих новостей и на всевозможных конъюнктурах… старики, увидев меня молчащим, разговорились широко, так что я неожиданно узнал много интересных для меня деталей, о которых вначале и понятия не имел.

Камергер и старик были отличными хранителями секретов в иммиграционной работе Костюшки, Потоцких и Коллонтая, знали о пребывании Заячка в Варшаве, которого Игельстрём выпустил из рук, о заговоре, распространяющемся по всему пространству старой Польши.

Манькевич был того мнения, что нужно было дать ему хорошенько созреть и что Мадалинский вырвался раньше времени так, что пропадёт и что вся работа пойдёт плохо, так как люди неподготовлены.

Камергер не разделял этого мнения.

– Ради Бога, или сейчас, или никогда, – сказал он, доедая кашу, которую хозяйка ему немилосердно накладывала на тарелку, – всё войско уже знает, что будет делать. Гражданам дали знать через доверенных людей; позже, если бы разоружили остатки солдат, восстанию было бы не на что опереться.

У нас, впрочем, как только есть время поразмыслить, оно уходит всё без толку.

Расстались поздно, а Манькевич на ночь ещё повторил мне, чтобы я был внимателен, так как на полк Дзалынский москали особенно имели око…

Чуть свет я был в наших казармах…

Здесь уже по лицам я узнал, что новость о Мадалинском не была фальшивой… Офицеры ходили неспокойные, шептались между собой, советовались с солдатами, происходило что-то таинственное и, видимо, готовились из ряда вон выходящие вещи. Как один из самых младших я был неопытен ещё, чтобы участвовать в совещаниях, потому что не очень бы знал, что и советовать, но из разговоров я убедился, что мне доверяют и рассчитывают на меня.

Казармы были окружены шпионами… нам необходимо было иметь чрезвычайную бдительность, дабы не выдать, что мы уже что-то знали и к чему-то готовились.

На улицах в этот день поражал особенный вид, люди силились явно на то, чтобы не показать по себе, что вышли из порядка повседневной жизни, а движения их, взгляды, походка… всё выдавало, что произошло что-то необычное и охватило умы… Около Игельстрёма движение было совсем не тайным, адъютанты летали, посланцы ходили к замку, от короля приезжали генералы, прибыл гетман и сидел час… Из ратуши стянули урядников.

С каждым днём росло то беспокойство москалей, которые, однако, для маскировки, проходили через город с музыкой, муштровали себя, конно плясали по улицам…

Через несколько дней потом начали поговаривать о новых арестах, говорили даже о таких, которые до следствия не дошли. Какие-то имена ранее незнакомых людей кружились из уст в уста: Алоэ, ксендза Маера, Капостаса, Килинского…

Манькевич, видимо, не хотел при мне разбалтывать, потому что боялся моего юношеского пыла… умирал от страха вместе с любопытством, что же будет.

Так дожили мы до последних дней марта… с каждым днём жесточайшая полиция, надзор, шпионы делали жизнь невыносимой.

* * *

Несмотря на эти чрезвычайные меры предосторожности, чтобы Варшава не узнала ни о судьбе Мадалинского, ни о том, что делалось в стране, несмотря на то, что каждого приезжающего перетрясали на перекрёстках и брали на пытки… что по городам публичных уст никто раскрыть не осмеливался, акт краковского восстания дня 24 марта несколькими днями позже уже был известен в Варшаве…

Кто не знал бы о том, мог догадаться по лицам горожан… облики осветились… прояснились лица…

Манькевич целый день ходил по комнате, погружённый в мысли. Не зная, получил ли он уже информацию, с утра я прибежал к нему из казарм и шепнул ему на ухо:

– Генерал Костюшко в Кракове! Объявлено народное восстание… Люди с косами, горожане, евреи толпами собираются в войска!

– Цыц! Молчал бы, – сказал старик, – я знаю, но держи язык за зубами! Всё знаю, кто тебе поведал?

– Весь город, войско, народ знал, все…

– И что же? – спросил старый.

– Посмотрите через окно, тогда на лицах прочтёте, что они думают…

– А да! Это разумно! Это мило, – начал пилить старичок, – напиши себе на лбу большими буквами, чтобы москали прочли, что вы думаете, и знали, что делать…

– Что они нам сделают, – сказал я, – их горсть, а нас будет множество.

Он пожал мне руку…

Мне уже трудно было усидеть на месте, побежал в казармы…

Нужно было видеть нетерпение солдат и офицеров… едва спокойно в городе могли усидеть…

Вечером в театре объявили «Краковчан и горцев»…

Пьесе достаточно было одного названия «Краковчанин», чтобы стянулись толпы.

Мы также узнали, что Игельстрём, прочитав афиши, немедленно послал, дабы пьесу запретить, и что маршалек Мошинский по просьбе Богуславского поехал сам к генералу осведомить его, что пьеса была самая невинная на свете, а приказ без надобности раздражил бы…

Афиши утром поздирали, пополудни снова показались те, кто только имел грош в кармане; бежали в театр. Зала была переполненной, напиханной, набитой, словно для насмешки, в оркестре поместили военную российскую музыку, которой собирались аккомпанировать.

По правде говоря, из высшего света мало кто был в театре в этот день, но горожан, купцов, молодёжи, военных толпы. Когда русская музыка заиграла краковяк, а пары, одетые по-краковски, показались на сцене, и, танцующие, начали напевать, театр чуть не рухнул от аплодисментов. Необычайное восхищение объяло всех, смеялись и плакали. Актёры, повторяя самые невинные строфы песенки, умели им придать такое значение, что эти краковчане изображали нам не то, чем были на сцене, но тот краковский люд, что в те минуты с Костюшкой шёл под Рацлавицы… Само название Кракова было как бы тайным девизом, люди, неизвестные друг другу, вполне повторяли его потихоньку, пожимая руки.

Было видно, что от одного чувства вздрагивали все эти груди. Улыбка мелькала на устах, слёзы появлялись на глазах, руки горели.

Я посмотрел на залу, вся была одинаковой, запал охватил ложи, партер, парадиз… стиснутая толпа… Кое-где только бледное лицо, по-видимому, иностранца, встревоженного, смутившегося, выдавало, что он понял немой язык тех, что его окружали.

Словечком никто не выявлял себя, но наименее внимательный прочитал бы по глазам тех людей, чем была переполнена их грудь. Играла послушная российская музыка и так чудесно, словно знала, что сегодня значили краковчане.

Несколькими днями ранее и я был вовлечён в приготовления. Я не знал, по правде говоря, ни часов, ни срока, но о том, что в Варшаве что-то готовилось, я имел ведомость, потому что меня пару раз использовали для передачи нескольких слов, не очень понятных, мастеру Килинскому, именно тому самому, подозревая которого, Игельстрём вызвал к себе и, поговорив с ним, свободно отпустил.

Стоя в театре в партере, в нескольких шагах от себя я заметил моего пана мастера, который вытирал глаза…

Мужчина прекрасной фигуры, очень красивого лица, имел, скорее, физиономию шляхтича, чем ремесленника. Густые усы, подбритая голова, выражение мужества и энергии мимовольно обращали на него глаза… Мы посмотрели друг на друга, Килинский дал мне знак, словно после театра хотел говорить со мной. Всё это представление опьянило нас, выходя, мы очутились вместе. Пока толпа, выплывающая из театра, нас окружала, мы не говорили ничего, только в Старом городе, где уже было свободней, Килинский задержался.

– Мой поручик, – сказал он, – уж я вам, дзялынчикам верю, как самому себе… нечего хлопок для тебя накручивать. Время платит, время тратит. Может любой момент прийти такой, что и мы им краковяк сыграем… Ха! Ха!… Нужно, чтобы всё было подготовлено, а эти, милостивый государь, так стерегут нас, что двинуться нельзя… Постоянно необходимы коммуникации между нами… а тут шпионы нам на пятки наступают…

– Поэтому, что же, уважаемый гражданин? О чём речь? – спросил я. – Завтра готов к услугам.

– Это я знаю, – отпарировал Килинский, – но дело в том, чтобы они не догадывались и чтобы их обмануть… Если из вас кого схватят, хотя бы пана благодетеля, провал – рук и палашей не будет слишком много, – задумался пан Килинский и рассмеялся.

– Только, дорогой поручик, не думай, – добавил он, – чтобы плохо воспользоваться тем, что я должен тебя познакомить с красивой девушкой.

От этих слов я остолбенел.

– Что же это значит? – спросил я.

– А так! Ты бы не рад, хотя два раза в день на свидание ходить? Москали этим не возмутятся, не удивятся, а, как ко мне один раз придёшь… в карцер нас запихнут.

Я стоял молчащий, ибо ещё не мог понять, чем это закончится… Мы неторопливо шли дальше… Килинский тихо говорил.

– Нужно, дорогой поручик, все пружины использовать… а наши женщины мужественные сердца имеют. Я вас представлю той, которая носит приказы и бумаги и в которой я настолько уверен, как в себе. Что же было делать, и бабы должны служить родине. Только, ваша милость, не влюбляйся, потому что это напрасно… это дикарка и не для романов.

Чрезвычайно заинтересованный, смешанный, шёл я за Килинским. Мы остановились на рынке Старого города… Перед нами была узкая каменичка, над воротами которой висела уздечка. Килинский пошёл прямо на тёмную лестницу, я за ним. Взобрались мы так наощупь на пятый этаж.

Постучав два раз в дверь, мастер подождал, пока изнутри не отворилось маленькое окошко; голос спросил:

– А кто там?

– Это я, пани мастерова… – он шепнул тихо фамилию.

Впущенные внутрь, мы вошли в переднюю, где уже сильно чувствовался запах шкур… Женщина, которая нам отворила, немолодая, тучная, высокого роста, на приветствие Килинского: «Слава Иисусу Христу», ответила набожно, но, увидев меня за ним, по-видимому, смешалась. Мы вошли.

– Есть Юта? – спросил Килинский тихо.

Женщина, прежде чем собралась ответить, бросила взгляд на меня, мастер её понял.

– Он тут нужен! – шепнул он.

– Ни к месту! Ни к месту! – ответила старуха. – Зачем молодых людей приводить.

– Чтобы не подразумевали, для чего приходят, госпожа моя, – начал Килинский. – Пусть люди думают (он рассмеялся), что для красивых глаз Юты.

В эту минуту на пороге другой комнаты показалась женщина, я угадал в ней ту, о которой была речь. Я воображал себе молодую красивую девушку, но такого образа, какой мне представился, в целом ожидать не мог.

Описать лицо и фигуру женщины чрезвычайно трудно, нет подходящих красок и слов… которые вконец говорить перестали.

Не буду также стараться над образом панны Юты Ваверской, потому что обрисовать его не сумею. Эта была девушка, быть может, лет двадцати, высокого роста, с гордо поднятой головкой, личиком на вид не имеющим в себе ничего необычного, с большими голубыми глазами и светлыми косами. Выражение говорило больше, нежели черты, хотя те были чистые и красивые. Редко лицо женщины имеет такой признак энергии, отваги и гордости, какими отличались черты Юты. Она присматривалась, кивнув головой Килинскому, ко мне, несчастному, стоящему, словно у позорного столба и, казалось, что она мерила и оценивала меня, что я мог стоить.

Её губы в итоге сжались с некоторым знаком недовольства, сложила руки на груди и стояла молчащая.

– Идём дальше, – сказал Килинский.

Шли мы тогда через другую комнату, которая была рабочим местом шорника, большая и просторная, а потом через разновидность кухоньки в более достойную третью, в которой пани Ваверская показала нам табуреты с видимым беспокойством и плохим настроением. Юта стояла немного поодаль.

– Не гневайтесь, не гневайтесь, моя добродетельница, – произнёс Килинский. – Поручик Сируц, которого я привёл к вам, рекомендованный мне, хороший, никаким легкомысленным парнем не является, честный ребёнок. Чем же он вам навредит, когда иногда придёт и слово принесёт, которое Юта отдаст туда, куда следует?

– Но, не оскорбив поручика, – начала старая Ваверская, – пусть это будет без травмы, вы могли также выбрать постарше… Э! Прекрасная вещь, как тут мундиры к нам зачастят… и люди про Юту болтать будут, – она махнула рукой. – Э! Э! – повторила.

– Но, моя пани мастерова, – возразил Килинский, – нам это нужно, чтобы его заподозрили, что влюбился по уши.

Он рассмеялся, но ни Юта, ни мать не дали себя этим развеселить. Скорее, лицо девушки приобретало суровое и всё более дикое выражение.

– Вы могли бы также подобрать постарше, – докинула Ваверская.

Посмотрев на мать, на Килинского и на меня, после размышления, Юта наконец сказала звучным и спокойным голосом:

– Пускай же матушка этим не терзает себя, – сказала она, – в такое время нечего думать о себе, когда тут родину нужно спасать. Пусть люди там плетут что хотят, пан поручик принесёт, что нужно, а я отнесу, куда следует. Раз уж комедия – нужно играть… так играть, чтобы москалей одурачить. Я не много забочусь, что скажут люди.

Ваверская пожала плечами.

– За Юту я вовсе не боюсь, – добавила она, похлопывая её по плечу, – ей голову сбаламутить нелегко, а поклонников коротко и узловато выпроводит.

Пусть бы там кто-нибудь решился, зачем попадать на людские языки.

– Моя мастерова, рассудите-ка, в чём тут дело, – сказал мастер, – нам ни одному не двинуться с тем, чтобы не иметь за собой шпиона… на Юту никто внимания обращать не будет… это необходимость… или мы спасём родину в этот период, или она погибла.

Юта живо прервала:

– Мне нечего сказать, что нужно – то нужно, пусть поручик приходит! Всё-таки однажды мы от москалей должны избавиться.

– И надеемся, что это наступит, – усмехнулся Килинский. – Но тут беспрестанно между войском и нами необходимо поддерживать связь… Как? Не знаю. Только скрываясь и мотаясь так, чтобы ничего не узнали.

Ваверская молчала, вздохнула.

– Но вы думаете, пане мастер, – сказала она, – что мне родина менее дорога, чем вам, и что я колебалась бы отдать за неё жизнь, как покойный мой Серафим. Пане, почти его душу, однако, не кто-нибудь, а я воспитала Юту, что имеет такое великое сердце, а ну, жаль ребёнка…

– А что ему будет? – спросил Килинский. – Уж поручик уважать её сумеет…

Затем пришло время и мне отозваться, а мне уже было жаль, что какой-то такой недоверчивый приём застал.

– Пани благодетельница, – сказал я вежливо, – мне очень больно, что, будучи использован в публичном деле, от которого не годиться отказываться, не могу поменяться моей обязанностью с кем-нибудь иным, чтобы не быть вам навязчивым; но могу заверить, что я воспитан в религиозном доме и никакого легкомыслия в жизни не допустил. Тем меньше можно меня подозревать в нём, когда речь идёт о таком деле, как наше… было бы криминалом… о чём другом думать, как о нём…

Юта приглядывалась ко мне и внимательно слушала, когда я говорил – моё слово попало ей в сердце…

– Ну, довольно, довольно, обо мне тоже речь, да бросьте, матушка… Я уже принялась носить сумки для пуль, бумаги и пароли… нужно выдержать до конца!

Её глаза зажглись как бы внутренним огнём…

– Отца моего убили русские! – прибавила она. – Пусть же я, слабая, хоть таким способом за него отомщу… Если бы и умереть пришлось!

В её глазах стояли слёзы, Ваверская их также вытерла фартуком. Килинский крутил усы.

– Ну, пане поручик, – сказал он, не допуская, чтобы дольше поплакали, – шутка шуткой… будешь первый раз в жизни выставлен под огонь неприятельских батарей, потому что глаза Юты… это хуже пушек… не дай же убить себя! Держись крепко…

Юта с каким-то сожалением посмотрела на меня сверху, я покраснел, не отвечая ничего… Мы встали со стульев, прощаясь с молчащей хозяйкой и красивой девушкой, которая только у вторых дверей, отвлечённая, кивнула мне головкой. Заспанного слугу достали с печи, чтобы осветил нам на лестнице.

Мы вышли на рынок. Килинский по молчанию и физиономии должен был догадаться, что я был в плохом настроении и не очень доволен – он взял меня тогда под руку.

– Ну, ну, – сказал он шутливо, – когда ты должен бы меня благодарить, что тебе так усластил служение родине, ты делаешь мне кислую мину, поручик.

Пан мастер был шутником и великим бабником.

– На вашем месте, в вашем возрасте, друг мой, я имел бы себе за счастье пару раз в день смотреть в глаза такой красивой панне… хотя бы без дальнейших последствий! А должен вам добавить, что так же, как она красива, она мужественна и степенна, почти скажу, героиня… То правда, что покойный Серафин Ваверский погиб от москалей… зарубили его… самым невинным образом… но дочка также… это полька, пане, какой поискать. Уж за то не ручаюсь, чтобы карабина не взяла. Она тут почти также деятельна, как я, и умеет отлично за себя постоять… и пройдёт везде.

Эти слова Килинского, брошенные при прощании, сильно меня удивили и пробудили интерес.

Я насмотрелся, хоть молодой, что в высшем обществе наши женщины в политических интригах были очень деятельны, и весьма разгорячился – но в том классе, к которому принадлежала Юта, я не допускал ни чувства патриотизма, ни возможности служить делам страны.

Несмотря на то, что я себе как можно торжественней поклялся не думать о красивой девушке, не смотреть на неё, от её образа не мог избавиться всю ночь… Она стояла перед моими глазами с тем суровым лицом, с огненными глазами, словно гневная, вдохновлённая и страшная, а, несмотря на это, притягивающая дивной красотой, которой я понять не мог. Ничего в ней не было женского, обаятельного, ничего мягкого, однако, имела для меня тем более особенное очарование, что ей его ни окружение, ни одежда, ни речь придать не могли. Дочка шорника, скромно одетая, без старания и элегантности, с личиком, каких встречается тысячи; я презрительно отпихнул впечатление, какое она произвела на меня, а избавиться от него не умел… Естественно об этом всём приключении никто дома от меня ничего не узнал, я избегал разговора с Марикевичем, потому что он всё больше тревожился. Он не знал, что делалось в городе, но должен был приготовиться, догадаться.

* * *

Месяц апрель начался для нас ежедневно возрастающей горячкой.

Облик Варшавы каждый день изменялся, слепой бы, пожалуй, не увидел, что тут готовились к решительному шагу.

Игельстрем действительно имел отличные рапорты о состоянии умов, но никогда, по видимому, не допускал, чтобы в столице могло дойти до сражения.

Послал за подкреплением, опасаясь больше восстания и Костюшки, чем самой Варшавы. Здесь ежедневно кого-то арестовывали, осторожность была чрезвычайная; король, гетман и вся замковая партия действовала по умыслу генерала и с ним держалась…

Ни для кого не было тайны, что в Великую неделю, пользуясь тем, что народ должен был быть при могилах и в костёлах, хотели захватить арсенал и разоружить польское войско.

Ожаровский согласился на это.

Генерал Тиховский, который был при нём адъютантом и начальником штаба, принадлежал к союзу, через него нашим всё было известно… Русских в Варшаве было от семи до десяти тысяч, польского войска, разбитого, разделённого, рассеянного по казарам и на Праге чуть больше двух тысяч.

Мы, однако, рассчитывали на мещан, которых арсенал должен был вооружить.

Сразу на следующий день меня послали к Юте с бумагой, которую она должна была отнести на Прагу.

Я постучал в дверь, а, так как в первых двух комнатках было полно челяди за работой, я пошёл с ней аж в третью, причём сообразительная Юта, видно, чтобы не дать заподозрить, что пришёл с чем-то важным, смеялась и шутила, что меня очень смущало. Я чувствовал, что плохо играл свою роль.

Я шёл за ней, вынуждая себя к улыбке… а в сердце мне как-то горько было.

Пришла мать, прося меня на кофе, которое сразу сама начала готовить. Мы отступили в глубь окна и тут, незначительно оглядываясь, чтобы не заметила челядь, я вручил ей бумагу, которую она поспешно спрятала.

В первый раз я увидел её днём… она показалась мне гораздо более красивой, чем вчера… Кожу имела дивно белую и нежную, прекрасные лазурные глаза, высокий лоб и тёмные ресницы; когда она опускала веки, они ложились шёлковой бахромой… Благородное выражение лица в простой девушке удивляло. Я присматривался к ней с дрожью, она ко мне с равнодушным интересом. Несколькими словами мы потихоньку перемолвились.

Несомненно для того чтобы сбить с толку челядь в другой комнате, двери которой были открыты, она разговаривала со мной весело и смеясь… Однако чувствовалось, что эта веселость была сделана специально. Мать также для обмана людей принимала меня как кавалера…

Не было тогда ничего такого удивительного, чтобы шляхтич, офицер, старался о дочке богатого ремесленника и мещанина, имеющего дом и капиталик, как Ваверский. Женилось много, особенно, когда панна была красивой и хорошо образованной.

Я специально просидел там какое-то время, чтобы кому-то не показалось, что я как на огонь прилетел. Юта села напротив меня, опёршись на руку… но принужденный разговор не шёл. Она только с интересом ко мне присматривалась и вовсе не скрывая того, что хотела лучше узнать наречённого ей юнца.

Я не мог притворяться, говорил о делах, спокойный взгляд Юты, словно старшей сестры, покоящийся на мне… отбирал моё самообладание. Когда пришлось уходить, Ваверская специально снова провела меня через мастерскую и челядь даже до порога, повторяя громко:

– Очень просим бывать у нас чаще, хотя бы каждый день, очень просим, доставишь нам, пан, великое удовольствие. Юта давно хотела брать лекции живописи… а то того старого Фолина не допроситься.

С этого я узнал, что могу играть роль учителя живописи.

Испуганный, уставший, недовольный собой я вышел на рынок, только тут вздохнул. Я шёл медленно к замку, задумчивый, разглядываясь, когда за собой услышал энергичную походку и увидел уже идущую Юту… Это было новое для меня зрелище – встретить её на улице… я отошёл в сторону и скрылся под воротами, чтобы лучше её разглядеть.

Покрытая чёрным платком, так, что лица её почти не было видно, шла, а скорее, бежала уверенным и смелым шагом, с фигурой, так искусно и поразительно красивой, что её можно было принять за какую-то переодетую пани. Она меня даже не заметила и миновала, задумчивая, шла, занятая своим посольством. Я не спеша пошёл за ней, преследуя её глазами. Это дивно мешалось у меня в голове. Издалека я мог заметить, что несколько раз она останавливалась, проходя и обмениваясь несколькими словами со встречными мещанами… исчезла потом за замком…

Я вернулся домой. Тут я застал тревогу и безмерную радость – знали уже о битве под Рацлавицами и победе, которая в первые минуты, естественно, ещё большие приобрела размеры. Камергер сказал, что в замке и у Игельстрёма царила непередаваемая паника…

Проклинали якобинцев!

Горожане на ухо рассказывали друг другу, что несколько тысяч москалей полегло на поле битвы, что войска их были разбиты, пушки забраны и в первый раз героически выступили крестьяне с косами, способствуя победе…

В военных и шляхетских кругах радовались победе, это правда, но когда речь была о холопах и косах, молчали. Призвание крестьян к оружию было такой чрезвычайной вещью, что в эти минуты, действительно, повеяло якобинством и наполнило страхом. Шляхта с тем вовсе не таилась, что победные косы и для неё были страшны.

Зачем отрывать людей от поля и почвы, разве это их вещь – биться за родину, а для чего же мы?

Акт восстания и ссылки в нём на народ, читаемые в замке, вызывали, естественно, упрёки в якобинстве.

Вскоре потом показались плакаты неустанной Рады, обвинения в предательстве и установление суда над бунтовщиками, но те тут же сдались. Рассказывали об Игельстрёме, что подступить к нему было невозможно, впадал в ярость при виде контуша, угрожал, ругался, оскорблял сенаторов… клял и прозывал всех предателями… На улице мало кто смел показываться, а перед жилищем посла избегали проезжать… В городе царила ужасная тишина и пустыня… Люди проскальзывали стороной, стараясь пройти незамеченными и неузнанными… Московские солдаты, в результате ли приказов, или дерзости нападали на самых спокойных прохожих, гауптвахты были полны заключённых.

* * *

Разумеется, что в таком состоянии вещей наиболее деятельные люди скрывались как можно усердней, не желая обращать на себя внимание. Я, чаще всего одетый по-граждански, и панна Юта, на которую никто не обращал внимания, носили приказы, приносили новости. Всё городское оживление сосредоточилось при Килинском, который на глаз занимался своим ремеслом; по нему нельзя было узнать, что в его руках находилась судьба столицы, а отчасти и страны. Всегда в хорошем и фамильярном настроении, отважный, хладнокровный, не давал догадаться по внешности, каким был деятельным. В таком великом городе, где русские долгим пребыванием понаделали тысячи знакомств и связей, приготовить люд, челядь – часть народа менее всего привыкла к таинственности и молчанию – так, чтобы раньше времени не выдать себя – было настоящим чудом. Глядя, как это в тишине готовилось, я не мог выйти из изумления и восхищения простым человеком, вовсе нехитрым, который это так умел вести.

Приближалась Великая неделя… чувствовалось кипение приглушённых чувств во всём народе… бегали вести о резне, о вооружении, о нападении русских на костёлы. Всё это раздражило народ, но что кипело в нём, не показалось снаружи. Игельстрём мог думать, что угрозой и тревогой вынудит Варшаву к сдаче. Не жалели также того ужаса и приманки. В замке царил страх – но не так боялись там революции, потому что от неё российские солдаты охраняли, как гнева императрицы, который заранее сжигал Игельстрёма.

Король напрасно представлял ему, что за безумную часть народа не годилось карать всех – давал понять, что в виновность всех не верит. С каждым днём было хуже, воздуха для дыхания, казалось, не хватает… возле казарм казачество, вокруг пушки, шпионы, бродяги, преследование для уничтожения. Майор Зайдлиц и капитан Мыцельский не потеряли, однако же, духа. Поскольку имели на них глаз, посылали меня или Ягодзинского, а, так как я ни к Килинскому на Дунай попасть не мог, ни к мяснику Моравскому, который ему помогал, посылали мы Юту, по целым часто дням, почти без отдыха, без еды бегающую то на Прагу, то за разными закусками города. Что должна была вытерпеть от этого бедная девушка, знала только она. Никогда, однако, не жаловалась и часто, когда, едва присев и не имея времени отдохнуть, должна была бежать снова, бледная и уставшая, даже слово не говоря. Мать с состраданием смотрела ей в глаза, вытирала слёзы и также молчала.

Мы имели уже сношения и с Костюшкой, и с Краковом и с Литвой, где готовился Ясинский, и с войском, стоящим на Украине, и Волыни, а в Варшаве мы все друг с другом были в договорённости, а москали или не догадывались ни о чём, или очень мало. Делалось это всё на их глазах, которые Господь Бог ослепил. Не понимали нас, не могли ничего открыть, а, счастьем, не было тогда между нами предателей.

Духовенство в монастырях также было весьма патриотичное и полезное; у них был самый надёжный склад оружия, сокрытие людей, а когда посланцев не оказывалось, можно было смело шепнуть брату, чтобы шёл туда-то и туда-то, он справлялся всегда лучше всех.

В замке вовсе не было по-прежнему… Поглядев даже на улицы, мы легко могли узнать, как там королю было тесно. Этих толп придворных, как раньше, этой толчеи, карет, этого наплыва иностранцев вовсе издавна не было видно.

Уменьшенная служба, более скромная репрезентация, малая горсть крутилась ещё около Понятовского, который потерял всякое значение. Москали отдавали ему честь как коронованной голове, но Игельстрём обходился с ним как с невольником. Ни балов, ни ассамблей… ни многочисленных обедов в замке… Окружала короля семья, примас, который снова был тут оракулом, пани Краковская, воеводина люблинская, Мнишки, пани Грабовская, экс-подкоморий, Тышкевичи… Примас, пани Краковская и Грабовская, как всегда, так теперь ещё больше придерживались России и посла. Охраняли короля, пугая его якобинцами, лишь бы из этого круга не вышел, дни и ночи упрекали Потоцких, Четырёхлетний сейм и всё зло приписывали ему.

Больше снисхождения было к Тарговицкой конфедерации; о той только потихоньку, в маленьком кружке рассказывали, как она развлекалась на протяжении короткого времени своей жизни. Глаза и сердца отсюда были направлены на Петербург. Надеялись смирением и униженностью умилостивить царицу – когда вспыхнуло краковское восстание. Для короля и фамилии был это новый удар – оказались между молотом и наковальней. Наибольшее отвращение имели к революции, а с другой стороны москаль становился самым несносным, требующим, деспотичным – король не хотел подставлять себя ни одной, ни другой стороне и жестоко мучился. Ожаровский и Забелло приходили к нему уже с приказами от Игельстрёма, но только с ведомостью, что было приказано… Король согласился на всё.

Победа под Рацлавицами, однако же, натолкнула его на мысли: «А что если революция победит? Революция, якобинцы, террористы, демагоги».

Однако же в замке не допускали, чтобы мощь России могла быть сломлена, а в резерве были также пруссаки. Это успокаивало.

Когда так с одной стороны правящий мир заблуждался, не чувствуя, что имел под стопами, в городе хорошо организовывалось восстание.

Через Тиховского мы знали наверное, что во время великопятничного богослужения собирались занять арсенал, а для отвлечения людей умышленно сделать пожары. Свыше восьми тысяч войска и хороших генералов имеющий Игельстрём не сомневался, что хотя бы дошло до столкновения, победит и будет терроризировать Варшаву.

Нам, поэтому, нужно было спешить, дабы его опередить. Шпионов было полно, но те смотрели и не видели ничего или не предавали реального значения; наши сходились в арсенале, в ратуше, в гостиницах, в комнатах казарм, совещались, рассылали приказы, послы летали, Господь Бог им глаза позакрывал.

Действительно, когда припомню эту минуту, предшествующую восстанию, не могу понять, как могло статься, что нас заранее не забрали, что до последнего часа Игельстрём не знал ничего. Несмотря на осторожность, люди почти явно договаривались, что должны были делать; носили в фартуках кремень и патроны, в мастерских не было работы, на каждый отголосок колокола люди срывались, на лицах рисовалось беспокойство.

Московские солдаты во многих домах стояли квартирами, почти тёрлись о заговорщиков… ни о чём не догадывались.

Очень может быть, что Великая неделя, богослужение, приготовление к празднику, обычно делающее суматоху в повседневной жизни, способствовали этому.

В Великий вторник ни Килинский, ни Моравский не показывались на улицах… в наших казармах всё приготавливалось. Наиболее деятельным был капитан Мыцельский, потому что и сам собой, и деньгами делал, что мог. Полковнику Хауману, который заменял вывезенного шефа Дзялынского, не подобало мешать даже до последней минуты, ибо он был слишком на виду.

Когда я в это день пришёл домой, чтобы попрощаться с дедушкой Манькевичем, потому что хотел ему объявить, что должен переехать в казармы, застал обоих старичков очень удручёнными, камергер удерживал им поле.

По лицам обоих было видно, что Манькевичи либо о чём-то догадывались, либо знали что-то, о чём я говорить им не мог. Когда я вошёл, старик меня кисло приветствовал.

– Что-то вашей милости уже не видать! – воскликнул он. – Что же с вами делается?

– Служба, – сказал я, – служба…

– Где? Что? Служба! Рассказывай тому, кто ничего не понимает… на Великой неделе! Какая служба!

Они посмотрели на меня, я смешался.

– Но даю слово, дедушка, что служба, – отвечал я, – уж по доброй воле я не летал бы…

Камергер внимательно на меня посмотрел, я воспользовался этим разговором, чтобы при той ловкости объявить, что должен буду оставить дом.

– Такая неотложная у нас теперь служба и муштра, – сказал я, – что я даже пришёл объявить, что на несколько дней должен переехать в казармы. Я имею приказ от капитана Мыцельского…

Все значительно посмотрели друг на друга и умолкли. Камергер закашлял. Манькевич, хотя я ожидал сопротивления с его стороны, не сказал ничего…

Замолчал и я… Не смели меня, видно, спрашивать и ответить бы я также не мог. Через мгновение Манькевич, отправив слугу в город и оглядев дверь, вернулся.

– Ну, говори, что намечается? В городе кипит? Вы что-то готовите? Тут незачем лгать… я старый и калека, дьявол меня ещё надоумил стать так недалеко от квартиры посла… может быть несчастье при какой неразберихи! Что делать? В действительности ли обезумили и что-то намереваетесь делать?

– Я ни о чём не знаю, – сказал я, – я молод, исполняю приказы, а остальное меня не касается.

– Но глаза имеешь! Что там готовиться? – воскликнул старик. – Москали с какими-то десятью тысячами в городе, наших нет и двух, а та половина на Праге, артиллерии нет… порядка, небось, тоже… с чем же тут выступать? С мотыгой на солнце?

Я знал Манькевича, что был он самым ревностным патриотом, но также известным трусом… я пожал плечами и не отвечал ничего.

– Говори же: черно или бело? – воскликнул старик. – Что боишься? Меня или что?

– Я надеюсь, что и меня пан Сируц также не боится? – усмехаясь, сказал камергер.

– Я должен бы повторить то, что говорил, – отвечал я медленно, – ничего не знаю. По городу, однако, все говорят и это не есть никаким секретом, что москали в Великую пятницу собираются броситься на дома, поджечь город, захватить арсенал и устроить резню!

– Но где же! – огрызнулся дед.

– Так говорят, – повторил я, – я не очень в это верю… Говорят, что на домах мелом понаделанные знаки нашли… Если бы в этом была правда, должны ли мы дать как бараны в пень себя вырезать, даже не защищаясь?..

– Это бред, – прервал Манькевич.

Замолчали.

– Я попал в петлю, – прибавил он, подумав, – из Варшавы выезжать слишком поздно… будет резня, тогда получу по горлу и упаси Боже от авантюры… также не лучший конец.

– Друг мой, – спокойней отозвалась пани Манькевичева, – хоть это бабское мнение, вы можете его послушать. Если можно спастись, нужно хорошо поработать, а если нет спасения, что лучше? Сдать себя на Божью волю и сидеть. Я уже исповедалась, муж тоже, совести у нас чисты… пусть делается, что даст Провидение.

– Но несомненно, – подтвердил, склоняя голову, Манькевич, – но несомненно… однако же… я попал в петлю. Глаза мне Беклер не вылечил, а голову ради них придётся отдать.

– Уж нас в пень всех не вырубят, – добавил камергер. – Есть крыши и подвалы… есть тайники… если уж великая беда будет… тогда в норы…

Я встал, дабы попрощаться со стариками, искренне мне было их жаль, Манькевич поднялся, обнял меня за шею и, благословляя, потихоньку расплакался.

– Ты тоже, бедняга, – шепнул он, – наверное, в углу сидеть не будешь… пусть же Господь Бог стережёт тебя от несчастья… in nomine Patris et Fili. Воздерживать тебя от оплаты святого долга родине – не буду… но уважай себя.

Всё это он потихоньку клал мне в уши, приблизилась старушка, также со слезам в глазах, но более мужественная.

– Не плачьте, – сказала она, – что Бог даст – то даст. Поляку идти в огонь – это обычная вещь. Ваши деды и прадеды не иначе погибли. Я насчитала бы несколько моих поколений из ряда, из которых ни один на ложе не умер, все на поле. И это более прекрасная смерть, чем другая. Что Бог даст – то даст.

Камергер встал и также приблизился ко мне.

– Дорогой кавалер, – сказал он, – я так, на всякий случай для информации скажу тебе, не то, что я хотел бы тебе мешать… но… верь мне так… как вывод только… скажу тебе… что… (тут он потянулся к моему уху) в каменице посла тыльный выход должен быть… на глаз… гм!

Сказав это, он отскочил, приблизился ко мне снова и так же мне шепнул:

– Уважаю костёл, но с капуцинами договорись, гм! потому что это напротив Игельстрёма… пункт великой важности. Так, на всякий случай.

Препровождённый аж до двери, я вышел. Едва я добежал до казарм, позвали меня к капитану Мыцельскому. Вместе с другими я был назначен для занятия позиции как раз около Капуцинов, напротив дворца, в котором стоял Игельстрём, недалеко от жилища деда, имея поручение следить, кто будет входить и выходить и куда отправят посланцев. Было нас так расставленных по кругу несколько сотен, но одетых по-граждански, без мундиров.

Камергер отлично угадал, потому что уже тогда я узнал, что на следующее утро должно было состояться нападение на эту главную квартиру.

Ещё в начале, прежде чем я занял мой пост в комнатке у сапожника, из окна которой я отлично мог видеть ворота и калитку, должен был бежать с письмом к Юте.

Было только около полудня, когда я к не постучал. Она сама мне отворила. Мастерская пустовала, челяди не было никого, в третьей комнате Ваверская как раз поставила обед, когда я появился.

Юта была бледная… её глаза только горели, а были у неё глаза дивные, потому что в них менялся цвет. Бывали они серые, голубые, а иногда и тёмно-сапфировые, бледные и потемневшие, когда успокаивалась или горячилась и как её лицо представлялось бледным или кармазиновым от наплывающего румянца, так эти большие, чистые глаза менялись чудесным образом. Я посмотрел на неё, она явно была утомлена – неспокойная, руки её дрожали, а взгляд горел. Я запер дверь, прошёл с ней к матери. Старуха молча ела бульон, а для дочки даже тарелки не было.

– А ты не ешь? – спросил я.

Она была уже более смелая со мной.

– Не могу, я жестоко измучена, ноги под собой едва чувствую, я голодна, а в рот ничего взять не могу. Чем ближе этот великий, решительный час, тем я более неспокойна. Мой Боже великий, – прибавила она, ломая руки, – неужели нам удастся, бедным – неужели удастся! Русские готовы, верьте мне, может, даже что-нибудь знают. Столько ходя, я внимательно наблюдала, великая бдительность у них. А! Боже, удастся ли нам!

И она упала на стул, закрывая глаза.

– Всё в Божьей власти, – шепнул я, чувствуя себя взволнованным, как она, – в таких делах нет, видимо, человека, который бы сумел рассчитать, как пойдёт. Самая маленькая вещь может помочь, наименее значащая – явно навредить… я надеюсь на хорошее.

У Юты были полные слёз глаза… мать, посмотрев на неё, сказала:

– Но съешь же чего-нибудь тёплого… это словно созданная эпидемия, что лихорадку даёт… хоть ложку…

Она уже набросила платок, желая идти.

– А пан? – отозвалась она. – Вы, наверно, голодны и больше меня нуждаетесь в питании и силе.

– Я ел, – ответствовал я, благодаря и качая головой.

Мать подставила дочери тарелку, она взяла из послушания ложку, поднесла её к устам и положила.

– Не могу, – шепнула она, – не могу, скорей, кусочек сухого хлеба… Я должна идти на Дунай… когда вернусь, матушка, сделай мне кофе… потому что он сон отталкивает, а я не хочу и не могу спать… В эти минуты заснуть… этого бы себе не простила…

Признаюсь без стыда, что в безумную девушку я уже тогда влюбился и уверен, что каждый молодой человек, который был бы на моём месте, так же потерял бы голову. Но, чем сильнее она сводила меня с ума, тем больше я старался скрыть то, что со мной происходило. Ни за что на свете я этого не выдал бы, прикидывался самым равнодушным.

Она собиралась уже выходить, а я, прощаясь с матерью, также пошёл к порогу, когда она обернулась ко мне с доверчивостью невинной сестры.

– Где вы будете пребывать? – спросила она.

– Мне приказано быть при Медовой на часах аж до минуты…

– На улице?

– Нет, – сказал я, – у меня там есть на день свой угол у сапожника и окно… подле Капуцинов…

– Ну, – отозвалась она, стоя на пороге и подавая мне руку. Бог знает, встретимся ли мы и увидимся на этом свете, Бог знает, что меня и вас ждёт… мы работали вместе ради одного дела… будь здоров, добрый товарищ…

Она грустно улыбнулась. В душевном порыве я схватил её руку и с избыточной, может, горячностью начал её целовать, пока она не вырвала её у меня и не покраснела. Мы не сказали уже ни слова, потому что она молнией побежала по лестнице, а я тащился как парализованный. На душе у меня был дивно, грустно, страшно…

За несколько дней я привязался к ней, правда, по-братски, но так, что мне казалось, что никогда уже чужими друг другу стать не можем. Одно чувство связывало нас, сближало… сблизило так быстро, так сильно, что теперь думая, что, может, никогда её не увижу, камень имел на сердце. Пошёл на позицию.

Комнатка была грязная, пропитанная неприятным запахом кожи и смолы, тесная, окно испачканное, словом, позиция вовсе не милая. В первой комнате – мастерова Томилова с тремя маленькими детьми, одним у груди, вторым – в колыбели, третьим – ползающий по полу. Ежели один ребёнок случайно засыпал, второй начинал кричать, ежели двоих успокаивала, плакал третий. Бедная женщина со своим люли, люли и вздохами к Богу о помощи и фуканием, и ласками производила на меня впечатление мученицы. Я имел уже охоту самого старшего потомка Томилов взять на колени и спеть ему: “Едет пан на конике…», но от окна им не вольно было отступить.

Перед ним ворота дома Игельстрёма были как на ладони.

Сколько бы раз они не отворились во двор, я мог заметить вооружённый батальон пехоты. Оживление было огромное… конные казаки каждую минуту прибегали и отъезжали. Несколько генералов прибыло на совет.

В окнах второго этажа перемещались мундиры и густо сновали самые разнообразные фигуры.

Карета гетмана Ожеровского прибыла также и остановилась… за ней приехал Забелло, потом Анквич… потом генерал-адъютант от короля…

Совещания продолжались долго… выслали в город пароли… Снова казак поскакал на Медовую улицу к Стожерской…

Начинало смеркаться, когда двери первой комнаты отворились, кто-то вошёл…

Тихо пошептались… Смотрю, на пороге стоит Килинский.

Хоть вовсе не было жарко, он вытирал с лица пот, подал мне руку.

– Что же они… пронюхали! – шепнул он. – Правда, как в улье пчёлы жужжат. Ты не видел, кто-нибудь из наших панов был? – спросил он.

Я назвал ему имена тех, которых знал, он покачал головой.

– Э! Было их там, наверно, больше… а хорошо бы переписать, чтобы панов к расплате потянуть… гм!!

Он тогда сам заглянул в оконное стекло, смотрел долго…

– Мой поручик, – сказал он, – мне кажется, что вы были бы где-нибудь в другом месте более подходящим, чем тут. Наступает вечер… здесь нечего уже делать.

– Но приказано, – произнёс я.

– Освободят вас, наверное…

Мастер угадал, потому что, действительно, прислали мне вечером приказ явиться в казармы.

Получив его, я задышал свободней, так как мне, бездеятельному, тут было скучно и стыдно сидеть со сложенными руками. По улицам летали казацкие патрули, так что с великим трудом пришлось мне пробираться, незацепленному, через них, потому что по дороге задерживали и допрашивали почти каждого.

Уже у казарм я нашёл русских солдат, как бы специально рассеянных, чтобы доступ к ним защищали. Наши офицеры тоже расставили стражу, чтобы не дать никому приближаться к казармам и шпионить. Когда я, наконец, сюда вбежал, обрадованный и счастливый, я нашёл всё в движении и спешном приготовлении. Но мы должны были делать это тихо, дабы не поднять преждевременно тревогу.

Было нас всех вместе не больше четырёхсот двадцати человек; мы имели четыре трёхфунтовые пушки, но без лошадей…

В залах, где были солдаты, все собрались около офицеров. Запал был огромный, простые люди громко клялись, что падут скорее трупом, нежели у себя оружие дадут вырвать, ибо им обещали, что москали должны были разоружать… В городе ещё было тихонько… У нас с полуночи также немного успокоилось, потому что решающий час назначен не был и могло ещё что-то помешать; мы должны были ждать сигнала, когда ударят в колокола.

Часы тащились медленно… было четыре утра, когда мы сначала услышали со стороны Саксонского сада и Железных ворот выстрел из пушки. Тогда мы все одновременно вскочили, поняв, что уже начинается… Кони под пушки, амуницию, деньги у нас действительно были найдены и готовы, но нужно их было только собрать. Полковник Хауманн, капитан Мыцельский, майор Зайдлиц стояли уже в готовности… солдат рвался…

– К оружию! – разлеталось по казармам.

Была короткая минута замешательства, но она не продолжалась, солдаты бежали и вставали охотно в ряды.

Отправили отряд, чтобы как можно быстрее снял московскую охрану. А тут же… никогда в жизни не испытал я большего впечатления, все колокола в городе ударили в набат. У доминиканцев, паулинов, бернардинцев, у Св. Креста начали бить… сперва в самые большие, потом во все.

Едва начинался день… вокруг было темно. После первого выстрела тишина, потом далёкий, глухой топот и заглушённые крики и над всем голоса колоколов.

Почти можно было отличить, что зовут не на молитву эти колокола, что не стонут от жалости, что это ещё не триумф оглашают, но будят к обороне… Сперва медленно, несмело звучали, потом раскачались, разогнались, всё живей, горячей, словно чувствовали, что делают… казалось, кричат одним неустанным стоном: «К оружию! К оружию!»

Вдалеке просыпался весь город… а, скорей, разбуженный и ожидающий, встал в мгновение ока. В нас уже кипела кровь… Вдалеке слышались выстрелы и снова мощный голос колоколов… и крик, которого уже распознать было невозможно.

С зарёй мы выбежали из казарм в порядке. Подпоручик Сипневский, храбрый солдат, шёл в авангарде, так, что мог успеть. Нам казалось, что мы опоздали на голос тех посвящённых колоколов, что нам на стыд мировские драгуны и гвардия должны были опередить нас. Так мы дошли до Уяздовской улицы. С рассветом Сипневский сбоку в нескольких сотнях шагах заметил только московскую колонну с восемью пушками. А, так как она дала нам пройти беспрепятственно и оттого, что нам также срочно было попасть в город, мы не стали с ней связываться.

Так мы выбежали на Новый Свет… Закрытые каменицы, пустые улицы, в окнах редко где появлялась голова, наступал день… набат колоколен, а в городе мы уже слышали выстрелы и крики, и шум… Бьются.

Мы спешим. Око в око мы снова встречаемся с построенным кавалерийским московским эскадроном полковника Баура, который, видно, не имея приказов, пропускает нас дальше. Миновав эскадрон, мы натыкаемся на толпу наших людей, но безоружных. Ремесленная челядь, слуги, мещане… с голыми руками.

Сипневский кричит:

– Летите к нашим казармам, найдите оружие и как можно скорей?

И в мгновение ока эта волна людей улочками расплывается к казармам. Мы так спокойно пробились аж к улице Святого Креста.

Здесь уже нужно было остановиться. На нас были направлены две пушки и московский полк перекрывал улицу, занимая всю от площади Броницкого до костёла отцов доминиканцев обсервантов.

Наше положение было совсем не милое, с тыла за собой мы оставили неприятеля и тут его имели перед собой… Нужно было пробовать ловкостью, если не силой. Крики в городе нас горячили, отбивались о нашу грудь, как если бы напрасный стон и крик: «Придите на помощь».

Полковник Хауманн выслал вперёд адъютанта Липницкого на разведку, какую силу мы имели против себя. Узнали от него, что человек около пятисот, построенных в каре, с восемью пушками под командой генерала Милашевича и князя Гагарина закрывали нам дорогу.

Хауманн отправил майора Гресена с заданием, чтобы нас пропустили в замок… но затем разошлась весть, что посла нашего арестовали.

Сипневский тем временем неосторожно шёл тесной улочкой Святого Креста, желая подойти к неприятелю со стороны и к дому, в котором была аптека Мисионарий. Он вынужден был, однако, отступить, потому что в слишком тесном проходе угрожала опасность и одного унтер-офицера из лучших наших стрелков убили.

Мыцельский, высланный с одной дивизией и одной пушкой, остался на Варецкой улице для обороны от нападающих с тыла. Мы стояли, как на иголках, не зная, что предпринять – когда по приказу или из нетерпения из одной нашей пушки дали огонь.

Едва разошёлся дым, когда москали в ответ дали выстрел и засыпали нас картечью, а так как мы стояли очень близко, многих из нас ранили и убили, началась паника, но также клич: «Вперёд, ради отчизны! На пушки! На пушки!»

Адъютант Липницкий и хорунжий Урбановский повели наших людей прямо на штыки, потому что быстро опомнились, но в минуты, когда уже собиралось дойти до сомнительной битвы, Урбановскому пришла отличная мысль, он спешился, отошёл и, побежав прямо на ворота доминиканского монастыря, выломал их, ведя за собой людей.

Хватило бы ему довести эту добрую мысль до конца, не знаю, может, защищался бы из двора – но тут схватил его за руку монах, стоящий в белой рясе, с воспламенённым лицом.

– Ради Бога! На башню! На башню, за мной! На башню!

Он сам побежал впереди, схватив карабин, Урбановский также и солдаты, сколько их было…

Хорунжий, оказавшись на втором этаже и осмотрев окна, в мгновение ока расставил стрелков.

– Огня! – скомандовал он. – Но только по артиллеристам, что у пушек.

Стрелки могли бы ласточек в полёте стрелять, как взяли цель – посыпались артиллеристы. Пули падали словно с неба и отвечать на них возможности не было. В рядах начался великий переполох.

Сипневский, пользуясь этим, под огнём неприятеля бросился со своими стрелками на ворота дворца Браницкого и тут же из-за стен начали поражать стоящих на открытом месте солдат Милашевича. Шло это так счастливо, что в нас вступил дух, мы построились как надлежит, одну пушку поставили на углу улицы Святого Креста, другую отвезли на Сулковское.

При первой из этих пушек обслуга была ещё кое-какая, потому что Мыцельский заранее забрал артиллеристов, но на Сулковском, можно сказать, Господь Бог стрелял, не люди. Возле пушки было двое барабанщиков, которые только когда-то видели, как стреляют и заряжают, и четыре подростка лет четырнадцати под командой барабанщиков, любители с засученными рукавами, один от сапожника, другой от столяра, иной от слесаря. Те среди огня, пуль, трупов, смеясь и выкрикивая, хоть один из них пал, героически рисовались, аж душа росла.

Со мной, хотя пули свистели возле ушей, а одна пробила пояс с патронами, до сих пор ничего не случилось. Сразу признаюсь, выдерживая первый раз в жизни огонь, после выстрела картечью я почувствовал дрожь в костях; но когда завязалась хорошая битва, всякая мысль о себе, об опасности убежала… горячка охватывала.

Чрезвычайное хладнокровие ума и мужество наших офицеров тянуло, можно сказать, за собой. Капитан Забильский с поручиком Витковским рвались вперёд и сдерживали людей, не давая им рассыпаться; давали огня и выдерживали огонь храбро, а тем временем, идя по примеру Сипневского, майор Зайдлиц с Монкейном с одной пушкой и маленьким отрядом протиснулся во дворец Ордынского, обошёл его и атаковал сбоку… а потом занял место под костёлом визиток; Ковальский также протиснулся до дворца Карася, Волынский же поддержал Урбановского и выстрелы сыпались как град, со всех сторон.

Только иногда ухо подхватывало голос колоколов среди грома пушек и ружейной стрельбы…

Взятый со всех сторон полк Милашевича не мог удержаться в таком положении, хотя храбро защищался до последнего. Две пушки, канониров которых убили, остались на площади – смешанное каре в панике начало отступать. Видя это, Урбановский и Волынский сбежались вместе, чтобы схватить пушки, и со двора дворца Малаховского закрыли убегающим дорогу. Со всех сторон окружённый неприятель, свернулся и начал уходить в самом большом беспорядке к саксонской кузнице.

Наши люди пошли в погоню и также рассеялись; победа была нашей, но следовало быть осторожными, потом что не с одним этим отрядом мы могли иметь дело. Мы не знали, что стало с оставшимися позади. Ударили, поэтому, на сбор, на порядок.

Собрав часть наших людей, Зайдлиц и Волынский, через двор саксонского дворца и из ворот, ведущих на конский рынок, другие около саксонской школы для верховой езды на конском рынке ещё нападали на удирающих, которые рассыпались, уходя через дворы домов… Убили много людей… но и наших и самых мужественных пало много.

Раненого Милашевича забрали в плен, а князь Гагарин пал, мужественно защищаясь на площади. Уже был день – вид этих трупов, лежащих на улицах, этой чёрной крови на брусчатке, стоящей лужами, когда я остыл, на мгновение пронял меня какой-то болью, но запал был такой, что охватывал и вводил в безумие. Так давно наш солдат не стоил победы, за столько унижений и издевательств мы должны были отомстить.

Среди ночи, может, меньше впечатления производила битва, но в белый день представлялась ужасающей.

Во всём городе кипело… выстрелы и крики, и стон мешались в воздухе, дым клубами поднимался по улицам… колокола всё ещё били…

Так мы остановились в Краковском предместье… я случайно посмотрел на замок… тихо было около него, ворота закрыты, окна занавешены – как в нежилом. Когда мы собрались снова под дырявой хоругвью, потому что неприятельская картечь нам её попортила, меня с капитаном Забильским и Хуном, с хорунжим Урбановским выслали через улицу Пивна на Подвал для атаки с тыла дома Игельстрёма.

Мы встали тогда для штурма, ибо, действительно, дом был, как фортеция, со всех сторон укреплён и окружён самыми храбрыми людьми… Мы хотели высадить ворота, когда на нас посыпались пули, подпустив к ним, так густо, что первые минуты, не ожидая их, солдаты почти встревожились. Я заметил рядом с собой падающего капрала Коцежинского, у которого сбоку хлестала кровь, и в минуты, когда я к нему потянулся, почувствовал как бы укол в руку, а потом тепло в рукаве – моя недвижимая рука опустилась…

Я был ранен… А поскольку не хотел бросить своих товарищей, принялся перевязывать руку, когда меня солдат Скалецкий, схватив обеими руками, отбросил в сторону.

Мы также все отступили, потому что прямо на ворота нападать было невозможно; решили занять соседние дома… и из них добывать квартиру Игельстрёма.

Был прилично за полдень… Это время так для нас прошло, что казалось одним часом. Мы не знали хорошо, что делалось в иных сторонах города, но одно сражение, такое долгое, ознаменовалось для нас победой. Не переставало оно ни на минуту, скорее становилась всё более горячим, фанатичным, а город представлял картину, кто-либо видевший которую, не забудет до смерти. Ярость людей, дикое отчаяние московских солдат, которые, не в состоянии обороняться, нападали на дома, грабили, напивались и, пьяные, давали себя убить и повесить… суматоха и шум страшные, не шум битвы, но чего-то более жестокого, чем она – безумная неразбериха штурмом добываемого замка… представляли ужасающую картину.

Когда солдат оттянул меня, теряющего сознание от усталости и потери крови, от дома Игельстрёма, прежде чем потерял сознание, я заметил ещё Килинского во главе огромного собрания странно одетых людей, которые с хладнокровием направлялась к дворцу посла.

Вёл он не войско и не солдат, но что-то гораздо более страшное, чем они – толпу, опьянённую победой толпу, местью, удивлённую счастьем и, несмотря на это, дивно серьёзную и послушную. Смотрели на вождя и шли за ним, как дети. Обнаженные груди, на которых видны были образки и медальоны, у некоторых в руке чётки при рукоятях палашей, босые мальчики, иные едва в рубашках и брюках, окровавленных и рваных, оружие, начиная от топора, до железных прутьев, раскалённых в кузнице, молоты, пилы и рядом старые карабины… какие-то тяжёлые, подхваченные в арсенале мушкеты. Среди старцев дети, подростки, женщины… даже евреи, студенты, ксендзы, всё это смешанное, сбитое и слитое в одно целое, которых только такая вековая рука отчаянья могла на время связать.

Этот последняя картина представилась мне перед туманным взором; вскоре потом я видел только как бы серое облако, через которое проскальзывали тени, а потом темнота, среди которой пролетали молнии, в ушах звенели колокола, гул пушек и стоны умирающих.

* * *

Когда я открыл глаза, была ночь… я находился в тёмной комнате, сбоку бледным светом горел на стене факел… над головой висел чёрный свод, вокруг я почувствовал набросанную солому и рядом услышал тихий сон. Я не был один, нас на полу лежало несколько человек. В комнате царила глухая тишина, прерываемая то стоном лежащих рядом людей, то вдалеке криком и выстрелами.

Видимо, борьба ещё не закончилась. Я схватился за руку, в которой чувствовал боль, она была по быстрому перевязана, через бинт сочилась кровь…

За дверью, открытой в другую комнату, тёк светлым поясом более живой свет и ухо, прислушавшись, схватывало несколько приглушённых голосов, которые, казалось, живо совещались. Я с любопытством обратил глаза к дверям.

Почти в эти же минуты вошли три человека, бернардинский монах, несущий бельё и несколько бутылок, сгорбленный старичок ксендз и худой человечек, в котором я узнал давнего знакомца в городе медика Мутига. Увидев их, я поднялся на руке.

– Что там делается в городе? Ради Бога! – спросил я.

Монах приложил руку к глазам, смотря, откуда шёл голос, а Мутиг, узнав меня, видно, по голосу, воскликнул:

– А! Пани Сируц! И вы тут!

– Осмотри мне руку, ради Бога, – повторил я, – потому что я тут лежать не буду… и пойду.

– Куда пойду? Что за пойду? – прикрикнул старый бернардинец. – Едва тебя сюда принесли, а тебе уже срочно назад! Благодари Бога, что где-нибудь под забором дух не испустил.

Мутиг, переступив через раненых, которые также начинали громче стонать, пришёл ко мне. Ксендз светил. Подняли мне руку… она висела как онемелая. Пуля, повредив кость, безжалостно потрепала связки и мышцы, утекло много крови… рана была отвратительная. Медик кивал головой и бормотал.

– Что же делается в городе? – спросил я настойчиво. Старичок похлопал меня по плечу.

– Ещё бьёмся, но, благодарение Богу, нет сомнения, что победим. Игельстрём собирается бежать, город в наших руках, несколько тысяч трупов на улицах, несколько тысяч пленных под стражей мещан.

– А король? – спросил я.

– Нейтрально спрятался в замке! – рассмеялся бернардинец. – Но пережил невесёлую минуту. Мы смотрели на то, как его гвардия из замка убегала в город, как он выбежал, дабы её задержать, и как его Лещинский задел, убегая, и сказал ему, я слышал, хотевшему остановить, что его зовёт родина и на голос её глухим быть не может.

– Стало быть, мы победили! – воскликнул я радостно.

– Да! Да! – подтвердил старик. – Лишь бы только пруссаки к нам в Варшаву не впихнулись. Отдыхай и будь спокоен!

Мутиг тем временем руку мне резал и зашивал и обходился с ней по-варварски, но у меня в душе была такая радость, что я почти не чувствовал этой боли. Хотя со времени выхода из казарм я ничего во рту не имел, какой-то неведомой силой я держался, не ведая о голоде.

В голову мне пришли Манькевичи, а сразу за ними Юта. Что с ними? Что с ней делалось? Трудно мне было отдыхать тут в бернардинском госпитале, имея приют в другом месте.

– Отец мой, – обратился я к старику, – у вас тут есть и ещё будут кого пеленовать; я, благодарение Богу, имею тут недалеко кровных и пристанище, зачем занимать необходимое другим место? Отпустите меня…

– Куда? – спросил старик.

– На Медовую улицу, – ответил я.

– А там ещё русские защищаются и сквозь выстрелы и огонь пройти нельзя.

– Нет, – сказал Мутиг, – на тылах один огонь… кажется, что уже Игельстрёма выкурили и сражение около дворца Шптей.

– Если бы мне кто-нибудь помог идти, – отозвался я.

– Лежал бы, сумасброд! – буркнул старый бернадинец. – Тебе ещё нянька нужна и бинты…

Я устыдился, но суровый тон старца немного меня задел, он почувствовал это, видно, и сразу смягчился.

– Ну, ну, – сказал он, – будь терпеливым, всё постепенно сделается. Тут первая вещь – спасти как можно больше людей, нет времени баловать.

Я вынужден был молчать. Во время перевязки медик меня измучил, но конец концом, стиснутая рука казалась мне больше моей – чувство возвращалось. Я решил попробовать хоть подняться с послания, и достиг этого. Ноги мои качались, но я стоял… Я посмотрел на себя… Выглядел ужасно. Мундир был пошарпанный, порванный, перепачканный, прострелянный… местами висели из него вырванные куски… холод ходил по моим костям.

– Отец мой, – отозвался я, опираясь на палаш, который нашёл при себе, – отец мой, я с четырёх часов утра ничего во рту не имел.

Бернардинец что-то забормотал.

– Что же я тебе дам, дитя моё? – спросил он, глядя на медика. – Рюмочка вина не повредит.

– И кусочек хлеба, – прибавил медик, – солдату не повредит, потому что о бульонах нет речи. Второй день, как, наверно, уже во всей Варшаве ни одна хозяйка не оставила на кухне ничего, только, пожалуй, испуг для его величество короля.

– Этого пани генералова должна была бы, пожалуй, как ребёнка, с ложечки кормить, – сказал бернардинец, – потому что сам бы её в руке не удержал, такого ему страха нагнали… А имел гостей до чёрта, потому что все предатели, какие были в городе, все под его крылья пошли прятаться. Ожаровский, Анквич, Можинский, Забелло, Коссаковский, Масальский… все там сидят… хорошо, что их известно, где искать.

Поставив фонарь, ксендз пошёл за вином и хлебом; я сел к нашедшемуся столику. Я нашёл еду и даже тарелку бульона, с прошлых дней, видимо, припрятанного.

Каким мне это всё выдалось после долгого голода – описать этого не сумею; никогда в жизни ни одно яство и напиток не казались мне такими вкусными, такими чрезвычайно ароматными и отличными. Я чувствовал, как моя кровь начала живей бегать по жилам, как в меня вступила сила. Я мог уже смело идти. Я встал, чтобы поблагодарить старичка, поцеловав его руку. Он смеялся от радости.

– Ты, правда, собираешься? – спросил он.

– Ничто меня не задерживает, только рука болит, а пролежать бы не смог, – ответил я, – пойду.

Он молча перекрестил меня и проводил, запалив фитиль, до калитки.

Начинался день… Был утренний час, но город ещё весь был в движении и слышались выстрелы. Здесь, около бернардинского монастыря и замка мне показалось пусто. В замке в двух окнах за шторами был виден бледный свет… Излучение как бы от потухающего пожара распространялось по Медовой и Святого Юрака. Иногда среди них блестело живей и глухой гром разлегался по ним, словно окрик толпы… то выстрелы ручного оружия сыпали градом и умолкали… Туча чёрного дыма, разложившаяся широко, как тяжкий саван, подшитый пурпуром, растянулась над городом. Опираясь на саблю, я медленно шёл дальше, направляясь к Медовой. Приближаясь к ней, я начал спотыкаться о трупы. Они лежали чёрными кучами, только восковые их лица издалека светились, как бледные пятна. Русские солдаты, мальчики и ремесленная челядь, женщины в порванных платьях лежали вместе. Кое-где в водостоки стекала чёрная кровь и стала густеть, покрытая пеной.

В некоторых каменицах окна были повыломаны, ставни висели на крючках, потрескавшиеся ворота повалились на брусчатку… Видимо, прошли здесь русские и оставили после себя пустошь… перед одним из домов выкаченные и разбитые бочки, из которых вылилась водка, отдавали запахом спирта, смешанного на земле с грязью и кровью.

У одного магазина стоял труп, который хотел его, видимо, защитить, пуля попала ему в голову, он осунулся только и, костенеющими руками схватившись за дверь, так и застыл. Вид был страшный, кровавый, болезненный… я отворачивал глаза, но куда я их поворачивал, встречал людские тела и многие из них были уже донага раздеты. На одном фонаре висел труп и раскачивался ветром, а железо под ним скрипело. Темнота медленно уступала дневному рассвету…

Я дошёл до дворца Игельстрёма… нашёл его в руинах, остатки горели. Вокруг стояла группа людей, иные что-то доставали из пожарища, напротив был открыт костёл капуцинов, а лестница была устлана трупами русских.

Повсюду чернели стены торчащими в них пулями, кусочками осыпалась с них штукатурка, окна были поломаны, щепки лежали на тротуаре, по которому из-за трупов пройти было трудно. Запах гари делал воздух удушливым, чёрные куски сгоревших бумаг ветер нёс от дома Игельстрёма и почти устилал ими дорогу. Странные стоны доносились из подвалов под домами. В доме сапожника, где я недавно имел убежище, на пороге лежала мать, прижимая к груди убитого ребёнка, труп другого прижимался к ней… кусок стены лежал обрушенный на тротуар.

Со стиснутым сердцем спешил я в дом Карася к Манькевичам, тем более встревоженный, что как раз на Медовой, из соседства посольства, был наибольший ущерб.

Уже издалека увидев забаррикадированные ворота, я вздохнул легче. Фасадная стена была прострелена, окна побиты, но вход был заперт. Железные ставни внизу были также нетронуты… Я мало имел надежды достать до каменицы, однако же, опёршись о стену, начал стучать. Старый сторож привык узнавать меня по масонскому стуку, которому я его научил. Я бессмысленно повторил его несколько раз, находя, что крик был бы напрасен. Зарешечённое в воротах и изнутри окошко было закрыто… его открыли.

– Кто там? – спросил старый Филипп.

– Я! – ответил я слабым голосом. – Живы ли? Ничего с вами не случилось?

Вместо ответа отворилась калитка, Филипп впустил меня, не говоря ни слова, и тут же запер. Во мраке я увидел руки на прикладе и расплакался.

– А Манькевичи? – спросил я.

– Господь Бог нас сохранил! – шепнул Филипп. – И только Он, потому что с тыла были москали и грабили; трёх человек убили, а одну женщину порезали саблей… но времени не было сюда достать.

Обняв сторожа, я направился к двери деда.

Не забуду также никогда и того вида, какой меня поразил, когда я, впущенный в комнату, вошёл в покой деда. Старик лежал на кровати со сложенными руками, в которых держал чётки. Знать, готовился в любую минуту к смерти, так как имел на груди крест и в руках медальон. Немного подальше с жёлтой громницей в руке, обвязанная поясной лентой, спокойно стояла на коленях старушка Манькевичева у стула, на котором была раскрыта толстая книга, и проговаривала невзволнованным голосом литания к патрону доброй смерти, св. Иосифу.

Когда двери потихоньку отворились и я показался на пороге, пани Манькевич повернула глаза, заметила меня, но не прервала молитвы. Я стоял, они проговаривали её аж до антифоны, старичок тихо повторял:

– Молись за нас!

Только после окончания литании старушка встала, опираясь о пол, и воскликнула:

– Слава Иисусу! Сируц жив!

Дед, который думал, что вошёл слуга, головы не поднял и не видел меня, вскочил с кровати и крикнул:

– Сируц, дитя моё! Ты жив!

Я пошёл поцеловать их руки, только сейчас они увидели окровавленную руку на перевязи и порванный на мне мундир.

– Ты ранен, бедняга! – воскликнула старушка. – Рука… что же? Сломана…

– Благодарим Бога, что живы! – ответил я. – Мы пережили страшные минуты.

– Дитя моё, – отпарировал старик более спокойным, чем раньше, голосом, – это было не то, что тебе, биться и, защищаясь, подвергать себя опасности, но нам тут, безоружным, столько часов неизбежной смерти ожидать пришлось и слышать её, ходящую вокруг… пробирающуюся в дом, долбящую в дверь, штурмующую ставни, отдаляющуюся на минуту и возвращающуюся снова… и ждать, и молиться – и чудом уцелеть…

Голос ему изменил, отдышался и говорил далее:

– Кто же знает? Вернутся, может, ещё, и тогда месть их не будет уважать никого.

Выстрелы, слышавшиеся в отдалении, этим словам старого Манькевича придавали некоторое правдоподобие.

– Выгнанные из города, они свяжутся с пруссаками, ударят на нас… вырежут нас в пень… это несомненно! – добавил старичок.

– Нет, – сказал я, – нечего опасаться, большая часть русских в неволе, до трёх тысяч лежит трупами на улицах. Не с одним войском мы это делали, но с народом: не пушки с ними справились, но толпы… геройские толпы.

Старик покивал головой, а был он шляхтич до костей.

– Ну, ну, – сказал он тихо, – когда уж до того дошло, что сапожники родину защищают – конец света.

Я должен был мимовольно улыбнуться. Был уже добрый день и через щели ставен пробивался бледный утренний свет, но из страха нападения мы не смели отворять – и сидели при громнице.

Я начал рассказывать, что видел, на что глядел и как мы бились. Тогда старичок оживился, в него вступил дух, он встал с кровати и начал ходить. Манькевичева готовила кофе. В городе как-то понемногу успокоилось, по крайней мере, выстрелов уже не было слышно и редко только тянущаяся с поля боя кучка людей окриком прерывала тишину.

Высланный на разведку Филипп, через несколько часов объявил, что в городе было всё окончено, только наводили порядок, так как из-за трупов и мусора ни пройти, ни проехать было нельзя. Поэтому мы открыли хоть одну боковую ставню, дабы погасить громницы. Старшие пошли спать и я с помощью Филиппа взобрался наверх в свою комнатку, где, упав на кровать, заснул каменным сном даже до воскресного утра. Я не мог ещё подняться с кровати и выйти, хотя очень горячо желал увидеть «свободный» город, как его в своём отчёте назвал Закревский… город для нас новый, потому что мы, молодые, не знали его таким свободным, как был теперь. В первые минуты, разгорячённый, я имел больше сил, теперь они покинули меня. Позванный доктор прописал мне отдых и руку также, поначалу плохо перевязанную, следовало забинтовать ещё раз, разрезая и сшивая, что меня измучило и ослабило. Я имел позволение с помощью Филиппа сойти к Манькевичу и там посидеть несколько часов.

Сюда теперь при самом патриотичном расположении сбегались слухи со всего города. Камергер, который на чердаке в одном из домов на Долгой улице тулился около трубы, счастливо пересидел революцию – вернулся к прежним обязанностям, скромней только был одет, потому что весь его гардероб, вещи и – как говорил – пресиоза пали жертвой ненасытной жадности неприятеля. Позже из его собственных признаний оказалось, что эти драгоценности шамбеляна состояли из пятнадцати локтей золотого галона, который должен был когда-нибудь быть использован, из серебряной табакерки и пряжек от тревиков, украшенных чешскими каменьями.

Но – что для него было гораздо более тяжёлым – бедняга потерял наряды и парики, так что его только один, и то очень старый, который имел на голове, защищал. Также он очень переживал о потере шёлковых чулков, хотя изношенных внизу, но сверху презентующих себя очень свежо.

Камергер уже снова знал всё, обнимался с Высоготой Закревским, навещал Мокроновского, имел счастье поговорить с героем Килинским, с д’Алоем и Вульферсом. Он первый донёс нам, что Коссаковского, Ожаровского, Анквича, Томаиса, Боскампа и многих иных арестовали и заключили в арсенал и ратушу…

В замке был неслыханный переполох, потому что нескольких из них взяли из-под бока короля. Понятовский клялся, что уже держался с народом… после победы патриотизм рос огромно… все старались донести, что ещё 16 апреля, а точнее 22 марта были патриотами и не ждали ни Костюшку, ни Килинского, чтобы проникнуться тем чувством.

О русских говорили, что они собирались около Магнушёва под командованием генерала Новицкого. Манькевич расплакался, узнав о революции в Вильне, взятии Арсеньева и повешении гетмана. Эта новость в замке была жестоким ударом – позорная смерть, революционный мгновенный суд перепугали короля, а ещё больше, заключение под стражу его приятелей. В замке играли в патриотизм и популярность, но по насупленным лицам видны были отвращение и ужас.

Только 24 апреля на торжественное богослужение, которое должны были провести в колегации у костёла Святого Иоанна, доктор мне позволил пойти.

Первый раз я взглянул на улицу.

Варшава была дивно переменившейся… Карет на улицах почти видно не было, кроме экипажей примаса и президента Закревского. Мундиры, вооружённая городская стража, свободно колышущаяся толпа, царили на них.

Я сразу, выйдя, услышал разлетающуюся, везде повторяемую песнь краковских добровольцев, которую тянул почти весь город. Ещё в моей памяти блуждает несколько строф.

Как долго мы будем давать себя угнетать?

Дальше, братья, за оружие!

Кто хочет умереть или победить,

Тот всегда почти побеждает!

Это была последняя строфа, но меня в ней эта вставка для меры почти как дисгармоничная нота поражала. Был там ещё иной куплет, который также застрял в моей памяти:

Рассудительные умеренные!

Сторонники севера!

Кто же вам открыл дворы?

Но нам никто не даст помощи…

Господствующим элементом на улице были, как я уже говорил, мещане и военные, из высшего общества мало кого можно было встретить. Кое-где из любопытства показывались из окон для безопасности в народных цветах – белым с кармазиновым.

В этот день толпа была чрезвычайная, потому что и прекрасная пора служила и богослужение за убитых тянулось к колегации, а кто хотел показать себя патриотом, должен был там быть. Поскольку в первые дни все побросали ордена, король принял это за признак якобинства и требовал, чтобы понадевали титулы, кресты и звёзды, оделись все по-старому.

Костёл Святого Иоанна был весь выстлан чёрным. Моей руке на перевязи я был только обязан тем, что в него втиснулся. Посерёдке находился красивый катафалк, увешанный лавровыми венками с надписями:

«Не забывайте доброго дела, ибо они отдали за вас свою душу».

«Память о них будет благословенна, а кости их зацветут на своём месте».

«Они предпочли скорее умереть, нежели поднимать ярмо и терпеть кривды, недостойные для своего рода».

«Души и тела наши мы выдали за права отеческие, взывая к богу, чтобы как можно скорей был милостив к нашему народу».

Среди навешенных посередине лавровых венков читали ещё иные надписи: «Ушли из жизни, но всему народу памятку смерти своей на пример добродетели и мужества оставив».

Сам примас, которого сильней всех заподозрили в содействии Москве и даже в тайном сговоре с пруссаками, совершал торжественное богослужение. Известный по речи и патриотизму ксендз Витошинский имел огненную проповедь. Король был присутствующим и на виду.

Витошинский среди своей речи не колебался обратиться к королю, дабы как-то втянуть его в народное дело. И так, как того памятного дня 3 мая 1792 года в костёле Св. Креста король произнёс речь, так и тут отвечал Витошинскому.

– Твоё сердце – честное, наияснейший пане, – сказал бернардинец, – ты не покинешь народа».

На что король с трона ответил:

– Да, не покину, с моим народом хочу жить, с народом умереть!

По костёлу пошёл ропот, но так ли особенно верили в эти слова, трудно предположить. Король столько раз менял убеждения, что уже перевёрнутой хоруговке никогда удивляться было нельзя.

И в этот день и в следующие король начал показываться на улицах, довольно симпатично приветствуемый, но, несмотря на это, другие с недоверием смотрели на эти поездки, потому что были не бесплодные новости, что он хотел выскользнуть из объятий якобинцев, а Варшава боялась, чтобы, когда её оставит, не была выдана на жертву и месть. Поэтому неизмерно следили за королём, а горожане сами справляли видимую и невидимую охрану.

Выйдя из костёла, когда толпа расплывалась в разные стороны, меня кольнуло пойти доведаться к Юте. На самом деле, я не имел никакого права на эти посещения, но глубоко в моём сердце осталась память по ней, а я не знал, как она вышла из этих кровавых дней, в которых, подвергая себя опасности, легко могла пасть жертвой.

Я сначала немного заколебался, но, оправдываясь сам перед собой, что всё-таки криминала не совершу, посещая её, пошёл.

В Старом городе, особенно около ратуши, было очень многолюдно и шумно, я как-то протиснулся, глядя в окна каменицы, но в них ничего видно не было.

Такая же тишина на лестнице… я подошёл к двери и смело постучал.

Ждал я довольно долго, пока не послышалась знакомая мне походка старой Ваверской. Она посмотрела в окошко и вскрикнула. Дверь сразу отворилась, она лучше приветствовала меня лицом, чем я ожидал.

– Вы живы, слава Богу, – сказала она без недомолвок, – а нам тут говорили, что вы на Медовой около дома Игельстрёма пали.

Только сейчас она увидела руку на перевязи и моё побледневшее лицо, кивнула головой – тяжело раненый.

Мы вместе пошли в третью комнату, челяди не было живой души. Тут у окна сидела Юта, а когда я вошёл, она зарумянилась и подбежала ко мне, подавая обе руки.

– Вы живы! Спасибо Провидению! – воскликнула она. – Мы вас оплакали.

Ещё в её глазах стояли слезинки, устыдившись которые, она быстро вытерла фартучком.

– А я беспокоился о вас, – сказал я, – потому что вы подвергали себя, а не каждому Бог дал выйти целым из этой жестокой битвы.

– О! Это правда! Это правда! – вздыхая, прервала Ваверская. – Что я вытерпела, Бог мне один зачтёт. Однако же Юта в четыре часа утра не была ещё дома, а потом, когда вернулась, я не могла её удерживать. Была в арсенале, носила в фартуке пули! Ей-богу! Платье в двух местах прострелено, чудо Богородицы, что её увечье не встретило…

Юта, как бы устыдилась, закрыла лицо рукой и посмотрела в окно, вдруг повернулась ко мне вся покрасневшая.

– Кто пережил эти дни, у того они до смерти будут стоять в глазах! Не правда ли? – спросила она. – Такое что-то жестокое, страшное, красивое, пожалуй, на свете ещё не бывало! А бились наши, как львы! Какой-то дух в них вступил! Я смотрела и плакала… Боже мой! Наш Флорек, челядник…

– Такой вялый, – вставила мать.

– Окровавленный, порезанный, рвался на стену дворца Игельстрёма, как лев… я глазам не верила, дети переменились в героев. Под воротами двенадцатилетний мальчик, подмастерье слесаря, с железным прутом в руке крутился на моих глазах… его взгляд горел. Пошёл… Посыпались пули, схватился за грудь и упал. Я подскочила к нему, подхватив голову, он обратил ко мне глаза… улыбнулся, поднял руку.

– Пусть живёт свобода! – выговорил он и скончался.

Юта плакала, слёзы Ваверской струились из глаз и мне хотелось плакать.

– То же самое, – сказал я, – я видел под Доминиканами, на Сулковском… тогда также Бог дал победу.

Женщины замолкли.

Успокоившаяся Юта выглядела бледной и исхудавшей, видно на ней было великую усталость и как бы лихорадку.

– Всё это хорошо, – добавила после нескольких минут разговора мать, – но уже сегодня, когда мы своё сделали достаточно, нужно вернуться к работе и прошлой спокойной жизни… а то бы человек сгорел от этой горячки… Я слышала, что пан Килинский от совещания к совещанию приглашаем и что командует солдатами… а я бы на его месте к шилу и дратве воротилась. Он там ничем не поможет, но ни они его, ни он их не поймут и только достойный человечишко накусается… а с костями это честно и хорошо.

– Э! Матушка! – отозвалась Юта. – Это не конец, а кто же будет валы насыпать? А кто же охрану замка удержит, чтобы король не убежал? Солдат мало… это наше дело…

– Только не твоё, – прервала мать. – Нам, бабам, за горшками следить.

Юта рассмеялась, пожимая плечами, и посмотрела на меня. Я беспрерывно глядел на неё, не в состоянии оторвать глаз.

– Мой поручик, – сказала она, – я теперь понимаю, как можно набраться дурной привычки и почему старый Яковский, хоть ему доктора смертью грозят, к шинке тянется. Однако это меня также тянет на улицу, к той беготне, к которой в течении нескольких недель привыкла. Чего-то мне не хватает… рада бы снова пули носить и подкрадываться, и обманывать русских, которых, слава Богу, нет… и вот… чего-то мне скучно…

Мать нахмурилась.

– Не плела бы глупости! – сказала она хмуро. – Ещё чего, хорошо, что это раз окончилось… день за днём от страха по тебе умирала, по крайней мере, вздохну свободней.

Не подобало мне слишком затягивать посещение, хотя они были ко мне более вежливыми, чем я ожидал. Особенно Юта. Несколько раз я поймал её взгляд, покоящийся на моей больной руке.

– Кто вас перевяжет? – спросила она, когда я уже собирался прощаться.

– У меня там есть медик, – сказал я.

– Он, должно быть, не очень мудрый, – прибавила она, – потому что вы выглядите ужасно похудевшим, а мужчине, если он собирается жить, необходимо иметь силу, потому что биться должен…

– Я тоже ожидаю вскоре вернуться в ряды, – сказал я с улыбкой, – рукой буду владеть, только бы получше стало. Действительно, было сомнение, не утрачу ли я владение рукой, что бы меня калекой сделало, но я из того страха вышел. Я начал прощаться, старуха имела дела и ушла. Более весёлая Юта проводила меня к двери.

– Мне вас очень жаль было, – сказала она, уже подходя к двери, – когда нам поведали, что вы убиты. Верьте, – она заплакала, – так легко подружиться и привыкнуть можно, а потом кажется, что человек уже и не обойдётся без приятеля.

– А! Как же вы меня… осчастливили, панна Юта, – ответил я, целуя ей руку, – этим добрым именем приятеля. Вы заплатили мне за рану.

– За рану? – подхватила она. – А, нет. Родина заплатит за кровь и рану, а я плачу вам за то, что не были непостоянным, что умели уважать меня и что лесть мне не говорили, как другие, которой не верю!

Я сильно покраснел и мы попрощались как брат и сестра. Двери закрылись.

Дом Манькевичей, в котором меня ещё держала моя рана, стоял теперь настоящим сборищем новостей. Старик сидел, принимал, пускался в политические и стратегические конъюнктуры, а сюда ему люди корзинами и мешками приносили непридуманные истории. Признаюсь, что меня эта напрасная болтовня людей, что сами ничего не делали, а остро судили о тех, которые за что-либо брались, неизмерно мучила. Я сидел молча. Манькевич, по-видимому, мне это за зло считал. Я заметил, что на короля обращали чрезмерно усердное внимание. Действительно, несмотря на его патриотичные заявления, несмотря на жертвы серебра и драгоценностей на нужды родины, несмотря на громкие прокламации – нельзя было заметить, что революции, принимающей всё более угрожающие размеры, способствовать не мог. Несмотря на удерживаемый порядок и какую-то такую субординацию, народ и мещанство брали верх… между шляхтой и панами в ближайшем окружении короля указывали явных предателей, а бумаги Игельстрёма доказали их собственными подписями, что получали пенсии от России.

Сам король насчёт шести тысяч дукатов, с которых дал расписку, должен был объясниться. Мещане, которые ежедневно ходили в замок на охрану и сидели в королевских покоях, выполняя якобы функции временных камергеров, несмотря на уважение к н. пану, ему вовсе не доверяли. Ночами расставляли их по замку и они не спали.

Знали с самой большой точностью, что семья короля, испуганная обвинениями, какие вызвали регистры Игельстрёма, обязательно хотела его вырвать из рук революции. Подготавливали к этому народ таким образом, что король каждый день проезжал дальше… и хотел освоить с этим варшавян, а однажды пуститься за Вислу и отдать себя в руки отрядов русских или пруссаков.

Преимущественно примас должен был заниматься всем этим планом и, возможно, также намеревался бежать. Как об этом доведались, понять трудно. Быть может, что среди королевских слуг в замке были доносчики. Достаточно, что в ратушу приносили всё более новые предостережения, а Рада, там заседающая, оттолкнуть их не могла.

Не раз я заключал из людских рассказов, зная о судьбе короля Понятовского, что несчастней него человека на свете, по-видимому, не было.

На вид он имел всё, что нужно для счастья, а в действительности царствование его было долгим мученичеством.

Мучили его свои, чужие, друзья, семья. Те, с которыми он был в лучших отношениях, как великий гетман, как счастливец, отблагодарили его самым жестоким образом, Россия, которой он благоволил, презирала его, послы кормили унижениями, а если был когда-либо в более страшном положении, то во время революции 1794 года. Каждый шум на улице, казалось, свидетельствует о последнем часе. Со времени его похищения конфедератами король постоянно говорил, что чувствует, что не умрёт естественной смертью, что его ждёт судьба Карла… Никогда это ложное предвидение не казалось более правдоподобным, как в это время.

Из всех своих врагов король больше всего должен был бояться тех, которых восстановил против себя. Никогда он не любил Коллонтая, а со времени Тарговицы он с ним полностью порвал, не хотел сохранять никаких отношений. Теперь стечение обстоятельств давало ему в руки влияние и силу… а король дрожал, чтобы не использовать её для мести.

* * *

В первые дни мая началось уже с всё большим наплывом особ всех сословий насыпание валов вокруг города. Правительство поощряло к этому, народ имел охоту, а легкомысленные люди, как из всего, сделали из этого всего патриотичную забаву. Была это, действительно, прекрасная картина… если бы сейчас, виденная издалека, не казалась почти грустной. Все, кто жил в городе, а даже и высшие классы, притянутые новостью и разогретые патриотизмом, текли с заступами, лопатами, тачками на весь день для насыпания валов: женщины, подростки, дети, ксендзы, мещане, паны, даже сановники Речи Посполитой.

Обычно собирались целые такие банды с музыкой, на возах везли лопаты, бочки с вином, пиво, снедь, лакомства, потому что без пирования не обходилось, и при отзвуке патриотичных песенок тянулись нарядные группы на окопы, женщины имели соответствующую одежду, коротенькую, соломенные шляпы, царила как можно большая весёлость, смех и шутки… но работы много не было. Полдня отдыхали, несколько часов подкреплялись и танец на траве не был беспримерным.

То только было красивым в тех походах, что тут царила никогда ещё не виданная гармония и прекрасные пани представляли фон лопат рядом с оборванцами, а сенаторы вместе с мясниками. Что там потом вечерами у сенаторов смеялись над мещанами, а у мещан над панами и их окружением, это очень может быть, но на окопах приязнь была самая нежная.

Из полных бочек паны поили бедняков, а за это, хотя лопатой потом не много достигали, никто ничего не говорил.

Мне кажется, не было тогда в Варшаве здорового человека, что бы на окопах не был. А кто не копал, шёл или ехал смотреть. Те, что иногда работали, приглашали зрителей… тогда, рады не рады, шли зрители на время к тачкам. В этом всём было больше фантазии и смеха, чем работы, – зато настоящих платных работников днём и ночью под строгим надзором – не хватало.

Даже король несколько раз ездил к окопам и, желая дать доказательство патриотизма, прикатил тачку песку. Давали ему «Браво!» как в театре. Когда выезжал на прогулку, однако же, хотя бы на эти окопы, посматривали на него издалека. Во всех застряла та мысль, что король хочет сбежать и что тогда Москва оккупирует город и обратит в кучу пепла. Нельзя сказать, что это рассуждение могло быть совсем нелогичным.

Мне кажется, что 8 мая, в самый день св. Станислава и меня взяла фантазия, хотя с рукой ещё на перевязи, пойти на окопы. Не буду того утаивать, что стимулом для меня был шпионаж, потому что Юта также выпросилась у матери пойти с лопаткой. Взяла она с собой двух подруг и они полетели. Я очень хотел её увидеть, побежал также. Она выбралась не рано, потому что мать сначала не позволяла; я также, только поздней узнав от челядника, которого встретил на улице, пошёл. Юта была на Праге… Едва я прорвался через мост и нашёл то место, где она стояла, чтобы ей помочь… едва я имел время поздороваться, мы слышим на Праге и от города, как бы тревогу. Мы смотрим – собираются толпы, летят, шум, крик, замешательство… словом, нет сомнения, что-то произошло.

Я посмотрел на Юту, она стояла как в огне, бросила лопату, уставила глаза на другой берег, вся дрожала.

– Пойдём, – сказал я, подавая ей здоровую руку, – посмотрим, что это…

– Пойдём! – крикнула она, но не принимая руки; с горящим взглядом пустилась она как стрела к городу, так, что я едва мог за ней поспевать – дыхания не хватало. На Пражском мосту трудно было протиснуться. Мы спрашиваем, что случилось.

– Король хотел сбежать…

Другие кричали: «Предатели с пленными хотели сбежать. Предателей нужно перевешать… Смерть предателям!! Народу и родине – справедливость!»

Эти крики нас заглушали… Юта бежала бледная, но я не мог её остановить.

Уже за мостом мы заметили возвращающийся королевский кортеж, величественно медленно приближающийся к замку. Неизмерно бледный король, улыбаясь, неловко кланялся на все стороны. Народ кричал: «Виват король!» Но больше кричали: «Смерть предателям!» А так как короля в то время считали чуть ли не за врага, можно себе представить, какое впечатление могли произвести на него эти крики.

Нет ничего более страшного, чем народ, хотя бы самый благородный и самым честным чувством воспламенённый. Импульсивность одного есть беспамятной и дикой; что же, когда тысячи скреплены одной цепью и в грудь каждого вольется сильнейшая порывистость тысяч! В то время не люд это, но море, волны которого бьют о берега, несдерживаемые, уничтожая, что встретят в беге. Такой была толпа этого дня. Одни здоровались с королём, другие подходили к коням почти с угрозами. Показывали кулаки, король кланялся.

– Пусть живёт король! – кричали придворные.

– Да, пусть живёт, но пусть не убегает!! Как похороны, медленно тянулась королевская кавалькада, глазами пожирая замок, порт спасения.

Мы видели её всё поспешно направляющуюся к воротам и внезапно вбегающую в них. Народ остался на площади и улицах, бормоча, крича и метаясь, раз к замку подплывая, то снова под ратушу в Старый город, где почти постоянно заседала Рада.

Окрики, как выстрелы, долетали из той толпы, на такой окрик отвечало молчание и издалека мы улавливали только голос оратора, который, стоя на камне, лавке или бочке, что-то говорил народу и гражданам. При непрекращающемся под вечер оживлении было очевидным, что причиной его был вовсе не отъезд короля, но что-то иное. Из других побуждений возникло это волнение, потому что, как рассказывали сами мещане, далеко от замка и пражского моста взорвались в околицах в нескольких местах одновременно арсеналы, друг с другом вполне не будущих в связи.

Позже оказалось, что служащий Анквича был причиной всего этого шума и возникших из него несчастий. Закрытые в арсенале и пороховых пленные беспокоились за свою судьбу. Они напали на мысль спасения побегом, пользуясь возникшим замешательством в городе: старались его искусственно вызвать.

Распространили тогда весть о побеге короля и нападении пруссаков на Варшаву, чем легко ещё кипящий после последних событий люд разволновать было можно.

Анквичу, однако, не удалось сбежать, потому что стража возле тюрем была бдительная, а народ, постоянно терзаемый мыслью, что предатели могут вырваться, обратился сразу к ним и начал вызывать на них кару и справедливость.

Поэтому то, что их освобождение должно было принести, бесконечно ухудшило их положение. Около арсенала, возле ратуши, перед замком скопились толпы, наполняя улицы, крича в один голос: «Смерть предателям! Смерть предателям!»

Вид этой возбуждённой и всё яростней настроенной толпы был действительно страшный. Молчащая Юта ловко протискивалась, я шёл за ней, не зная, что с собой делать и опасаясь за неё. Однако она совсем не казалась мне встревоженной, не разделяла чувства, которое метало толпами, была грустной.

Нахмурив брови, она мне шепнула:

– Что-то плохое готовится… кто-то сделал эту суматоху… в этом чувствуется рука неприятеля.

Около ратуши я встретил Килинского, задумчивого, обеспокоенного, который крутил усы, поглядывая то на люд, то на ратушу. С одной стороны его тянули, чтобы успокоил народ, имея над ним преимущество и доверие у него, с другой стороны голос братьев говорил ему, словно его собственный голос. Не рад был и он давать волю предателям. Юта подбежала к нему, хватая его за руку. В эти минуты она имела больше самообладания, чем все.

– Пане Килинский, – воскликнула она, – поговорите и постарайтесь успокоить их. Ради Бога! На что это пригодилось!

Над предателями будет суд, ведь он назначен… а хотя бы его и не было, мы не имели бы в глазах людей того пятна, что наша земля предателей родит! Мы должны хвалиться и провозглашать, что столько их среди нас? Мы должны мстить за себя?

Килинский посмотрел на неё и покивал головой.

– А за кудель, любезная панна! – воскликнул он. – А за чулки! Будешь ещё учить разуму! Милая вещь! Что ты понимаешь в высшей политики… Тут, ваша милость, сук, сук… тут, на наших головах и плечах, милостивая панна, будущее… тут нужно знать: или сдержать, или отпустить… гм!

– Не учите честных людей жаждать крови! – воскликнула Юта. – Написано: «Не убий…»

– Тихо, а то ещё допросишься, что кто-нибудь примет тебя за москвичку, – сказал Килинский. – Вот и будет тебе, сударыня, не убий.

– Пусть судьи судят, не вы… и пусть палач, не вы, убивает! – прибавила Юта.

– Хорошо, хорошо! – рассмеялся Килинский. – Но иногда народ, сударыня, должен быть и судьёй, и палачом… нет на то рады… нужны примеры…

В эти минуты Юту и меня толпа отбила от Килинского. На бочке под ратушей стоял молодой человек, блондин, и охрипшим голосом начал взывать о справедливости и каре злоумышленникам. Слушали его с напряжением, только иногда прерывая его криками, а его речь снова так горячила толпу, что она начала пробиваться к ратуше.

На крыльцо с несколькими успокаивающими словами вышел Закревский, любимый народом, – но его тихую речь заглушили крики. Подтолкнули Килинского, который вовсе красноречивым не был, но слово из его уст шло прямо, понятно, доступно для всех сердец.

– Граждане свободной столицы! – восклицал он. – Послушайте меня – справедливость будете иметь, и это в самое короткое время, но вы нас выбрали, верьте же нам, спуститесь к нам… а сегодня идите спокойно по домам.

Он говорил долго и запинаясь, но уже под конец речи его начали заглушать. Плохой это был знак, когда любимого Килинского не хотели слушать. Юта стояла при мне, пожимая плечами.

– А вот тоже мысль, – проговорил она, – понаделать из них мучеников, чтобы позор на нас пал.

Признаюсь, что мне трудно тогда было её понять. Общее расположение было таким, что её речь даже для меня выдалась странной. Я приписывал её только более мягкому настрою, женскому…

Беспокойную женщину я проводил до дверей её дома, она подала мне руку, явно обескураженная и грустная.

– Мой милый Боже, – воскликнула она, обращаясь ко мне, голосом, в котором чувствовались слёзы, – я бы желала, чтобы наша революция была такой чистой, святой, незапятнанной, чтобы своих рук не замарала ничьей кровью… а тут злые люди толкают её на такое безумие… в котором уже никто не знает, что делает. Биться с неприятелем… а! Это чудесно, но грязь свою на виселицах вывесить перед светом… Всё-таки это братья… пусть бы их бросили куда-нибудь в ямы и темноту, чтобы мир имени их не вспоминал. Это мы, горожане, освободили Варшаву, я отомстила за смерть отца, Килинский стал героем – это наша кровь и наша слава… а хотят нас толкнуть на убийства, чтобы её потеряли – это жестоко… Иди, поручик, успокаивай… проси, пусть расходятся.

Она исчезла внутри дома… я не знал, что с собой делать, почти не думая, я пошёл улицами.

Хотя наступал вечер, толпы скорей увеличивались, чем рассеивались. Повсюду кто-то перед ними выступал и, насколько я мог расслышать, старался убедить, что правительство не оценит справедливости, что предатели имеют друзей, что роялисты их спасут, что им устроят побег, что для устрашения плохих нужен пример и что народ должен стоять на страже и не переставать требовать наказания, пока его не получит. Самое большое сборище окружало арсенал, не полагаясь на стражу и охрану, которые там стояли, опасались, чтобы узники не убежали. Тут также раздражение было наиболее жестоким, угрозы – наиболее дикими, рычание этого людского моря – наиболее пронизывающим. Имея знакомых военных при охране и сам будучи в мундире, я вошёл внутрь, чтобы что-то об этом проведать.

Тут представилось мне новое зрелище.

Значительное число русских военнопленных, видимо, генерал Милашевич и иные офицеры, забранные в ночь 18 апреля, находилось тут также запертыми. Можно себе представить испуг этих людей, слушающих издалека крики одичалого народа. Бледные лица выглядывали сквозь окна.

В минуты, когда на улицах наиболее запальчиво выкрикивали, я увидел нескольких мещан и военных, подступающих под окна русских узников, с которыми обходились с наибольшей человечностью, можно сказать, с эгоистичной вежливостью и пониманием их несчастного положения.

– Паны, – воскликнул в окна мещанин, – от имени тех, которые меня сопровождают, мы пришли сюда специально, чтобы вас успокоить. То, что вы слышите, этот шум и эта ярость, ничуть вас не касаются. Наши несчастные домашние дела с предателями родины окончены. Мы бились с вами на плацу, добиваясь принадлежащей нам свободы; вы исполнили солдатский долг, мы вас уважаем и не допустим, чтобы у кого-нибудь волос упал с головы. Ваша целость есть нашей честью. Вы безоружные. Мы не имеем к вам ничего – не бойтесь и не тревожьтесь.

Русские повылезали из окон, слушая, несколько подало нам руки – сцена была волнительная. Один из них сказал, что верит в честь поляков. Ему ответили криком… и так окончился эпизод этой ночи, памятной для меня.

Я побежал к моим старикам, дабы и их немного успокоить, так как чувствовал, что и они, должно быть, тревожатся. Помимо камергера, я застал некоего Дрогомирского, человека, ни занятия которого, ни состояния, ни убеждения я никогда узнать не мог. Он постоянно суетился, бывал всюду, говорил много, спрашивал ещё больше. Я считал его очень подозрительным, потому что показывался и исчезал. Знал несколько языков, ведал обо всём и знал весь свет и со всем светом был в хороших отношениях. Выдавал себя за какого-то купца, но чем именно торговал, никогда того не открывал. Была это фигура сухая, длинная, в немецкой одежде, с косичкой, скромно убранная. Манькевичи приглашали его охотно, потому что слухи им вытрясал, как из рукава.

Когда я показался на пороге, а практически целый день меня дома не было, все начали забрасывать вопросами.

Мне было нелегко отвечать.

Дрогомирский, которого после апрельских дней я встретил первый раз, начал меня поздравлять с ранами и мужеством – дедушка дополнил реляции.

Я дал им наивернейший отчёт о том, что видел и слышал.

Старик был испуганным, в его убеждении неразбериха должна была быть началом действий неприятеля, который, несомненно, ночью ей воспользуется, захватит и вырежет Варшаву. Если бы я над этим смеялся, Манькевич разгневался бы…

Начали спрашивать, расходится ли люд.

– Не думает, – сказал я, – множатся на улицах толпы и становятся всё более грозными… а когда раз пошло против предателей, а ночью все коровы чёрные, может достаться самым невинным.

Дрогомирский, казалось, сомневается в правде моих слов.

– Знаете, господа, что? – воскликнул он. – Уважаемый юноша немного горячо эти вещи судит и видит. Пойду я, ничего со мной не станет, рассмотрю положение и вернусь с реляцией, если вы скоро спать не пойдёте.

– А кто бы думал о сне! – крикнул Манькевич. – Хорош сон, когда под окнами такой вой, что до мозга костей пронимает. Идите, ваша милость, и возвращайтесь…

Камергер остался. Тысячи эпизодов этого дня были на площади. Все согласились на то, что всю беду наделал слуга Анквича, который в миле от Варшавы подпалил набатный столб, рассчитывая на то, что в переполохе спасёт пана. Он, Ожаровский и иные имели приготовленных коней недалеко от арсенала.

Мы сидели так почти до полуночи, когда Дрогомирский вернулся – имел испуганную мину и бледное лицо. Сел, чтобы отдышаться.

Не скоро мы допросились от него новостей.

– На самом деле, – сказал он, подумав, – грозные вещи стоят. Люд блуждает по улицам, крики, вооружённые банды ходят… и вроде бы… вроде бы… но что же тут скрывать… ночью при факелах ставят виселицы.

Манькевич побледнел.

– Где? – спросил он.

– Две или три перед ратушей Старого города, протиснуться там было небезопасно одетому по-немецки, потому что там капоты правят, – говорил Дрогомирский, – одна точно под Бернардинами, её будет видно из замка.

От этих новостей все замолчали. Посидев ещё минуту, я пошёл поглядеть, что делалось. Мне не грозила никакая опасность.

Мундир и рука на перевязи достаточно меня защищали.

Эта весенняя ночь, которую мы на деревне не раз проводили, слушая соловьев и упиваясь ароматом лесов, в городе приняла зловещий характер.

Она совсем не была похожа на памятную мне ночь битвы, колоколов и грохота пушек. Город внешне был спокоен, а не спал… из верхних окон, иногда осторожно отворяемых, высовывались тревожные головы, пытающиеся вслушаться в ропот и разглядеть темноту, из которой он выходил. Свет везде был погашен. Только из шинок вспыхивали красные зарева, на фоне которых появлялись какие-то чёрные грозные фигуры и трудные для распознания. Иногда городские часы выбивали безжалостное время. Замок стоял чёрным, но около него явно ходила удвоенная стража, двор был полон городской гвардии. За толстыми занавесками окон мигали светлые полосы… никто там, верно, не спал.

В Краковском молчащая кучка окружала место, на котором ставили виселицы, а отголосок секиры среди ночи, обрабатывающей эти кладбищенские брёвна, разлегался трагично. Несколько факелов освещало эту погребальную сцену, более страшную тем, что ей вторил иногда пронимающий смех, какой-то оскорбляющий жизнь смех. Постояв здесь, я пошёл к ратуше. Тут было гораздо шумней. Во всех окнах светилось, люди входили и выходили, карета Закревского стояла запряжённая. Вооружённая стража менялась. Под боком наивысшей Рады тут же собиралась толпа, тут же три виселицы, одна из которых из соснового белого дерева на тёмном фоне домов поднялась уже готовая к принятию виновников, даже кто-то на неё верёвку повесил, на котором не сразу я узнал задушенного пса, вращающегося вместе с верёвкой. На страже этих грозных лесов лежали, сидели, стояли толпами люди, каких редко в белый день увидишь. Были это, видно, собранные охотники до резни, некоторые подвыпившие, чёрные лица, загорелые, порванная одежда наброшена на плечи, чаще всего – только грубо плетённая рубашка. Некоторые тянули песенку. Иные бормотали что-то невразумительное и смеялись, указывая на ратушу.

В предсени я встретил задумчивого Килинского, который стоял и, как всегда, когда его что-нибудь раздражало, покручивал несчастный ус.

Несмотря на ночь, он узнал меня и взял за руку, он был гораздо менее уверен в себе, чем вчера.

– А что? – спросил я. – Вы не смогли их склонить, чтобы разошлись?

– Это напрасно, – шепнул потихоньку мастер, – уже и Закревский, и Мокроновский пробовали, народ должен иметь справедливость. Но что же вы хотите, – добавил он, – это потому, что ясно вельможные свободно продают родину и проходит им это безнаказанно. Я возвращаюсь из замка, – шепнул он мне, – я ходил, милостивый государь, в делегации, дабы успокоить наияснейшего. Никогда его таким не видел. Всегда, бывало, улыбается и радуется, а сегодня был как бы злой… только по-своему и страшно по-пански выглядел, а слова лились из его уст без остановки и глаза имел слезливые. Потому что это, сударь, всё приятели… самые лучшие были дружеские отношения.

– Вы говорили с королём? – спросил я.

– А как же! С респектом, но как следует… по-обывательски, – сказал Килинский. – Когда я упомянул о предателях, наияснейший пан даже сказал мне: «Все у вас предатели… скоро мне скажите, что я тоже такой!» – и начал ко мне приставать, чтобы я использовал своё влияние на людей и старался их отвести от эксцессов. Затем я сказал ему: «Наияснейший пане, ваш замок хотя бы нашей грудью обороним, чтобы ваше величество не страдали, но что касается тех панов… я тут уже не могу ничего…»

Король заплакал…

* * *

Побродив по городу и тревожно посмотрев на виселицы, к которым прибили утром огромные таблицы с надписями: «Наказание изменникам родины», я потащился отдыхать домой. На улицах толпы людей, правда, немного поредели, но было видно, что наплывают другие. Виселицы охраняли стражи.

Едва я только задремал, меня разбудил белый ранний блеск весеннего дня, колокола звали на заутреню… я оделся и вышел.

Улицы были снова полны, все главным образом теснились вокруг ратуши. Вооружённая, приукрашенная национальная гвардия ждала у предсеней словно какое-нибудь торжественное событие. Я узнал, что собирался суд и что за арестантами должна была как раз идти гвардия, которая, построившись, с командиром впереди, двинулась. Народ всюду перед ней расступался. Увидев меня в толпе, старая Ваверская дала мне знак, чтобы вышел к ним, поскольку каменица стояла так, что из окон её всё было замечательно видно. Поэтому я охотно туда направился, потому что также хотел увидеть Юту.

Я нашёл её в комнате, вдалеке от окна с красными от плача глазами.

– Смотрите же, – обратилась старая Ваверская ко мне, – кто поймёт её? Как нужно было биться, летела почти в огонь, а теперь, когда народ хочет справедливость учинить, плачет и не может на это смотреть.

– Пани мастерова, – сказал я, – я этому не удивляюсь, грустный был вид… стыд и боль…

– А! Пусть негодяи висят! – махая рукой, воскликнула Ваверская. – Довольно карамелек наелись за московские деньги… Мне их жалеть?

Юта ничего не говорила, желая её отвлечь, я подошёл к ней, но она была рассеянная, печальная и погружённая в себе.

Мать же села у окна и так занялась видом, который был перед глазами, что оторваться от него не могла. Мимовольно вырывались из её уст слова и выкрики.

В обычный час гвардия отвела узников в ратушу. Только тут народ начал так тесниться и окружать её, что если бы я хотел выйти, не было возможности. Глядя сверху, видны были только шапки, головы, чубы, капюшоны и плечи той толпы, среди которого не на булавку не было свободного места. Глаза всех обратились на ратушу… царило глухое молчание…

Продолжалось это долгих четыре часа… только иногда прерываемых голосами, которые требовали наказания предателей.

Поздней мы узнали, что суд выступил, хотя с поспешностью, которой требовал народ, желая сохранить судебные формы и не дать ему самому себе отмерять справедливость, с полной уверенностью вины; издаёт декрет. Бумаги, найденные у Игельстрёма, свидетельствовали, что они брали деньги и что за них обязывались быть послушными приказам иностранного правительства. Их собственные подписи на квитанциях осудили их. Суд должен был выдать смертные приговоры всем.

С полудня всё двинулось на площадь и у ворот ратуши закипело… Окна были полны голов, люд на площади двигался как волна.

Признаюсь, что хоть не без какого-то отвращения и тревоги, я стоял рядом с Ваверской, чтобы что-то увидеть. Юта не двинулась со стула – смотрела дико, понуро на стену. В воротах сначала показался мужчина высокого роста, весьма красивой фигуры, панского, нежного лица, одетый в зелёный ватный кафтанчик, видно, как будто его после бессонной ночи из тюрьмы забрали… Шёл смелым шагом… к виселице… сам встал на лестницу и хотел что-то говорить. В эти минуты крик тысячи возмущённых людей заглушил его.

Юта закрыла глаза, я смотрел как ошеломлённый. Какое-то время он стоял наверху, спокойный, почти презрительным оком меряя толпу. Зрелище было действительно трагическое. Его величественная фигура не изменилась, не вздрогнула… достал из кармана светящуюся табакерку, взял понюшку, отдал её палачу и сам себе надел петлю.

Я не имел силы смотреть на экзекуцию двух других, которая прошла быстро – народ молчал, толпы стояли долго… но дикий первый окрик уже больше не повторился. Гробовое молчание, ропот… некоторые начали уходить. Вид смерти всегда волнует самых бесчувственных и беда тем, которых он распаляет.

Не знаю уже, как исполнили приговор над четвёртым узником, которого казнили напротив Бернардинов под замком… так что король из окон мог видеть до четырёх часов пополудни оставленное тело.

Король в этот день, по-видимому, выпросил не убивать епископа Масальского, что произошло поздней, в июне. Я не был свидетелем тех кровавых событий худших ещё, чем 9 мая, в Варшаве. Моя рука чудесно заживала, я нуждался в каком-нибудь занятии и результатом моей просьбы стало то, что меня выслали в лагерь начального Вождя.

Перед самым отъездом я пошёл попрощаться с Ютой. Уже тогда я не скрывал от себя, а, наверное, и она могла узнать по мне, что я сильно к ней привязался. Я никогда не говорил ей об этом. К чему бы это пригодилось? Сейчас я жениться не мог, а в бесцельной любви признаваться ей не смел. Кажется, что она меня также поняла. Мать, узнав меня лучше, не запрещала мне входить в дом. Положение моё в нём было странное, почти смешное, я был знакомым, приятелем, будто далёким родственником, не скрывали ничего передо мной, не говорили о будущем никогда. Узнав лучше Юту, я сумел её иначе, чем в первые минуты, оценить. Мать, у которой она была единственным ребёнком, усердно старалась о её образовании. Иного тогда девушке среднего положения дать было невозможно, как монастырского. Школ для женщин не было, французские женские училища не принимали детей мещан и купцов, потому что от этого портили бы себе шляхетскую клиентуру. Поэтому Юта ходила на обучение в монастырь, какое-то время даже в нём жила. Её ум там открылся. Позже родство с Греблем обеспечило дом книгами, она читала жадно, много, беспорядочно и всё это вместе складывалось, как могло, в её голове. Но благородный характер выбирал для своего использования то, что перепадало для его природы и расположения.

Из этих всех элементов и влияний создалось оригинальное существо, непохожее на других и, прежде всего, на то, что её окружало. В первых днях я не мог бы по ней понять, что она образована немного выше состояния девушки. Каждая иная этим бы образованием хвалилась – она почти скрывала его, так что только постепенно я изучал по той высшей простоте то, о чём знала и чего умела. Усиленно желая применить себя к своему свету, из которого должна была выйти, Юта прикрывалась такой обычной внешностью, чтобы легче выжить с достойной матерью и людьми, среди которых она должна была вращаться. Каково же было моё удивление, когда я не сразу узнал в ней другую Юту, старательно скрытую. Много тогда её чувство мне объяснилось. Раз выдав себя, потом не укрывалась передо мной. Несколько раз призналась мне, что доверием, какое ко мне имела, я был обязан тому, что никогда ей не говорил комплиментов и не вздыхал по ней.

Я, естественно, молчал, когда она это говорила, хотя в душе думал, что она вовсе меня не знала, потому что тогда я в неё очень горячо влюбился.

Но за то, что говорили глаза, она, казалось, не гневается, только устам было приказано молчание. В день выезда в лагерь начального Вождя, которому я вёз важные бумаги, я пошёл к Ваверским с прощанием. С неделю там не был. Юта меня встретила на пороге неспокойная.

– Что с вами стало? – спросила она доверчиво. – Если бы я не боялась напугать старых, спрашивая о вас, я бы уже пошла узнать о вас, потому что думала, что вы, пожалуй, больны.

Я сердечно её поблагодарил.

– Не хочу бывать чересчур часто, – сказал я, – чтобы слишком не привыкать к вам… а потом не тосковать как испорченный ребёнок.

Она посмотрела только на меня, как бы запрещая мне обычные сладости говорить… я должен был изменить тон на более весёлый.

– Я выбираюсь в дорогу, – добавил я.

– Куда?

– В лагерь Начальника.

– Вы счастливец, сначала – потому что поедете туда, где бьются… отсюда, где мы только спорить будем, а потом – что увидите человека, на которого вся Польша складывает надежды. Останетесь или вернётесь? – спросила она.

– Перед вами могу поведать то, – сказал я тихо, – что еду с бумагами. Вернусь ли с ответом или мне там прикажут остаться, не знаю.

– А когда вы едете? – спросила она.

– Сегодня ещё до ночи.

Наступило молчание, пришла Ваверская, которая за каждым моим появлением взяла себе за обязанность поить меня кофием.

– Поручик сегодня выезжает в свет! – сказала ей Юта.

– Что? Как? Надолго?

– Ничего не знаю, – ответил я, – но еду в войско.

– Но рука! – воскликнула мать.

– В дороге заживёт, – произнёс я.

Я был тут и теперь как дома, привыкший к этой скромной комнатке, а разговор с Ютой, могу сказать, услаждал мне жизнь. Однако же в эти минуты запал к бою, охота к действию, надежда увидеть Костюшку давали мне почти весёлость.

– Войска должны приблизиться к Варшаве, для её обороны, – отозвалась Юта, – то и вы с ними. Тогда, я надеюсь, навестите нас и не забудете о давней подруге.

Мы грустно расстались; теперь, не опасаясь ни меня, ни матери, она проводила меня до двери. В этот раз пошла также за мной, медленно, тревожно, однако, оглядываясь, смотрит ли мать.

Ваверская была занята уже хозяйством. У двери я взял её руку для поцелуя и поглядел в глаза, они были полны слёз, хотя улыбалась.

– Жаль мне вас, – проговорила она, – мы так по-братски привыкли друг к другу… не с кем будет поговорить и иногда… правда, жаль мне вас. Подумайте там иногда о Юте.

В эти минуты она сняла с шеи золотой крестик, который носила на бархатке, и втиснула его мне в руку.

– Крестик на дорогу! – сказала она, смеясь. – Не смейтесь над этим… крестик Господень многое припомнит… Христа, Евангелие, ближнего, милость к врагам… и ту, может, что крестик дала… искренне желаю вам счастья на той дороге и на всей дороге жизни…

Говоря это, она дала мне руку и убежала.

* * *

У Сируца, когда он это говорил, хоть у старого, навернулась слеза, но спустя минуту он продолжал дальше:

– Я добрался до лагеря Начальника после несчастной битвы под Шекоцинами, я нашёл его в Кельцах.

После нескольких выигранных битв мы везде были ослабленными для превозмогающих сил не одного, но всех трёх неприятелей, более или менее явно против нас выступающих. Пруссаки уже вовсе не скрывали того, что хотели помогать русским. Их неожиданному появлению Костюшко был обязан проигранной Шекоцинской битвой, если эту битву годилось назвать проигранной. Кроме того, был под угрозой Краков, не везло иным отрядам. Сама страна, что заранее предвидел Костюшко, не отвечала отчаянному призыву встать под оружие все силы народа. Тянули, боялись, сомневались. Люд не был приготовлен, шляхта была напуганной.

Это первый раз революцию в Польше сделали мещане, а в войско наравне с шляхтой были призваны крестьяне. То, что делалось во Франции, бросало яркий свет на то, что происходило в Польше. Русские и их приятели постоянно кричали на якобинцев, на клубы, на новые принципы, противные всякому общественному порядку и религии. Игельстрём призыв крестьян к оружию называл нарушением собственности…

На подготовку такой революции, о какой мечтал политично образованный в Америке Костюшко, нужно было больше времени. Старый порядок видел солдата в шляхте, в крестьянине – свободного кормильца народа. Все классы поделены были и разбиты вековым положением, из которого в минуту по приказу выйти не могли. Поэтому Костюшко нашёл Польшу неприготовленной, а его республиканские понятия – фактически угрожающими равенству. Издавна кричали все люди, видящие опасность освобождения крестьян, тревожилась им шляхта и на эту жертву пойти не могла.

Отклонили с возмущением кодекс Замойского потому только, что напоминал об освобождении одной трети части жителей деревни; конституция 3 мая робко коснулась вопроса о крестьянах, потому что иначе бы, несмотря на четырёхлетние пропаганды либеральных идей, не прошла. Голос Костюшки от имени родины взывал к народу, не смели ему противоречить, великая серьёзность имени, великая святость дела не допускали – но пассивное сопротивление стояло молчащим к приказам Начальника.

В лагере я нашёл хмурые, печальные лица… Опасались за Краков, боялись за Варшаву… Не усомнился ещё Костюшко и не настолько верил до конца, уже всё-таки чувствовал с какими великими, не только внешними, препятствиями ему придётся бороться. Я видел его первый раз в жизни, и когда Линовский ввёл меня в скромный шалаш из зелёных веток, который он занимал, сердце моё сильно билось. Я подошёл к нему с трепетом.

Я ожидал найти в Начальнике народа что-то величественное, геройское; я удивился, видя перед собой очень скромного человека среднего роста, лицо которого, только после того как вглядишься, поражало выражением доброты, чистоты, спокойствия, я сказал бы, правды… если можно так выразиться.

Ничего в нём не было избранного, успешного, рассчитанного. Стоял таким перед людьми, каким его сотворил Господь Бог. Некрасивые черты лица были милы и симпатичны, из глаз смотрели мужество и рассудительность.

Он был одет в серую сермяжку краковского кроя, длинные ботинки, холопскую шапочку и патронташ. Как раз возвратившись с осмотра войск, он опоясывал саблю, когда я вошёл. Шалаш, в котором он жил, поражал почти бедностью. В одном уголке – тесная кроватка с кожаной подушкой, а под ней – опустошённый узелочек, в другом – столик, собранный на скорую руку, кажется, из ставни, а на нём – бумаги и карты. Другой подобный стол был как раз накрыт со спартанской простотой грубой скатертью, не выбеленной, и несколькими глиняными тарелками. Одна бутылка вина стояла рядом с графином с водой. Ни изящных адъютантов, ни службы при нём не было. Старый, с небритой бородой повар в белом фартуке, одновременно, по-видимому, и служащий, появился, ожидая приказов. Костюшко, прежде ещё чем вскрыл бумаги, начал расспрашивать меня о Варшаве. Увидел мою руку ещё на перевязи, узнал о ране и обнял меня, молчащего.

Говорил я сам мало… Линовский кидал мне вопросы один за другим, так, что я едва успел на них ответить.

О многих также вещах я был неосведомлён или знал только их внешнюю физиономию. Я был вынужден рассказать об экзекуции 9 мая, что о ней знал. Начальник мрачно молчал, переглянулись с Линовским, не говорили ничего.

Наконец, когда главнейшие предметы исчерпались, Костюшко велел подавать к столу. Трое военных, Линовский и я сели к этому скромному по-настоящему спартанскому пиру. Хлеб был с отрубями… суп принесли в большой потрескавшейся миске, потом польское белое отварное мясо, жаркое и блины. На десерт нашлась присланная кем-то земляника. Мы выпили по рюмке вина, наконец подали чёрный кофе.

Беседа за столом почти постоянно крутилась о пруссаках, об их вероломстве, о судьбе Варшавы. О короле почти не говорили. На протяжении всей этой войны, по правде говоря, отдавали ему все атрибуты, принадлежащие королевскому достоинству, но от всего его отстранили, деятельно не допускали ни к чему. Король пробовал иногда оказывать некоторое влияние и в итоге создал себе кружок, который разнообразными дорогами пытался подействовать на Начальника, на правительство. Всегда, однако, это несмелое, слабое воздействие не могло иметь великого значения.

Тут ещё надеялись на восстание более обширных размеров в стране, большего участия крестьян, более живого патриотизма шляхты. Линовский несколько раз спросил о Потоцком и Коллонтае, но я мало что мог о них поведать. Костюшко внимательно расспрашивал о Килинском и почти до слёз был взволнован, когда я ему поведал о приготовлении к восстанию под глазами и угрозой Игельстрёма.

Так для нас прошло время до вечера.

Каждую минуту подбегали офицеры, рапорты, а, наконец, и околичная шляхта пребывала поклониться Начальнику, привозя ему скромную денежную помощь для его казны и жестоко вздыхая, что её косарей и косы забирали на грустненький покос.

Старый шляхтич из околицы Керц, некий пан Белина, развлёк и опечалил Костюшку. Он приехал со старым венгерским вином и с убеждением.

– Наш возлюбленный Начальник! – воскликнул он громко. – Ради Христовых ран, что делаешь, этих хамов нам бунтуя. Или мы без них не обойдёмся! Эта угроза шляхетскому народу! Умеют ли владеть оружием! Коса! Коса – очень хорошая вещь на лугу, но на москалей – это шутки.

– Всё-таки под Рацлавицами хуже кнута боялись, чем сабли, – сказал Костюшко.

– Потому что ещё не узнали! – воскликнул Белина. – А самая худшая вещь – что холоп сразу становится гордым и его уже за ухо покрутить будет нельзя.

– Пане судья, – воскликнул Костюшко, – я возвратился из Америки, из страны по-настоящему республиканской, где, кроме негров, рабов нет и холопов нет, и шляхты также нет.

– Как же это может быть, – выкрикнул Белина, – чтобы где-нибудь на свете не было шляхты. Вот страна! Как же они там могут жить… promiscue… как быдло…

Офицеры смеялись, Белина говорил дальше.

– Уж в этом, возлюбленный Начальник, ты заблуждаешься, хамов не нужно было звать, потому что нет смысла! А шляхтичу рядом с ними стоять – despekt. Где это кто когда видел! Фу! Дальше и евреи пойдут.

– Я надеюсь! – воскликнул Костюшко. – И имею уверенность, что сформирую полк.

Шляхтич онемел.

– Конец света! – воскликнул он спустя минуту. – Мы уже с вами друг друга не понимаем. Мы бы сами родину спасли, лишь бы только время дать.

– А почему же не идёте? – спросил вождь. – Прижимаетесь, пригоняете других, но станьте же огромной фалангой, какая мне необходима.

– Пускай бы после сбора урожая, тогда посмотрим, – сказал старый Белина. – Что до меня, то я и сегодня на коня сяду, но от меня утешение невеликое, у меня было два сына, оба пошли – что же больше хочешь?

Старина расплакался, а Костюшко его обнял. Не было смысла бороться с идеями, которые однажды могут измениться.

Вечером я узнал, что ночью Линовский с Начальником готовили мне ответы, а на следующий день я должен был вернуться в Варшаву.

Я пробовал напроситься тут на службу, Костюшко мне мягко ответил:

– Мой поручик, во-первых, ваша рука ещё не очень здорова, во-вторых, мне необходим кто-то, кто бы отвёз приказы, а раз уж вы проделали эту дорогу счастливо, то её и повторно проедете. Подождите, мы приближаемся к вам, постараюсь вас хорошо разместить, чтобы охотно угодить. И поклонитесь от меня достойному Килинскому.

Проспав в другом шалаше с офицерами от штаба на сене, где на нас ночью напал дождь и порядочно встряхнул, в восемь часов я получил бумаги и письма от Линовского, попрощался с Начальником и помчался в Варшаву.

* * *

С разными, однако, приключениями, борясь по дороге, и вынужденный кружить, я вернулся только 10 июня. Уже в дороге я узнал о разных событиях в различных частях страны и для нас по большей части неблагоприятных; все три неприятеля были против нас, с тремя нужно было тереться с недостаточными силами, не имея времени их организовать; Варшаве грозила осада пруссаками.

Везде в первую минуту паники скапливались войска держав, нас окружающих, имеющих ресурсы намного превышающие наши; Польшу спасал только её патриотизм и жертвы, которые текли отовсюду охотно. Но и тех не могло хватить, потому что страна была поделена врагами, частично занята ими и коммуникации со столицей были затруднены.

Положение Кракова утомило и сконфузило всех. Я приехал как раз в эту минуту разочарования и отчаянья. Варшава показалась мне изменившейся. Физиономия её даже иначе мне теперь представилась.

Большая часть жителей, остыв от запала, жаловалась только и сомневалась, усматривая предателей и измену во всех. Люди подозревали самых невинных, родилось ненасытное желание мести и крови.

Никто не знал, что делать, метались, бросались, жаловались. Везде царил ужас… подозрительность его умножала. Едва прибыв, я забежал отдать бумаги в Раду, немного устно поведав о Начальнике, потом направился к моим Манькевичам. Приняли меня тут с распростёртыми объятиями и окриками радости – все один вопрос имели на устах: скоро ли прибудет Костюшко? В нём одном видели спасение. Каждый был любопытен что-нибудь о нём услышать… не доверяли ни Коллонтаю, ни даже Потоцкому, ни любимому Закревскому, чудо спасения ждал каждый от героя из-под Рацлавиц.

Когда я начал о нём рассказывать, о его цинцинатовской простоте жизни и фигуры, о холопской одежде, не поняли как-то всей красоты и величия образа, который я нарисовал, удивлялись и даже отрицали, чтобы это полезным могло быть.

– Вождь, – воскликнул камергер, – должен поражать глаза толпы, иметь важность и величие, приказывать взглядом, нужно, чтобы его боялись по первому на него взгляду.

Манькевич также не верил в эффективность холопской помощи. Несмотря на это, они верили в гений Костюшки и в его добродетель. Инстинкт общества особенно в нём чувствовал и ценил тот идеал честности и правоты, непоколебимый характер, великую совесть.

Не один, может, в духе больше способности признавал за Потоцким и Коллонтаем, а, несмотря на это, силу характера над всеми ими нёс Костюшко!

Каким же благородным было расположение народа, который в минуту наивысшей опасности больше доверял добродетели, чем даже гению!

Такими были общие чувства. Единично взятые люди думали по-разному и уже отзывались с разными критиками. Они были лёгкие, к сожалению, потому что никто справиться не мог с огромным количеством опасности, какая на нас упала.

Выходя от Манькевичей, я встретил моего Килинского. Он был измученный, похудевший, прибитый. Кармазиновая лента на плече (знак членов Рады и правительства) отягощала его. Обязанности превосходили его силы. Зная его влияние на мещан, его непрестанно упрекали в управлении ими, успокоении, удержании, перевоплощении.

Он пожал мне руку. Был это всегда тот же патриот, который 17 апреля вёл безоружных людей на вражеские войска – но, действительно, легче было победить врага вооружённого, чем дух, который опасность пробудила в Варшаве. Бороться с ним было Геркулесовой задачей.

Килинский был бледный, нетерпеливый и почти гневный.

– Вы не знаете, пане поручик, – сказал он мне, – что тут у нас делается. Содом и Гоморра, говорю вам. Народ кипит, предателей полно, всё худшие новости. Нашего дорогого Костюшку не видать, дальше несчастного народа мы не удержим, как пойдёт, как двинется, то и замка не обороним.

– Но это не спасёт родины! – воскликнул я.

– А ну! Когда горе, он безумием напивается.

Минутами он усмехался, когда говорил о неприятеле и войне, но, вспоминая город, хмурился.

– Уж тут не обойдётся ещё без… авантюры… чересчур изменников стало. Люди говорят о сговорах с пруссаками, а пока здесь мы будем иметь недостойных, пока мы не уверены в себе, могут нас выдать в руки врагов.

Он начал мне перечислять подозрительных, начиная от примаса; я заткнул уши. Мы разошлись, ибо мне нужно было срочно к Юте. Спрашивать о ней я у него не смел. Постучав в дверь, я должен был долго под ней ждать; вместо матери или дочки, мне отворил слуга и объявил, что хозяйка вышла в город, а панна что-то была нездорова.

Я замешкался на пороге, потому что, хоть в мещанском бедном доме нет тех изобретательных форм, которые не позволяют навестить больного, я не знал, следует ли мне навязаться Юлке во время отсутствия матери. В эти минуты я заметил её саму, бледную и грустную, выглядывающую ко мне из третьей комнаты. Я вошёл уже, не спрашивая о разрешении. На её лицо набежал румянец.

– Что у вас? Болеете? – спросил я. – Но этого быть не может?

– А! Нет… да, мне немного нехорошо, – произнесла она тихо, – скажите мне, кому тут в такое время здорово и весело быть может? Все мы сидим будто на бочке пороха, которая каждую минуту может взлететь на воздух! Ежели не о себе, мы мучаемся за страну, за родину, за дорогой город! О себе тревожиться даже не годилось бы…

– Где пани Ваверская? – спросил я.

Юта долго смотрела на меня, прежде чем ответить.

– Достойная мать имеет много забот, – сказала она, – мне даже её жаль, я ни к чему непригодна, мужчины в доме нет, ремесло пропадает… не можем справиться.

Говоря это, она поглядела на меня и слеза тихо потекла из её глаз.

– Вот на эту беду, этот беспорядок, – добавила она, – не было иного спасения, как пожертвовать никому не нужной Ютой.

Я слушал, не понимая, она говорила дальше практически спокойно.

– Мать нужно освободить и помочь ей… вы знаете, что светится… вот панна Юта выходит замуж за простого челядника колёсного мастера, чтобы было кому вести дальше ремесло, потому что иначе мастерская пришла бы в упадок и бедная мать замучилась бы.

Правильная вещь, чтобы за столько родительских жертв ребёнок также отблагодарил послушанием.

Несомненно, что для меня в этом замужестве счастья не будет. Михалек, мой будущий, быть может, добрый парень, но неотёсанный, обтёсывать его уже не время, не поймёт он никогда Юты и Юта – его… но ремесло пойдёт дальше… колёсный мастер из него добрый и челядь удержит, и не запьёт…

Опустила глаза, вздыхая. Я, слушая эти признания, остолбенел, мне сделалось холодно, горячо, едва зажившая рана горела у меня как от железа, шумело в голове, темнело в глазах, охватывал гнев, злость и грусть.

Но какое же я имел право сказать хоть слово…

Она взглянула мне в глаза и должна была, наверное, прочитать в них всё, что я испытал, должна была понять, что мне закрывало уста.

– Ну, что же вы скажете на это? – шепнула она тихо.

– Мне ничего сказать нельзя, – сказал я тихо, – как я могу быть судьёй в этом деле или советником. Панна Юта, что я думаю, вы угадаете…

– Что хочешь, пан? Такая судьба! – отвечала она. – Не каждый может быть счастливым, но порядочным может быть каждый. Мать надо отблагодарить, это необходимо для её спокойствия. Скажу уже вам всё искренно, хотя я об этом только догадалась… мне кажется, что мама немного боится за меня… (смейтесь, пан), по вашей причине, и ускорит, может быть, женитьбу, думая, что вы мне из головы её выбьете…

Она не докончила…

Я был весь в огне.

– Мама нас подозревает, что мы любим друг друга.

– Мама угадала, – прервал я, – по крайней мере, в отношении меня, потому что…

– Тихо!! – воскликнула Юта. – О том ни слова, мы любим друг друга как брат и сестра, и так любить честно, свято, по-братски… мы можем до конца жизни, хотя я стану пани мастеровой… вы, может…

Я вскочил, как поражённый молнией.

– Могу поклясться всем самым святым, что никого не возьму, пока жив. Не могу вас иметь… не хочу иной.

– Клятв я не слушаю и не принимаю, – отозвалась Юта, – жизнь – долгая, требования её – жёсткие… Никто не может предвидеть своего будущего… мой поручик… ни слова о том…

Я сел молчащий. О чём-то другом говорить уже не мог.

Юта мне погрозила.

– Достойна братская любовь, – сказала она, – не должна быть кислой и грустной… вы знаете, что Михалек всё-таки из сердца мне не вытеснит моего товарища по оружию… этого достаточно… и – тихо.

Подошедшая мать прервала эту грустную беседу, удивилась и нахмурилась, увидев меня, но вскоре как-то восстановила привычное настроение и с простотой, свойственной народному обычаю, спешила выбросить из сердца новость о сватовстве Юты с паном Михалем.

– Мы будем вас просить на свадьбу! – воскликнула она. – И это вскоре. Как только Варшава будет свободна от неприятеля, выдаю замуж Юту… уже время… парня ей выбрала достойного, доброго ремесленника и не без гроша, а, что важней всего, что характер имеет добрый и работящий… и даже с лица ничего…

Старуха злобно рассмеялась, глядя на меня и на дочку, и подбоченилась.

– А что? А что? – спросил она. – Что вы на это скажете? Гм? Думаете, что я слепа и что не видела, что вам хочется к ней! Не хочу, чтобы вы меня напрасно баламутили и она…

– Мама, – прервала Юта.

– А ну, так! Так! – говорила старая. – Нечего в хлопок заворачивать!

Меня очень боднули слова пани мастеровой.

– Простите меня, пани, – отозвался я, – никогда ни словом, ни взглядом я не выдал того, что имел привязанность к вашей дочке, потому что собой не распоряжаюсь, не имею ничего, а имею родителей и семью, от которой завишу. Если бы был свободен… открыто старался бы о руке панны Юты…

Мастерова засмеялась, кивая головой во все стороны и по-прежнему для важности держась за бока.

– Всё это прекрасно, ладно! – сказала она. – Но, мой поручик, ты думаешь, что я не жила и света не видела. Ты сегодня любишь, готов на всё… но отдала бы я дочку на эту участь, которая бы её там ждала!! Тыкали бы в неё пальцем, как в мещанку и дочку ремесленника, кривили бы на неё носами шляхтинки, вам бы казалось, что ей милость делаете… а этого я не хочу! Кусочек хлеба по милости Божьей есть… тут она в доме пани и первая, там, пожалуй, была бы последняя. Тогда бы легко жизнь себе отравил и приписывал бы это жене, прошла бы, может, горячая любовь… а бедная Юта горько бы плакала. Я предпочитаю, чтобы она поплакала теперь, оттого, что ей немного жаль вас будет, но пусть имеет уверенную будущность. Значит, так, мой поручик, – прибавила она, – не гневайтесь на меня, я – мать, думаю о ребёнке… и что в сердце, то на языке.

Я встал со стула смешанный, желая как можно скорее уйти. Юта внимательно в меня всматривалась, желая узнать, гневаюсь ли я. Легко ей было прочесть по моему лицу, что я был грустный, смущённый, беспокойный, но не гневный. Простота и немного жёсткая искренность Ваверской разоружили меня… я страдал, однако же, и срочно мне было с этой болью и грустью как можно быстрей куда-нибудь скрыться от них.

Ваверская, посмотрев на меня, взглянув на дочку, от этого великого импульса внезапно остыла – жаль ей сделалось нас обоих. Если бы ей кто-нибудь противоречил, возмущался, она, несомненно, разгневалась бы и, раздражённая, не простила бы ни дочке, ни чужому – эта покорная сдача её воле смешала её. Согласно характеру и собственному понятию, было это для неё непонятным… Стояла она так, молчащая, как бы слишком далеко пустившись и не зная, что делать дальше. Начала кланяться и прощаться, желая уже уйти, и была бы она, наверное, рада тому, если бы не предвидела неприятной сцены с дочкой, взгляд которой обещал хоть мягкий выговор.

Задержала меня за руку.

– Я выпалила из-под сердца, просто старая баба, что языка не умеет удержать, но – мир! Теперь вы к нам, наверное, и носа не покажете, выпейте ещё кофе с нами и посидите, пока не остынете, чтобы от меня злым не уходить.

Она рассмеялась, глядя на меня. Я поблагодарил за кофе, старуха смолчала. Я попрощался с ней, не показывая травмы, подошёл поцеловать руку Юты, на что мать как-то очень неспокойно посмотрела, и, медленно шагая через комнату челяди, не глядя и не видя ничего, я достал до двери, которая за мной закрылась – словно этот порог я переступил в последний раз…

Мои господа, – сказал Сируц серьёзно, – было это первое в моей жизни глубокое чувство и, счастливым случаем, пробуждала его не гулящая девушка, но женщина, достойная привязанности и уважения. Могу сказать, что оно повлияло на всю мою жизнь. С этой горячей юношеской любовью, если бы я попал на иную, мог бы сам стать непостоянным – она сделала меня человеком и из юноши – мужчиной.

В этот день я не пошёл домой. Не хотел ни с кем встречаться, ни говорить, ни искать развлечений, побежал на берег Вислы, избегая людей, и, в самом грязном углу сев на кучи дерева на набережной, пробыл весь вечер. Моё собственное несчастье, которое я признать и показать стыдился, больше всего меня волновало… Город шумел там за мной, колокола били на Ангела Господня, солнце заходило… я не видел и не слышал ничего… был ошеломлённым… Пришла ночь и только холод и дрожь меня пробудили. Нужно было идти домой…

Добравшись до Краковского предместья, я услышал гул и волнение толпы, хорошо мне уже известные. Был это как раз тот памятный вечер семнадцатого июня…

В Краковском предместье что-то намечалось; возмущение было гораздо более серьёзным и страшным, чем в мае, того вечера по приезду короля.

Предвидя, что здесь готовится, я не хотел во второй раз быть свидетелем подобных сцен – убежал как можно быстрей домой… Не заходя даже к Манькевичам, я закрылся в моей комнате…

Но тут я также не мог найти отдыха.

Из города почти на протяжении всей ночи до меня доходили жестокие крики и грохот спешно летающих по городу карет и всадников. Ближе к утру, утомлённый, я едва мог вздремнуть. Не знаю, как долго я спал, когда меня разбудил стук в дверь, – был белый день, слуга деда звал меня, чтобы спустился вниз.

Я нашёл там несколько испуганных особ… я не знал ни о чём. Только от камергера, который почти потерял голос, я узнал о событиях дня и ночи. Одиннадцать виселиц стояло в городе, а на них сам народ вешал схваченных без суда виновных и невинных. Пьяная горсть предательски подстрекаемых людей, настоящий сброд, который найдётся в плохую годину в каждой столице, отпустил себе поводья, бунтуя формально против правительства и Рады, отбросив Килинского и едва силе характера Закревского давая, наконец, опомниться.

В конце концов, всё было окончено, власть восстановлена, но ужасные воспоминания этой людской слепоты и страстной справедливости остались, отчуждая от революции умы и сердца.

Упадок духа и тревога в городе были повсеместными. Менькевич ломал руки и хотел выезжать, но куда? В этот день пришли вести, что приближается Костюшко и что виновных в этом волнении не минует кара.

Более мелкие подстрекатели, по общему мнению, должно быть, были только инструментами людей, которые в подражании французской революции видели освобождение. Иные утверждали, что прусские эмиссары подтолкнули людей к этим сценам, чтобы сделать революцию отвратительной и дать повод мучиться из-за неё.

Состояние города делало жизнь в нём тяжелой, душной и невыносимой. На завтра после тяжёлого дня, поскольку моя рука ещё не позволяла примкнуть к войску, подхватил меня Килинский, чтобы я помог ему организовать польскую гвардию, и взял меня с собой на весь этот день, уговаривая даже на последующие, пока бы я деятельной службы не знал.

Я должен был с ним пойти в замок и в первый раз с давних пор очутился среди королевской резиденции, которую теперь мне трудно было узнать, потому что я её совсем иной ещё при Тарговице помнил.

Более грустной картины представить себе трудно. Замок почти весь день был пустым, большие залы закрыты, служба – уменьшенная, король – скрытый в кабинете, окружённый несколькими женщинами и семьёй. Из камергеров, пажей, адъютантов осталось едва несколько.

На лицах всех рисовалась молчаливая тревога, слова трудно было допроситься. Всё, казалось, ждёт какого-то избавления.

Я был хладнокровным, когда Килинский, попросив короля об аудиенции, пришёл ему объявить, что город уже спокоен, что бояться нечего и может доверять своему верному мещанству, которое никогда от него не отступит.

Король Станислав, лицо которого казалось мне страшно постаревшим и как бы застывшим от боли, вышел в шлафроке, молчащий, оглядываясь, напрасно пытаясь показать себя паном.

Речь Килинского, очень простая, но горячая, потому что это был сердечный человек, взволновала короля, он проговорил несколько слов благодарности, смущённый, оглядываясь, слушая как бы… Под веками чувствовались удерживаемые слёзы.

В эти минуты я забыл вины и ошибки этого царствования, человека мне искренне было жаль. Когда приём окончился, вздохнув, словно после тяжёлой работы, король быстро ушёл в кабинет.

* * *

Мы вышли с Килинским из покоев и я с ним вместе должен был заниматься уже этой гвардией безопасности, когда неожиданно в первый раз заметил воеводу Неселовского. Я даже не знал о пребывании его в Варшаве, а тем менее о том, что его назначили к судам.

Неселовский узнал меня.

– Сируц, – воскликнул он, – я тебя давно ищу и расспросить не могу… ради Бога, ты нужен мне… где ты был?

Я отвечал ему, что был выслан к Костюшки. Тогда я должен был попрощаться с Килинский и сесть с воеводой, который ехал из замка домой. Всё время дороги он был хмурый и молчаливый. Спросил меня о Костюшки и, не знаю, услышал ли мой ответ, потому что снова весь погрузился в мысль.

Наконец карета остановилась перед дворцом, мы вошли с ним в покои. О моих перипетиях в первые дни апреля воевода был осведомлён, я не нуждался в исповеди перед ним. Я знал его как горячего патриота, в эти минуты я нашёл его странно уставшим и грустным от оборота дела.

– Садись, Сируц, – сказал он, – у меня столько на сердце, что нужно выговориться. Человек голову теряет и не знает, что делать.

Он заломил руки.

– Плохо, – произнёс он, – безумцы взяли всё в руки и самое прекрасное дело они пятнают и портят. После того бедолаги Вульферци никто неуверен в жизни… Крикнет служащий, что вчера сбежал, на своего пана, что предатель, тогда его на биче вешают.

– Всё же это усмирилось, – сказал я, – и новых беспорядков нечего бояться.

Неселовский болезненно усмехнулся.

– Раз попробовали, – сказал он, – раз сделали… не уважали священников…

– Но это были явные предатели, – прервал я.

– Да, это правда, – отпарировал он, – тем более нужно было их справедливости отдать, не замучить их без суда. Я содрогаюсь на это, – добавил он, – я уверен, что Костюшко возмутится, что это дело прусских эмиссаров, которые нас якобинцами хотят иметь, чтобы осудить.

Говоря это, он схватил меня за руку и посмотрел в глаза.

– Сируц, – воскликнул он, – ты знаешь меня. Я люблю Польшу больше жизни! Нужно её защитить от стыда и позора, нужно отсюда вырвать короля и примаса… потому что… потому что я за их жизнь не ручаюсь.

Я побледнел, услышав эти слова.

– В таком случае, – сказал я, – пруссаки и русские нападут на город и в пепелище его обратят.

– Дитя моё! Если могли бы, наверное, их ни король, ни примас не остановят… Впрочем, их обоих нужно вывести не куда-нибудь, а в лагерь Костюшки.

Я молчал.

– Для этого нам нужно несколько энергичных людей, на которых не пало бы никакое подозрение… Я подумал о тебе.

Моё сердце сжалось… я не имел ни охоты, ни способности для такого предприятия, я отвечал, что не чувствую сил.

Воевода походил, задумчивый, по зале и вернулся ко мне.

– Не сил тебе не хватает, а убеждения, – сказал он, – я тебе повторяю, что народу нужно спасти короля. Падёт на него пятно, какого во всех его делах нет. Я никогда не принадлежал к придворным короля, но отдал бы жизнь, чтобы его спасти. Послужишь родине, Костюшко тебя сам поблагодарит, толпы возбуждённые, я знаю, что готовится, чем угрожают. Ты должен помочь…

Довольно много времени потребовалось воеводе, чтобы меня склонить; я, наконец, подчинился его просьбам и рассуждениям. Он требовал от меня слова и клятвы, я дал то и другое, он обнял меня, снял с пальца гербовый перстень и сказал:

– Иди с ним в замок, отчитайся королю и будь осторожен. Вещи немного приготовлены… не хватает людей…

Как пьяный я вышел от воеводы, неохотно направляясь к замку.

Мне рассказали, через какие двери, каким коридором и к кому мне надо направиться. Час был послеобеденный. В замке было пусто, на лестнице – ни живой души, в приёмной зала аудиенций сидела гвардия и депутаты города, которые стерегли короля. Рыкс меня к нему впустил, сначала поведав, с чем и к кому я пришёл.

В минуту, когда я входил, пожилая женщина, одетая в чёрное, важной фигуры, немного похожая на короля, встала с канапе и, посмотрев на меня, удалилась в боковой покой.

С обычной для него вежливостью и улыбкой, которые ему трудно было найти, подошёл ко мне король.

Голос его дрожал. Расспросил меня, кто я был, где служил, заговорил о семье Сируцов и о её прошлом на Литве, с особенной памятью прикатил несколько наших родов, осведомил меня, что с полным доверием примет мою помощь, и приказал мне направиться за Рыксом, возвращая перстень Неселовского.

Во всей фигуре короля и его речи чувствовались притормаживаемые тревога и грусть, наименьший шелест сдерживал его, выкрик с улицы покрывал бледностью лицо, беспокойный, он выглядывал из окна.

Когда, поцеловав поданную мне руку, я вышел, Рыкс попросил меня, чтобы я шёл за ним. Молча он ввёл меня в тёмные коридоры, потом через несколько пустых покоев, галерею, лестницы и почти на чердаке, доведя меня до дверцы, в которую постучал, опередил меня сам, а потом впустил.

В маленькой комнатке я нашёл трёх особ, совсем мне не знакомых.

Одна из них была в духовной одежде, две другие, одетые по-граждански, имели военную фигуру.

Было уже довольно темно, так что их лиц я хорошо разглядеть не мог. Они молча меня приветствовали, я сказал им несколько слов.

Ксендз встал с канапе.

– Стало быть, ты знаешь, пан, – сказал он, – о чём речь, следует спасти короля! Ты что-нибудь, пан, уже обдумал?

– Я ни времени не имею, ни достаточного знакомства с положением, чтобы мог какой-нибудь план создать, едва могу быть полезным в его выполнении.

Они переглянулись между собой, один сказал:

– Нужно спешить, каждый час дорог, горожане якобы стерегут короля для его безопасности, но как живо, скорее, что бы не ушёл. Тогда первая трудность: как их усыпить…

Ксендз проговорил:

– Это наименьшая вещь, им дают ужин, нужно, чтобы кто-то напоил их, тогда поспят, а они и так уставшие.

– Пусть и так будет, – добавил третий, – главная вещь: как вывести короля.

– Чтобы вывести днём, об этом даже нечего думать, – сказал я, – ночью, только ночью. Выйти из замка – ничто… но что дальше?

– Да, – воскликнул старший возрастом. – Всю ночь патрули ходят, избежать их почти невозможно… узнают.

– А рекой? – бросил я вопрос.

На минуту замолчали.

– Нужно бы убедиться, охраняемы ли берега и сильная ли при них стража. Действительно, лодку можно пустить за город, а у берега приготовить карету и с ним уже двинуться в леса, может, не было бы трудно.

– Не знаю, изучал ли кто берега! – сказал ксендз. – Нужно бы немедленно это устроить. Завтрашнего дня едва хватит, чтобы стараться о хорошей лодке и верных гребцах, а протянуться дольше завтрашнего дня – невозможно. Кто из вас как-нибудь знает местность?

Один из собравшихся встал.

– Я пойду, – сказал он, – но один бы не рад.

– Я вас буду сопровождать, – отозвался я.

– Мы вернёмся, как только будет с чем вернуться, – добавил мой товарищ.

В потёмках с его помощью мы спустились уже по другой лестнице в замковый двор, а из него в сад. Идущий со мной имел ключ от калитки. Вслушавшись в молчание и убеждённые, что нам тут ничего не угрожает, мы начали спускаться к Висле. Нас закрывали густые кусты, среди которых мой проводник с хорошим знанием местности умел ориентироваться. Так не спеша мы передвигались, когда снизу до нас дошли голоса – мы были вынуждены остановиться. Мой товарищ сильно схватил меня за руку, мы остановились как вкопанные. Не далее как в десяти шагах от нас прохаживались две тени почти у самой реки. Слева мы могли заметить две другие, которые стояли неподвижно.

Сперва мы услышали приглушённый смех, а потом отчётливый разговор.

– А что, пане Каспр? Хорошая прогулка ночью у Вислы? Гм! Не предпочёл бы ты в перине лежать… храпеть?

– Предпочёл бы, конечно, но служба службой, а у нас на сердце, чтобы он от нас не вырвался.

– А куда бы он убежал?

– К приятелям русских! Верь, пан, если бы его не стерегли, не угрожали, не просили и не дали понять, чтобы прекратил прогулки, уж его не было бы…

– Баба с воза – колёсам легче…

– Нельзя это позволить… Тогда только до Вислы… уж его любой рыбак бы перевёз.

Разговор прервался. Стражи издалека потихоньку перекликались, но очевидная была вещь, что о том, чтобы выбраться на челне, мы уже думать не могли. Наша экспедиция была окончена. Потихоньку мы вернулись из неё, быстрей, нежели нас ожидали.

– Берег Вислы усеян стражей, – сказал мой товарищ, – нечего и думать.

Некоторое время царило понурое молчание.

– А поэтому, – сказал духовный, – иного спасения уже не вижу, вечером нужно прокрасться в каменицу около коллегиата. Там мы приготовим духовное одеяние… самую лучшую одежду бернардинца или капуцина. Мальчик впереди будет звонить, как бы шёл ксендз с Господом Богом… Это безопасней всего. Никто из людей не зацепит и лица под капюшоном никто не разглядит.

Другие молчали, противоречий не было, меня спросили – я сказал, что это может быть хорошим, но не очень, а заранее следует подумать о конях, чтобы, достигнув их, бежать дальше.

Мы ещё так разговаривали, когда услышали на лестнице быстрый бег, и один из оставшихся королевских пажей вбежал, неизмерно смешанный. Ксендз встал со стула и немедленно с ним удалился… Произошло, видимо, что-то неожиданное и несчастливое. Сколько нас там было, мы ждали в молчании, что нам прикажут и что нам делать дальше.

Не прошло получаса, вошёл бледный ксендз, шатаясь, и упал на софу, закрывая глаза.

– Все мы тут друзья короля и слуги его, – воскликнул он. – Тайн иметь не можем. Возвращаюсь от наияснейшего пана… великое несчастье. Воевода в эти минуты даёт знать, что изъято письмо ксендза примаса… письмо, которое его жестоким образом обвиняет в глазах революции. Поэтому эта чернь осмелилась перед дворцом примаса поставить виселицу. Дали знать королю… примасу угрожают судом и позорной смертью Коссаковского и Массальского… примаса спасать нужно… завтра может быть слишком поздно. Письмо задержано, но уничтоженным быть не может. Отсрочили распечатывание… примаса спасать нужно… а тут из нас ни один не может даже выйти из замка и приблизиться к дворцу примаса, чтобы узнанным не был…

Он поглядел на меня, я поднялся.

– Если нужно, я пойду, – сказал я.

– Иди, – воскликнул ксендз, – пойдём со мной к королю.

Мы снова спустились по лестнице, коридорами, ступая на цыпочках, дошли аж до двери кабинета, в котором слышен был плачь.

Все были так испуганы, взволнованы, что никто не удивился, когда меня, незнакомца, впустили в кабинет. Король со сложенными как для молитвы руками стоял на коленях перед распятием, бывшим на столе, но молиться не мог, глаза были сухие, губы бледные. На канапе рядом рыдала гетманова Браницкая, рядом с ней – потрясённая пани Замойская с заломанными руками казалась умирающей. На полу – её дочка, пани Мнишкова, как упала, видно, так, положив голову на колени матери, осталась, не в состоянии уже двинуться. В дверях стоял бледный и с тёмными своими волосами кажущийся белым как снег князь Ёзеф со скрещенными на груди руками.

Когда я вошёл, король не обернулся… никто не смотрел; ксендз, который меня сопровождал, немного дотронулся до стоящего на коленях, который весь содрогнулся и посмотрел на нас.

– Этот пойдёт, – сказал ксендз.

Король встал, постепенно приходя в себя. В руках держал уже, видно, готовую бумагу и маленькую коробочку. Рука его дрожала лихорадочными движениями.

– Честью и Богом заклинаю тебя, иди, старайся протиснуться незамеченным. Камердинеру или капеллану скажи – от меня! В руки, в собственные руки отдай примасу и – вернись, если сможешь…

Говоря это, он втиснул мне запечатанную бумагу и коробочку.

– Ради Бога, не дайся им в руки, не отдай содержимое… осторожность, благоразумие, буду тебе благодарен. Может, когда придёт время, если доживём, сумею выплатить тебе долг за эту услугу. Очень обяжешь меня… Иди – возвращайся!

Король поцеловал меня в голову и оттолкнул. В те же минуты гетманова начала ещё громче плакать, рыдание пани Мнишковой вторило ей, князь Ёзеф исчез за дверью. Мне отворили кабинет и я оказался с Рыксом в передней. Один я никогда бы не попал к воротам… Тут внутри я заметил уже городскую гвардию, но горожане этим утром видели меня с Килинским, я не боялся, что меня задержат. Я шёл смело. Один из горожан крикнул: «Стой!» Меня отвели под горящий в нескольких шагах фонарь. Я начал смеяться. Стража узнала меня, потому что столяра Дубского я лично хорошо знал и с утра разговаривал с ним.

– А что вы, поручик, тут делаете ночью? – спросил он.

Я похлопал его по плечу.

– Вы не должны меня допрашивать, я был послан посмотреть, что у вас делается, но вижу, что всё в порядке, и не спите.

– Уж об этом будьте спокойны, – отозвался Дубский, – мышь не проскользнёт.

Поздоровавшись с ними, я очутился на площади и отдышался. Из окна кто-то, видно, наблюдал за моим выходом, потому что я слышал, как оно потихоньку закрылось. Спешным шагом я направился к дворцу примаса. Улицы были вполне спокойны и представляли ежедневный вид: ворота домов закрыты, шинки также. Редко где во всех этажах светилось. Я приближался к также тёмному дворцу примаса, где встретил какую-то кучку людей. Они тихо шептались, казалось, не обращают на меня внимания.

Во дворе не было живой души, двери дворца были плотно закрыты, а из-за решёток в одном только окне мерцал слабый свет. Внимательно оглядываясь по кругу, я постучал медленно и осторожно. Меня не сразу услышали. Оконное стекло отворилось и показалась голова.

– От короля! Срочно! – бросил я тихо.

Ближайшие двери тут же отворились. В коридоре стоял ксендз, это был капеллан примаса. Казалось, он хочет перехватить посольство. Я сказал, что то, что имею, могу отдать только в его собственные руки.

Таким образом, мы пошли вместе.

В покоях было темно. Ряд длинных залов, украшенных картинами, крестами, гербами, пустых, овеянных каким-то холодом замкнутых стен, мы должны были пройти по разложенным коврам аж до кабинета при спальне примаса.

Капеллан постучал и сначала вошёл один. Через минутку он впустил меня и закрыл дверь.

Ксендз примас, величественная, красивая фигура с бледным лицом, чистыми и спокойными чертами, сидел в огромном кресле с книгой на коленях.

На нём было только надето широкое шёлковое платье священника, чёрное с пурпурными пуговичками. Видно, только что снятые кружевной стихарь и пурпурный пилеопус, лежали рядом на столике. Мягкий, панский, покровительствующий взгляд он обратил ко мне и начал в меня всматриваться. Видимо, его удивило то, что незнакомый человек пришёл в это час с конфиденциальным посольством от короля. Долго и я не мог решиться на слово, но в руке держал бумагу и коробочку.

Примас с моего лица медленно перевёл глаза на бумагу и вытянул ко мне руку, ничего не говоря.

Я наклонился и, целуя её, тихо сказал, что мне поручили положить письмо в руки его экселенции и принести ответ.

Но примас, казалось, не слушал моей речи, пододвинул свечу, стоящую на столе, разорвал конверт и начал читать. Книга, которая была у него на коленях, соскользнула на пол. Я поспешил её поднять и, случайно бросив взгляд, узнал Фому Кемпийского.

Когда я клал её на стол, снова обратил глаза на читающего, заметил в его лице такую пугающую перемену, что я стоял, поражённый ею. Этот спокойный облик, полный выражения, силы и резигнации, перевоплотился под впечатлением десятка прочитанных слов. Не мраморная, но трупная бледность переоблачила его лицо, глаза поблекли, губы побелели… рука, которая держала бумагу, тряслась. Казалось, он забыл, что я стоял перед ним.

Из рук на стол выпало письмо, примас начал искать отданную ему коробочку, и положил машинально на столе, потом задумался. Я стоял, будучи в наинеприятнейшем положении человека, что мимовольно подслушивает, а убежать не может.

Примас не догадывался, видно, о моём присутствии, забыл обо мне… так сильно было впечатление… Голова упала ему на грудь, вздохнул и заломил руки.

Только в эти минуты его бледный взор упал на меня… задержался на мне… застыл на момент… и примас сказал слабым голосом:

– Иди!

– Что мне поведать королю?

Долго не было ответа… подпер голову ладонью, как если бы хотел вызвать остановленные на бегу мысли.

– Скажи ему… пусть его Бог благословит… – он сделал знак рукой.

Я поклонился и хотел выйти, когда он подозвал меня слабым голосом:

– Тебе нужны знаки… что выполнил тебе порученное… Да…

Он огляделся вокруг.

Чуть вдалеке на столике лежала маленькая с серебряными застёжками книжица. В неё была всунута закладка… это было новое завещание… Примас достал её из книжки, поискал место, которое намеревался обозначить, всунул закладку, скрепил застёжку и подал её мне, молчащий.

– Так её отдашь королю.

Он огляделся, беспокойный.

Красивые чётки из агатов лежали на столе, он спешно их взял.

– Спрячь это на память… с благословением…

Рукой он сделал над моей головой крест, я опустился на колени, целуя её, она была холодна как лёд.

Капеллан стоял на пороге и видение это исчезло, мы снова шли по ряду пустых зал, аж до сеней.

Пустыми улицами я вернулся в замок почти на рассвете, с какой-то грустью в душе – никто меня не остановил, стража ходила, дремля, в приёмной короля, сидя на креслах, служба спала… в кабинете господствовала тишина. Рыкс один дежурил при дверях и, не спрашивая позволения, отворил мне кабинет. Короля я застал одного, с книжкой в руке. Бросив на него беглый взгляд, я увидел жизнеописания Плутарха. Он имел уже более спокойное лицо.

Я вручил ему книжку, отданную мне ксендзем примасом, осмеливаясь обратить внимание наияснейшего пана, что закладка была вложена недавно, словно обозначала ответ; король склонил только голову и попрощался со мной, видно, не желая, чтобы я был свидетелем чувств, какие им овладели. Охотно признаюсь в том грехе любопытства, что, неся Библию, я задержался под фонарём и посмотрел на то место, которое указывала закладка. Я не нашёл в нём ничего, кроме окрика толпы, которая кричала, чтобы Христа распяли, но на самой закладке, видно, раньше написал примас из пророчеств Иеремии, из раздела пятого, тот отрывок, который странно подходил к этому дню:

«Слушайте, глупые люди, не имеющие сердца… вы, что имеете глаза, а не видите, имеете уши, а не слышите…»

К сожалению, народ этот не заслуживал такого прозвище, но имя самого несчастного из народов! Он хотел добра и желал мудрости – не дали ему их, а преследовали; что же удивительного, что он горел безумием и рвался в этой боли.

Исполнив свою миссию, я не знал, что с собой делать, не хотел уходить, пока бы не получил на это позволения. В соседнем покое сидел ксендз, который был с нами наверху; заметив его, я пошёл спросить, что делать. Он поднял ко мне грустный взор.

– Теперь нам нечего делать, – сказал он тихо, – всё расшаталось… бегство невозможно. Мне кажется, что на сегодня не осталось ничего. Прочь, чтобы пан здесь или, где ему удобней, отдохнул.

– Мне нужно об этом донести пану воеводе? – спросил я.

– Несомненно, – сказал он, немного колеблясь, – нужно, чтобы он знал, что старания напрасны. Мы должны пытаться иначе отвернуть опасность.

– Если бы я был нужным?.. – спросил я, уходя.

– Мы дадим вам знать через воеводу… Самая нужная вещь всё-таки, – шепнул он мне, – чтобы вы имели око на расположение народа и тех, кто его подстрекает… а в случае, если бы замку и королю угрожали, могли дать знать заранее.

И с тем я ушёл уже утром и, не думая, чтобы в эту пору я мог бы достать до воеводы, вернулся домой.

* * *

Усталость, уныние, какое-то отвращение меня мучили… я хотел вырваться из этого городского хаоса на поле боя. Борясь с мыслями, я лихорадочно уснул.

Моё утомление было так велико, что не проснулся даже до полудня.

Стучали в мою дверь… я вскочил, в чём был, потому что спал одетым, и, отворив дверь, увидел перед собой самого пана воеводу, который вытирал с лица пот, взобравшись по тёмной и неудобной лестнице наверх.

Я взглянул на часы и испугался, что так было поздно, я стал объясняться…

– Да брось, – сказал он мне, – ты ничего не должен, ты вчера сделал, что мог, я был у короля… я всё знаю.

Он опустил голову и опёр её на трость – из глаз брызнули слёзы.

– Уже нечего делать… короля спасём, а там тот уже, по-видимому, от всякой опасности избавил себя.

– Кто? – воскликнул я, удивлённый.

– Ксендз примас…

– Как это? Ушёл?

– Нет – умер, – сказал Неселовский спокойно.

Не могло в моей молодой голове поместиться, чтобы человек, которого я видел вчера полным сил и здоровья, сегодня уже не жил.

Я стоял безмолвный.

– Этого не может быть, пане воевода, – воскликнул я, – я вчера ночью был у него, говорил с ним, вот, есть чётки, которые я получил от него с благословением, был вполне здоров… в сознании.

– Пойди к дворцу примаса, внизу увидишь его уже на катафалке, – ответил воевода, – нечего уже в замке делать. Что думаешь?

– Возвращусь в войско! – воскликнул я живо. – В городе я не мог бы дольше выжить, тут мне душно, тесно и не знаю ни с кем держаться, ни что мне совесть прикажет делать. В поле! В поле! С саблей, на коне… буду…

Я поцеловал руку воеводы.

– Ты прав, – сказал он, – там лучше и здоровей, здесь – только приговорённые к тому, чтобы управляли тем, что само собой никогда не даётся, должны мучиться.

Старик вздохнул.

– До тяжких времён мы дожили, – добавил он, – минута свободы, одна минута, одна вспышка, после которой я боюсь более тёмной ночи, чем когда-либо. Я старый, может, плохо вижу, но меня охватывает тревога. Восстания идут бессильно и медленно. Курляндия, действительно, поднялась, но мы утратили Краков, Австрия выступает против нас. Пруссаки в любой день осадят Варшаву.

Пророк не докончил, посмотрел на меня, ударил по плечу.

– Ты свободен, – сказал он, – пришёл тебе это объявить, потому что не ушло от моего внимания, что за секретные работы ты не очень охотно брался. Возвращайся в войско, но прежде чем туда отправишься, приди ко мне.

Проводив воеводу, немного одевшись, я сошёл вниз и наткнулся на рассказ камергера, который ввёл меня в ступор.

Камергер как раз описывал, как изъяли письмо примаса к пруссакам, как угрожали виселицей, и что Коллонтай послал к королю объявить и предостеречь его, что людей не задержит, чтобы спасти примаса. Согласно уличному рассказу, Коллонтай даже послал яд для избежания позора. Другие говорили, что король ночью переслал предостережение и порошок, что примас, слыша шумящий народ на улицах, взял из табакерки того усыпляющего навеки лекарства и, вскоре потом уснув, окончил жизнь. Слушая его, я, естественно, не смел ничего говорить, но у меня в голове было письмо и коробочка, которые я отнёс.

Рассуждения об умершем были очень разные, могу это сегодня сказать – не очень справедливые. Примас на самом деле был сторонник союза с Россией и всегда к нему склонялся, но делал это из глубокого убеждения и из образа взгляда на дела страны. Никогда не был платным и не унизил себя ничем предосудительным. Был определённо самый умный, самый энергичный из всей семьи, но холодный, серьёзный, не боящийся говорить правды, популярным не был. Бросали на него пятно жадности после заключения Солтыка, хоть от администрации и фондов краковского епископства отказался… не посчитали его заслуг в Комиссии образования, которые были великие. Кроме собственной семьи, друзей имел мало и несчастливым был в их выборе, как с Тизенхаусом, на падение которого он должен был смотреть, спасти его не в состоянии.

Я выслушал злобные замечания камергера и уже под вечер вышел в город. Я хотел собственными глазами видеть останки того, кого ещё вчера видел живым и получил от него благословение.

Вся Сенаторская улица была полна толпящегося люду, двор набит, до дворца всё-таки дотянуться не было возможности. Мещане, челядь, толпа стояли и смеялась – их выкрики сжимали мне сердце, почти все покойника именовали предателем и смерть его приписывали страху наказания. Поскольку ходили также слухи, что примас ушёл, что скрылся в подземельях под дворцом, все обязательно хотели видеть умершего, дабы убедиться, что действительно он, а ни кто другой, покоится на катафалке. Многие не верили в смерть, называя её комедией.

Слушая эти неловкие допущения и шутки, всегда поражающие рядом с величием смерти, молча и я стал пробиваться к комнате внизу, в которой примас покоился несколько часов. Удалось мне это с величайшим трудом, и только благодаря мундиру, который надел, сумел войти во дворец. Слева от двери обширная комната была вся обита чёрным сукном. В ней покоились останки понтификально убранного первосвященника, с заслонённым зелёной китайкой лицом.

Именно это обстоятельство было поводом, что одни не верили, что это действительно был примас, а другие допускали, что лицо от яда должно было быть изменившемся и поэтому его пришлось заслонить. Огромные серебряные подсвечники окружали катафалк, а несколько духовных неустанно пели вигилии. Толпа проплывала вокруг катафалка, скорей любопытствуемая, чем набожная, разгорячённая, чем проникнутая сочувствием. Шептали и усмехались…

Уже у двери, когда я хотел выйти обратно, я неожиданно встретил Юту, которую сопровождала мать. Обе меня заметили. Юта улыбнулась. Ваверская поздоровалась, я стоял как вкопанный. С ними шёл, руками для них прокладывая дорогу, молодой парень, достаточно приличный, обычных черт, явно довольный собою, в котором я узнал наречённого. Он был одет так, как в то время одевались более видные ремесленники и мещане, в польскую чамарку, и совсем неплохо выглядел. Мой взгляд, который на нём любопытно остановился, на лице Юты вызвал румянец, а потом бледность и замешательство.

Если бы они были одни, может, я бы осмелился в этой давке сопровождать их до дома – но во мне теперь не нуждались. Поэтому, посмотрев издалека на бедную девушку, я вышел в дворцовый двор.

Совсем неожиданно заступил мне здесь дорогу тот неприятный, узнанный у Манькевичей, очень для меня подозрительный пан Дрогомирский, который без церемонии взял меня под руку.

– Дорогой поручик! – воскликнул он. – Так давно вас не видел. Но что за диво… Вы времени не теряете.

Я вопросительно посмотрел на него.

– Вы думаете, что мы… то есть я, что я ничего не знаю! Ха! Ха! – сказал он спешно. – Но я о каждом шаге вашем… Мне вас очень жаль, что с этой ладной мещаночкой не удалось, – прибавил он.

– С какой? – прервал я его, возмущенный.

– Но к чему от меня, друга семьи, эти секреты? Юта и ладная, и хорошо образована, и каменичка, и вроде бы капиталик. Для вас, шляхты, это всё вместе, может, не много значит… а ну… всегда неплохой кусок. Тем временем, пане поручик, простой кожевенник берёт из-под носа.

Я начал ему прекословить, смеялся.

– И это я знал, – сказал он, – и иные вещи знаю. Вы кровный воеводы Неселовского?

Я очень удивился.

– И что же? – спросил я холодно.

– Ничего, воевода – патриот добрый, но всегда это патриций. А знаете что, пане поручик, – сказал он тихо, постоянно ведя меня за собой, хотя я не знал сам, куда шёл, – времена патрициев и их правление миновали! Напрасно бы хотеть восстановить то, что пережили. Свет проникает среди людей, мещан, даже холопов, люди поняли, что равны, и что один лучше другого настолько, насколько больше знает и умеет… поэтому не вернуть уже ваши шляхетские века.

Они могли только до тех пор удержаться, пока вы школы для нас и для народа закрывали и осуждали нас на темноту и глупость. Не скоро мы выучим, сколько нужно, много мух настреляем, как самоучки и студенты, но конец концов… когда раз лучик упал на голову, когда таинственные силы открыты, это только вопрос времени.

Я нехорошо понимал Дрогомирского, но с интересом его слушал.

– Вы были когда-нибудь в нашем клубе? – спросил он.

Я, действительно, что-то слышал о том созданном по французскому образцу в Варшаве клубе, который обычно народ клопом называл, но я им никогда не интересовался. Говорили нам, что там явно и потихоньку ксендз Майер руководил. Приписывали даже членам клуба то июньское возмущение, которое вызвало гнев у Костюшки и напугало спокойных людей.

– Вы не были в клопе? – подхватил, услышав мой отрицательный ответ, Дрогомирский. – А то, может, интересуетесь.

Я колебался.

– Я готов вас проводить, если хотите? – усмехаясь, говорил мой проводник. – Есть это, несомненно, только колыбелька, в которой больше слышно детского крика, чем рассудительной речи… но это signatemporis… Пойдём!

Я ещё мешкал, Дрогомирский, смеясь, взял меня под руку.

– Не съедят тебя, – сказал он, – а теперь, после взятия Конопки, Петровского, Дебовского, не такие из них уже смельчаки, как бывало. Стоит послушать… Вступить!

Клуб, в который меня привёл этот интересный человек, находился на Вербовой улице.

Через тёмные ворота мы вошли во двор дома, в тыльной части которого большая зала внизу с предсенью была обычным местом собрания самых горячих революционеров.

Несколько масляных лампочек, коптящих при стенах, слабо освещали… Сидя за поставленными по бокам столами некоторые пили пиво и вино.

В глубине на стене между двумя лампами я заметил нарисованного орла, на котором заместо короны была фригийская шапка свободы, а по кругу написано: «Свобода, равенство, независимость».

Маленький портретик Костюшки, каких тогда расходилось тысячи, изображающий его с саблей в руке, с надписью: «Позвольте мне ещё раз умереть за родину», висел в рамке под орлом.

Когда мы вошли, никто нас не спросил, не знаю, увидел ли кто, такой оживлённый был разговор. Мы услышали насмешки над Бухолтром, прусским послом, который недавно получил паспорт; его вынудили под конвоем покинуть Варшаву, опечатав его бумаги и канцелярию, которые старательно перед этим были обысканы.

Другие рассказывали о примасе и его внезапной смерти, ручаясь, что останки, лежащие на смертном одре не были его, а сам он ускользнул в Англию. Иные занимались королём, клянясь, что ему из города двинуться не дадут.

С неизмерным удивлением я услышал тут, несмотря на портрет Костюшки, который висел на стене, какие-то кислые о нём выпады. Кто-то его издевательски назвал Американцем, иные себя сдержали и закрыли сразу уста смельчаку, который пытался не лестно о нём отзываться.

От дыма трубок и копчения масляных ламп было душно в этом помещении, которое не выглядело особенно привлекательно. Личности, которые здесь бродили, были мне известны по улице, я никогда их, однако не видел собранных в такой многочисленности, несколько чужих лиц и языков можно было различить в этом сборище. С краю шептались по двое или по трое, оглядываясь вокруг. Я слышал с любопытством расспрашивающих о судьбах заключённых по поводу июньских беспорядков. Не скрывали свою симпатию к ним.

– Уж будьте, граждане, спокойны, – сказал один с прикрытым лицом, – что у Казя Конопке волос с головы не упадёт, а Дебовскому также не много будет, только Долгерд, Дзеконьский, Клоновский и Ставицкий, а, может, и больше жизнь отдадут.

– Либо отдадут, либо нет, – прервал иной, – народ не должен допустить, чтобы тех, кто пожертвовал собой для него, встретил такой позор и…

– Тихо, – воскликнул иной, – тихо…

– Начальник приказал наказывать сурово, – вставил кто-то сбоку.

Плечистый мужчина на лавке, опирающийся о стол локтями, рассмеялся.

– А хоть бы также и поплатиться пришлось и нескольких потянули на виселицу, – воскликнул он понуро, – разве такое милое развлеченьице того не стоит? Вы видели, паны граждане, что редко случается… сановники в рубашках, без орденов, без париков и без шляп, сохнущие на вольном воздухе. За каждое зрелище надо платить, так и это… А вы думаете, что страна иначе будет свободна? Никогда.

– Довольно этой болтовни, – вырвался другой голос. – У нас не такая хищная натура, чтобы любили такие зрелища. Ещё у нас Господь Бог есть.

Опирающийся о стол локтями издевательски на это рассмеялся. Другой стукнул кулаком о стол.

– Божьего имени не призывайте тут напрасно и никаких богохульств… потому что… за дверью…

– Говорите же о чём-нибудь ином, – вставил кто-то сбоку, – а то уж вас возьмут. Что вы думаете, если пруссак придёт… Когда развлекались с предателями на улицах, нужно нам также порисоваться и на окопах.

– А кто этого пруссака сюда привёл, – прервал плечистый, – разве не королевская шайка и не предатели, что бояться за свою шкуру?

– Он бы и сам пришёл, – прервали сбоку.

– Хоть мы вроде бы немного очистили и устрашили желтобрюхов, – говорил, не обращая внимания, опирающийся на стол, – не так-то легко с ними и не конец ещё. Из лучших наших людей негодяев понаделают. Что думаете? Уж пан полковник Килинский иначе поёт… или Закревский? Это он собственной грудью Мошинского защитил? Испортят нам и отберут тех, что с нами были, увидите… Мы слепые и слишком добродушные…

– Не болтал бы, – отозвался иной.

– Говорю правду, – начал первый, – но убедитесь в этом слишком поздно… Чересчур мало сделалось… Гм! Гм!

– Хочется тебе больше, – рассмеялся другой, – иди с другими в лагерь… от 18 до 40 мы все, по-видимому, там.

– Мне 42, – воскликнул плечистый, – меня это не касается. Делать в городе порядок – это что-то другое, а на окопы… молодёжь.

На мгновение воцарилось какое-то неприятное молчание. Не один вздохнул.

– Или мы освободим эту несчастную родину, или нет, и не один из нас голову сложит, это наверняка. Старшина и панычи будут нас гнать в огонь, а сами командовать с тыла.

Какое-то время забавлялись этого рода выкриками, когда вошёл маленький человечек, увидев которого все стали вставать и собираться возле него.

Подав руку нескольким ближайшим, он вступил в центр, великая тишина и шикание на болтающих вдалеке предшествовали выкрикам:

– Что слышно во Франции? Гражданин! Что делает Конвент?

Этот маленький господин откашлялся.

– Славного патриота и гражданина Робеспьера чуть не убили, – воскликнул он, – Баррер донёс о том Конвенту на сессии 26 мая. Женщину, которая на это решилась, зовут Сесилия Рено. Вскоре её ждёт заслуженная кара. По этому поводу Робеспьер имел красивую речь.

– Прочитайте её! – отозвалось несколько голосов. – Прочитайте!

Приблизили свечу, маленький человечек начал читать:

– Собранный Национальный Конвент есть, так скажу, на верхушке горы, изрыгающей огонь. На этом опасном месте занимается он с одной стороны отдачей чести Богу, полагающейся Ему от великого народа, с другой стороны – рассматривая укрепление свободы, справедливости и добродетели Республики, защищает её от нападения большей части света.

Он читал так всю довольно длинную речь Робеспьера, которую слушали в молчании, только иногда прерывая несмелыми выкриками.

Когда подошёл к концу, до места, в котором Робеспьер говорит:

«Великая масса французского народа есть добрая, любит справедливость и свободу, жертвует им всё, что может быть самого милого на земле. Только маленькая частичка этого народа такая, как во времена монархии, легкомысленная, болтливая, праздношатающаяся, жадная до правления и стряпающая интриги. Этот класс жуликов нам обязательно следует истребить», оратор возвысил голос и собравшиеся начали хлопать и повторять:

– Истребить предателей и жуликов!

Позже он читал ещё речь Барро, а напоследок историю вдовы Делкамп, патриотки, которой Конвент назначил 1200 ливров пенсии за то, что в глаза роялистам, протыкаемая штыками, кричала: «Пусть живёт Республика!»

Умелый отбор новостей из Франции очень заинтересовал слушателей, счастливо отвлёк их от домашних дел.

Довольно долгое время продолжающееся совещание обещало протянуться ещё дольше, когда я попрощался со своим товарищем, думая, что он захочет остаться здесь, и собрался уходить, – он, однако, не пустил меня.

Он очень меня обременял и я был бы рад от него избавиться, но не было способа. Я сказал, что иду домой, Дрогомирский вспомнил, что давно не видел Манькевичей, и собрался идти вместе со мной. Меня начинала беспокоить эта великая сердечность человека, к которому чувствовал какое-то отвращение. Из моего молчания он даже мог бы понять то, что совсем не был мне приятен, не отбирало это, однако, у него ни настроения, ни любезности ко мне.

Чем я явней убеждался, что он хотел меня изучить, тем сильней замыкался в себе. Одна та мысль, что он считал меня болтуном и поэтому насел на меня, чтобы достать информацию, очень меня раздражала.

В молчании мы пришли к Манькевичам, где ещё история примаса была на столе. Дрогомирский в самом хорошем настроении рассказал, что водил меня в клопа. Дедушка искоса на меня взглянул и нахмурился.

– Я не пошёл туда по доброй воле, – сказал я, – любопытным зрелищем я обязан моему проводнику.

– И лучше было вовсе не идти, – муркнул Манькевич, – там, я слышал, одни атеисты собираются, а мы ещё до этой фиксации не дошли.

Я смолчал. Отдав Дрогомирского в жертву Манькевичу, сам ускользнул наверх.

* * *

Не ждя дольше, когда моя рука, полностью уже зажившая, позволит мне вернуться к деятельной службе, в первых днях июля я снова оказался среди армейских товарищей в лагере.

После этого долгого и невыносимого безделья и таскания по улицам, мне казалось, что я достал до неба. Я почувствовал себя в своей стихии… Город мне опротивел, а жизнь в нём с каждым днём становилась более неприятной. Быть может, что и такая мучительная неудавшаяся моя любовь к Юте способствовала этому отвращению.

Мокроновский, Заячек, Домбровский, которого тогда звали немцем, потому что, недавно выйдя с саксонской службы, действительно, лучше говорил по-немецки, чем по-польски, но сердце имел польское и горячее, Адам Понинский, сын небезызвестного подскарбия (который уже был ранен под Шщекоцинами и смыл кровью отцовское пятно), командовали войсками, собирающимися защищать Варшаву. Наши силы были не слишком велики, значительная часть войск разбросана, но пушек хватало и рассчитывали также на гражданскую гвардию Варшавы, оживлённую патриотическим духом. Показ неприятеля вблизи города улучшил в ней дух, отвлёк умы от этих непрерывных фантазий об изменах – во всех воспламенился патриотизм.

Сыпались пожертвования: драгоценности, золото, бельё, бинты, обручальные кольца, не одна последняя серебряная ложка, лошади, возы, кто что имел, кто что мог. Даже король, лишённый доходов, уничтоженный долгами, посылал остатки серебра на монетный двор. Богатые люди, которых подозревали в холодности, давали больше всех, дабы защититься от нареканий, бедные несли грош со слезами…

В минуту, когда я отъезжал в лагерь, составляли городскую милицию, охотно теснящуюся в шеренги, которые должны были защищать довольно жалкие окопы. Мне, по счастью, досталось место, хоть мало значащее, но для меня почётное, под рукой самого начального вождя. Поскольку узнали, что действительно зажившая рана, но ослабленная рука для иной, как вспомогательной службы и канцелярии, делала меня неспособным.

Я нашёл Костюшку под Мокотовым, неустанно занятого обороной столицы; а хотя недавно я первый раз его встретил, может, в лучшем положении под Кельцами, теперь он показался мне более грустным и как бы постаревшим от утомления. Слишком великое бремя упало на его плечи, а, кроме явных забот, были там и такие, которые в себе скрывал. В лагере поговаривали, что происходили живые споры с ксендзем Коллонтаем, которые начальника чуть не оттолкнули до такой степени, что готов был сложить власть.

Испугались, видно, ответственности, какая могла бы упасть на виновников такого несчастья… и видимое согласие стёрло на время следы непонимания. В войске также были великие различия мнений и взаимные неприязни.

Костюшко, которого я имел счастье сопровождать, потому что был часто им высылаем через огонь и пули, и через самые опасные позиции, работал как простой солдат, но одновременно как отличный вождь и инженер, поэтому оборона Варшавы была блестяще обдумана и принесла нам славу.

Между Варшавой и лагерем была постоянная и сердечная связь. Добровольцы бежали, отрываясь от занятий, челядь, подростки, женщины… Каждый хотел видеть, слышать, оценить этот огонь.

Варшавский народ, забывая о предателях, возвратил дух, который его оживлял в апреле. Невозможно себе представить веселье, энтузиазм, порывы того запала, какой всех возбуждал. Я случайно был в городе, когда 13 июля из пушки, стоящей под Сигизмундом на Краковском предместье, и на окопах выстрелами дали знак тревоги.

Народ с такой охотой, с такой поспешностью, весельем посыпался в бой, как на праздник. Главнокомандующие едва могли его удержать, так всё рвалось, так сыпалось на окопы. Эта разноцветная толпа, среди которой было не мало четырнадцатилетних юношей и седых ветеранов, шла как на праздник.

В этот день Костюшко объезжал собственные окопы и, кажется, что эта собранная дружина больше, может быть, его порадовала, чем новый приток регулярного войска. На запал всего народа он особенно полагался. В его глазах появились слёзы.

Мещане, смотря на него, выкрикивали, подбрасывая шапки, потому что, хотя некоторые его не знали, по окружению и по славной сукманке его узнавали.

Моё сердце радовалось тому, что я повсеместно слышал о мужестве моего дзялынского полка, показанное под Голковым. Липницкий там вытворял чудеса. Как же охотно я пошёл бы под команду Заячка, хоть его там мало любили, а по-видимому, никто не любил – лишь бы к своим вернуться. Не разрешили, я должен был слушать. Правда, что, хотя я не носил руки на перевязи, но хорошо ещё владеть ей не мог.

Под Варшавой дела шли довольно счастливо, потому что также и бдительность была великая. Не дали пруссакам в Зегре мост поставить и прорваться на Прагу.

Наша артиллерия также была отлично расставлена, а о прусской этого сказать было нельзя, потому что у нас от неё уши могли болеть и ничего больше. Ядра падали бессильно или до нас не доходили.

Возле нашего лагеря под Мокотовым были постоянные столкновения, но очень мало значащие. Мы имели время даже немного поразвлечься и дать прибывшим из Варшавы любопытное и поднимающее сердце зрелище.

Костюшко имел при себе батальон краковских косиньеров, который был ему очень милым. Зная о том, пани Зибергова, воеводина брешко-литовская, к воеводству которой принадлежал Костюшко, подарила ему тут знамёна, которые торжественно освятили. Это были единственные этого рода и вроде бы первые и последние кармазиновые хоругви, на которых сноп, пика, коса и краковская шапочка, у нас заменяющая фригийскую, показывались на протяжении этой войны.

Многие поплакали, когда их отдавали крестьянам, уже опытным в бою. Того самого дня показался Денисов, вышедший из леса напротив лагеря, но его приветствовали пулями и он долго не остался.

Костюшко, как был неизмерно деятельным в обороне города, таким же был и в наказании виновных в бунте и самоволии, потому что ему нужны были дисциплина и удержание порядка. Таким образом, случилось то, что предполагали – несколько пало жертвой, хотя наиболее виновные спаслись при старании своих покровителей. Это всё, однако, мало обращало внимание, потому что мы все душой и сердцем были в обороне столицы. Странная вещь! При меньших силах, по многим соображениям, в менее счастливом положении, имея против себя не одного, но двух неприятелей, мы весело шли с какой-то дивной уверенностью в нашу удачу, что нам их удастся прогнать.

Бдительность была чрезвычайная. Пруссаки в воскресенье (28 июля) ринулись на Волю и приблизились к самому лагерю Костюшки; одновременно показались русская пехота и кавалерия, и продвинулись к Червонной корчме и деревне. Костюшко и мы были на конях. Послал меня Начальник, чтобы я приказал Дембовскому вытеснить их стрелками. Едва я добежал до них, Дембовский, Кжицкий и пушки были в готовности. Я так и бросился на неприятеля, как бы для развлечения, и прогнали мы их довольно легко. Во вторник потом они подошли снова, желая овладеть Червонной корчмой, которая уже наполовину была сожжена нашими, и мы снова вовремя их отогнали.

С равным счастьем нам удалось выбить пруссаков из Шчеслива, который они захватили в воскресенье и имели уже там пехоту, стрелков и пушки. Вечером в хорошем сумраке, полдесятого, подполковник Гавроньский по приказу Костюшки пустил огненные ядра для того чтобы поджечь деревню, и так ему это удалось, что от первого деревня была в огне.

Довольно сухое лето и деревянные клетушки сделали пожар внезапным и неудержимым, лёгкий ветерок его раздувал. Мы видели огромную суматоху, слышали крики и проклятия внезапно разбуженных от вечернего отдыха солдат. Хотели тушить, но мы из двух батарей прижали их так, что, едва запрягши свои пушки, они должны были бежать.

На этот переполох прибежали стрелки Дембовского и выгнали остаток убегающих из хат.

Огромное зарево этого пожара, который не скоро прекратился, разлилось по небу и красиво освещало наш триумф. Начальник был на редкость весёлый и счастливый, а тем больше обрадованный, что там уже в деревне из крестьян давно никого не было, ибо они заблаговременно её покинули.

Войска прусского короля, который сам ими командовал, услышав знак тревоги, стояли допоздна с оружием в руках и погасили огни в лагере – чтобы не могли в них прицелиться.

Поздно ночью, когда это всё счастливо закончилось и офицеры начали прибывать с рапортами, Костюшко, у которого было множество подарков для раздачи отличившимся военным, приказал принести шкатулку из своего шатра и тут началась раздача подарков в память об этом дне.

Не имели мы и не хотели иметь в то время орденов, по-республикански делил Костюшко храбрым то, что ему патриоты прислали. И так капитан Бочанкевич получил колечко с бриллиантами, которое пожертвовала Зибергова, майор Голеевский – золотые часы, майор Осовский – золотую табакерку, майор Красицкий, храбрый солдат, – также бриллиантовое кольцо, Дембинский – кольцо с жемчугом, Дембовский, Коллонтай, я и другие – браслеты и часы.

Сто повозок раненых пруссаков отвезли этой ночью в Сохачев… мы до утра не сомкнули глаз и Костюшко сам не думал ложиться. Едва зарево пожара побледнело, небо начало розоветь на востоке, и мы весело готовили кофе при поломанном старом заборе. В лагере царил такой запал и хорошее настроение, как если бы мы уже врага за границу выпроводили.

Через несколько дней король прусский, думая, что пером больше докажет, чем пушками, прислал трубача с письмом, уговаривающим сдаться.

Есть несомненной вещью, что храброй обороной и хорошему командованию мы до сих пор были обязаны нашему счастью; нужно, однако, добавить то, что нам позже стало явным: что русские имели приказ не слишком энергично помогать немцам в добыче города.

Варшава днём и ночью бдила, прислушиваясь, смотря, угадывая, что с нами делается. Летали посланцы, прибегали добровольцы, шли телеги с припасами, а с прусскими ядрами мы так освоились, что их треску только аплодировали.

В самом деле, это были весёлые дни, как не помнить, а, может, мне они такими выдались после тяжёлых предваряющих их варшавских дней уличной суматохи и шума.

На следующий день Заячек поджёг им Волю, начиная от сараев, которые зажгло ядро поручика Вроньского, Домбровский захватил Августов (под Вилоновым) и Завадский островок, добыв провизию и немного амуниции… словом, пруссакам как-то совсем невезло.

Трудно мне дать вам понять о нашей, а особенно о моей жизни в эти дни, которые мог бы назвать самыми счастливыми, когда на сердце не имел боли и тоски по Юте. Я постоянно был в действии, не раз участвовал в разговорных поединках на форпосте, когда ничего срочного не было для работы; впрочем, я проводил жизнь постоянно на коне, возя приказы между Заячком, Мокроновским, Начальником, Домбровским и Варшавой, смотря, как всё тогда горело здоровым, красивым патриотизмом. Не было жертвы, от которой бы кто-нибудь отказался… И Костюшку также не видел я никогда таким оживлённым и в таком хорошем настроении, как тогда. Прусские выстрелы нам вовсе не докучали, оглушали только; ни одного дома не подожгли нам, а потеря людей была почти незначительной.

Мы отбрасывали почти каждое их покушение и пушек никогда не давали установить, где хотели.

Но были и тучки на этом прекрасном небе, полном надежд. Начальник не очень был рад введению ассигнаций, которые тогда пустили в оборот, помимо его воли; не совсем удачным он находил объявленный сбор колоколов и костёльного серебра, против которого многие ворчали, – потому что добровольных жертв было достаточно, а наш набожный народ плохо это понимал.

Ещё хуже поступили по приказу тех, которые были противниками двора и короля, начав печатать в Вольной Газете бумаги, которые нашли у Игелстрёма, и счета особ, которым он платил. Коллонтай, не любящий Понятовского и имеющий к нему серьёзное предубеждение ещё с Тарговицы, предложил издать эти счета, в которые были помещены и королевские шесть тысяч дукатов.

Поднялась тогда в замке суровая буря, что таким образом восстанавливали народ против Понятовского, показывая как предателя. Поднялся жестокий плач, прилетел князь Ёзеф к Начальнику с выговором и горем. А так как Костюшко был в это время уже в холодных отношениях с Коллонтаем, отправили меня с письмом к Закревскому, чтобы оглашение той грязи не в пору остановили. Король объяснился письмом, отправленным в Газету. Памятен мне этот день и тем, что, возвращаясь от президента, я встретил в городе Юту…

В руке я вёл коня и не спеша шёл Краковским предместьем, вовсе не ожидая её увидеть и мимовольно думая о ней, когда услышал своё имя, которое меня как бы от сна пробудило. Я поднял глаза и заметил её, стоящую напротив одну и такую бледную и изменившуюся, что я испугался. Как можно быстрее я поспешил к ней.

– Я не могла о вас ни узнать, пане поручик, ни встретить вас. Что же это за счастливый день! Ходила в костёл, Бог мне дал вас увидеть, – она грустно улыбнулась, я посмотрел в её глаза.

– Что же, пани, так бледно выглядишь?

Она тут же зарумянилась.

– Но нет, – сказала она, – может, от волнения, когда у моего товарища оружие заметила.

Я немного побледнел.

– Впрочем, трудно в такое неспокойное время быть очень счастливой.

– Нам до сих пор везёт и на Бога надежда, что немцев прогоним! А! Если бы я мог вам рассказать, как мы с ними сражаемся, как наши дни молнией шибко пролетают… какая в лагере охота и веселье.

Она снова посмотрела на меня.

– Я чувствую, что вы можете быть счастливым, но представьте себе нашу жизнь, мою, – прибавила она живо, – сижу у окна и слушаю… и слышу, бьют пушки вдалеке как громы… гремит целый день, ночью полыхают зарева, мы не знаем ничего… или получаем басни.

Иногда сорвусь и хочу лететь, и подумать грустно – я женщина, мне нельзя, а на что бы я там пригодилась. Сердце рвётся, глаза плачут…

– Что же дома? – спросил я, желая сменить тему разговора.

– Ну, дома моя мать болеет, как-то ей нехорошо. Бедная не встаёт с ложа. Я бегала за доктором. Трудно кого-нибудь из них допроситься, лазареты полны, а солдат первый, потому что он служит родине, мы только по ней вздыхаем. Бедной матери каждой день хуже, – она понизила голос и опустила глаза. – А так как ей плохо и она тревожится, торопит… торопит как может.

Ей не нужно было мне больше говорить, я легко отгадал, в чём её торопила – должен был смолчать.

– Почему я, неблагодарное дитя, откладываю? – продолжала она говорить. – Правда? Следовало ли маму успокоить, но, когда подумаю о клятве у алтаря, о том, что она свяжет навеки, о том человеке, наверное, добром, но для меня таком чужом… хоть день бы выторговать хотела… и ещё день, и ещё час.

Я молчал, грустный. Мы стояли так среди улицы, на людских глазах, я – в моём офицерском мундире, она – со своей девичьей красой, а проходящие смотрели на нас, усмехаясь, она совсем не обращала на это внимания. Я хотел попрощаться, она задержала меня.

– Вам так срочно? – спросила она.

– О! Нет! – сказал я. – Дали мне до ночи время, но в городе нечего делать.

– Если бы ваш конь не вырвался, вы могли бы всё-таки через Краковское пойти в Старый город и немного побыть со мной.

– От души сердца, если, пани, позволишь.

– Я прошу, – сказала Юта. – Хорошо украсть себе хоть несколько минут, кто знает, увидимся ли мы на свете.

– Вы правы, я каждый день должен ехать под пули.

– О! Не только они убивают, – прервала она, – люди умирают из-за того, что внутри прокалывает… Мне иногда кажется, что скоро умру.

– Что за мысли… для тех, что вас любят, для матери вы должны жить.

– Да, для матери, – сказала она машинально, повторяя последнее слово, – для бедной матери я – неблагодарный ребёнок.

Приложив к глазам платок, она начала плакать и быстро вытирать слёзы.

– Я избалованное дитя, – произнесла она, – за эту избалованность Господь Бог карает. Я давно должна пойти к алтарю, сил мне не хватает, я откладываю… днём, когда его не вижу, а думаю об обязанности, говорю себе: должна, обязана однажды закончить; вечером придёт это достойное создание, сидит, начнёт говорить, смотрит на меня и трусит, а, верь мне, поручик, хороший паренёк… только… только – как-то не могу согласиться с этой мыслей, чтобы я ему женой могла быть. Видите, исповедаюсь вам как брату.

– А! Панна Юта, панна Юта, моё сердце обливается кровью от твоих слов, – воскликнул я, – я долго держал в себе боль, в конце концов она должна была вспыхнуть. Пусть только закончится война… оттягивай эту свадьбу… я твоей руки попрошу… я только с тобой могу быть счастливым.

Она резко схватила меня за руку.

– Не говори этого, это не годится, – прервала она, – мама никогда бы не позволила, я бы сама боялась не вас, но семьи. Это не может быть! Не может!

– Конечно, это может и должно быть, потому что мы любим друг друга, искренно, свято, неизменно…

– Тихо! Тихо! Достаточно! – отозвалась она, взволнованная. – В любовь верю… в будущее – нет. Мама бы остаток дней отравила, а я ей обязана во всём.

Среди этого разговора нас испугало странным голосом брошенное над ухом: «Добрый вечер!»

Юта обернулась, бледная, но спокойная – был это её нареченный, который, освободившись от работы, спешил к Ваверским.

Я взглянул на него. Он был уставший и с любопытством ко мне присматривался, с плохо скрываемым гневом. Юта слегка на него посмотрела, пожимая плечами, совсем не обеспокоенная встречей.

– Будь здоров, поручик, – произнесла она, прощаясь со мной кивком головы, – будь здоров, а если когда ещё выдастся быть в городе, заезжай всё-таки проведать старых знакомых. По крайней мере, от вас мы узнаем правду об этих пруссаках, потому что тут у нас, Бог знает, что плетут.

Михалек стоял надутый и кислый. Юта немного отошла, а я, стянув поводья, вскочил на коня и погнал к лагерю.

* * *

Двадцать шестого августа ночью едва я положил голову на седло, чтобы кое-как вздремнуть, когда меня разбудил Казьмеж, повар Начальника. У меня был лёгкий сон, я отряхнулся только и пошёл в шатёр Костюшки. Он сидел на своей твёрдой кроватке.

– Слушай, Сируц, – сказал он, – бери коня, езжай сразу к Мариниоту и Повазкам, там уже слышны выстрелы, выдержи до конца, скажешь мне, что будет. Если бы, упаси Боже, что-то плохое случилось, поспешишь скорей сюда.

Было время между тремя и четырьмя часами, когда мне подали коня. Чуть я отошёл немного дальше, заметил, что пруссаки начали сильную атаку от Вавришева. Движение с нашей стороны было уже великое. Стрелки с Хадзевичем и кавалерия с князем Ёзефом укрепили тыл и окружили бок немцев, но горсть наших стрелков была небольшой, должны были отступать.

Я побледнел, видя, что двумя батареями завладели пруссаки, которые дали едва три выстрела; князь Ёзеф прибыл слишком поздно. Пруссаки хорошо знали горы, на которых те были расположены, поэтому они были взяты. Правое наше крыло отступало, мне уже нечего было больше делать, только спешить возвратиться к Костюшки.

Но меня тут с несчастливой новостью опередили, добавляя, что князь Ёзеф провёл ночь в Варшаве у одной из красивых дам, которых столько в него до смерти влюбилось, и что его опоздание было причиной поражения и, что хуже, влияния, какое оно произвело на дух войска.

Трудно понять, сколько в этом было правды, несомненно то, что князь Ёзеф бился как лев, когда очутился на плацу, и что был ранен, тем не менее, однако, ему доверенные польские батареи и первые позиции были завоёваны.

Если кто триумфовал, то Заячек, который «князику» помочь не думал, который его не терпел и будто бы радовался утрате «шведских гор» и унижению князя Ёзефа.

Заячек был в то время самым левым республиканцем и в самых тесных отношениях с Коллонтаем представлял в лагере якобинскую революционную партию; князь Ёзеф и Мокроновский были известными монархистами и придворными, Домбровский стоял посерёдке, выполняя только обязанности солдата, – а Костюшко должен был смягчать отношения между людьми.

Ему именно то считали за зло, что поддерживал мир, смягчал и объединял. Между ним и князем Ёзефом никогда не было ни очень близких отношений, ни великой гармонии и симпатии. Князь Ёзеф принадлежал к школе тех храбрых, стойких, образованных, но немного аристократично смотрящих на мир вояк, каким был герцог де Линь, лучший его приятель.

Рядом с самой большой бравадой самая безумная страсть к гулянке, всё это приправленное остроумием самого лучшего тона. Костюшко выглядел, думал и жил совершенно иначе. У князя Ёзефа остроумие и ирония, чувство чести, отвага были пружинами жизни, у Костюшки – родина, добродетель, правота, мужество, серьёзность. Князь Ёзеф влюблялся как все панычи в XVIII веке каждый день в иную. Костюшко – раз, может, в жизни и до смерти. Были у них иные привычки, убеждения, настроения.

Уже в кампании 1792 года, в которой Костюшко был под командованием князя Ёзефа и не всегда с ним соглашался, дали друг другу почувствовать эти отличия; в 1794 году честная и прекрасная душа князя Ёзефа добровольно сдалась приказам Начальника, приняла долг послушания, и князь Ёзеф храбро бился аж до этих несчастных гор двадцать шестого августа.

Можно себе представить, как сумели воспользоваться этим несчастьем, дабы засеять новые зёрна непонимания.

Спустя несколько дней потом Домбровский отомстил за наше унижение. От Поважек до Белян у Вислы пруссаки снова предприняли днём атаку на всей линии. Все действия попыток сконцентрировались около того дома Париса, где пруссаки два дня тому назад взяли польскую батарею возле поважковского леска.

Домбровский, который принял командование от больного князя Ёзефа, защищал эту ключевую позицию с яростью и чрезвычайным хладнокровием.

На поважковский лесок пруссаки нападали не один раз, но, отбитые от него, возвращались, а мы также, вытесненные на мгновение, стягивали наши силы, чтобы обязательно при нём удержаться. Когда подполковник Мыцельский, на которого с превышающей в пять раз силой напали пруссаки, был вынужден постепенно отступать, Костюшко с пехотой стоял в готовности. Браницкий нас опередил, мы за ним.

Костюшко командовал сам, первый раз я видел его, идущего в огонь с таким хладнокровием и серьёзностью, но с такой энергией, что всех людей за собой тянул, и если было бы против него войско в десять раз сильнее, он мог бы его оттолкнуть… ничто бы его не остановило. Сукманка Начальника была талисманом, не один уже не считался с неприятелем, мы вломились в лес с такой стремительностью, продвигаясь такой несокрушимой стеной, что немцы почти в ту же минуту, когда показался Костюшко, были повержены. Посодействовал этой победе и бригадир Колыско, который не обращая внимания на огонь неприятельской артиллерии, сбоку взял на себя левый корпус пруссаков и помог нам их отбить.

Раз усевшись в поважковском леске, мы уже его не отдали, но не окончилось захватом, потому что затем нас встретили пехота, кавалерия и интенсивная канонада. Началась ожесточённая битва и с обеих сторон она велась с чрезвычайным упорством. Костюшко сам был на плацу и командовал обороной вместе с Домбровским. Действительно, в этой роще решались судьбы Варшавы и прусской осады. Потеря леса спихивала нас в окопы. Войско было оживлено неизмеримым духом, веющим от этой серой сукманки вождя, на которую обращались глаза всех. Я не в состоянии ни описать сражения, ни дать о нём представление; этот день мы прожили в тревоге, чувствуя, что оно решающее для будущего.

Частая канонада этого дня и неизмерное оживление на всей линии привели всё, что жило, на окопы; они роились вооружённым людом, женщинами, толпой не любопытных, но жаждущих битвы. Капитаны муниципальной гвардии, Траугут и Маевский, со своими людьми отличились. Добровольцев из Варшавы было множество, так бегущих в огонь как на развлечение…

Оборванные, босые мальчики бросались на пруссаков с таким безумием и яростью, что в нескольких местах взяли их в плен, загвоздли пушки и возы отвезли. При наших пушках большую часть обслуги составляли мещане, которым полковник Горский дал позднее свидетельство мужества и самоотверженности.

Мимо моих ушей в это утро несколько раз просвистела пуля, днём же, невзирая на то, что я носил приказы через самые опасные места, которые обстреливали пруссаки, ничего со мной не случилось; только в половине седьмого какая-то несчастная пуля угодила мне в ту же руку, которая уже однажды была ранена. Я упал с коня и, быть может, попал бы в неволю, если бы не раненый также десятник Вертелевич, который подал мне руку и проводил к окопам.

Я, правда, не потерял сознание, как первый раз, но несравненно более сильную испытал боль.

И кость была слишком разбита, и давняя рана, как бы обновлённая, горела огнём. Несмотря на это, дав только посмотреть руку медику и найдя лошадь прусского гусара, я сел на неё, дабы вернуться к Костюшки. Когда я ему докладывал, он отвернулся, покрутил головой и указал мне рукой на город.

– Езжай сперва выздороветь, а как будешь иметь силы, возвращайся. Обойдёмся без тебя.

Говорил он это так шутливо, как имел привычку, когда ему хорошее настроение служило. Он достал из кармана часы, а имел их всегда под рукой несколько.

– Лишь бы часа не пропустил! – сказал он. – И ступай, потому что ты нужен мне не только на сегодня.

Так тогда отправленный, я поехал назад в город и, только проехав половину дороги, убедился, что Начальник был прав, отсылая меня, так как от боли я едва на коне мог сидеть.

Рука ужасно распухла и мундир, казалось, рвётся на ней. Добравшись с конём до города, я, по счастью, нашёл, кому его сдать, а сам бросился в экипаж, который обещал отвезти меня на Медовую.

В городе царила великая радость. Все уже знали, что этот день был победный, и одновременно пришла новость о восстании воеводств великопольских, которое никогда так в пору для нас прийти не могло.

Познань, Калиш, Гнезно, Ленчица, Серадз, Земля гостинская и велюнская, Куявы – двинулись с возгласом: «Жить свободными или умереть». Незнакомые люди на улицах, встречаясь, обнимались и плакали – действительно, казалось, что родина, наконец, близка к спасению. С этой доброй вестью, подхваченной на улице, я пошёл домой, дальше, чем жилище Манькевичей идти уже не в состоянии, где, лёгши на канапе, потерял сознание.

Оба старичка неизмерно испугались, а неотступный камергер был послан за доктором. Женщина, тем временем, старалась привести меня в чувство, что легко получилось, потому что только от усталости и боли я на минуту потерял сознание. Когда разрезали мундир и достали руку, она оказалась чёрной и распухшей, поэтому нужно было как можно скорее спасать её, а, так как кровопускание было в те времена почти универсальным лекарством, мне прежде всего еврейчик-медик его устроил.

Манькевич стоял надо мной, заложив руке за спину, вполне спокойный.

– Ничего не будет, – я знаю польскую природу… в ногу хуже… руки у нас всё выдерживают, поправишься, благодарение Богу, что череп целый… Настоящее чудо!

Хотя больной, я должен был рассказывать. Манькевич плакал, жена только кивала головой. Старичок был теперь особенно склонен к слезам, лишь бы что его разволновало. Однако же в счастье этого дня мне не очень хотелось верить после потери шведских гор, которые наполнили его самым чёрным отчаянием.

Я лежал ещё с забинтованной рукой, когда однажды утром ко мне по лестнице вошёл редкий гость, дедушка, которому взбираться высоко пришлось с очень большим трудом. Он, смеясь, отворил дверь, такой светящийся, счастливый, ясный, что я не знал даже, что такого могло произойти, чтобы его порадовало до такой степени.

Я читал по его лицу… У него из глаз бежали слёзы, которые он вытирал самым простым на свете способом, данным от природы, – кулаком; трясся, уста у него были открытые, руки воздетые вверх, а когда наконец из груди добылся голос, я услышал только:

– Gloria in excelsis Deo![2]

Я поднялся на локте, удивлённый.

– Что там такого счастливого? – воскликнул я.

– Угадай.

– Невозможность… выиграна битва…

– Где там, лучше.

– Новое восстание…

– Лучше.

– Но не мучайте меня, дедушка.

– Говорю тебе это… Чудо произошло! Пруссаки, забрав ночью манатки, ушли прочь…

– Это не может быть! – крикнул я.

– Но и я не верил, – добавил дедушка, – но смотри, читай, напечатали! Прибили бумажки на всех углах улиц.

Говоря это, дедушка подал мне кусочек серой бумаги, на котором было:

«То, на что надеялись все мудрые патриоты и чего только плохо думающие и тайно враждебные Родине понять не хотели и не желали, – случилось. Прусские войска, которые с несколькими тысячами москалей подступили под Варшаву и, в течении двух месяцев стоя под городом, непременно его осадить хотели, ночью с 5 на 6 текущего месяца с позором отступили, напрасно выпустив множество ядер и гранат, спалив ими несколько деревянных домов в предместьях, и т. д.»

Я читал, а дедушка плакал.

Эта новость подействовала так, что с этого дня я почти силой вырвал цирюльника, чтобы выйти в город.

Ибо стоило увидеть эту всеобщую радость – увы! так недолго длившуюся… Все бежали смотреть покинутый лагерь.

Когда я вышел с палкой на улицу, потому что и нога с той стороны, на которую упал, была значительно сдавлена конём, в моей голове сразу закружилось, вскоре, однако, я освоился с воздухом и кое-как научился ходить.

Ноги меня сами, могу сказать, понесли туда, где были мои мысли. Не имел намерения идти к Ваверским, но хотел только пройти около их дома и взглянуть на него.

Дойдя туда, я непреднамеренно поднял глаза к окну, у которого Юта сидела очень редко; не имел надежды её увидеть… Прежде чем поднял голову, услышал звук отворяющегося окна; в нём стояла Юта, одетая в чёрное, вытягивая ко мне руки.

Я остановился как вкопанный.

Минуту продолжалась неопределённость… Юта исчезла из окна… Я уже собирался идти дальше, когда увидел её в воротах.

Я ходил ещё довольно медленно, поплёлся, однако, с палкой как можно быстрей, как умел. Руки она держала сложенными как для молитвы и смотрела на мою походку калеки и на побледневшее моё лицо. Я также всматривался в её чёрный наряд, у которого только теперь увидел белый пояс траура. Не обязательно было её спрашивать, догадаться было легко, что старая Ваверская умерла.

Так было в действительности, в то время, когда я лежал больной, она хоронила мать…

Я приблизился к ней, пытаясь заставить себя как-то улыбнуться.

– Что с вами было? Вы ранены! – воскликнула она.

– А вы в трауре! Мама…

– Да! У потеряла добрую, любимую мою маму, – отозвалась она потихоньку, – да, мой поручик… но что же с вами?

– О! Уже ничего! Уже хорошо, когда вас могу видеть.

– Вы не зайдёте на лестницу? – спросила она тревожно.

– Второй этаж… и я не смею вас просить.

– Я одна…

Она опустила глаза – мы молчали.

Она опёрлась о дверь, я смотрел на неё, более бедной, более бледной она показалась мне, чем когда-либо, чем даже в последний раз.

Я не смел её ни о чём спрашивать.

Она немного колебалась, обернулась тревожно – и шепнула мне:

– Идите же, если можете… сядьте где-нибудь на лавку в Саксонском саду… я приду, нужно поговорить с вами.

В эти минуты она исчезла из моих глаз, я ушёл. В голове у меня всё путалось, мать умерла, Юта была не замужем, – стало быть, могла избавиться от того назойливого конкурента, могла быть моей.

Я не смел верить своему счастью. Сердце моё билось, я шёл… Я счастливо избежал знакомых и навязчивых и, выбрав себе лавку в боковой аллеи, сел. Саксонский сад всегда, как и теперь, был полон. Главные улицы, кондитерская, беседки роились толпами, среди которых были слышны весёлый смех и выкрики. Мальчики продавали газеты с описанием отступления пруссаков, военные, гражданские, мещане рассказывали друг другу свои приключения и геройские деяния маленьких людей, которые завтра были обречены на забвение.

Задумчивый, я вслушивался в этот шум, когда шелест платья и вид чёрной фигуры с бледным личиком пробудили меня. Рядом со мной села Юта. Она долго отдыхала, прежде чем смогла говорить.

– Вы снова были ранены! В ту же руку! А нога?

– Это ничего, всё прошло, мне лучше, расскажите мне о себе.

– Что я вам скажу, – простонала она, – или, скорее, вы должны были догадаться… Мать умерла, в сознании. На смертном одре требовала от меня слова, что пойду за того, кого она мне выбрала… благословила нас, коленопреклонённых у её ложа, за час до смерти. Вы всё знаете… Она позвала свидетелей, велела обменяться кольцами – я свободна и связана. Как только сниму траур… надену кандалы.

Она начала тихо плакать.

– Это моё предназначение…

Из счастья, о котором я мечтал, я упал в пропасть, не мог вымолвить ни слова – что же мне было поведать? Страдать от безысходности или склонять к клятвопреступлению? Юта заметила это моё состояние и подала мне руку с какой-то вдруг найденной в себе отвагой.

– Нужно иметь мужество, когда, кроме него, иного спасения нет. Жизнь коротка, пусть честной братской привязанности нам будет достаточно. Этого нам ни люди, ни Бог запретить не могут.

– Бог, – сказал я, – это правда, но люди, что Его не знают, что в неё не верят, запретят нам или очернят. Значит, нужно расстаться.

– Могла ли я поступить иначе! – воскликнула она. – Отравить последний час бедной матери. Её ребёнком я была раньше, прежде чем… моё сердце было тронуто… прежде чем – сегодня могу это поведать, – чем вас полюбила. Любовь есть вещью святой. Жестокой и эгоистичной быть не может, я стала бы дикой… Кто запретит думать друг о друге, судьба, может, позволит увидеть вас ещё.

Помолчав немного, она начала живо и горячо:

– О! Вы знаете, я должна была заранее обдумать всю свою будущность. Этот человек меня любит, но он никогда не изменится, не будет кем-нибудь иным, как есть, я могу многое забыть, даже должна, и спустя годы, может, спустя много лет, стану такой, как он… чтобы быть ему равной. Займусь тем, при чём ум не нужен, книжки в печь брошу, кроме благочестивых, буду женой ремесленника… забуду… всё забуду…

– И обо мне… – шепнул я.

– Нет, – сказала она, – не забуду о вас, только как можно меньше буду думать, потому что я убеждена… это смешно, что мысль пробуждает родственную другую, что тоска на сто миль вызывает тоску… что, думая о вас, я заставила бы вас думать обо мне, а вам это не нужно.

Она хотела встать, я задержал её.

Не могу, не умею, не годится вам описывать наш разговор. Есть слова, которые, остывшие, выдаются смешными, как остывшая еда становится невкусной – полагаю, что этот наш прерывистый вечерний разговор на лавке в Саксонском саду, если бы я его вспомнил, если бы повторил, стал бы для вас ужасным, детским, странным, непонятным…

Мы встали и несколько раз прощались, она задерживала или я, и мы снова садились; и сделалось темно, когда, наконец, она подала мне руку, не желая, чтобы я её провожал, но сама требуя пройтись со мной до домика Карася.

В этом последнем часе жизни мы поведали друг другу больше, чем за весь этот год. Исповедуясь друг перед другом, нам было спешно, мы как бы предчувствовали, что больше никогда не увидимся. Юта потребовала от меня, чтобы я её не искал.

– Давай оставим будущее судьбе, не будем сами ничего делать, – проговорила она, – сдадимся предназначению – пусть оно решает.

В этих словах была ещё тень надежды, я схватил её руку и целовал её, не в состоянии оторвать уст, она слегка приложила холодные губы к моему лбу и убежала.

Несомненно, от ослабления и прогулки я чувствовал, что теряю сознание, так как сторож нашёл меня упавшим на брусчатку в калитке и бессознательным. С помощью медика меня отнесли на верх.

* * *

После этих дней триумфа и веселья нам уже предстояло быть свидетелями самого страшного упадка и унижения, которые показались нам во сто крат более суровыми после отдыха и свободы. Варшава ещё радовалась и оглашалась патриотичными песнями, когда уже над ней собиралась гроза. Не глазам всех она была видимой, для большей части скрытой; более быстрые умы предвидели, однако, поражения, какие нам угрожали.

Осуждённый на пребывание в Варшаве, слабый после полученного ранения, я в то же время был вынужден мимовольно следить за каждой пульсацией её мысли и отстрадать с ней всё, что её касалось.

Спустя около двадцати дней после отъезда пруссаков, которые бросали по дороге своих раненых, а мстили за поражение грабежом несчастного края, московские силы, как если бы только ожидали отступления короля Вильгельма, стали приближаться и нас осаждать.

В столице мы были полны надежды, Костюшко часть распущенных сил теперь разослал в разных направлениях, рассчитывая на то, что они вызовут и поддержат новые движения в провинции. Этот разумный или ошибочный расчёт дал, видно, повод недовольным, невидящим подстрекателям силы для жалоб на начального вождя. Упрекали его также в избавлении от приговора осуждённого на смерть епископа Скаршевского, которого король, Закревский и папские нунции сильно отстаивали. Сердце и характер Костюшки возмущались излишним жестокостям, хотя с другой стороны усиленно на него налегали, чтобы дал пример суровости. С лёгкостью склонил себя к смягчению наказания.

Вскоре потом, не много зная обо всём, что под поверхностью кипело и готовилось, я встретил на улице генерала Зайачка. Он в то время считался одним из самых горячих патриотов, я служил под его командой, был ему знаком лично, он мог не знать о моём расположении, а собирал в то время неофитов; таким образом, поздоровавшись со мной, спросил, что я здесь делаю:

– Лечу мою контузию, – сказал я, – которая мне серьёзно докучает от раны; какое-то время я вынужден побездельничать, время тянется долго, я рад бы как можно скорей снова выйти в поле.

– Э! – сказал он. – В Варшаве также, кто хочет, тот тем и занимается. Почему это вас не видно нигде там, где патриоты собираются? Это бы вас и развлекло, и научило, что и здесь, и с больной рукой можно быть полезным.

Я плохо его понял. Генерал знал меня только по полю битвы как рьяного солдата.

– Нужно немного войти между людьми, послушать, познакомиться, – прибавил он.

Я молчал.

– Я знаю, что из вас патриот горячий, Килинский мне о вас напоминал. Есть тут у нас всё-таки горсть, каждый имеет что делать… гм! У меня есть охота и вас завербовать.

– Если бы я на что пригодился, очень охотно, пане генерал.

– Это хорошо, – он подал мне руку, – приди сперва послушай. Мы ходим на совещания с военными и мещанами почти каждый день в трапезную у Капуцинов. Там не нужны билеты для входа, сошлётесь на меня, приходите в восемь вечера, тогда вас впустят. Разумеется, – сказал он через минуту, крутя усы, – что об этом ни бабам разбалтывать, ни на улице рассказывать нельзя.

– С бабами отношений не имею, а в обществе немногословен, – отвечал я.

– Да, надеюсь, – окончил генерал, – придите послушать.

Я не имел ни малейшего представления о том, что за совещания могли быть у Капуцинов, но меня вело любопытство, поэтому вечером того же дня я выбрался на Медовую. Дверку в воротах я нашёл открытой, брат меня только остановил вопросом, куда я иду. Я сказал, что сюда меня послал генерал Зайачек; он молча указал мне дверь трапезной.

Все капуцинские трапезные похожи одна на другую: огромная печь, которая отогревает верхние кельи, лавки и столы, деревянное распятие, несколько подсвечников, рассеянных по зале; и в полумраке около двадцати особ, собранных в кучки – вот какая картина представилась моим глазам. Среди собравшихся я нашёл уже беседующего потихоньку с несколькими особами генерала.

Все остальные были мне незнакомы, кроме одного товарища по оружию, с которым я познакомился в лагере. Был это некий Стжебицкий. С ним мы, как оба новичка, отошли в угол, ожидая, чтобы начались более громкие совещания. От Стжебицкого я узнал, что он сюда приходил только в третий раз, а когда я его спросил о подробностях и занятии собрания, он сказал кисло:

– Послушайте, посудите.

Через полчаса живо вкатился, опираясь на палку, довольно тучный человечек с живыми чёрными глазами, которому все сразу уступили место. Он беспокойно огляделся вокруг, несколько раз приложил руку ко лбу, дабы лучше присмотреться к лицам, и занял место в кресле, которое ему приготовил брат капуцин. Был это ксендз экс-подканцлер Коллонтай.

Я много слышал о нём раньше и когда мне это имя поведал Стжебицкий, я стал к нему внимательно присматриваться. Лицо было неизмерно полно жизни, только уставшее и разлитое, выпуклые глаза смотрели быстрым умом, выражение подвижных уст было несимпатичным, лоб зато быстро выдавал интеллигенцию.

Всё лицо могло не нравиться, не притягивать к себе – но нельзя его было обойти равнодушным взглядом.

Когда он оглядел собравшихся, сразу начал громко говорить:

– Тогда твоё мнение, генерал, – воскликнул он, – положение страны не позволяет нам сладкую лесть говорить друг дружке, прежде всего нужны правда и разум. Кто сегодня мысль освобождения скрывает, тот предатель.

– Я также свою никогда не скрывал, – отпарировал Заячек. – Пусть другие вводят себя в заблуждение гладкими надеждами. Я вещи вижу в чёрном цвете и не таюсь. Начальник есть человеком честным и чистым, но способности его не отвечают положению. Кокетничает с королём, предателями, хочет быть со всеми в хороших отношениях… а тут суровость нужна, неумолимая суровость, примеры какой нам даёт Франция. Костюшко нас своим снисхождением, колебанием, умеренностью губит. Как солдат, я считаю ему за зло, что он силы свои раздробляет и рассеивает, когда их следует накапливать.

– Святые слова! – прервал Коллонтай. – Напрасно я хотел повлиять на него. Человек слабый, скажу откровенно, ограниченный… там такие Линовские, Закревские, Немцевичи… найдут постепенно петлю – мы нет… я нет… и отчизна погибнет от недостатка энергии!

Я слушал эти слова из моего угла ошарашенный. Отозваться в то время против Костюшки, этого народного любимца, и это в те минуты, когда он покрыл себя славой героической обороной Варшавы, было чем-то таким дерзким, таким неслыханным, что я оцепенел. Стжебицкий слегка толкнул меня локтем, посмотрел на меня.

Тем временем выступил ксендз Майер.

Славный он был и известный ещё со времени подготовки к апрельскому восстанию. Высокого роста, жёлтый, с небритой бородой, в плотно облегающей сутане, с немного выпирающим брюхом и длинными руками, со смелым выражением лица, употреблял табак, слушая Коллонтая, сильно втянул, отряхнул руку и, подняв её, попросил голоса.

Ему сразу его дали.

– У настоящих патриотов нет необходимости ни в каких мандатах, чтобы спасать родину, – сказал он. – Когда более здоровые умы видят с плохой стороны, мы должны помогать этому.

Для мягких серединочек и смягчающих бальзамов тут не время… сухие ветки валить топором, чтобы живым солнца не заслоняли. Воду мы не кипятим, слов не тратим, стремимся к делу. Командир неумелый – прочь его, король для нас – препятствие, избавиться от него, аристократы нам мешают – всё-таки деревьев для виселиц достаточно. Предателей повесить, негодяям рот замазать, отдать штурвал Речи Посполитой в сильные руки. Вот, что имеется для вооружения. Мы колеблемся…

Под конец этой речи Коллонтай начал трясти рукой и смеяться.

– Стой, ксендз, ради Бога, эти речи среди улицы не разглашаются.

– Мы не на рынке, – отпарировал Майер.

– Почти, – шепнул Коллонтай, оглядываясь.

– Nego majorem, я Майер! – рассмеялся ксендз. – На улице, на рынке, в костёле нужно говорить эти вещи, чтобы открыть народу глаза, чтобы здоровые принципы пропагандировать. Ни в три, ни в четыре дня мы не достигнем этого… а тут следует революцию сделать в революции. Нужно однажды с теми, с позволения, паршивыми овцами, покончить, тогда родину спасём.

Зайачек огляделся, пожимая плечами.

– Наш достойный ксендз Майер слишком горячо говорит, но правду.

– Революция с комплементами… Contradictio in adjecto! – воскликнул ксендз Майер. – Нет смысла. Вот революция, какую мы видим в Париже, по мне, Робеспьера понимаю. Костюшко – мягкий, мягкий, из него ничего не будет.

Во мне всё кипело, когда я слушал, но молчал. Отозвался ещё один, которого мне мой товарищ назвал Ташицким, и доказывал, что Костюшко совершил ошибки. Тут, стукнув подлокотники кресла, Коллонтай, бросив взгляд на собравшихся, начал:

– Никто более романтического, нежного и сентиментального слова для Костюшки лучше меня не знает… Всё правда, что говорите… несмотря на это, так, как советовал ксендз Майер и Ташицкий, это ухудшило бы только дело. Est modus in rebus (есть мера в вещах); modus, господа, modus часто значит больше, чем сам rebus. Легко сбросить Костюшку, который является народным божком, заслуженно или нет, а что на его место поставите? За кем так пойдут? В кого так поверят? Ксендза Майера знает улица, потому что был с кузнецами под виселицей.

– Не отрицаю, – воскликнул Майер, – создаю себе этим славу…

– Зайачка мы знаем в нашем кругу, ба, и в более широких кругах, но такого имени, как Костюшко, сделать бы себе не мог… меня больше люди ненавидят, чем верят. Словом, повергнуть его легко, заменить невозможно.

– Ох! Ох! – начал Майер. – Гиперболы!

– Холодная правда, – воскликнул Коллонтай, – Modus in rebus дал ему иное окружение, иных людей сбоку, иные советы. Я старался о том и думаю, что, по крайней мере, до времени о том следует стараться, пока для народа не придумаем другого такого божка, в которого он мог бы поверить.

Явно неудовлетворённый Зайачек крутил головой.

– Всё для народа, но через народ не много можно сделать, пожалуй, только, если им будет управлять умеющая рука. Ксендз Коллонтай слишком хочет поддаться и льстить народным фантазиям, а тут его следует вести, вдохновить, опьянить, уговорить, что нужно, потому что мы за него должны разум иметь, это напрасно! Прежде чем появится другой божок, страна погибнет, нет свободной минуты… Революция имеет свои права.

– Хорошо говорите! – подтвердил ксендз Майер. – Грустная это вещь, но первая обязанность – избавиться от того, что мешает. Предателей не кормить и тех, что их щадят, не терпеть… Salus reipublicae suprema lex (благо государства – высший закон).

Вроде бы убеждённый Коллонтай смолчал.

– Не отрицаю высоких добродетелей и некоторых способностей Начальника, – добросил Зайачек, – инженер из него добрый, для начального вождя энергии слишком мало. Это не человек революции, хоть добрый генерал. Тут нужен во главе одновременно муж военный и муж государственный… иначе, щадя, смягчая, лаская себя мы погибнем.

Помолчали, во мне всё кипело…

– С этим мы все согласны, – отозвался после паузы экс-подканцлер, – не согласны только в том, что является злом, как этому помочь…

– Двух дорог, – отпарировал Ташицкий, – не вижу… есть одна: нужно свергнуть, что плохое, а хорошее на его место поставить. Нужна диктатура в сильных руках. Это не игра, тут речь идёт о жизни. Пруссаки отступили, но великопольское восстание падёт, с другой стороны русские тянут значительную силу. Варшаве угрожает голод, подвозы задерживают, денег не хватает, а партия короля и придворных всё смелее поднимает голову. Те предатели, которых не повесили, устраивают заговоры, те, которые побогаче и могли бы служить родине, поубегали за границу… дух падает… ничего не делаем.

Незнакомый человек вышел из кучки сбоку и начал тихим голосом:

– С Костюшкой всё-таки поговорить можно и сказать ему… что он думает.

– Не послушает, – прервал Коллонтай, – слабый для плохих, а в слабости своей упёртый, каждую минуту мне угрожает, что всё бросит и уступит. Что предпримем?

– Гм, – отпарировал Зайачек, – если бы это учинил, мы смогли бы, может, обойтись без него.

Мы со Стжебицким слушали, оба немые; я заметил, что Зайачек много раз оглядывался ко мне, как бы следил за впечатлением по моему лицу. Я взаправду не знал, что делать, но моё почтение к Костюшки и представления, какие имел о народном деле, делали мне эти речи отвратительными, я был огорчён и возмущён. Я чувствовал, что попал среди людей, кои составляли заговор, может, из самых лучших побуждений, но предательский и, несомненно, наносящий самый большой ущерб, потому что отвратительный и спасти нас не могущий.

В нашей природе в то время было мало пылких и диких революционных элементов, чем выросло позже, – можно было народ возмутить и на мгновение пробудить в нём желание мести, но жажду крови и жестокости никто ему привить не был способен. Мы были более способны стать жертвами, чем победителями. Все те, что хотели избавить Польшу от подражания Франции, были слепы на разницу характера и положения.

Терроризм у нас мог на мгновение устрашить, на следующий день возмутил бы и опротивел, у нас не было для него ни деятельного материала, ни пассивного.

Уже только наполовину слушая долгие совещания, заседания и критику военных распоряжений Начальника, я думал, что предпринять дальше.

Случай дал мне напасть на нить заговора против Костюшки, ежели ещё не вполне организованного, то уже завязывающегося. Я взвешивал свою совесть, что мне делать. Выдать тех, что мне доверяли, не годилось, а молчанием обойти обвинения, чинимые Костюшки, также.

После Зайачка снова говорил Ташицкий, наконец Коллонтай.

– Что я говорил вам, – сказал он, – то повторяю, никто не знает лучше достойного, но неспособного пана Тадеуша, чем я. Он совершил бесчисленные ошибки, господствует над ним, кто хочет, ведёт его на пояске… Вилхорский, князь Ёзеф, Мокроновский, те у него наивысшее уважение имеют; я, Зайачек и вся наша более горячая партия попадаем под презрение. Что делать? Мы должны терпеть до времени…

Снова кс. Майер начал яростно настаивать, что времени тратить не годилось, что оно очень дорого, – когда вырвался из-за стола неизвестный офицер и начал поносить Костюшку.

– Ни вождь, ни государственный муж, – сказал он, – а до того слабый и упрямый… прочь с ним и со всей этой кликой, иных нам людей нужно.

Не в состоянии выдержать дольше, я вскочил из-за стола.

– Если мне разрешено говорить?.. – спросил я Зайачка.

– Конечно, почему нет! – сказал генерал.

Глаза всех обратились ко мне, я видел, как одни спрашивали других, кто я был.

Моё сердце билось, я превозмог страх и стыд, какие каждый испытывает, говоря первый раз в многочисленнейшем собрании.

– Не имею, может, права ни по возрасту, ни по положению разглагольствовать моё мнение, – сказал я, – трудно мне, однако, сдержать свои чувства. Со всем народом я разделяю почтение и поклонение к Начальнику. В его особе сейчас весь народ, потому что никто, кроме него, не имеет большего доверия, больше силы и мощи. Кто же сможет его заменить?

Если бы он даже не имел гения, наградит его в нём добродетель и правота. Легко осуждать его, но кто бы на его месте победил под Рацлавицами, Шщекоцинами и здесь под Варшавой, за кем бы пошли толпы?

Его имя значит больше, чем армия. Костюшко есть именно тем государственным мужем, что пылкостью, местью, суровостью овладеть собой не даёт. Он может быть умеренным. Всё-таки он не отрицал суда над предателями, так как своеволие его возмущало, а никогда как во время революции дисциплина потребна. Не защищаю я плохих, но они, хоть бы прощение получали, вредными быть не могут… пачкаясь кровью, мы не поднимемся.

Я говорил с запалом, но, видно, не достаточно сильные использовал аргументы, чтобы собравшихся мог не только убедить, но и восхитить. Пожали плечами, Зайачек скривился, Коллонтай нетерпеливо метался, иные шипели, наконец ксендз Майер, приняв табак, повернулся ко мне и педагогичным движением руки прервал меня.

– Достаточно, пане офицер… et cetera, et cetera… известные вещи, аргументы и документы… не трудитесь. Зачем же сюда пришли, если вам кажется, что дела идут хорошо. Здоровый в аптеку не должен заглядывать.

Зайачек отозвался:

– Я совсем иначе думал о вашем патриотизме, – сказал он.

– Я сижу послушный, – сказал я, – и в готовности пожертвовать жизнью. Я думал, что мы будем совещаться, откуда взять деньги, обувь и мундиры для войска, оружие для добровольцев… но поднимать бунт…

– Что за бунт? – прикрикнул Зайачек. – В свободном народе каждый обыватель имеет право судить своих носителей мандатов; Костюшко есть всё-таки ничем иным, как нашим носителем мандата.

Я не спеша встал из-за стола.

– Мне кажется, что я тут не нужен, – сказал я.

Незнакомый офицер, который недавно запальчиво и не по делу говорил, видно, на кивок Зайачка или кого другого, схватил меня за руку.

– С позволения, – сказал он грозно, – идти можешь, милостивый государь, когда тебе республиканская вольность смердит, но ты должен помнить, что ты тут как в школе… хотя бы тебя жарили и мазали смолой…

Я презрительно усмехнулся.

– Никто меня к секрету не обязывал, – отпарировал я.

– Но я уважаемому коллеге имею честь объявить, – прибавил офицер, – что, как словечко пикнешь о сегодняшнем вечере… пуля в лоб.

– Дорогой коллега, – воскликнул я, – я также, видимо, умею стрелять.

Мы поглядели друг на друга с гневом, который я едва сдерживал.

– Тихо! Достаточно! – сказал Зайачек. – Пана Сируца я знаю, чести его верю, оставьте в покое ваши угрозы.

Я поклонился и двинулся к двери.

Стжебицкий, не говоря ничего, пошёл за мной. Чуть за нами закрылись двери трапезной, мы услышали в ней страшный шум и живую ссору и, прежде чем мы дошли до дверки в воротах, выбежал офицер, видно, с намерением меня догнать. Он так разогнался, что едва смог остановиться.

– Пане Сируц, или дашь мне самое святое слово, что молчать будешь, или буду вынужден…

– К чему, пан, будешь вынужден? – спросил я.

– Пулька не минует! Пулька! – воскликнул он спешно. – Я стреляю ласточек, и лиса сумею.

– Я не был никогда вспыльчивым, – добавил я серьёзно, – не думаю, чтобы лис в мире зверей был очень недостойной фигурой, – но есть такие минуты в жизни, что человек распалится, размахнётся и не знает, что делает.

Я нанёс удар в лицо офицера.

Стжебицкий, когда тот хотел на меня броситься, отпихнул его, прислонил к стене и удерживал, а был тот очень сильный.

– Ты… негодяй, – кричал офицер, – завтра на плац… завтра утром…

– Сегодня, если хочешь, – сказал я, – служу…

Я отступил на пару шагов. Стжебицкий договорился о месте, мы вышли.

На свежем воздухе я остыл, а вечером было немного холодно.

– Я надеюсь, – сказал я Стжебицкому, – что ты спросил о фамилии?

– Зовут Миллер, – отпарировал мой товарищ, – вот уж Миллеров, Шульцов, Шнайдров, Майеров, и Шмитов у нас столько, что так же, как бы и не назвал никакой фамилии.

Где служил? Какой имел мундир? Мы так особо не рассмотрели. Мне нужно было всё-таки знать, с кем буду биться, а так как Миллер имел на виске красную родинку, которую немного прикрывал волосами, я надеялся, по крайней мере, по ней что-нибудь узнать.

Мы со Стжебицким пошли в ратушу, надеясь кого-нибудь там увидеть и достать информацию… Почти на пороге, как на счастье, попался сердечный полковник Килинский.

Я остановил его, потому что он имел хорошую память и людей знал бесчисленное множество.

– У меня дуэль, дорогой полковник, – отозвался я, – самая плохая вещь, что человека этого не знаю. Носит какой-то мундир, а зовут Миллер. Не скажете мне что-нибудь о нём?

Молчащий Килинский крутил усы.

– Вот так так, – промурчал он спустя мгновение, – наверное, дуэль из-за девушки, потому что вы все такие! Родина погибает, а вы ерундой занимаетесь.

– Конечно!

– А в чём дело?

Стжебицкий вставил, что он, должно быть, напился и не по делу наплёл.

– Миллер! – сказал Килинский. – Я знаю сапожника Миллера, знаю портного Миллера, есть кузнец Миллер на Солце… чёрт его знает…

– Но военного, военного, – вставил я, – с красной родинкой на виске.

– Эх! Эх! Маленький человечек, незаметный! Прядью волос заслоняет пятно… Ну! Ну! Это тот Миллер…

– Не иной, – сказал я.

– Этого давно следовало повесить, – отозвался Килинский, – я принимаю его за русского шпиона, подозрительная личность.

– Это не может быть! – прервал я. – Мы нашли его в очень патриотичном обществе.

– Ну так что! – произнёс Килинский. – Пронюхивал… я их знаю… пронюхивал. Ежели это тот Миллер, что думаю, можете идти спасть спокойно, завтра сбежит и не выйдет. У него была уже не одна авантюра, после каждой стрекоча давал. Не думаю, чтобы хотел стреляться… гуляя по ночам, нужно быть осторожным. Из-за угла могут угостить…

Стжебицкий проводил меня до дома и заночевал у меня. С рассветом мы были на Белянах в условленном месте, подождали до одиннадцати часов, обстреляли плац и вернулись. Миллера не было и в помине.

В городе также узнать о нём было невозможно. Посмеялись мы только в этот день и на том кончилось.

* * *

Так проходило в Варшаве моё время… С каждым днём, однако, несмотря на патриотичный дух, сильней чувствовалось, что усилие всего народа едва ли выдержит отчаянную оборону.

Положение столицы с каждым днём становилось всё трудней; действительно, если не голод, так как этого мы не испытывали, то большой недостаток продовольствия чувствовался. Довоз был недостаточный. Лазареты были полны больных, у добровольцев было плохое оружие, нехватка амуниции, нехватка денег; все это чувствовали. Курсирующие бумажки не пробуждали большого доверия, хоть их писал Костюшко. Правда, плыли пожертвования, которые оглашали газеты, но тех на огромные нужды войска хватить не могло; Костюшко был вынужден разрешить секвестировать депозитные суммы и ценности.

Мужчин призывали в армию по одному из десяти домов.

Для пробуждения остывающего духа Богуславскому отдали театр, рекомендуя, чтобы старался его поддерживать патриотическими пьесами. По костёлам мещане и духовенство торжественными богослужениями за павших напоминали о долге людям. Всё это было напрасным при их изнурении, утомлении, исчерпывающих жертвах, какие из них иностранные войска выжали.

Варшавой начинало овладевать беспокойство. Я не вмешивался уже ни в какие совещания, но, проходя улицей, вроде бы мог видеть, как народ тревожился и падал духом и как по мере этого замок и королевская партия, по правде говоря, незначительно поднимала голову и восстанавливала влияние.

Костюшко вовсе не показывался в Варшаве; возможно, однажды он проехал улицами и держался своего лагеря под Мокотовым, откуда устраивал потихоньку вылазки. Мы все видели, что Ферсен и Суворов направляются к Варшаве, но у нас была надежда, что наши войска, высланные Начальником, смогут их задержать.

В первых днях октября, хотя я ещё с трудом мог ходить и рукой плохо владел, поехал к Костюшки в Мокотов, чтобы испросить какую-нибудь более действенную службу.

Меня поразили новая перемена в его лице и настроении. После одержанных побед над пруссаками он был легкомысленным и резким, часто улыбался и едко над нами подшучивал. Когда я теперь появился перед домиком, который он занимал, нашёл его задумчивым, хмурым, нетерпеливым, каким-то неузнаваемым. Я принял это за какое-то временное впечатление, но мне знакомые потихоньку сказали, что уже много дней другим его не видели.

Увидев меня, узнав, похлопал по здоровому плечу, хотел вроде бы улыбнуться, скривил уста и вздохнул.

– Но что же с твоей рукой? Ты можешь её поднять? – спросил он.

– Могу, хотя только её, но не двигать ей, – сказал я.

– Тогда сиди в Варшаве и будь инструктором мещан. Они храбрые люди, но ходят как медведи.

Едва эти несколько слов я имел счастье услышать от него, потому что ему минуты покоя не давали. Из Варшавы катились кареты, в течении всего дня приезжали всадники, часто без особой необходимости отравляя время Начальника. Ни поесть, ни отдохнуть, ни поработать не мог свободно. Когда ему это надоедало, он садился на коня и выбирался осматривать войско, чтобы где-нибудь найти спокойный угол.

Шатёр и усадебка были постоянно окружены. Дамы, господа, духовные, с подарками, с просьбами, с инстанциями с утра до ночи менялись. Костюшко совещался, избавлялся, выскальзывал… и жестоко мучился.

Не было недостатка в самых разнообразных секретных рапортах и, видно, один из них, должно быть, упомянул обо мне, потому что через полчаса после первого разговора прислал за мной Немцевич, чтобы зашёл в шалаш.

Я нашёл его с Костюшкой, который с руками, заложенными назад, неспокойно прохаживался.

– Но, но, – отозвался Начальник, – слухи тут разные ходят, пане Сируц, ты был когда-нибудь на каком-нибудь собрании у Капуцинов?

Я чрезвычайно удивился, но сначала смолчал.

Немцевич рассмеялся.

– Не тревожься, – сказал он, – никого не предашь. Стжебицкий всё разболтал, ты вступился за Начальника.

– Бог заплатит, – прибавил Костюшко, – но скажи мне, серьёзно там так мне угрожают и устраивают заговоры?

Я не мог отрицать, что донесения были правдивые. Костюшко и Немцевич многозначительно посмотрели друг на друга.

– Нет, – сказал пан Урсин, – ни таких глупых людей, ни такой тривиальной вещи, из которых нельзя было бы чему-нибудь научиться. Они могли бы пану генералу подать мысль использовать против них их собственную систему.

Костюшко ходил хмурый, ничего не говоря. По нему видно было разочарование и нетерпение.

Втянутый в разговор Немцевичем, я рассказал что слышал, не мог скрывать намерений.

– Весь разум в одном, – воскликнул он, – достойный Корсак когда-то на сейме повторял: «Войско и деньги, войско и деньги». Мы должны сегодня кричать: «Биться, биться и биться». Остальное ни на что не сгодиться. Победа нас всех вылечит, а если Провидение нам её не даст, падём со славой.

Это были последние слава, какие я слышал из его уст. Он приказал мне возвращаться, как инструктору, в столицу, которая вскоре – как уже тогда предвидели – будет нуждаться в обороне. Я попрощался с жалостью, какую во мне пробудило его состояние. Возвратившись, я занялся порученным мне лагерем. Килинский помогал мне советом и делом. Нельзя отрицать, что мещанство и ремесленники шли очень охотно… Сразу в первые дни среди людей я узнал наречённого Юты, пана Михала. И он, должно быть, припомнил моё лицо, ибо приблизился ко мне для приветствия. Я не знал особенно, что говорить… не смел ни о чём его спрашивать… Килинский, который был в курсе, засмеялся, приближаясь к нему.

– А когда же свадебка, – спросил он, – раз не теперь, когда нужно стоять у окопов?.. Женившись, было бы ещё грустней.

– Где ещё до свадьбы, – отпарировал Михал, – а траур…

Он пожал плечами.

Мне как-то легче сделалось.

– Пан поручик, ты, может, не знаешь, – охотно добавил подшучивающий полковник, – что это нареченный панны Юты Ваверской, твоей хорошей знакомой, через которую ходили тогда бумаги ко мне, когда их ни одна живая душа носить не решалась… красивая, смелая и для дела панинка.

Михал зарумянился и опустил глаза.

– Будешь иметь, даст Бог, такую жену, в которой тебе многие позавидуют, – говорил старик, – нужно только на окопах порисоваться, чтобы её стоил.

– Это разумеется, – отозвался Михал грустно.

На этом разговор окончился и пан Михал исчез.

Дня 12 октября, навсегда мне памятного, я только встал и собирался сойти к Манькевичам, когда его запыхавшийся слуга без памяти прибежал звать меня как можно скорей.

– Что случилось? – спросил я его. – Что с тобой?

– А! Пане, какое-то великое несчастье, я ничего не знаю… оба плачут и руки ломают.

Я молнией сбежал вниз. Тут, действительно, я застал стариков в слезах и тревоге. Сначала не могли говорить.

– Всё потеряно, – отозвался наконец Манькевич, рыдая, – всё потеряно, мы побиты на голову. Понинский предал, Костюшко взят в плен, у нас нет войска, нет генералов! Мы пропали!

Я возмутился от этих слов.

– Но это ложь, это не может быть! Это заблуждение! Бегу узнать, не верю…

Я схватил шапку и вышел на улицу. Тут по тревоге всего населения, по беспокойному оживлению и выкрикам, скоплению толп уже можно было понять, что должно было произойти что-то чрезвычайное.

Рада съезжалась в ратушу.

На лицах рисовались отчаяние и беспокойство. Я остановил одного из идущих, прося на милость Божью поведать, что случилось. Он отвёл меня в сторону.

– Не нужно тревогу сеять среди народа, – сказал он, – не нужно повторять, ни уменьшать поражение, ни увеличивать. Позавчера Костюшко дал битву Ферсену под Мацеёвицами… Мы на голову проиграли. Ваш полк… Дзялынский, как стоял, так лёг весь на поле боя. Костюшко, Сераковский, Князевич, Копец, Фишер, Немцевич ранены и взяты в неволю. Начальник едва живым ушёл, порезан в голову и проколот штыками.

Мы оба заломили руки. Я стоял, как поражённый молнией.

Для нас всё было кончено, мы чувствовали это со взятием Костюшки.

Это впечатление произвела на людей несчастная новость; плакали, стоя на улицах, ломая руки, бились головой об стену. Никогда такой страшной и общей боли я не видел, как в этот день. Женщины бежали в костёлы. Мужчины, не зная, куда идти, спрашивали и не понимали ответа… одно слово было слышно, везде повторяющееся:

– Костюшко взят! Костюшко в неволе! Мы потеряли Начальника!

Только в этот час каждый мог понять насколько весь народ вверил ему свои надежды, каким этот человек был мужем предназначения. Его враги могли тогда убедиться, какое могущество имел этот человек, по которому теперь плакала и была в отчаянии вся Польша.

Было что-то чрезвычайно волнующее в этом образе овдовевшей Варшавы. Никто не чувствовал присутствия короля в замке. Костюшку на челе войск чувствовали все и он был по-настоящему королём этого последнего часа не сбывшихся надежд.

Волнение в городе было так велико, как если бы враг уже подступал к Варшаве. Нужны были чрезвычайные усилия со стороны ослабленного правительства, чтобы капельку духа влить в это тело, лишённое головы. Метался этот корпус, как умирающий… Я думаю, в этот решительный момент, когда разглашали волю Костюшки, его приказ, отдающий командование Ваврецкому, революционная партия усиленно пыталась захватить власть в свои руки.

На достойном, но бесцветном Ваврецком, который, плача, отказывался от чести и бремени такой тяжёлой ответственности, по-видимому, строили надежды и умеренные, и горячие. Всё напрасно…

С этого дня мысли, работы, жертвы были все обращены к обороне Варшавы. Мы тут же узнали, что наши разбросанные силы как можно быстрей призвали к столице. В этот день нетерпеливый люд сыпался к окопам на Прагу.

Но это не были уже те весёлые громады полных надежд людей, это были встревоженные толпы, которые почти не знали, куда шли и что должны были делать.

Весь этот день я провёл в горчке, в беспокойстве, в неописуемом хаосе каких-то беспорядочных приготовлений.

Мы потеряли головы, мы чувствовали сердца только по боли, какая их сжимала, наверное, никто не думал о себе – хоть на короткое время забыли неприязни и недоверие, все сосредотачивались… Что предпринять? Как спасаться?

Описания и рассказы о той несчастной битве кружили самые дивные, преувеличенные, однако не подлежало сомнению, что Костюшко был ранен и взят в плен.

Под вечер уже я встретил бывшего своего знакомого, которого русские отпустили на слово в Варшаву, чтобы привёз нужные для наших генералов вещи. От него я узнал подробности поражения Сераковского под Брестом, неудачи Панинского, который не мог предотвратить перехода Ферсена через Вислу; это были побуждения, из-за которых Костюшко решил последним усилием запереть дорогу русским, тянущимся на Варшаву. Несчастье хотело, чтобы Понинский, которому дали приказ как можно спешней прибыть под Мацеёвицы, вовремя снова не подошёл.

В пятом часу утра с пушечного огня с обеих сторон, неравного, потому что российская артиллерия была бесконечно сильнее, начался жестокий бой.

Денисов занял ту позицию, которую должен был осадить Панинский.

Костюшко, видя, что войско натиску неприятеля сопротивляться не может, бросился во главе последнего отряда, ища смерти. Раненого в голову и бесчувственного, казаки бы его добили, если бы его случайно не узнали.

Что это за радость была и Ферсена, и всего его штаба, потому что схватил человека, который один их наполнял тревогой.

Пал практически весь полк Дзялынского, так что, где стоял, по шеренге мундиров узнать было можно трупы сражающихся, что погибли, не отступив ни на шаг. Полк Чапских, ведомый Кжицким, вытворял чудеса. Кжицкий командовал им с отвагой и хладнокровием, которыми он отличался. Среди битвы картечь ему пробила челюсть, так что он упал с коня, вскочил, однако, и рвался на седло, чтобы до последнего вздоха исполнить долг. Но на ногах уже удержаться не мог. Имел только время миниатюру, которую носил на груди, отдать одному из товарищей. Вскоре потом казаки его добили.

Горе по утрате Костюшки и общая любовь к нему выразились сразу в первых минутах решением поместить его изображение в зале заседаний Рады, жертвами для него, готовностью отдать всех русских пленников за этого одного человека, который стал нам за тысячи. Но, собственно, поэтому выдать его москали не хотели. Ферсен триумфовал.

На протяжении всего этого дня ошеломление не позволяло ничего предпринять, ожидали нового начальника. Разослали приказы Мокроновскому, Ясинскому, Домбровскому, чтобы как можно быстрее подоспели на оборону города.

В умах одних отчаяние производило ошеломляющее впечатление, в других вызывало нетерпение использовать все средства к обороне – некому было ни управлять, ни поднять умы, все жаловались, искали вины и ошибки.

Я встретил Килинского, стоящего с мрачным видом в Краковском и смотрящего на Прагу.

– Давно её нужно было укрепить, – воскликнул он, – как скоро мы знали, что москали в кучу собьются, почему и теперь ничего не делается? Везде разлад и беспорядок! Умереть придется! Умереть родине и нам! И все жертвы напрасны… Неодетый и босой солдат мёрзнет, хоть Костюшко кожухов и ботинок приказал наделать… не платили ему, хоть серебра достаточно лежало на монетном дворе, забранного из костёлов. Полковники рвали, которые выкрутились…

Он махнул рукой.

– Теперь, когда и Костюшко не стало, коий один имел сердце и голову, что тут может быть!

– Полковник, – воскликнул я, – мы должны защищаться, пойдём до последнего на окопы.

– Но иди же, посмотри сперва на эти кротовые норы, что окопами называют! – воскликнул Килинский и ушёл.

Следующий день позволил опомнившейся Раде приготовить лучшие средства обороны, город же больше упал духом, чем вчера, и с каждым часом увеличивал общую панику.

По правде говоря, мы получали новости о приближении Домбровского, о счастливой встрече князя Ёзефа с немцами, но одновременно преувеличенные повести о московской мощи тянущейся прямо в столицу, устрашали. Через несколько дней бездеятельности двинулось всё, что жило, делать окопы и готовить отчаянную оборону со стороны Праги.

Но какими же разными теперь были расположения, лица, физиономии этого люда, который без надежды на победу выполнял молча последний долг. Шли кучками молчащие люди, с погасшим взором, измученные, часто голодные и озябшие. Управление работами было не достаточно энергичное. Руки отрывали то в запоздавшей муштре, то в разных срочных нуждах лазаретов и складов. Шло это вяло, слабо, а, так как дни были короткие, время года отвратительное, прогресса видно не было.

В один из этих дней, когда я надзирал за работниками на Праге, потому что мне уже бездеятельным быть не годилось… с великим удивлением я заметил укутанную в чёрный платок Юту, в молчании толкающую тачку.

Её лицо было до неузнаваемости изменившимся, погасшие глаза, потемневшие веки, впалые щёки, как бы после тяжёлой болезни, испугали меня. Она дрожала от холода, задумчивая, толкала ту ничтожную часть замёрзшей груды, которую слабые её руки могли поднять. Это не было уже то весёлое развлечение первых апрельских дней, но работа могильщика при могиле. Я подбежал к ней, поражённый и взволнованный.

– Что вы тут делаете? – воскликнул я. – Чем вы тут можете нам помочь? И себе легко навредить…

Я говорил это почти с гневом.

Она не скоро подняла голову и услышала.

– Здесь сегодня все быть обязаны, – сказала она понуро, не здороваясь со мной, – кто не работает руками, тот приме ром служит. Я не уйду ни сегодня, ни завтра… ни до конца… ни в день битвы. Все тут быть должны и тут умереть… если уж только умереть нам осталось.

У меня сначала не было ответа на это.

– Да, – сказал я через мгновение, – служба – святой долг, но надлежит её выбрать так, чтобы была эффективна. Тут ваш пример никого не потянет, в лазаретах невозможны услуги для раненых, не хватает бинтов и бондажей… там место для сестёр милосердия.

– У меня достаточно силы, – воскликнула она, – чтобы тут заменить наших раненых и падших, рук мало. В эти минуты опасности я не смогла высидеть запертой дома – хочется быть там, где решаются наши судьбы. Дайте мне что-нибудь для работы.

Говоря это, она бросила тачку.

– Возите на себе еду голодным, это лучше, – отвечал я ей, – люди по целым дням ничего не имеют и силы теряют.

Таким образом я хотел её, по крайней мере, оторвать от ненужного усилия.

По лицу я читал измождение, болезнь, горячку.

– Ради Бога, – сказал я, приближаясь, – послушайте меня, вы больны…

– Я? Нет! Я несчастна, как все, эти несколько дней меня уничтожили. В такую бездонную пропасть и неволю снова идти навеки! – добавила она, плача.

– Но мы ещё можем защититься! – прервал я.

– Нет, – отрицала она, – мы только умереть можем достойно Польши и геройски… Смотри, пан, звери и люди имеют предчувствия, брось взгляд на эти лица, послушай речи, ни один человек не имеет надежды, мрачные взгляды, слышны вздохи и стоны.

Так было в действительности – никакая сила вдохновить уже не могла веры в будущее.

В этот день я сумел склонить Юту вернуться домой; она была так слаба, что, когда я нашёл повозку, помогал ей сесть, она упала на неё, сломленная усталостью. На следующий день, однако, я нашёл её тут снова, прибывшую с провизией для людей: хлебом, водкой и мясом, которые начала раздавать изголодавшимся работникам. Я не спрашивал её, где она взяла эти запасы, ибо был уверен и так оказалось после, что купила их на собственные деньги. Около полудня прибежал её нареченный, желая её каким-либо образом отвести отсюда и упросить, чтобы больная отдыхала дома.

Она отправила его мягко, но решительно, объявляя ему, что исполняет долг. Это имело тот результат, что Михал также пошёл насыпать окопы.

С каждым днём из-за холода и отвратительной поры работа становилась более трудной. Вскоре, слабо и недостаточно мы укрепили Саксонский островок и кусок Праги. Несомненно, много можно было рассчитывать на отчаянную оборону солдат и горожан, но каждый инженер легко мог посудить, что то, что мы до конца октября в течении этих нескольких недель могли сделать, было ничего не значащим и для врага, который был против нас, игрушкой.

Видели это все – понимали это, несомненно, Зайачек и Ясинский, и другие; никто не говорил ни слова, потому что не было в наших силах сделать иначе.

Мы исполнили долг – Бог должен был доделать остальное. Варшава представляла картину грусти и тревоги, увеличивающихся с каждым днём.

Усилия тех, которые хотели в помощь ещё позвать терроризм, уже были слишком запоздавшими.

Парализовало их большинство людей, противное напрасному бросанию к насилию, которым бы не посчастливилось. Во время, когда патриотическая партия теряла силы, а революционная убеждала, что не найдёт поддержки, в замок всё больше возвращалась жизнь, надежды, деятельность. Король с осторожностью начинал отзываться и двигаться. Его семейство уже не скрывало перед близкими то, что, пережив дни тревоги, ожидало найти опеку у давних знакомых и дружественных русских. В замок заезжали кареты, тут снова сделалось людней…

Вдали, за Прагой, дымились угли нескольких сожжённых деревень, по улицам тянулись тяжёлые возы, войско двинулось к Праге, другие строили мост через Вислу.

На набережных было великое оживление, но оживление вынужденно запрещённое, неохотное, немое. Какие-то незнакомые фигуры сновали среди толпы и производили впечатление чужих, недружелюбных, поджидающих наше несчастье людей.

О Суворове, который шёл к Варшаве, уже в последние дни октября рассказывали дивные подробности жизни характера. Он был известен дикостью и безумием, которыми развлекал солдат, был суровым без меры… Полубезумным он слыл с Измаила…

* * *

С третьего на четвёртое ноября наши войска стояли в окопах на Праге, я был с ними. Ещё не занимался рассвет, когда отозвались пушки и стали нас класть, плохо прикрытых, почти безоружных.

Огонь был страшный. Ему предшествовало несколько ракет, пущенных из-под Радзимина. Среди треска выстрелов бернардинский колокол звал на молитву.

Начатый в шесть часов бой, окончился почти в восемь. С правой стороны от казарм гвардии у Вислы на Прагу вступили суворовцы, начали сжигать дома и убивать людей. Здесь, может, менее всего ожидали их нападения. Стоящий при Гроховских баррикадах Ясинский сражался мужественно, как лев, и пал убитым.

Наша оборона была короткая. Натиск русских сломил нас, уничтожил. Пала горсть храбрых, детей несчастной Польши.

Мы все потеряли хладнокровие; капитан Барс, который стоял при баррикадах у моста, не пускал желающих спастись к Варшаве. Сражаясь и преграждая путь с горстью солдат, безумными глазами смотрел я на эту картину ада, какую представляло захваченное предместье. Кто сумеет нарисовать ее? Огонь, охватывающий дома, разваливавшиеся с грохотом, дикое солдатство, убивающее стариков, женщин, детей, мучающее и оскорбляющее, монахи и монахини, выходящие с крестами… стоны умирающих, смех дичи… огонь, смерть.

То было последнее зрелище, на которое закрылись глаза… пуля вонзилась мне в грудь… я упал… почувствовал ещё падающее на меня тело солдата, убитого рядом… мгновение я слышал стон и шум… потом чёрная ночь и молчание… С чувством горячей жажды и пересохшими губами я проснулся, пробуждённый от долгого летаргического сна холодом ночи. Я был почти нагой, меня заслонял только труп, который обременял мне ноги и бёдра. Я с трудом открыл глаза. Была ночь – вдалеке слышался какой-то непонятный шум, дикие песни и вспышки радости.

Воздух наполнял дым. Низко над землёй среди темноты кровавым пламенем горели остовы разрушенных домов. Кое-где на поле боя двигались как бы какие тени. Мне понадобилось много времени, чтобы вспомнить себя, что со мной сделалось, где я был. Память постепенно восстановила события.

Я был жив… но в этой куче убитых, которой я был окружён, должен был умереть. Я не имел силы ни встать, ни двинуться. Застонать и отозваться – это бы только привело к более быстрой смерти. На поле боя победители пили, лёжа на трупах.

Одна из моих рук была свободной, пробовал её поднять, она окостенела, онемела, дрожала, и не скоро я смог ею воспользоваться.

Прикасаясь к тому, что меня окружало, я находил только нагие тела. Инстинкт вынудил меня потом избавится от тяжести давящего, который, может, спас мне жизнь. Я был слаб, однако же, отчаянное усилие доказало, что ещё осталось немного жизни, если пожелаю её выдавить из себя.

Выдавить? Я не имел ни мысли, ни понятия, что потом предприму, какое-то животное чувство выжить мной управляло. С великим трудом я сумел выбраться из объятий убитого, лежащего на мне солдата. Ползя по земле, я почувствовал под собой сукно, был это вбитый в грязь изорванный плащ. Силы ко мне возвращались, охватывало беспокойство… в груди горела рана… придавленные кости болели, но боль свидетельствовала об остатках жизни. Я принял холодно настоящий дар Провидения, давшего мне эти лохмотья, которые нашёл под собой. Он, однако, лежал, придавленный такой тяжелой кучей тел, что вырвать его из-под них я не мог.

Среди этого зноя до меня постоянно долетали песни солдат, поющих неподалёку. Их костры распространяли красное зарево, на его свету я распознал пику казака с вбитым на неё ребёнком, ручки которого свисали безвольно к земле. Была это эмблема рыцарей этого дня. Не веря своим глазам, я долго смотрел на это, прежде чем смог понять эту жестокость, хвалящуюся бесчеловечным убийством.

Глаза постепенно стали осваиваться с темнотой ночи. Блеск от костров падал даже на меня и освещал плац, полностью устланный трупами. Кучи человеческих тел, убитые лошади, волы, собаки – всё это вместе представляло вал трупов.

Я повернулся к другой стороне Вислы… в замке был свет… город стоял был как вымерший. На водах Вислы слабо преламывались отблески зарева пожаров. Кроме солдатских песен, ничего было не слышно. Иногда проносился ветер, свистя по земле, и уходил куда-то в даль.

Воздух был полон гари, в которой я мог только угадать горящие тела. Дым стелился по земле… На небе среди чёрных туч иногда поблёскивала звёздочка.

Мне удалось добраться и укутаться куском вырванных лохмотьев… я сел на трупы, не зная, что с собой делать. Огляделся вокруг. За мной стоял остов недогоревшей хаты, в которой окно в стене ещё существовало. Через него слабый лучик от недалёкого костра аж ко мне пробирался. Я услышал сдавленные тихие голоса. Вскоре потом я узнал в них русскую речь. Стало быть, я погиб.

Те, что так близко разговаривали, как-то невесело обменивались редкими словами. Это были не солдаты, пьяные крики которых доходили ко мне издалека.

Ползя на коленях, я дотащился до окна и взглянул. В заслонённом от ветра углу я заметил нескольких солдат, укутанных в плащ. Один из них лежал на земле… видно, был раненый, другие крутились около него. Бледное лицо умирающего приобрело уже цвет трупа. Товарищ стоял перед ним на коленях и пытался влить ему в уста какой-то напиток, которого они принять не могли. Ещё двое сидели сбоку. Стеклянные глаза раненого пару раз блеснули предсмертным взглядом и заволоклись как бы туманом. Я смотрел, остолбенелый, делясь с ним этой смертью.

Тот, который стоял на коленях при раненом, встал и сел неподалёку… помощь была напрасной… Плащом закрыли лицо. В эту минуту я почувствовал себя нехорошо и съехал по стене.

Шум падающего тела, должно быть, обратил внимание военных, ибо я вскоре почувствовал свет около глаз и, с трудом отворив их, увидел нагнувшегося надо мной того самого, который мгновение назад спасал товарища. Человек был старый, с седыми усами, лицо имел сморщенное, грустное, страдающее.

Своей рукой он коснулся моей головы, я открыл глаза, поглядел на него и, машинально открывая грудь, слабым голосом сказал:

– Добей…

Старик вздрогнул и отступил – заколебался и вернулся быстро к своим.

Я слышал, как они совещались… решалась моя судьба, она была мне уже безразлична. Вскоре они вернулись втроём и взяли под руки, таща к хате. Там они положили меня на солому и один из них снял с умершего плащ, набросил его на меня. Другой отодвинул от огня какой-то напиток – он попробовал его сам и поднёс к моим устам. Я схватил его с животной жаждой…

Были это те милосердные самаритяне, которые и среди самой суровой дичи иногда встречаются.

Ни один из них не обращался ко мне, казалось, совещаются друг с другом, что делать дальше. Один из низ вышел из дома, я слышал его шагающего к берегу реки. В хате царило молчание. Он вернулся как бы из напрасного похода и они сели снова у огня и шептались. В это, может, невозможно поверить, но, видно, природа требовала отдыха, потому что я уснул, несмотря на опасность. Я несколько раз слышал над собой шепот и прислушивание к дыханию.

Я не знаю, как долго это продолжалось… когда я снова проснулся, надо мной стоял только один самаритянин, других уже не было… дневной рассвет прояснил серое небо.

– Встань, если можешь, – отозвался он потихоньку, – встань… пойдём.

Я был послушен… чувствовал себя подкрепившимся… с усилием поднялся, засуетился, побежал бы, если бы самаритянин меня не задержал.

– Пойдём, – повторил он.

В полуобморочном состоянии я потащился. Мы шли, был день, хлестал холодный ветер. Я снова имел перед глазами страшное зрелище… что-то вроде лихорадочного сна. Идти нужно было по трупам, фута земли не нашёл свободной, ища её, чтобы ногой не топтать человеческих останков. В беспорядке, обнажённые, пораненные, посиневшие, окровавленные лежали вместе трупы женщин, солдат, детей, животных. Кое-где возвышались кучи тел, то рассеивались по мосту.

Из-под сожжённых балок выглядывали почерневшие останки людей…

С ужасом я водил глазами… как поглядеть, земля была устлана, а у берега Вислы возносился как будто вал тел тех, которые убегали, утонули или в побеге были убиты.

На этот поле боя, ежели его так можно назвать, было тихо, я не заметил даже стражи, зачем было охранять умерших? На более ясном небе серели башни костёлов Варшавы. Мы шли постоянно к берегу. Военный, который меня вёл, искал чего-то глазами… Неподалёку уже стоял чёлн, а в нём лежал человек.

За несколько шагов до него самаритянин огляделся за собой и толкнул меня к берегу. Рыбак, лежащий в челне, поднялся и дал мне руку, я имел столько сил, что упал на дно, устланное кровавой соломой. Я хотел хоть рукой и словом поблагодарить моего спасителя, но его уже не было. Рыбак минуту смотрел на меня и стал грести веслом. Мы плыли к Варшаве. На полпути я услышал недалеко голоса и всплеск воды… я поднял голову. Со стороны города нам навстречу плыла лодка, подгоняемая несколькими гребцами. На ней стоял бледный человек со сложенными на груди руками, грустный, застывший, как статуя. Со слезами на глазах он смотрел на Прагу, но не видел ничего. В его лице было что-то героическое, что-то римское, серьёзность, пробуждающая честь и удивление. Был это человек, едущий добровольно на смерть…

Я узнал в нём Игнация Потоцкого… он кончил как заложник, отдавая себя в руки Суворова, своё разочарование патриота коронуя его жертвой. Не глядя на собственную боль, я забыл обо всём, следя глазами за этим мужем, достойным старой Польши, осеняя его крестом, словно шёл на смерть.

Моя лодка прибыла к берегу… Толпа людей стояла, сидела, плакала, глядя на Прагу. Какие-то незнакомые люди, почти одновременно со мной привезли чёлн, полный детей, выкупленных из рук казаков. Заплаканные, озябшие, полуживые, оборванные сироты тулились друг к другу, стоня. Высадили их на сушу, а мещане искали среди них родных, знакомых, и прижимали, задыхаясь от рыданий.

Весь берег Вислы представлял тот же вид толпы как бы кающегося народа над течением вавилонской реки. Люди ходили, заламывая руки… плач детей раздавался ужасно. Некоторые стояли беспокойные, с изумлёнными глазами, как окаменевшие, не слыша зова, не чувствуя, что их толкали и оттягивали. Множество челнов крутилось между Прагой и Варшавой. На улице везде было полно людей, оцепеневших от боли. Тишину над городом прерывал только костёльный колокол.

Когда мой чёлн прибило к берегу, рыбак вышел на сушу, прибежало несколько человек и нагнулось надо мной. Но даже брат, может, не распознал бы в почерневших, окровавленных чертах моих лицо брата. Я заметил над собой нескольких знакомых мещан. Хотел заговорить с одним из них, голос мне изменил… Они посоветовались, что со мной делать. Вдалеке мне мелькнуло чёрное платье женщины, которая бежала по берегу. Была это Юта. Я вытянул к ней руки и крикнул. В ту же минуту я увидел её, встающую передо мной на колени. Несколько человек пришли с носилками, на которые милосердные руки меня положили. Я слабым голосом просил, чтобы меня отнесли на Медовую улицу… Юта шла рядом со мной, молчащая, страшная от боли, которую пережила, не имела слов, чтобы сказать мне. Можно ли было назвать счастьем спасённую тогда жизнь?

Даже до ворот усадьбы Карася провожала меня Юта, добавляя взглядом мужества. По дороге выбегали из домов, останавливались, милостивые люди несли покрывала, напитки, подарки. Все плакали… Мне казалось, что меня несли в могилу, так этот мой кортеж был похож на траурный. Иногда уставшие люди останавливались, менялись и шли дальше. Когда мы остановились у ворот, Юта подала мне холодную руку… я с трудом вытянул из-под плаща окровавленную ладонь… и видел, как это моё рукопожатие оставило после себя след застывшей крови на её белой руке. Она посмотрела на меня и, оком прощаясь со мной, отошла.

Долго нужно было пробиваться в ворота, наконец открыли, когда из-за ставней убедились, что только принесли раненого. Старушка первая ко мне выбежала, поглядела и вскрикнула. Я, в самом деле, жил, но ни я, ни те, что меня видели, не могли пророчить выздоровление. Дедушке казалось, что меня принесли для того, чтобы тут удобней умереть. Послали за капуцином, чтобы меня исповедал. Тем временем вокруг меня немного посуетились, дабы хоть облегчить мои страдания. Появился давний мой знакомый медик и со страхом подошёл к кровати, на которой меня положили. Требовался доктор, того в то время достать было невозможно.

В горячке и бреду я провёл этот день… резня, трупы, Юта, битва, чёлн и вода… ночь и пожар, всё, что я видел, что испытал, смешалось в моём воображении в ужасный, чудовищный калейдоскоп. Мне казалось, что я умер, что лежу в гробу и мне снится жизнь. Иногда я вскакивал, как бы желая защищаться и сражаться, плакал и смеялся, и детские дни мои и деревенская усадебка родителей и берёзовая роща, в которой я бегал мальчиком, мелькали в прекрасном майском свете.

Моя рана не была такой страшной, как казалось поначалу, пуля проскользила по рёбрам и вышла не задев ничего жизненно важного. Потеря крови, усталость, холод, ночь, проведённая на поле боя, может, могли привести к более грозным последствиям, чем она. Но силы молодости, восстанавливающие жизнь, – гигантские. Пережив горячку, ослабленный, я чувствовал, что ещё спасусь.

На другое утро, когда я ещё лежал наполовину бессознательный, меня возмутили голос и разговор, странно звучащие в ушах и сердце; я узнал голос Юты, которой сурово и остро отвечала огорчённая пани Манькевичева, не в состоянии понять наглости какой-то девушки, которая смела бесстыдно доведываться обо мне. Падала вина и на меня.

– Что вам до того, – слышал я старушеский голос, – жив он или нет… Как вам не стыдно.

– Чего мне стыдиться? – спокойно отвечала Юта. – Я познакомилась с поручиком в апреле, вместе с ним нося бумаги, кои через нас посылали. Я имею к нему уважение и не справедливо меня подозреваете и его, потому что в этом ничего нет, в чём бы явно признаться не могла. Я нареченная, выхожу замуж и не можете, пани, опасаться.

Пани Манькевичева бормотала:

– Будет здоров, – сказала она, – медик говорит, что ему ничего не будет.

– Не могла бы я его увидеть?

– А зачем? Зачем? – воскликнула Манькевичева. – Вы не доктор, а тот лежит и бредит в горячке.

Слушая этот разговор, я не мог сдержаться, добыл голос и воскликнул:

– Мне лучше…

Услышав эти слова, Юта почти силой втиснулась на порог двери, поглядела, кивнула только головой, поклонилась молчащей старушке и ушла.

Хотя над больным мной пани Манькевичева могла сжалиться, не простила мне этого посещения, пришла сразу ко мне с визитом.

– Кто это опять, что припёрлась в дом, дабы тебя увидеть? Вот уж, стыд! Не та это Варшава и не та молодёжь… и за то тебя Господь Бог покарал…

Я уж не объяснял им, старый Манькевич кривился, ничего не говоря.

В этот день под вечер, чувствуя себя лучше, я потребовал, чтобы меня перенесли наверх или хотя бы в лазарет.

Женщина почувствовала, почему я это сделал, и села при моей кровати, чтобы утешить меня и расстроить.

Сначала я не отвечал ничего, но, в конце концов, в нескольких словах объяснил, что в этих отношениях не было ничего предосудительного и что я справедливо почувствовал себя задетым не собственным оскорблением, но пренебрежением честной и достойной уважения женщины.

– Благодарю вас за гостеприимство, – сказал я, – но ничуть не хочу быть для вас ни бременем, ни возмущением.

На второй день я был почти таким сильным, что с помощью двоих человек мог подняться на верх. Рана заживала быстро, силы возвращались, но к жизни не имел охоты.

Что было с собой делать? Какое могло ждать нас будущее?

Узнав о моём спасении от Юты, Килинский, которого Вавжецкий отправил в Великопольшу для вызова восстания и который сразу после резни вернулся в город, пришёл меня проведать.

Плакал, бедный, и глотал слёзы. Он чувствовал, что, наверное, пойдёт разделить заключение с другими. Он провёл последние минуты, жалуясь на несчастную судьбу Польши. От него я узнал, что в эти дни должны были войти в Варшаву российские войска. Город сдался. Суворов вёл переговоры с королём, в замке оживились надеждой возвращения к прошлому состоянию перед восстанием.

Всё польское войско, кроме двухсот человек, оставленных для достойной стражи короля, вышло из Варшавы под командованием Вавжецкого. Килинский со своим стоял уже под Кроликарней и выбирался к Коньским. В городе уже правили русские. Все те, которых революция поставила на челе, бежали за границу или старались выскользнуть из столицы.

Спустя несколько дней потом среди тишины и тревоги, при запертых домах, на пустые улицы города вошли с музыкой и развёрнутыми хоругвиями войска Суворова. Загородили ворота и окна нижних комнат, не по доброй воле, но по приказу. По-видимому, сам командир не был уверен, чтобы разгулявшийся солдат не повторил сцен Праги. Растянувшиеся широко войска тянулись медленно по всем улицам, как бы для устрашения мещан. Тревога и грусть уже не нуждались в росте, исчерпали все силы…

Вскоре потом я узнал о взятии Потоцкого, Закревского, Капостаса и моего достойного приятеля Килинского, который, казалось, прощался со мной, предчувствуя свою судьбу.

* * *

Я думал, что с собой делать…

Варшава, которая была мне так мила, так дорога, столькими воспоминаниями освящена, стала грустной, как кладбище.

Всё изменилось, панами были чужаки, свои должны были им только служить; что было лучшего, разбежалось или каялось в тюрьмах. Что было среди нас самого отвратительного, повыходило наверх и подло, издевательски насмехалось над общей недолей. Более грустного нельзя себе представить, чем эти дни покаяния, которые пришли после короткой нашей вспышки. Киром и трауром покрылся город. Тишина на улицах, грусть на лицах, боль в сердцах… Многие хотели выезжать… куда? Из-под этого железного ярма нам было некуда идти, пожалуй, в изгнание – был только выбор из трёх видов неволи.

Мне тут нечего было делать, убогий дом тянул меня к себе – на деревне ещё нигде так неустанно, явно, болезненно притеснение не ощущалось. Есть мгновение, что на небо можно смотреть не через решётки, что чувствуется свободный порыв ветра и песня вольной птицы и, хоть чужую, видит в природе свободу. Мне казалось, что там избегу ежедневного зрелище чужих лиц, угроз, насмешки.

Манькевичи также, пробыв тут долгое время в постоянном страхе и неуверенности, хотели вернуться в Литву.

Варшава была как гроб…

Немного жизни отзывалось в замке, потому что туда ещё с почтением ездил Суворов, и обагрённого кровью резнёй Праги героя с бриллиантовым венцом на шишаке король неизменно нежно принимал. Генерал же почитал в нём величие Божьего помазанника и бил перед ним поклоны.

Мы видели, что в замке теперь вовсе не таились с жалобами на революцию, на революционеров, даже на Костюшку и на патриотов. Семья короля суетилась около россиян, чтобы восстановить прошлую благосклонность, распространяясь в рассказах о притеснениях, какие испытала, и выстраданной доле.

Трудно было выйти на улицу, везде правил солдат, офицеры заполнили кофейни, русские патрули пробегали город… за что угодно вешали, убивали, заключали в тюрьму и высылали, потому что и грусть бунтом называлась. Население покоя и утешения искало в костёлах, те были постоянно полны, и не однажды стон и рыдания прерывали службу.

Выходя из дома, я не смел спросить о Юте, тем более пойти к ней. Неспокойный, я крутился по городу, проходил под её окнами, якобы случайно, сам себе объясняя и обманывая себя в необходимости этой дороги.

Однажды, когда я блуждал, схватил меня за руку Михал, нареченный Юты. Бедный малый был очень изменившимся и на лице его рисовались детские, неукротимые печаль и боль. Я приветствовал его, смешавшийся.

– Пане поручик, если могу вас просить… пойдите за мной к панне Юте.

Я чрезмерно удивился этому требованию.

– Прошу вас, – добавил Михал, – с этой несчастной Праги она уж совсем потеряла здоровье и охоту к жизни. Нечем помочь, сидит, плачет или псалмы читает. Я приводил доктора, он говорит, что больна, что очень плохо. Пусть хотя бы развлеклась. Я, хоть видит Бог, люблю панну Юту, но я простой человек, ни рассказать, ни утешить не сумею. Бывало с вами целыми часами разговаривала. Теперь одна сидит у окна и мучается. Пойдём, пан, к ней.

Он протянул мне руку.

– Очень охотно бы пошёл, пане Михал, – сказал я, – но она сама, может, этого не хочет. Ты понимаешь, что есть в жизни минуты, когда человек хочет и ему необходимо побыть одному.

– Как же нет, – отпарировал Михал, – ну, достаточно этого одиночества. Уже и доктор говорил, что нужно развлечение. А какие тут теперь развлечения, когда нельзя носа высунуть, чтобы москаля не встретить.

Бедняга опустил голову.

– Пойдём, пан, – повторил он, – я-то туда пойти боюсь, но она вас любила. Я необразованный, со мной не о чем поговорить, только о ремесле, пожалуй, а этого она не любит.

Смешавшийся, я шёл за Михалом, доброе сердце которого искало во мне лекарства для той, которую любило. Михал имел ключ от челядной комнаты, поэтому мы вошли не стучась… он меня предупредил и объявил.

Я слышал удивление, с каким Юта приняла это объявление наречённого, который ей объяснил, что встретил меня и привёл.

Итак, я вошёл. Юта сидела, одетая в чёрное, у окна. Открытое лицо позволяло мне теперь разглядеть черты страшной, грозной перемены, которая свидетельствовала о разрушительной болезни. Глаза были впалые и лихорадочно сияющие, на лице два тёмных пятна, уста бледные, даже улыбка, которой меня приветствовала, была грустной. Михал был обрадован, видя, что она всё-таки немного оживилась.

Подала ему руку, благодаря.

– Видишь, пан, – сказала она, – какой добрый мой Михал, понял то, что я была неспокойна за ваше здоровье, и ни чуть не принял мне этого за зло. Наша дружба для него не подозрительна, потому что он сам добрый и честный.

Михал даже поцеловал ей руку, не находя слов благодарности, в его глазах стояли слёзы. Юта притворялась весёлой.

– Он хотел бы меня развлечь и прошлое моё настроение и покой вернуть, но сегодня, как же это может быть. Будучи поляком, рассмеяться невозможно, трупы на Праге в глазах стоят. На улице отзываются московские труба и бубен… наших любимых нет. Спят в могилах или стонут в тюрьмах…

Она опустила голову.

– О, тяжкая наша жизнь! – прибавила она.

Михал также хотел вмешаться в разговор.

– Уж я и говорить не хочу, что в городе болтают, потому что это не может быть, – шепнул он, – короля, я слышал, хотят обязательно отсюда вывезти, а когда его не будет, город вырежут…

– В спокойное время на безоружных броситься не могут, – сказал я.

– Почему? – спросила Юта. – Беспокойство сами могут вызвать, когда им будет нужно. Всё возможно. Варшава однажды выбилась из их ярма, захотят, может, ослабить её, чтобы им это уже другой раз не грозило.

– А! Нет, – воскликнул я, – они достаточно сильны, чтобы нас, ослабленных, не бояться.

С дивной деликатностью Михал, якобы посмотреть за челядью, вышел в боковую комнату, оставляя нас одних.

Юта глядела за ним с благодарностью и почти нежно. В её глазах заискрились слёзы.

– Даже в несчастье можно иметь немного счастья, – произнесла она, – в этом незнакомом человеке я могла найти преследователя, нашла друга… – она понизила голос. – Бедный парень мечтает, что, переболев, я выздоровлю; я хорошо чувствую, что нет… нет во мне сил для жизни… нужно умереть… умру спокойной…

Последние слова были почти неслышным шорохом. Она подняла голову.

– А вы? Что же думаете с собой делать?

– Вернусь к родителям, пойду на поле, закопаюсь дома, – отвечал я.

– А! Нет, – прервала она меня. – Как это? Вы усомнились в Польше? В родине? В будущем? Мне это вольно, потому что не увижу её возрождённой и счастливой, вам – нет! Говорят, что человек в болезни имеет иногда сны и пророческие видения… мне также кажется, как бы я будущее видела! Долгие бои! Долгие бои! Ещё ни один, прежде чем Варшава-невольница, как сегодня, будет свободной, как была вчера! Вы солдат… вы можете служить Польше… А! Нет! Был бы Бог, справедливость на земле, если бы мы упали, сломленные? А! Нет, искупление пройдёт… но и конец искупления…

– Будь уверена, – отвечал я, – что сколько раз родина позовёт, я встану… но будет ли кому звать и вести?

На наших глазах навернулись слёзы.

Мы разговаривали потихоньку обо всём, я специально обратил наш разговор на людей, на разные дела, чтобы исполнить то, что хотел Михал, чтобы развлечь Юту и немного её оживить.

Это, однако, было напрасное усилие, на минуту более весёлая, она снова впадала в задумчивость и слёзы стояли в глазах.

– Видите, – сказала она в конце, когда я попрощался, чтобы уйти, – у вас есть позволение от этого достойного Михала, приходите сюда иногда… пока не выедете. Жаль мне этого Михала, которому только печаль принесла… будет должен похоронить нареченную и пожалеет об утраченных надеждах. Прежде чем закончится траур, и жизнь с ним закончится.

Я не знал, как отвести её от этих грустных мыслей, сам также не будучи более весёлым; я вышел, как безумный. Михал ещё на пороге со мной попрощался, напоминая, чтобы я иногда навещал Юту.

Я был вынужден ходить по холоду и развлекаться на опустевших улицах, пока, пришедши в себя, не вернулся домой. Образ больной стоял перед моими глазами.

* * *

На завтра после бессонной ночи я поплёлся на улицу, не в состоянии усидеть в комнате; движение было мне необходимо и было моим лекарством. Я неизмерно удивился, найдя улицы, особенно около замка, полными толпящегося люда; я не мог понять, что произошло. Московские часовые смотрели, стоя под оружием, на эти молчаливые массы народа, которые опоясывали замок по кругу.

Это были последние дни декабря, праздники пришли незаметные, тихие, только в костёлах молились… Я спросил стоящих около меня мещанина, что это значит.

– Короля вывозят, – шепнул он мне, – а как его не станет, сделают с городом, что захотят; войска уже нет, мы безоружны, последние карабины и сабли по домам разобрали.

В замковом дворе были действительно видны приготовленные кареты, но незаряженные. На лестнице и в воротах царило оживление. К ним тиснулся народ. Никогда в нём не было великой любви к королю, но с ним корона, Речь Посполитая, сама идея Польши должны были быть забраны.

Все инстинктивно чувствовали, что потеряли последнего царствующего, который ещё имел какое-то право называться королём Польши, что после него наступала чужая неволя, то страшное finis Poloniae, вложенное в уста Костюшки и рождённое не в его сердце, но в головах тех людей, кто хотел, чтобы Польша не встала с мацеёвского поля боя.

Стоящие ближе к замку плакали. Слышны были стоны, призывы и выкрики:

– Не пустим! Пусть по нашим трупам едет!

Иногда из замковых окон показывались головы придворных и семьи короля. Через давку в замок пробрался какой-то русский генерал. Маршалок двора Кицкий вышел на лестницу и начал уговаривать людей разойтись, так как король сегодня не поедет. Это ничуть не помогло… толпы упорно стояли до ночи… к вечеру немного уменьшились, потому что патрули стали разгонять, но горсть была на страже при воротах у королевских карет и бричек.

Назавтра и несколько следующих дней повторились те же сцены. Очень может быть, что особы из королевского окружения таким образом пытались задержать приказанный отъезд и спасти Понятовского, но и город наполнял страх резни, о которой постоянно ходили вести.

Новый год не изменил положения, не чувствовалось, что он пришёл – так как не принёс с собой никакой надежды.

Спустя несколько дней потом только барабанщик со слугой обходил улицы и на каждом углу читал объявление Суворова именем императрицы горожанам, что, хотя король выедет из столицы, он ручается за сохранность жизней и имущества обывателей Варшавы. Войско пыталось разогнать из-под замка толпы, но силу использовать не хотело.

Шестого вечером медик, который иногда приходил ко мне, объявил мне, что на следующий день король всё-таки должен выехать, что начинали готовиться и пришёл приказ императрицы, чтобы его хоть силой похитить.

На следующий день я был на ногах с раннего утра и, кто мог, также хотел быть свидетелем последнего насилия. Несмотря на морозный день, тысячи заполняли улицы. Всё это прибитое, мёртвое, молчащее, понурое… Вдалеке видны были приготовленные кареты и фургоны, русские крутились, не допуская людей ближе, которые молча напирали.

Долго мы стояли так в ожидании, наконец в замке что-то задвигалось, на лестницу вышла толпа женщин и мужчин, которые прощались с королём. Показался Станислав Август, одетый в соболевую шубу, покрытую зелёным бархатом, в меховой шапке, у глаз держал платок. Кицкий поддерживал его и помогал сесть в карету, в которую вскочил сам за королём. К другим каретам направилась щуплая группа людей, которых ему позволили забрать с собой. Никому из семьи ехать было не разрешено. Остающиеся двор и служба, для которых король был даже слишком добрым и потакающим, заходила громким плачем. На лестнице сестры короля, семья… много женщин падало от плача и отчаяния.

В минуту, когда карета начинала движение, народ стонал, послышался странный ропот, король высунулся из окна, словно что-то хотел сказать народу… но русский, добавленный для конвоя, начал торопить и кричать: «Пошёл!» Возницы тронулись с места и король упал в глубь кареты.

На улицах была такая давка, что весь этот ряд карет, как похоронная процессия, должен был продвигаться шаг за шагом. С обеих сторон при каретах ехали русские офицеры, поэтому подойти к ней никому было нельзя. С дивным любопытством глядели на карету, в которой последний король ехал на изгнание и смерть. Бледное некогда красивое его лицо, как бы покрытое восковой желтизной, неподвижное, покоилось на подушках… глаза смотрели и не видели ничего… ехал мёртвый… чувствовал, что не вернётся, что не увидит никогда этого театра своих мученичеств и развлечений, полного воспоминаний ужаса и грусти, его насыщений и заблуждений.

Долго ещё после проезда этого кортежа стояли толпы и преследовали его глазами… и медленно, с опущенными головами, молчащие, все начали расходиться. Я стоял у колонны Сигизмунда, разделяя с другими странное чувство боли, необъяснимое, пронизывающее. Что наступит потом? Бескоролевье… падение… новая смерть или жизнь…

Из этих мыслей меня пробудил вздох и приветствие.

Я взглянул, передо мной стоял человек, которого я сперва не мог припомнить; был это тот ксендз, с которым я встретился в замке той ночью, когда меня послал Несиловский, чтобы помогал побегу, который не мог прийти к результату. У него были покрасневшие глаза, он смотрел к Праге. Через минуту он взял меня за руку.

– Pereunt felicia regna! – сказал он потихоньку.

Есть это, как известно, последние слова пророчества, касающееся Польши, приписываемые Эрику, якобы подчашему XII века, и часто встречаемые в рукописях конца XVII века.

– Последний король Речи Посполитой, – прибавил он со вздохом. – Не говорю, каким был он королём, то верно, что самым несчастным для себя и для Польши, но как по человеку плачу.

Он взял меня под руку.

– Пойдём, – сказал он, – я имею ещё право войти в замок королей, который будет уже квартирой генерала или госпиталем. Сегодня в нём ещё чувствуется величие Сигизмундов и Владиславов… ещё не стёртые следы Собеских… пойдём.

Мы пошли.

В замке был переполох, словно хотели всё из него вынести и забрать. Во дворах, на лестницах стояли сундуки и вещи, люди крутились наполовину бессознательные. От королевских покоев сходили ещё, плача, пани Краковская, Замойская, Грабовская, Мнишки… мрачные и бедные люди. Мы уступили дорогу несчастью и горю.

Ксендз провёл меня в залу аудиенций, которая стояла со своими бюстами и портретами нетронутой. Мраморный бюст императрицы Екатерины улыбался руине… Кабинет короля был открыт, он был забросан смятыми бумагами, разбросанными книгами, из которых часть была перевязана верёвками. На канапе лежал старый мундир кадетского корпуса, который король часто носил. На стене видно было место, с которого сняли любимую картину короля «Магдалена» Батони. Около чернильницы несколько перьев свидетельствовали, что в последнюю минуту ему велели что-то подписать. Всё это было облачено трагической грустью. На трон в зале аудиенций кто-то набросил серое полотно, как бы грязный саван.

Ксендз вёл меня в залу портретов, которые, нетронутые, висели в ряд. Болеславы, Мечеславы, Ягеллоны, а в конце на огромном полотне Бочиарелли король с клепсидрой в руке, смотрящий на хмурое небо. Тени бывших панов, казалось, удивлённо смотрят на осиротелую пустошь.

В библиотеке половина книг исчезла. Стояли сундуки, некоторые набитые ими, некоторые пустые. Посередине та славная статуя Вольтера, памятник, который ему поставил король, любитель его, издевательски, жестоко смеялся над несчастьем Польши, гибель которой приветствовал поздравлениями Фридриха Великого.

В обеденной зале ещё висели пастели Марто, представляющие гостей обедов по четвергам, весёлые лица остроумных собеседников.

Вместе с нами несколько особ, таких же любопытных, молчаливых, испуганных, как мы, паломничало по зданию, в котором самый тихий шаг широко расходился. Мы прощались со светлицей королей. За нами уже слышна была нетерпеливая походка и громкие приказы русских генералов, которые осматривали наследство, свободно смеясь над этой торжественной грустью и руиной.

Сеймовые залы должны были закрыться навсегда… тень Рейтана осталась тут последней на страже народной добродетели.

– Пойдём, – сказал я, утомлённый и раздражённый этим зрелищем, – это отнимает силы, баловать себя таким трауром. Забудем прошлое, мы готовим будущее.

Ксендз улыбнулся.

– Не мы, Бог его готовит, – сказал он, – а какое будет, он знает… Я хотел, чтобы вы видели сегодня ещё замок и запомнили этот траурный час, завтра принесёт иные виды и мысли.

Я пожал ему руку. Малой лестницей мы спустились во двор. Тут кареты и фургоны, собирающиеся следовать за королём, ещё нагружались, некоторые, уже упакованные, приходили из Лазенок; служба спешно заканчивала приготовления к своему путешествию, почти весело.

Ксендз поднял голову и указал мне на крыльцо, которое вело в королевское ложе в колегиате святого Иоанна.

– И туда, – проговорил я, – никто уже ходить не будет, кто знает, какого Бога нам почитать прикажут? В последний раз, может, прошёл по нему король, идя благодарить Бога за апрельскую победу, хоть имел душу, полную тревоги.

После нескольких слов мы расстались.

– Куда вы? – спросил меня ксендз.

– На Литву, в семью, а вы?

– В монастырь, который есть мне тоже семьёй. Несу с собой большой запас для размышлений на всю жизнь. Не каждому человеку досталось увидеть падающим тысячелетнее прошлое. Fumius Troes! (мы были троянцами).

Мы расстались в воротах. На улицах постепенно расходились кучки, ропща, часы выбивали полдень, а колокола звали на Ангела Господня… за души полегших в боях.

Где-то за Вислой, дорогой к Гродну, где подписал последний раздел, ехал король, окружённый почётной стражей… и – плакал.

Плакал всю жизнь… когда бы имел мужество пролить немного крови, от скольких бы слёз избавил себя.

* * *

Возвращаясь из замка, мне казалось, что встретил другое знакомое лицо, которое очень быстро исчезло с моих глаз. Не имела оно времени врезаться мне очень в память, поэтому я даже не был уверен, не обмануло ли меня сходство.

Мне казалось, что это был тот офицер Миллер, которого я встретил в трапезной у Капуцинов во время заседания патриотов-клубистов и с которым такую неприятную имел стычку. В этот раз он представился мне в каком-то странном мундире, мелькнул и исчез. Он это был или нет? Я не был уверен, но он мне его напомнил. Обернувшись пару раз, в пути, мне ещё казалось, что я заметил его на поворотах улиц, идущего медленно со мной, я считал это всё-таки миражом и, забыв о нём, пошёл к дому.

Тут Манькевичи также складывали вещи, и мне не оставалось делать ничего другого, только собрать узелки и выбираться из Варшавы.

Меня только задерживала мысль о бедной больной. Манькевич, который очень привык к своему камергеру, предложил ему у себя на деревне жильё и жизнь, старичок ещё колебался. Он слишком привык к этой брусчатке и, несомненно, думал, что всегда найдёт, при ком до конца жизни находиться. Было уже темновато, когда в закрытые ворота начали стучать.

Манькевич испугался, мы стали над ним смеяться, когда вошёл испуганный слуга и объявил мне на ухо, что двое солдат с офицером спрашивают меня.

Я не мог понять, что бы это могло значить, не говоря, однако, ничего деду, вышел в сени. Офицер как раз пробирался в покои.

– Вы пан Сируц? – спросил он грубо.

– Я.

– Ступайте за мной.

Я был так спокоен в совести, что этим вовсе не встревожился.

Я объявил готовность сопровождать его, но спросил только, о чём речь.

Он насмешливо ответил мне:

– Уж о том у генерала Буксгевдена узнаете.

Бюксгевден был тогда генерал-комендантом города Варшавы.

Что он мог иметь ко мне? – я не понимал. Мне подали плащ; даже не прощаясь с Манькевичами, к которым через пару часов ожидал вернуться, я пошёл.

Офицер впереди, два солдата по бокам… Мы шли к коменданту. Я был явно арестованным. Мимовольно встреча с Миллером, неизвестно почему, пришла мне на ум.

Во дворце, который занимал комендант, так было людно, что едва для нас нашлось место. Вместо того чтобы отвести меня прямо к генералу, меня проводили в обширную комнату, в которой, подобно, как я, множество забранных разных особ сидело, стояло и прохаживалось. Я застал несколько ксендзев, несколько мещан и военных, ни одного знакомого.

Было уже довольно поздно – я сел на лавке рядом с печкой, потому что мало натопленная зала была холодной, но и печь была остывшей. Стоящая в дверях стража нас стерегла.

Ночью уже начали выводить моих товарищей, я терпеливо ждал очереди.

Меня забрали одним из последних и провели через коридор в разновидность канцелярии, в коей я нашёл сидящего на канапе с трубкой и подкрученными под себя ногами генерала. У стола при нём два урядника или секретаря молча точили перья. Один из них начал копаться в бумагах, повторяя мою фамилию. Генерал косо и дико посмотрел на меня.

– Сируц?

– Так точно…

– Поручик Дзялынского полка?

Я подтвердил.

– Участвовал в революции?

– Не отрицаю, – сказал я, – служил в войске, шёл с полком.

Начали очень подробно перечислять все мои преступления и заслуги…

– Приятель Килинского? Птенец! – воскликнул генерал.

Я смолчал.

– Ходил по клубам, по Капуцинам… и защищал господина Костюшку…

Я смолчал, уже давая ему выговориться досыта. Немного поговорив, он спросил меня, хочу ли я служить в войске её величества императрицы.

Без раздумья я ответил, что не могу.

– Да, как в революции под начальством Костюшки служил бы, а как под фельдмаршалом Суворовым, то нет… потому что ты поляк и патриот?

Я молчал, не желая его раздражать.

– У тебя есть выбор, – воскликнул он, – или в войска в той же степени, а это есть великая милость – служить в победоносном войске императрицы… или в Сибирь…

Я имел столько отваги, потому что во мне всё бушевало, что громко ответил:

– В Сибири наших уже так много, пане генерал, что предпочитаю быть с ними, чем идти в войско, в котором бы не пригодился. У меня ранена рука, солдата уже из меня не будет.

– Позвать доктора! – крикнул генерал.

Тут же один из писарей вскочил и выбежал, я стоял и ждал. Другой, тем временем, переписывал, торопясь, протокол из того, что я говорил. Генерал курил трубку и попивал чай, иногда бросал на меня взор и бормотал.

– Хороший молодец!

Эта похвала совсем меня не обрадовала. Через добрую четверть часа вошла маленькая фигурка, заспанная, красная, невзрачная, вытирающая нос рукой, от недостатка соответствующего инструмента.

– Посмотри ему руку, – воскликнул генерал.

Доктор смерил меня глазами и велел раздеться. Это продолжалось мгновение… Пуля и картуш оставили после себя такие видимые следы проникновения, что менее опытный глаз их легко мог заметить. Эта рука у меня худая до сего дня и как бы высохшая от первой раны. Её внимательно рассматривал доктор, велел ей и пальцами подвигать, вытянул, я аж крикнул от боли, над чем генерал со спутниками рассмеялись. Ревизия была окончена, доктор скребыхал себя по лысой голове, надул губы, крутил ими и, наконец подходя к столику, сказал потихоньку генералу:

– Рука слабая!

– Очень? – спросил генерал.

Он подтвердил это головой и плечами.

– Видишь, – отозвался генерал, – доктор говорит, что рука здорова. Ты лжёшь, поручик, можешь служить в войске императрицы, только не хочешь.

Я ничего уже не отвечал. Эти господа смеялись – было над чем. Доктор начал жестоко зевать, огромной красной рукой закрывая себе рот.

– Я не такой жестокий, – сказал генерал, – чтобы сразу слать в Сибирь, я тебе даю несколько дней на размышление… Как посидишь на хлебе и воде, может, разум придёт. У нас служба достойная и славная!

На этом следствие окончилось; по кивку генерала меня сразу отвели, но на этот раз в другую комнату, в которой я нашёл на соломе нескольких несчастных, как я, узников. Выискав себе место, я лёг рядом с ними. Сон, однако, вовсе не приходил… и только ближе к утру я вздремнул. Смена караула и многочисленных узников, которых офицер, пиная ногой, считал, пробудило меня от прерывистого сна. Через несколько часов потом солдаты принесли в котелке крупник, которого сами не доели, и дали по куску сухого хлеба. Мы все встали, но только один, который тут сидел уже дней десять, полакомился крупником. Остальные грызли хлеб и пили воду, которая замерзала в углу. Мы посмотрели друг на друга… Один бернардинец, несколько мещан, челядник, которого я узнал, и довольно прилично одетый старичок составляли наше общество. Около полудня зажгли в печи несколько мокрых дров, которые долго пошипели и погасли.

Дали нам ещё раз крупник с картофелем, в сумраке мы легли спать, потому что никакого света не было. Донимающий мороз пронизывал нас до костей. В печи мы, может быть, смогли бы зажечь солому, на которой лежали, но той было не много, а она представляла и постель и обогрев, потому что мы ей оборачивались.

Ночь, однако прошла в глубоком сне, сне таком крепком, что тот старичок уже из него не пробудился. Когда солдаты пришли с крупником, а он не вставал, стали его будить, снова пиная ногами; тогда только оказалось, что он не жил. Мороз ускорил его смерть.

Первой и самой срочной обязанностью наших сторожей было немедленно обыскать его карманы, снять ботинки, перстень с пальца, раздеть его до рубашки и оставить только в белье и верхней одежде. Это совершилось с такой ловкостью, поспешностью, артистичным умением и опытом, что, прежде чем мы огляделись, всё было готово.

Теперь уже мог прийти лекарь для констатирования смерти и писарь для протокола. Однако, видно, наследство умершего, так спешно присвоенное солдатами, должно было принадлежать кому-то другому, потому что секретарь неизмерно возмутился на раздевание трупа – и солдаты, оправдывая себя, указали на нас, как на виновников. Однако же на наш шумный крик возмущения и единогласное указание на виновников солдаты должны были вести переговоры. Один из них молча отдал перстень, другой – какую-то часть денег, а когда секретарь резко упомянул о часах, вернули и их, оторвав цепь. Остальные вещи остались при грабителях. Под вечер вынесли тело. Солдаты нам угрожали, но их назавтра сменили.

Такими были первые дни моего заключения. Вместо нескольких дней, данных мне на размышление, прошёл месяц, а никто не объявлялся ни ко мне, ни за мной. Наконец я был позван в свою очередь за другими узниками в канцелярию.

Каково же было моё удивление, когда тут спросили меня, за что был задержан и заключён.

Я назвал своё имя и объяснился полной неосведомлённостью о причине заключения. Начали искать в бумагах. Нигде нельзя было ничего найти. К счастью, хотя уже в канцелярии все сменились, доктор меня вспомнил и отвечал, что помнит мою непригодную руку.

Снова тогда искали в бумагах.

Доктор вышел; один из секретарей, вытянувшись как бы после долгого сна, также удалился, остался невзрачный писака в мундире.

Тот сразу встал от столика и быстро подошёл ко мне.

– Слушай, пан поручик, – сказал он тихо, – может, у тебя есть немного денег, я тебя освобожу, а нет… то пойдёшь в Сибирь.

Я имел спрятанные пять золотых дукатов – последнее моё спасение на случай поездки. Что мне было делать? Достал их.

– Это последние, – сказал я и отдал их ему.

– Мало! – сказал он, посчитав.

– Не имею больше, – сказал я спокойно.

Он минуту подумал.

– Чёрт тебя возьми! Поклянись Богом, что больше не имеешь.

– Могу поклясться, не имею ни гроша.

Он похлопал меня по плечу.

– Пусть будет так! И молчать! Понимаешь?

Он тогда быстро сел что-то писать, посыпал песком, позвонил, вошёл солдат… он отдал ему бумагу и сел за стол.

Каким образом в поздний час я очутился на улице, действительно свободный, с бумагой под печатью, приказывающей мне в двадцать четыре часа выехать из города на прежнее место жительства, это мне трудно было объяснить.

Прямиком оттуда я побежал на Медовую.

Манькевичей не было уже и следа, моих узелков также, сторож мне ничего о них поведать не мог. Поэтому я остался на улице, без жилья, без гроша, голодный, плохо одетый, совсем не зная, что предпринять.

Ища в голове средств спасения, я должен был пойти в Старый Город.

Уже было темно, когда я постучал в знакомую мне дверь на втором этаже. Долго мне не открывали. Наконец к ней кто-то приблизился медленным шагом, окошко отворилось – я узнал голову достойного Михала, который крикнул от удивления, увидев меня, и как можно скорей открыл дверь.

Он бросился мне на шею, плача.

Я не смел его ни о чём спрашивать. Бедный парень был бледный и пожелтевший.

– Что у вас делается? – воскликнул я, потихоньку входя.

Он от отчаяния заломил руки.

– Пане, – крикнул он с настоящим выражением боли и стоном, – её уж нет… нет уже этой святой панны моей… Неделя, как мы её схоронили.

Я опёрся о стену и не мог идти дальше – мне казалось, что сердце разорвётся.

– А! До последнего часа она спрашивала о вас, добрая сестра… посылала меня к вам, я ходил в ратушу и тюрьмы, нигде найти не в состоянии. Нам сказали, что вас взяли в Сибирь. Как она плакала по вам и как молилась… и так вышла душа со слезами. Девять дней назад, вечером, я привёл ксендза-викария от Панны Марии… наведайтесь к нему… он её исповедовал, ему она отдала последнюю волю. На следующие утро она встала более спокойной, села у окна, улыбнулась и добрым словом утешила. Сидела так до вечера… а когда Барбара пришла помочь ей дойти до кровати, потому что своими силами ходить уже не могла, нашла её уже не живой.

Михал плакал.

– Если бы ты видел её на катафалке, как мы обложили её вокруг цветами… выглядела как бы спящей, улыбающейся и счастливой… как бы святая в раю…

Снова слёзы прервали его речь. Мы пошли в её комнату. Там всё стояла как было, поскольку Михал притрагиваться не решался… кресло у стены под окном, работка, раскрытый Фома Кемпийский и «Золотой алтарик»…

Я не мог плакать вместе с Михалом – слёз не хватало. Поздно ночью, после разговора, постоянно прерываемого и снова возвращающего к умершей нам дорогой, я хотел уйти, не зная куда. Михал забрал меня с собой на верх… Я рассказал ему, в каком оказался положении. Я не сомневался, что он мне поможет, дабы имел, с чем добраться до дома; он не подвёл, потому что хотел дать мне гораздо больше, нежели я нуждался. На следующий день мы пошли к старичку викарию у Панны Марии. Вспомнив Юту, хоть освоенный со смертью, привыкший к этим зрелищам последних минут, старик расчувствовался.

– Я не надеялся исполнить её волю, – сказал он, – так как вас не надеялся увидеть так скоро, а мои дни сочтены. Благодарю Бога за то, что могу отдать вам её прощание.

Он подошёл к столику, достал из него завёрнутое в бумажку обручальное колечко и молча отдал мне его. Я надел на палец, – сказал грустно Сируц, поднимая руку и показывая нам кольцо, – и с тех пор, женившись на умершей, я не снимал его никогда, – верным ей буду до смерти…

Таким был рассказ Сируца, которого дальнейшая цепочка жизни привела к новым боям; служил он потом в легионах, под Наполеоном, вернулся в ту воскресшую Польшу, что пробуждала такие великие надежды, сползшие в ничто. Вскоре потом подал в отставку и поселился на деревне.

Из своих воспоминаний он, несомненно, мог достать много повестей, равно занимающих, всё-таки одну эту эпоху Костюшки, казалось, помнит на старости, потому что в ней одной жил юношескими воспоминаниями.

1873 год

Познань

Елита. Легенда о гербе из 1331 года

Том I

I

Была осенняя пора, ещё согретая летним теплом; на полях стояли только не вывезенные в броги и амбары копны, где духовенство ещё свою десятину из них не отделило; мало какой участок был покрыт погнувшейся от ветра и дождя пшеницей. На скошенных лугах свободно пасся скот, на стерне чернели рассеянные овцы. Среди жёлтых полей, вспаханных полосами для будущего посева, видна была чёрная почва, над которой летали птицы, ищущие в свежей земле добычу в виде червей.

На небесах ещё осень не развесила серых дождевых покрывал, только порванные облака скользили по бледной синеве, изукрашенные золотыми и померанцевыми полосами солнечных лучей. Деревенская тишина покрывала большое поселение вдалеке, окружённое лесами.

Оно лежало тут закрытое от нападений неприятеля (который так часто уничтожал и опустошал край), потому что нигде вокруг него пожарищ видно не было, а хаты имели время постареть в мире.

Посередине на холме, опоясанная заросшим зеленью валом и окружённая частоколом, находилась большая деревянная усадьба с высокой крышей. Ещё более высокие, чем она, ворота, указывали въезд. Они стояли теперь открытыми.

В довольно пустом дворе, среди которого был более всего виден колодец с журавлём и корытами, разложились какие-то повозки, от которых отпрягали коней, спешивались всадники, было шумно, и много челяди, выбежавшей из сараев, поспешно крутилось около усадьбы.

Местный властелин, в длинной опонче, подпоясанной ремнём, в чёрных кожах, с загорелым лицом, с длинными волосами, спадающими на плечи, держа в одной руке высокую шапку, в другой – белую трость, казался занятым и обеспокоенным размещением приезжих.

Упали сюда, видимо, нежданные, потому что все около них суетились, потеряв головы…

Панский штат, который разглядывался во дворе, был вполне великолепный и представлял состоятельного человека… Более двадцати мужчин, вооружённых лучшим оружием, на добрых и украшенных конях, несколько возов, разноцветная одежда челяди, фигуры придворных и солдаты, гордые и дерзкие, пожалуй, наталкивали на размышление о путешествующем удельном князе.

Хозяйничало здесь это рыцарство как дома. Один, как видно, главный, говорил владельцу в приказывающем тоне, а тот, шапки не надевая, обеспокоенный, подгонял челядь.

Нужно было разместить людей и коней, на случай слякоти куда-нибудь под крышу загнать возы, хотя они были покрыты шкурами, наконец, эту уставшую и проголодавшуюся горсть кормить и поить.

Охрипший и крикливый голос хозяина каждую минуту призывал паробков, а те, испуганные, бегали, хватая то и это. Один схватился уже за журавль и, встав на подставку колодца, как можно скорей наливал в корыта воду, потому что кони, страдающие от жажды, к сухим корытам тиснулись; другой тащил из сарая сено. Рыцарство прикрикивало и ругалось… То же движение видно было при усадьбе, все двери которой стояли открытыми, а окна сдвинутыми.

Но тут, за исключением челяди, прибывших гостей видно не было.

В сенях двое вооружённых отдыхали на лавке, поснимав с головы железные шлемы; сидели они уставшие, ничего не говоря друг другу.

В соседней комнате, не запертые двери которой были только чуть прикрыты, слышались тяжёлые шаги мужчины, который медленно, как-то странно перемещался. По этой походке было видно, словно проделанная дорога его не успокоила и не утомила.

Вооружённые, что слушали у двери, поглядывали изредка друг на друга, словно спрашивали: что он делает…

Действительно, кто-то там перемещался как бы без мысли, а под властью чувства, что метало им.

Шёл то очень живо и как бы мчался за чем-то, то останавливался как вкопанный, то плёлся, таща за собой тяжёлые ноги… Эти движения сопровождал то лязг оружия, которое имел на себе, то вздох уставшей груди…

Иногда тяжело присаживался на лавку… слышно было прогибающееся под ним сухое дерево, то поспешно вставал и бегал по комнате, приближаясь к самой двери и отдаляясь в другой конец… откуда доходил глухой топот.

Вооружённая стража, сколько бы раз он не подходил к двери, казалось, готовиться встать, а когда не дожидалась пана, падала, утомлённая, дыша свободней…

Тем временем панский кортеж собирался на ночной отдых, ибо наступал вечер.

В хате, стоящей неподалёку от усадьбы, бабы уже разжигали большой костёр, видимый через открытые двери, из которых дым влажных, вдруг подожжённых полен выходил клубами.

В другой хате рядом, где была баня, паробки также как можно спешней накладывали дерево, чтобы для приезжих, хотя поздно, ванна была готова.

Бледное солнце медленно опускалось, просвечиваясь сквозь облака. От деревни доходил теперь гул, блеяние и рёв стад, возвращающихся с пастбищ… Вдалеке у пруда стучала мельница. Стаи уток полосами и группами тянулись к болотам…

Из комнаты, в которой прохаживался прибывший, пан или гость, иногда в открытое окно показывалась голова.

Сколько бы раз она не вышла из этих рам, на тёмном фоне комнаты, у тех, что стояли во дворе и видели её… словно мурашки пробегали, они выпрямлялись, умолкали, вставали, покорные и готовые действовать по кивку.

Была это голова, которая на любых плечах сидеть не могла и любому принадлежать.

Панский облик, грозный, страшный, вместе красивый и выражающий тревогу. Серые глаза, но пронзающие бледным холодным взглядом, орлиный нос, высокий лоб, стиснутые губы, бледные щёки, уже вспаханные бороздами забот и лет… Вокруг пышные седеющие волосы…

Из дивно сложенных уст, словно для улыбки и кусания вместе, казалось, дышат гордость, высокомерие, сила власти и похоть.

Когда эти губы дрожали, а глаза им серым своим стеклянным блеском вторили, самый храбрый чувствовал тревогу, которая пронизывала челядь при виде этого бледного облика.

Голова эта внезапно высовывалась, как вытолкнутая чем-то из середины, но не глядела на людей, что при её появлении чувствовали угрозу – она смотрела куда-то вдаль, как бы выжидала и прислушивалась.

Так мгновение она рисовалась на чёрном фоне, с сильными руками, опёртыми на раму окна, и исчезла во мраке…

Тогда стражники, сидящие на скамейке в сенях, снова слышали нетерпеливую походку, лязг и стук.

Начинало смеркаться, когда вдалеке задрожала земля, словно от конских копыт.

Вооружённые люди у колодца повернули глаза к тракту и голова мелькнула в окне… Остановилась, долго не прячась в глубину. Приложил руку к уху, прислушиваясь, ждал…

Была слышна рысь приближающихся, которых за деревьями и зданиями видно ещё не было.

Приближались. Различали уже во дворе не топот копыт гонимого стада, что, всполошась, разбегалось, но размеренные шаги кучки людей, кони которых привыкли идти вместе. Стучало как бы железо… Походка была тяжёлая.

Голова в окне живо задвигалась, вытянулась ещё больше… Из-за заборов показались железные заострённые шлемы… и несколько копий… Смотрящий исчез, отдалив позицию. Около двадцати всадников направлялись к открытым воротам.

Впереди на тяжёлом и взмокшем коне ехал сильно сложенный муж, черноволосый, в красивых доспехах. Наполовину он был покрыт железом, хотя был в пути, по обычаю тех, что его не привыкли снимать, чтобы не отучать плеч от рыцарского бремени. За ним тут же оруженосцы везли щит и меч, а далее, облачённые доспехами, усатые, заросшие, хлоп в хлопа, люди отборные и рослые, различно вооружённые, ехали на украшенных конях, как кому пришлось, в ремнях и латуни.

На щите, который вёз оруженосец, и на шлеме у того, что ехал впереди, виден был знак вызова, привязанный белый платок со спущенными концами.

По этому знаку люди во дворе, должно быть, догадались, так как начали живо шептаться между собой, расступаясь и делая дорогу свободной для приезжих.

Едущий впереди, увидев кортеж у колодца, немного живей подъехал к усадьбе и, осадив коня, спешился, не заботясь о нём, потому что оруженосец уже стоял у поводьев.

Сам поспешным шагом вбежал в усадьбу, едва посмотрев на стражу в сенях, которая, заметив его, встала, и отворил дверь комнаты, где у порога его ждал ранее прибывший.

Тот, седую голову которого мы только видели в окне, стоял теперь целиком, ожидая гостя, ещё не сняв дорожные доспехи; при мече, снял только шлем с головы, который, брошенный на столе среди комнаты, светился блеском, какой окно на него бросало.

Они посмотрели друг другу в глаза и прибывший вытянул руку к седому.

Не сказали ни слова, мерили друг друга только глазами…

– Бог вознаградит, – глухим, сдавленным голосом отозвался наконец седой муж, – Бог вознаградит, что вы прибыли… Суровый нужен был разговор…

Они отошли на несколько шагов в переднюю часть большой и пустой комнатки. Она была чистая, но, видно, давно нежилая, поскольку в ней, за исключением необходимых лавок и стола, словно вросшего в пол, не было ничего. На столе светился шлем и стоял с кубками жбан. На скамье лежал небрежно смятый плащ.

– Я бежал как мог и что хватило сил к поморянам, – начал теперь снимать шлем и вытирать от пота лицо прибывший. – Ваш посол нагнал на меня страха, потому что приказал мне спешить к вам. Я боялся застать здесь что-то плохое…

– И ничего хорошего ты тут не застал, – отпарировал дрожащим голосом седой.

– И что же? Война? Крестоносцы снова на шее… Не новость это, – произнёс гость. – Ежели их не имеем, всегда их ожидаем… Перемирие, по всей видимости, нарушено, значит, уничтожают, наверно, или в Мазовше, или где на границе…

– Крестоносцы! Крестоносцы! – с горькой усмешкой всё живей сказал седой. – Это повседневный хлеб, не было бы причины вызывать вас на них.

Он потёр лоб и прервался, а через мгновение, сильно ударяя в грудь, крикнул:

– Не о том идёт речь сегодня, но обо мне и о всех нас, и об этой всей земле Великопольской, которая пропадёт.

– Как это! – ответил удивлённый гость.

– Да, как говорю, – вдохновляясь, продолжал далее седой. – Подошёл тот час, что её защищать нужно.

– От кого?? – спросил удивлённый гость.

Седой, которого несколько брошенных слов уже привели в какое-то возбуждение, дрожал, не желая или не смея сказать, что думал.

– Погостите-ка, – сказал он, притормаживая, – поговорим об этом, ибо поговорить есть о чём. Ради Бога! Отдохните с дороги, садитесь… я также едва с коня сошёл, но во мне всё кипит… ещё даже вздохнуть не могу.

– Запугиваете меня! – сказал, спокойно отпоясывая меч, гость. – Не могу угадать, о чём речь и что вас так обеспокоило…

– Пожалуй, ты был бы каменным, – прикрикнул седой, – чтобы, как я, не закипеть, когда тебе рассказывать начну. Но мы являемся гостями, милый сынок, сперва нужно после дороги тело подкрепить.

Он хлопнул в ладоши. Вошёл один из сидящих у двери.

– Есть и пить пусть дадут, что имеют, – воскликнул он, – и не мешкают!! Гнать хозяина, чтобы нас не морил голодом… В жбане вода только.

Вооружённый вышел.

Гость между тем медленно снял доспехи и вытянул руки, а ноги выпрямил. Он поправил руками тёмные свои волосы и забросил их назад.

Лицо его теперь вышло во всём блеске.

Если бы не разница в возрасте и не то, что он после себя оставляет, если бы не записанные следы жизни, лицо седого было очень похоже на это более молодое. Черты имели те же самые, но выражение разное. Тёмноволосый имел что-то рыцарское, высокомерное и пренебрежительное в себе, объявляющее, что жизнь он принимал запросто, явно шёл к цели, а говорил как думал… и если бы согрешил, признал бы свой грех.

Старший эту спесь уже переделал в чрезмерную гордость, чувствительную, болезненно мучающую, беспокойную…

В эти минуты была она как разорванная рана – прикасаться к ней было нельзя.

Внутреннее кипение выдавало себя движениями и взглядом, безумным и острым.

Они не начали ещё разговора, когда уже женская и мужская челядь, так просто одетая, как её тут нежданные гости застали, начала вносить неизысканную еду: жареное мясо, полевки, яйца, кашу, а к ним пиво и мёд.

Оба привыкшие к войне и охоте, непритязательно набросились жадно на эти яства. Но старший, быстро удовлетворив голод, скоро отложил еду, вытер свой нож, вымыл руки и начал, хмурый, прохаживаться по комнате. Дольше у стола оставался другой гость, глазами преследуя старшего, медленно пережёвывая.

Сторож тем временем разжёг в камине вечерний огонь, а когда гость доел, забрали миски и оставили только мёд и кубки.

Старший всё попивал, но таким образом, будто сам не знал, что делал.

Озабочен был чем-то иным.

– Милый дядя, – отозвался, тщетно выжидая, чтобы тот начал говорить, черноволосый, – я жду то, что вы имели мне сказать и для чего так срочно я был вызван.

Седой, нахмурившись, остановился и стал на него смотреть.

– Мы оба Свидвы, – начал он, – ты сын моего брата, а сегодня, когда его на свете нет, ты вторая ветвь нашего рода, клич Наленчей, голова… Не с Добком хотел я говорить, а с Наленчем и теми, что с ним идут…

– Вы знаете, – произнёс Добек спокойно, – что до сих пор по-Божьему род наш всегда, в хорошей и плохой доле, был единым и, как сноп, связанным… Не развяжется он и теперь…

– Потому что нам нужны силы всех, чтобы не дать угнетать себя, – воскликнул старый Свидва.

Добек слушал и словно не понимал.

– Отец, – сказал он мягко, – я же со смерти моего пана родителя так вас привык звать, – отец, что же нам угрожать может? Благодарение Богу, вы стали по милости нашего пана и короля так высоко, что всем краем владеете. Великопольшей правите, являетесь её паном…

Старик весь возмутился.

– Да! Да! Говоришь о том, что было, – воскликнул он, – а не что есть! Да, король мне отдал великое правление[3] в Польше, потому что я ему дал этот край, я ему его защитил, я вырвал из рук силезцев… Мне принадлежало это… и больше… Если бы не я, давно бы потеряли Познань и Гнезно… Дал мне великое правление, потому что был должен и был обязан…

Старик горячился.

– Не только мне, – продолжал он дальше, – но моим детям Великопольша принадлежала, когда бы не я, Локотек[4] давно бы её не имел. Я рассчитывал на то, что тут работал для себя, не для него. Был в Короне его сторонником, держался с ней, служил ему, но что делал в этом краю, который уже за свой считал, то моё дело… Я должен был тут паном остаться… как иные…

Тут старик проглотил, видно, фамилии поморских панов, которые хотел произнести.

Добек слушал всё более серьёзно.

– Теперь, ежели я не решу вовремя что делать, – говорил Свидва, – потеряно всё… Какой мне конец готовит этот хитрый старик… кто же предвидит. Я для него камень на дороге, соль в глазу… Жадный, он поглотил бы всё, когда то, что имеет, ему трудно удержать… Чешский король Ян, крестоносцы, мазуры, все против него… Вместо того чтобы защищать Краков, он тянется к Великопольше.

Он начал издевательски смеяться.

– Отец, – сказал тихо Добек, – но это всё-таки его земли, всё-таки он наш коронованный король…

– Да! Да! Коронованный! – смеялся Свидва. – Корону я с его головы не сниму, но в Познани я – пан… В дани ему не отказываю, а выбросить себя не дам. Уже сразу я подозревал злые намерения, когда сюда молодого Казимира с женой выслал на житьё ко мне…

Теперь ему уже великое правление отдаёт, а я должен быть под ним воеводой, больше ничего?.. Из-за королевича я должен был покинуть прочь замок… понимаешь ты это?

Он смотрел на Добка, который совсем не показывал волнения.

– Отец, – начал он успокаивающе, – я понимаю, что вам, будучи здесь долгие года как бы удельным князем, теперь идти под приказы двадцатилетнего юноши, может, неприятно, но, милый пане, это королевский сын… земля королевская… Что же поделать!!

Старый Винч Свидва (так его из Винцента именовали) весь содрогнулся.

– Этого не перенесу… не будет этого! – крикнул он. – Скорее, пусть всё пропадает, чем я должен был бы терпеть унижение…

Он, быть может, погнал бы далее в признаниях, что хотел начинать, если бы выражение лица Добка, на которое он глядел, не остановило его.

Добек его возмущение не разделял, стоял холодным.

– Готовьтесь к моим приказам, в отряд под хоругвь мою, – отозвался Винч после небольшого раздумья. – Я это хотел вам сказать… Не оставите всё же меня одного… Наленчи и их родичи пойдут за мной, powinowactwo (родство) значит не что иное как powinnosc (долг) рода… За Наленчами, кроме их племенных врагов, должны все… Этого будет больше чем половина Великопольши…

– Ради Бога, отец, – прервал, подходя, Добек, – успокойтесь же. Пишите или езжайте к королю, но ему так сразу не бросайте рукавицы… Мы тут могущественны, нет слов, имеете друзей, но и врагов нам хватает… Локоток старый… прижатый… правда, но это король и пан наш… За ним стоят венгры, папа его опекает… Пан это наш, помазанный.

Вздрогнул старый Винч и гаркнул:

– Молчи же. Я всё это знаю… Он король, а я велкорядца, ни сыночек его… Пусть его себе посадит где-нибудь в другом месте, достаточно имеет замков – я его в Познани, где я был первым, не потерплю. Вторым тут не могу быть! Не буду!

Отвернулся и начал живо ходить. Исходил из него гнев. Добек смотрел, стоял, молчал.

– Отец, ради Бога! Подумайте, одумайтесь, – сказал он в заключении, видя что старик гневается и постоянно мечется. – Королю войну объявить – немалая вещь. Легче, по-видимому, на это броситься, чем справиться с этим. Это тяжёлое дело! Упаси Бог!

– Ни такое страшное, ни такое трудное, чем тебе видится, – крикнул Винч. – Ты не знаешь, какую я имею силу. Пусть я только от Локотка отступлю, а безумие перевесит… Пойдёт, пожалуй, снова жаловаться папе, но уже не в Рим, а в Авиньон… но ему подкреплений святой отец не даст… а будет проклинать?! Мы уже к этим молниям привыкли. Научили нас крестоносцы, что можно под проклятием жить и ничего не станет человеку.

Добек заломил руки. Старый Винч говорил всё горячей.

– Против него король Ян Чешский, который также польским королём зовёт себя, а его краковским королём только зовут; имеет Бранденбургов, силезцев против себя, имеет крестоносную мощь, а та немалая, пусть я стану на их сторону – выгоним его!!

Его глаза жестоко засверкали. Нахмуренный Добек молчал.

– Что же ты на это скажешь? Что? – настаивал запалённый старик.

– Молчу, – медленно сказал Добек, – вы, отец, слишком жалуетесь, а сожаление не знает меры… Нужно остыть.

– Нет! Нужно других распалить! – воскликнул Винч. – Я? Не остыну, я состарился на велкорадах, поседел, а должен был бы гнуть шею перед молокососом? Никогда!

– Тяжёлая вещь! Тяжёлая! – замурчал Добек. – Подумать нужно. Ежели с вами случилась несправедливость, нужно бы к королю идти, прямо, в открытую ему пожаловаться…

Винч рассмеялся.

– Так ты знаешь Локотка? – крикнул он. – Он, когда однажды что решит, железным клином не выбить это у него из головы… Маленький, старый… лет семьдесят ему, но каменный… Тот сын – это его любовь… это всё его будущее, ради него мной пожертвовал. Торговаться с ним, воду варить напрасно… Хотел врага, будет его иметь во мне.

Я вырвать у себя этот край не дам!

Говоря это, он ударил ногой по полу, аж на столе кубки задрожали.

Добек медленно подошёл к нему и хотел поцеловать его в руку, дабы успокоить; отпихнул его старик и бросился на лавку.

– Я для вас и для всего рода работал, – начал он прерывистым голосом. – Из этой земли я хотел сделать наследие для племени моего… То же самое стало с Поморьем… из велкорядов выросли правители… Но я бы не отрывался от короны и таким был бы её сторонником, как силезцы чешскому королю. Я остался бы верным…

В самое сердце мне угодил неблагодарный Локоток… и обманул меня. Сказал, что Казимира с молодой женой ему некуда посадить – и только ему в замке дать жильё вроде бы хотел и охоту в лесах. Чем мне это вредило? Не противился. Но наехали, замок ими полон… поляками, литовцами, службами, челядью, оруженосцами, бабами… уже для великорядцы угла нет… Далее Казимир себе управление присваивает и он тут уже приказывает, а я, старик, под ним, воеводой!!! На равных меня с каштеляном Едрком ставит! Меня! Винча Свидву из Поморья и Шамотул! Меня!

Говоря это, он встал, выпрямился и, согнув руку и выпрямив её, казалось, хочет оттолкнуть невидимого врага.

Добек, чувствуя, что сопротивляясь ему, ещё больше его раздражит, молчал. Он поглядел только, ища в лице и глазах знаки успокоения, которое не приходило.

Старый Винч всё попивал из кубка и говорил, как бы сам себе, меньше обращая внимания на Добка.

– Я здесь ещё достаточно сильный, чтобы не допустить того, чего не хочу. В этой моей Польше лучше меня знают и больше бояться, чем Локотка и сынка его… есть нас куча, все мои пойдут по кивку за мной, за мной… Не отстанет для него не один. Я зубы на том съел, чтобы сделаться тут паном и я им есть…

Королевич со своей поющей литвинкой и всеми девками за воротами замка не приказывает… края не знает… и его никто… Спрятался в Кракове, в Венгрии развлекался, научился красиво наряжаться, плавно говорить, петь может – но к оружию непривычен… Молокосос… с ним я легко справлюсь, а Локоток – старик…

– Вы всё-таки сами говорили, что это каменный пан! – прервал Добек.

– Да, но и каменные люди крошатся, а я также не копна соломенная!! – воскликнул старый упрямый Винч.

– Отец! – начал умоляюще племянник.

– Не на совет я тебя сюда вызвал, – прервал, не давая говорить, Винч, – но я бы тебе приказы дал… понимаешь!..

Добек замолчал.

Спустя какое-то время Свидва всё-таки казался более спокойным.

– Привели меня к крайности, – отозвался он, – я не виновен, что брошусь туда, куда должен, чтобы избежать позора…

– Уж пана своего не предадите! – шепнул Добек.

Это слово: предадите – ударило старого как меч в грудь. Он вскочил с криком.

– Он меня предал! – воскликнул он. – Он меня! Я имел обещанные великоряды для жизни. Я всё-таки не умер… жив – предательством мне королевича в замок ввели, предательством меня с моего престола сбросили… Сами оружие мне в руки пихают!! Беру его и не отпущу…

Среди разговора пришла тёмная ночь, но тучи поредели, небо, искрящееся с запада, сверху чернело и осыпало звёздами.

В закрытой комнате от огня и дневной жары сделалось жарко.

Старый Винч встал со скамьи, на которой сидел, и пошёл к окну.

– Я потому вызвал, – начал он, – чтобы ты для меня людей собирал. Всякую силу, какую мы имеем, родичей наших и друзей созывать нужно…

– Отец, – прервал Добек, – начнём это делать, укрепятся и другие… И не все пойдут с нами, это наверняка. Много мы имеем друзей, но и врагов достаточно.

Винч усмехнулся.

– Их горсть, – сказал он. – Не звать их, будут сидеть по углам. Наших больше. Не напрасно я тут столько лет хозяйничал и людей себе приобретал.

– Но если догадаются, что против короля их собираетесь вести? – спросил Добек.

– Они короля не знают, потому что я им тут за него был, – выкрутился старик, – довольно мне этого…

Он встал со скамьи и начал ходить.

На мгновение разговор прервался, когда на порог вошёл Влостек, правая рука воеводы, его военачальник, гигант с усами, похожими на метлу, в кожаном кафтане и кованом ремне, на котором висел огромный меч.

Винч повернулся к нему.

– Ты своих людей разместил? – спросил он.

– В сараях спят, на часах стоят, – сказал Влостек, – но я не с тем пришёл. Какой-то владелец из Серадского от короля к вам просится. Только что прибыл.

– С письмом? – спросил Винч.

– Мне кажется, что только с речью, – сказал Влостек.

– Давай его сюда, – забормотал воевода, медленном шагом направляясь к двери.

Военачальник спешно вышел и спустя немного времени ввёл объявленного посла.

Мужчина был средних лет, настоящий помещик и вояка, который в мягких пелёнках не прятался. Муж, словно из дуба вырезанный, высокий, плечистый, лица ни красивого, ни урод-уродливого, а разумного и полного какой-то душевной силы.

По походке и обхождению было видно, что он не встревожен, не удивлён, не даст сбить себя с дороги. Он вошёл таким уверенным в себе, как бы стоял не перед воеводой, а равного себе навещал. Чуть поклонился, снял шлем и положил его себе на руку.

– Челом, пане воевода!

– Откуда Бог ведёт?

– Из королевского войска меня выслали к вам, – сказал посол.

– Король? – проговорил Винч.

– Нет, пана я не видел, только нашего воеводу Серадского, так как я серадзянин, из-под Пилицы от Хебды, и Хебда меня по приказу короля к вам отправил.

Воевода, прежде чем спросил, с чем, как бы ему не срочно было узнать или легко догадался, о чём речь, сперва налил кубок мёда и подал его гостю.

– Подкрепитесь после дороги, – сказал он.

Неспешным шагом прибывший подошёл к столу, отодвинул усы, взял кубок и выпил мёда.

II

Добек хорошо знал своего дядю и знал, что, несмотря на ярость, умел, когда нужно, и сделать вид более спокойного и что вырывалось из него, то назад в глубину запихнуть, не ожидал, однако, чтобы так неожиданно могла произойти перемена. Даже лицо, только что дрожащее яростью, выглядело как озеро в хорошую погоду, ни морщинки на нём не было; голос звучал, словно в душе царил покой.

От резких движений сразу перешёл к каким-то тяжёлым и равнодушным. Прибывший также наверное отгадать не мог, что минуту перед тем воевода метал гром и молнию.

Не срочно ему было даже спрашивать о том, с чем приехал.

– А как же там дороги? – спросил он холодно.

– По-разному… – сказал с одинаковым спокойствием посол. – Там, где прошли проливные дожди, осенние воды поднялись…

– У вас очень раскисло? – спросил Винч.

– У меня над Пилицей воды достаточно, – сказал гость, – кое-где дороги неплохие…

– Что же? Собираетесь уже? Вызовы были? – спрашивал старик.

– Все, кто живой, сбежались под хоругвь, – говорил помещик. – Потому что нет выхода, король хочет однажды покончить с немцами.

Воевода усмехнулся.

– С крестоносцами! – поправил он. – Было бы хорошо однажды их прогнать прочь и Поморье вернуть, но лишь бы не было трудно…

– С Божьей помощью! – замурчал с великим спокойствием посол.

– С чем же вас ко мне отправили? – отозвался наконец Винч.

– Вашу милость также к этому танцу просят присоединиться безотлагательно, – отозвался посланный. – Король, пан наш, приказывает большую армию на границе поставить, потому что крестоносцев только что не видать.

Воевода равнодушно усмехнулся.

– Услышат их, прежде чем увидят, – сказал он. – Громко идут эти немцы. Ох! Ох!

Посол, казалось, совсем этим не встревоженный, гладил себя по голове, сжимал уста, не охватил его никакой страх перед этой громкой мощью.

– Напрасно вас ко мне гнали, – сказал воевода, – потому что я свою обязанность знал и без того… Что должно быть, в своё время придёт…

– Отдохните же у меня, – добавил он. – А кто вам указал, что меня в Поморье найдёте?

– Я был у вас в замке в Познани, – ответил землевладелец, – оттуда меня за вами отправили.

Воевода ничего не сказал.

Немного подумал и указал прибывшему на лавку, чтобы сел, сам также разместился.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Флориан Шарый, из Сурдуге над Пилицей, – сказал спокойным голосом прибывший.

– А ваш клич?

– По-разному нас кличут, в основном Козлароги, – ответил Флориан. – Мы такие старые землевладельцы в Серадчине, как он…

– Сами также на войну идёте? – последовал дальше вопрос.

– Иду, – молвил Шарый, – взрослого сына не имею ещё, а старый отец уже и на коня не сядет. Рад не рад людей вести должен.

– Как это – не рад! Землевладелец и рыцарь всегда должен быть рад войне, – сказал воевода.

– И я также, – говорил с флегмой Шарый, – но старый отец не справится с соседом, а я имею под боком такого… из ада родом…

Он вздохнул, воевода рассмеялся от этой искренности.

– Тот так же должен идти на войну! – прибавил он.

– Нет, не пойдёт, пошлёт кого-нибудь за себя, потому что как раз теперь с отцом моим и челядью будет воевать, – говорил Шарый, – со времени, когда я там поселился, ни одного дня покоя от него не имел.

Вздохнул снова.

– Потому человек, вместе того чтобы радоваться войне за короля, не может ей радоваться, ибо его собственная донимает…

Винч внимательно смотрел на говорящего, а оттого, что в его голосе пробивались горе и грусть, не вытянул его больше на слово.

– Налейте себе мёда, – сказал он вполголоса.

Не говоря, приезжий подошёл к жбану, наклонил его, на полнил кубок и с ним вернулся на лавку.

– Война будет суровая, – начал воевода, немного подумав. – Королевское войско ни в чём упрекнуть нельзя, оно доброе… но немцы закованы в сталь, каждый из них, словно крепость, хотя до него наши достанут, не узнают, откуда к нему подступить… от стоп до головы железо… кони также бронированные…

– Это правда, – сказал Шарый, – но зато, когда какой-нибудь с коня упадёт на землю, легко не поднимется и топорам его можно добить. Не бросаются также в бой так рьяно, как наши…

– Но зато стеной стоят, – рассмеялся воевода. – Тогда вы, наверно, слышали, что когда построятся в ряд и хотят противостоять неприятелю, цепями один к другому, от ремня к ремню прицепляются и все как бы из одной массы!!

– Зато, – сказал Шарый равнодушно, – лишь бы один упал и с ним также все должны лежать…

– Редко это у них бывает, – отозвался воевода. – Что до тех военных дел и отличного оружия, не знаю, есть ли где на свете лучше, чем у крестоносцев. Каждый год тянутся к ним пилигримы не только из всей Германии, Франции, но и из Англии и кто знает, из каких краёв.

Где кто-нибудь что-нибудь нашёл или сделал, то они первые имеют. Оружие от сарацинов, от арабов, из Италии и Испании. Говорят даже, что какой-то адский огонь, который недавно монах в монастыре где-то в Германии сделал, уж года три имеют у себя…

– Какой огонь? – спросил, любопытствуя, Добек.

– Кто его знает, что это такое, – начал воевода. – Тайну делают из того, как этот огонь приготовить, но очень страшную, потому что его пускают из железных труб с великим грохотом и летит далеко, а что встретит, то сжигает и камнями забрасывает…

Шарый набожно перекрестился.

– Сатанинская, пожалуй, сила, а монахи, продав душу, купили её, – сказал он. – У нас о том не слышно, благодарение Богу.

– У нас не слышно, – отозвался иронично воевода, – это правда, а они три года уже назад этот огонь делать научилась. Когда дойдёт у них дело до осады крепости, бросят только огненные снаряды и, если бы наилучшим образом была она укреплена, то её сжигают.

– Но на людей в бою всё-таки не будут сатанинскую силу кидать? – прервал землевладелец.

– Почему? – сказал воевода. – Разве они нас за людей считают и пожалеют, у них, что не немец, то не человек… Жестокие бестии!

Шарый вздохнул, но попил мёда и только добавил:

– Как скоро сатанинскую силу имеют и её используют, Господь Бог их сам побьёт, как Люцефера и его армию.

Воевода с простодушием помещика немного улыбнулся.

– Мне видится, – добросил он, – что не от дьявола они это имеют, когда крест на плащах носят.

– На плащах, – рассмеялся Добек, – но не в сердцах.

Флориан Шарый поглядел на него и усмехнулся.

Воевода тем временем говорил дальше:

– Не будет нам с ними легко воевать, потому что, хотя наш люд мужественный, но той хитрости и разума, что они, не имеет. Они в сто копий на наших тысяч идут.

Слушающие молчали.

– Не терять же от этого мужества? – произнёс Шарый. – Они мудрые, но и король, пан наш, умный и знает, как с ними быть, а Бог милостив. Дело наше доброе, свою землю защищаем, они чужую раздирают.

Шарый выпил мёда, огляделся, медленно встал со скамьи, поставил кубок и поклонился, направляясь к двери.

– Какой ответ отнести мне пану Хебте? – спросил он с порога.

– Спешно вам! – вставил Винч.

– Завтра я должен быть в дороге, – сказал Шарый. – Отдыхать не время.

Воевода постоял немного, думая.

– Езжайте с Богом! – отозвался он. – А воеводе скажи те, что я учиню то, что велит мне мой долг. Найдут меня, где нужно.

Так неоднозначно отправив посольство, воевода кивнул головой, дал знак рукой. Шарый немного поклонился и вышел из комнаты.

Уже давно было время ко сну, Добек потянулся, зевнул и оглянулся за посланником.

– Меня ещё сон не берёт, – сказал, расставаясь с ним, воевода, – а завтра поговорим с тобой, потому что ты мне людей привести должен и времени лишнего не имею.

Добек уже при выходе задержался. Посмотрел дяде в глаза, говоря взглядом то, чего уже не смел повторить словами.

Винч понял взгляд и упрямо отвернулся.

– Спи спокойно, – сказал он, пожимая его руку. – Никакая сила на свете не может меня отвести от того, что раз решил.

Добек вышел.

Едва он отошёл от комнаты, в которой его люди приготовили ему постель, когда воевода приказал привести к себе Влостка.

Тот приблизился к нему снова, разгорячённый и нетерпеливый.

– Пошли за людьми для меня, – сказал он, – спеши… Уже меня послами гонят даже туда. Пусть все полки и наши рыцари ко мне пребывают. Чем больше нас будет, тем лучше. Собираться и вызовы слать, под страхом смерти, под позором, до последнего человека… мне нужно много людей.

Говорил он так прерывающимся голосом, а Влостек, вроде бы простой человечишко, так смотрел в его глаза, словно угадывал его мысль.

Был это взгляд старого слуги или верного животного, что, сжившись с человеком, читает в его глазах и невысказанное вырывает из глубины души.

Влостек потихоньку сказал:

– Нечего уже так усердно служить королю, когда он нас…

Не докончил. Воевода только на него посмотрел и ударил по плечу.

– Нужны люди, – сказал он порывисто, – а что потом – мне знать… иди и постарайся.

В другой комнате было приготовлено ложе для Винча, не на кровати, потому что она там отсутствовала, не на тапчане, потому что и его не было в замке, но по-лагерному, на полу, покрытом шкурами.

Подошёл Винч к нему, посмотрел, но ложиться спать не имел охоты. Его оруженосцы разделись до кафтана. Винч сел на лавку думать…

Во дворе стихло – все спали, воевода приказал подбросить в камин дров, сон его не брал. В его душе вся жизнь проходила вспышками и чернотой, воспоминаниями ясными и грустными. Он стоял как бы на пороге нового – и оглядывался на старое. Временами сожаление сжимало сердце, то верх брал гнев – метала им гордость, всё заслоняя собой. Он желал мести…

Так долгая мрачная ночь тихо прошла вся в полусне, в той душевной полубуре, которая не давала считать времени. Уже начинался день и огонь угасал, когда воевода так, сидя у стола, опёртый на руку, уснул.

Открыв глаза, едва мог им поверить.

В полумраке стояла перед ним женская фигура, в длинных дорожных одеждах, в белой завитке вокруг лица и подбородка, в шапке на голове, с белым платком в руке. Стояла и, сложив руки, с жалостью и испугом одновременно смотрела на него.

Лицо, которое покрывала белая кайма, некогда красивое, было ещё привлекательным, благородным и полным одновременно сладости и женской храбрости. Большие чёрные глаза в оправе век, изящно очерченных, смотрели слезливо и смело, и тёмные брови над ними стягивала какая-то боль. Выражение его пятнали и уста, маленькие и побледневшие.

Пани и матрону узнать в ней было легко, которая, хоть женщина, стало быть, чувствовала себя свободной наполовину, сохраняла серьёзность и веру в свою силу.

Она смотрела так на спящего, словно стояла над колыбелькой больного ребёнка, отчаявшаяся и мужественная, уповающая на Бога.

Воевода поднял голову, протёр глаза, огляделся вокруг, как бы не верил им, и был вынужден припомнить себе, где находится. Она по-прежнему молча смотрела на него, а потом, бросившись вдруг с плачем и стоном, повисла у него на шее.

– Галка? Что ты тут делаешь? – забормотал тронутый Винч. – Галка?! Здесь?

– Да, тут, аж прибежала за тобой, – отозвалась женщина звучным и уверенным голосом. – Да, я должна была догнать тебя… потому что знаю, чувствую, что в душе твоей делается… Мой Винч!

Её голос смягчился и снова перешёл в плач.

Воевода слегка оттолкнул её от себя.

– Бабские детские тревоги, – сказал он, смутившись, – что же делается? Ничего не случилось и ничего…

– Мой Винч, мой пане, в твоей душе произошло ужасное дело, – начала Галка. – Ты мне не говорил ничего, но не напрасно жила я с тобой столько лет и умею отгадывать даже то, о чём завтра будешь думать.

Она отступила на шаг и заломила руки.

– Мой пане, нет! Этого не будет. Лучше быть мучеником, чем палачом и предателем!!

Услышав последние слова, воевода, как получил удар молнии, вскочил с лавки, выпрямился, голову откинул на плечи.

– Меня предали, – крикнул он, – зуб за зуб. Не предательство это будет, но плата долга. Я не был бы мужем, если бы терпел позор, не искупив его кровью.

Уста Галки открылись, словно хотела что-то говорить.

– Молчи! Молчи! – воскликнул воевода, лицо которого изменилось ужасным выражением. – Ты – женщина, ты не понимаешь этого, не твоё дело. Стережёшь свою честь, но защиту моей оставь мне. – Он сделал движение, словно хотел идти, женщина заступила ему дорогу.

– Я догадалась, – воскликнула она, поднимая руки, – пане мой! Ещё время…

От ярости возмущения и гнева Винч вдруг перешёл в какую-то жалость и насмешку, с которыми ему легче, может, было взять верх над женой.

– Довольно, довольно! Ты знаешь, что никому я вмешиваться в мои дела не даю… Длинные волосы имеете, расчёсывайте их, чтобы красиво светились – это ваша вещь! Дай мне покой! Дай мне покой!

– Я жена твоя, – мужественно отпарировала Галка. – Не вмешиваюсь ни во что, но когда о чести и совести идёт речь – убей меня…

Воевода пожал плечами.

– Убить – не убью, – сказал он насмешливо, – но на коня или в карету сесть прикажу и отправлю, чтобы не разбивала мне головы. Свидвы никогда командовать бабам не давали, не позволю…

Он грозно нахмурился, но жена стояла неустрашимая.

По её лицу бежали слёзы, не знала, что должна была сказать, слов у неё не было, упала на колени, воевода разгневался и крикнул; но, видя её теряющую сознание на полу, наклонился, поднял в молчании и положил на своё ложе, которое стояло нетронутым.

Две сопровождающие, которые ждали за дверью, тут же вошли, заботясь о пани, а воевода, пользуясь этим, выскользнул из спальни, прошёл первую большую комнату и не задержался, пока не дошёл до подсеней и колонн. Тут уже был Добек, который встал раньше. Не приветствовали даже друг друга. Воевода был гневный и взволнованный. Он обратился к нему.

– Уже нет смысла тебе здесь дольше гостить, – сказал он, – знаешь, чего желаю… езжай.

Добек посмотрел ему в глаза.

– Я глава дома, я ваш воевода, не сбросили меня ещё… я требую послушания, я должен иметь послушание. Не прошу ни у кого совета. Езжай – и спеши.

Добек видел его таким взволнованным, что долго говорить не мог.

– До сего дня, – сказал он в итоге, – я был главой моей ветви клича Наленчей, – но с сегодняшнего дня не хочу быть больше ей. Ставьте на моё место иного, а я туда, куда вы, не пойду.

Винч грозно на него вытаращился.

– Ты знаешь, куда я иду? – воскликнул он.

– Знаю, – сказал Добек решительно, – и поэтому с вами идти не хочу.

Он отвернулся, призывая своих людей. Вчера мягкий и нерешительный, сегодня Добек выступал мужественно и смело, воевода забормотал только и возвысил голос:

– Без одного человека обойдусь легко, – воскликнул он, злобно смеясь. – С Господом Богом! Помните только, что я, хотя бы у меня великие ряды хотели отнять, скорей тут буду приказывать, чем кто иной.

Добек с опущенной головой, не желая продолжать спор, с болью исповедав, что имел на сердце, стоял молчащий.

Руками только давал своим людям во дворе знаки, чтобы ему как можно скорей привели коня.

Челядь бегала, седлая и накладывая уздечки, потому что кони только у водопоя были. Таким образом, выезд протянулся, который Добек, гневаясь и теряя терпение, ждал.

Винч, который стоял долго в надежде, что с племянником заново завяжет разговор, в итоге, видя его отвернувшимся в сторону и умышленно молчащим, ушёл, гневный.

Младший Наленч собирался уже садиться на приведённого коня, когда за забором показался всадник и влетел на двор рысью вооружённый муж, младше Добка, с быстрыми глазами, живой, весёлый, но что-то имеющий в себе, выдающее чужое происхождение и обычай. Его костюм и вооружение были более или менее такими, какие тогда носили все те, что причислялись к богатому рыцарству.

Польша особенно не отличалась внешностью от народов запада в высших общественных классах. Войско было менее хорошо вооружено, более бедные землевладельцы носили старомодную и, согласно старому обычаю, одежду; но на дворах королей и князей, имеющих частые сношения с Европой, преобладали одежда и броня французского, итальянского, немецкого происхождения. Духовенство, которое раньше часто ездило в Рим, теперь в Авиньон, рыцарство, которое также охотно засиживалось за границей для познания света, купцы ради прибыли, привозили разные вещи, оружие, фламандские ткани, драгоценности, броню и т. п.

На войне землевладельцы побогаче носили такие доспехи, в какие были облачены немцы и французы.

Прибывающий выглядел, ежели не чужеземцем, то на взгляд окованным в иностранную сталь, и платье имел изысканно шитое, о котором, казалось, заботился. Его конь также имел проволочную сетку и разные светящиеся бляшки на упряже.

Мужчина около тридцати лет, с красивым лицом, темноволосый, ловкий, закружился на коне перед усадьбой, словно для рисования, и хотя имел много на себе блях, легко соскочил с седла, отдавая коня оруженосцу.

В минуту, когда Добек смотрел к нему, глаза их встретились… Должно быть, они были знакомы, так как приезжий хотел его приветствовать и подошёл к нему, когда Добек, кивнув только ему головой, шибко оседлал поданного ему иноходца и выехал из подсеней.

Прибывший остановился, немного этим удивлённый, когда Винч, который должен был его увидеть, вышел навстречу. Увидев его, рыцарь сразу повернулся к нему и приветствовал с великим уважением.

Они обменялись взглядами, словно понимали друг друга, воевода привёл его в усадьбу, но не к комнате, рядом с которой оставил жену, но в более глубокую комнату в тыльной стороне дома, такой пустой, как весь этот дом.

Этот прибывший гость был посажен дедом в Великой Польше и числился уже в этих землях, хотя кровью к ним не принадлежал. Отец его, приведённый на двор короля Пшемка из Германии по причине познаний в искусстве турниров и разных рыцарских упражнений, послужив пану, получил от него значительные владения, земли и леса, там женился на дочке богатого землевладельца и даже свою немецкую фамилию фон Копфен изменил на Копу. Сын его Петрек наполовину был немцем для отца, наполовину поляком для матери – больше, видимо, его сердце тянуло к Рейну, откуда происходил, чем на Варту и Вислу.

В молодости старик отдавал его на службу в императорские войска. Петрек сражался с ними в Италии, насмотрелся мира и набрался вкуса к родине. Когда вернулся, ничего его в доме не радовало, тосковал по немцам и по западной жизни. Всё ему в доме казалось варварским: высмеивал людей и обычай.

Но его только держали земли, полученные после отца; а так как с землевладельцами простаками жить не любил, больше просиживал в разных усадьбах. Прежде чем королевич Казимир прибыл в Познань, он размещался у двора воеводы познаньского Винча Свидвы с поморянами и шамотулами. Любил он его, потому что весёлыми разговорами и песнями, согласно немецкому обычаю, и рассказами о своих путешествиях его забавлял.

Петрек, хотя пан воевода постоянно хотел привязать его к себе, не дал себя искусить никакими достоинствами. Бывал у него по доброй воле, а в какое-то время исчезал, и говорили о нём разное: одни утверждали, что он ездил за границу и пребывал на немецких дворах, другие – что с крестоносцами в экспедициях против Литвы участвовал как гость, он сам говорил, что дома сидел.

В связях с немецким орденом, по причине того, что он с королём Локотком был не в лучших отношениях, опасно было признаваться.

Как все такие люди, что раз вкусили неправильной жизни и места нагревать не любят, Петрек был непостоянен, любил развлекаться и смеяться, искал весёлого общества, авантюрных экспедиций, всё более новых товарищей. Мужества ему было не занимать, но ещё больше имел опыта и ловкости, чем силы; а хитрости и болтливости, чем разума и серьёзности.

Когда они вместе с воеводой вошли в пустую комнату, а воевода огляделся вокруг, как бы хотел убедиться, что их никто не подслушивает, Петрек снял шлем и начал медленно ослаблять себе ремень. Приблизились друг к другу так, чтобы могли потихоньку поговорить.

– Достигли даже до гнезда? – спросил Винч.

Сперва с победной улыбкой Петрек дал головой подтверждающий знак.

– Пане воевода, – сказал он весёлым голосом с высокомерным бахвальством, – вы знаете вашего слугу, что всегда должен достичь того, что ставит своей целью, хотя бы пришлось рисковать головой! И в этот раз, говоря правду, в минуты, когда уже война объявлена, когда они идут на нас, достать до великого магистра было нелегко.

– Сам ли он будет командовать? – с интересом спросил воевода.

– Думаю, что нет, – отпарировал Петрек. – Может, приведёт своих в Торунь, а походом будет командовать маршалек.

– Вы видели его самого? – начал допрос воевода.

– Так, как вижу вас в эти минуты! – смеясь, ответил Петрек. – Я видел его и говорил с ним, ибо такого предприятия даже ни великому комтуру, ни маршалку я поручить не мог. Я должен был с самим Людером говорить и то на четыре глаза. Пришлось ехать аж до Бломберга, чтобы его поймать.

Воевода слушал заметно с великой заинтересованностью, задержал дыхание, глаза его заискрились.

Петрек, словно причины этого нетерпения не понял, говорил, равнодушно хвастаясь.

– Приняли меня очень хорошо, как старого знакомого и товарища по оружию. В Торуне я должен был пить с ними всю ночь… Жажда ужасная, потому что на эти походы они с великим сердцем готовятся, и дали себе девиз вырезать в пень тех, что нападут, и жечь, дабы ни одна хата, ни строение после них не остались. Говорят, что хотят воспользоваться тем, что короля Яна в начале похода с ними не будет, так как чех им людей не давал вырезать, а приказывал крестить, чего ему простить не могут.

– Но что же магистр? Что магистр? – прервал воевода.

– Магистр также хорошо меня принял и сразу допустил к разговору, – говорил Петрек, – хотя достойных гостей имел из Англии и Германии, которых должен был принимать.

– Что же он сказал? Что? – вставил Винч. – Говори и не держи меня на вольном огне.

– Казалось, радуется вашему решению, – отозвался Петрек, – но что же? Общими словами только о том говорил, постоянно повторяя одно: я сам с воеводой должен буду договариваться. Хочет, чтобы вы к нему прибыли.

– Вы говорили ему мои условия? – спросил Винч.

– Это было наипервейшим, – сказал Петрек, – что хотите и требуете, чтобы ваш край не преследовали и не уничтожали, а считали его союзником. На это мне сказал кисло магистр, что имеет к архиепископу гнезнеского предубеждение и ему должен отомстить, не может ему простить, хотя на той же земле сидит.

Воевода нахмурился.

– Идут уже! Где они? – воскликнул он.

– Думаю, что около Торуни все соберутся и магистра там также застанете, но прытко нужно идти, чтобы, вас опережая, не разлились они по Великой Польше.

Воевода, присев на лавку, задумался.

– Поедете со мной, – сказал он, подумав.

– Разумеется, не отступлю от вас, – быстро добросил Петрек, – не льстя себе, трудно бы также было без меня, который все дороги и перешейки знает и поговорить с ними умеет, добраться с целой головой до крестоносцев.

Воевода встал, посмотрел на пол, подумал.

– Тихо, – сказал он, – тихо. На завтра объявляется охота. Мы поедем в лес, вы со мной, и в Торунь! Не может уже быть иначе. Хотели этого… вынудили меня… Не могу иначе… Позора не вынесу – лучше смерть. Хотел король… хотел – свершиться.

Воевода тяжко вздохнул.

Объяснял, словно из необходимости, сам себе и повторил ещё несколько раз вполголоса:

– Хотел король… вынудил меня. Не может уже быть иначе – не может…

III

Крепость и поселения крестоносцев в Торуни, уже сто лет назад, наскоро в то время сколоченное в таком страхе, что строители её готовые чёлны должны были держать для побега, боясь нападения пруссаков, имело время разрастись, расшириться, укрепиться в руках ордена.

Теперь это был величественный и сильный замок, крепость, защищенная стенами, башнями и самой рекой, валами и рвами. Уже издалека его стены показывались великолепными, свидетельствуя о том, как те, что некогда сюда пришли с малой горстью на чужую землю, сильно в неё уже врослись и подняли свою мощь.

Давно миновали те времена, когда за плохим валом и наскоро вбитыми остроколами пришла сюда первая группка немецких рыцарей, на правом берегу реки оставляя несмелые шаги, что её так далеко должны были завести.

На протяжении века Торунь, постоянно расширяясь, постоянно подкрепляясь новыми поселенцами, почти боролась с Мальборком за первенство.

В стенах было где поместиться и большей рыцарской силе, а значительные запасы оружия и провизии были накоплены в больших зданиях. Ни один год не миновал бы здесь, не оставив причудливо построенные дома из красного кирпича, какие возносились ввысь.

Крестоносцы в своих частых походах имели здесь сборное место и отсюда тянулись в разные стороны. С некоторым почтением они относились к этому одному из первейших своих гнёзд, полному памяток.

Сюда теперь магистр Людер, герцог Брауншвейский, из того дома, который трёх своих членов отдал на служение ордену, привёл войско, которое было предназначено для Польши, грабежа и поджогов владений Локотка.

Сама глава этого рыцарского товарищества вёл командующих и гостей на берег Вислы, собираясь тут сдать командование маршалку и великому комтуру. Немного удивлялись тому, что великий магистр, который заранее объявил, что командовать походом не может, хотел их вести даже до Торуня, хотя важные дела вызывали его в Мальборк.

Магистр Людер, который заступил после Орзельна, предательски убитого, имел на своих плечах великую задачу. Крестоносцы, которым с переселения на эту землю, подаренную им для дальнейших завоеваний язычников, везло с особенным счастьем, несмотря на их слабости и безрассудство, благодарили тех, что их вызвали на помощь; крестоносцы со своего прибытия сюда с суровым орденским уставом самым режимом военной жизни начали его ломать.

Эти старые законы, которые делали их полумонахами, были забыты и игнорируемы. Наплыв рыцарских авантюристов со всей Европы приносил с собой совсем не монашеские обычаи. Походы на язычников делали дикими, как они, людей. Не уважали в них ничего, ни так же себя. Монах, ежедневно подвергаясь смерти, когда только мог, пользовался каждой минутой жизни.

Заместо молитв звучали весёлые напевы и любовные песенки у столов, не измеряли вина, не запрещали дорогих цепей, монах, что не должен был иметь никакой собственности, ибо платье, которое носил, могло быть у него отнято, грабил во время войны и добычу не отдавал в общую казну. Разврат, своеволие, роскошь стали обыденным явлением.

Дошло до того, что один обиженный рыцарь, которого прошлый магистр в поход взять не хотел, мстительной рукой его убил.

После убитого Орзельна выбрали магистром Людера, который своим герцогским титулом и связями производил впечатление серьёзного, а был мужем энергичным и умным, – дабы прошлую дисциплину восстановить в ордене.

Это было тяжёлой задачей, которую он должен был, не отступая на шаг от столицы, отслеживать, чтобы её в мельчайших подробностях исполнить.

Был Людер уже более нескольких десятков лет одет в рыцарский плащ, потому что его смолоду отдали в орден – почти полвека деля его судьбу, был лучше всех посвящен в его внутреннюю жизнь, которой знал все пружины. Храбрый солдат, но вместе с тем набожный господин, человек образованный, немного поэт, Людер был уважаем соратниками и, когда дошло до выбора, поставили его во главе, потому что он лучше всех вырывающихся из послушания и закона удерживать в них умел.

Седеющий уже, деятельного образа жизни, вояка, охотник, Людер, несмотря на возраст, был ещё мужем великой силы, величия и энергии к работе. Хотя крестоносным старшинам, которые теперь отличались белыми плащами, более бедных братьев, одетых в серое, мужей рыцарской фигуры хватало и почти условием приёма в орден была физическая сила, магистр Людер, стоявший среди своих, на полголовы был выше них, а броню его без нескольких кафтанов, под неё поддетых, не один из братьев не надел бы на себя.

Лицо также имел, как бы созданное для приказаний – глазами, бровями, самим приказывающим выражением.

Говорил мало, но когда что сказал, спорить с ним было нельзя. Выдавал приговоры и не отменял их никогда.

Со смерти Орзельна, которого в минуты нападения на пороге собственного жилища оборонять было некому, постановили, чтобы два рыцаря неотступно везде сопровождали магистра. Людер выбрал себе в эти компаньоны Конрада фон Гартау и Оттона Добнера.

Как раз вместе с ними он занимал комнаты, которые были предназначены для него в торуньском замке, когда Добнер, который немного задержался у двери, шепнул ему, что тут уже его ожидали.

Магистр только недавно спешился и нуждался в отдыхе, потому что часть ночи провёл в дороге, но, услышав имя, которое ему шепнул Добнер, скоро дал приказ прибывших ввести в соседнюю комнату.

В Торуни, как в Мальборке, в замке жилые помещения состояли из двух видов помещений. Большие и просторные залы служили для орденских собраний и столов для гостей, у которых часто по сто и больше особ сидело. Отдельные комнаты монахов, не исключая магистра, комтура и сановников, были тесные, маленькие, а из-за одного самого простого отопления каминами – не очень просторные. Это были почти монашеские кельи.

И та, в которой переодевался Людер, была не больше иных, но рядом маленькая столовая могла поместить более двадцати особ. Вид из неё через большое окно выходил на Вислу и противоположный берег.

Здесь в затемнённом углу, на лавке, с опущенной головой, сидел старый мужчина, в одежде, по которой его состояние распознать было трудно. Можно было думать, что он специально переоделся так, чтобы его не узнали. Серое платье, но из лучшего сукна не имело ничего, что могло бы его отличать и обратить на него око. Короткий и широкий меч в чёрных ножнах также не светился украшениями. Несмотря на это, что-то в этом человеке знаменовало скорее привыкшего к приказаниям, чем к послушанию.

Он сидел и ждал, а само ожидание уже будоражило в нём кровь, смотрел на дверь, беспокойно ёрзал, как если бы его возмущало то, что не спешили к нему. Был это воевода и великорадцы познаньский, Винч из Поморья. Он! У крестоносцев, он, ожидающий магистра, у двери его… в руке врагов и их власти!!

В душе он с издевкой повторял это себе, с горечью, как бы сам не веря тому, что с ним учинила судьба.

На товарища его, Петрека Копа, пребывание в торуньском замке такого великого впечатления не производило. Ходил он с весёлым лицом по комнате, выглядывал из окна и великолепием зданий, в которых находился, с удовольствием, казалось, упивался. На лице играла улыбка, словно рад был, что великое дело счастливо довёл до конца.

Винч молчал и вздыхал. Он был вынужден постоянно напоминать себе, что его встретило, чтобы объяснить, что делал, и заглушить сомнения.

После минутного ожидания, которое казалось непомерно долгим, наконец отворилась дверь и магистр Людер в белом платье, без меча, одетый по-домашнему, вошёл один, закрывая её тут же за собой.

Воевода не спеша встал, медленно и размеренными шагами стал приближаться к нему.

Оба они, совсем друг друга не зная, сначала измерили друг друга любопытными глазами, оценивая свои силы.

Винч Свидва имел такую же панскую фигуру, как Людер, оба чувствовали себя почти равными гордостью. Магистр чувствовал, что этого человека должен щадить и смягчать – Винч понял, что под плащом монаха стоял перед ним немецкий герцог.

Они поклонились друг другу, но Людер руки не протянул.

Предупредительный Петрек начал живо по-немецки рекомендовать воеводу, содействуя разговору, который ломаным языком для обоих был не лёгок.

Сидя тут уже полвека, герцог выучил понемногу разные языки, но ни на одном не говорил хорошо, в презрении считая их варварскими. Прусским по долгу и для отношений с людом говорил лучше всех; Свидва же, кроме польского, мало что понимал по-немецки.

Петрек Копа стоял как переводчик и необходимый помощник, и так этот разговор, который должен был быть тайным и конфиденциальным, без свидетеля не обошёлся.

Это делало разговор несказанно трудным и неприятным для воеводы.

В первые минуты он едва мог преодолеть свой позор, болтал что-то невразумительное и слёзы хлынули из его глаз.

Он жаловался на унижение, какое испытал от короля, а тут он сам по доброй воле на стократ более мучительное должен был испытывать. Принял тем более гордую физиономию, чем болезненней чувствовал себя пострадавшим.

Людер, казалось, понимает, что делалось в душе этого человека и хотел показаться сострадательным и мягким.

После короткой борьбы с собой, воевода выпалил, не обращая внимание на то, будет ли понятым, последует ли услужливый переводчик за его словами.

– Вы видите меня, пришедшего к вам, – говорил он лихорадочно, – потому что тому пану, которому служил до седого волоса, дольше служить не хочу и не могу. Мне причинили обиду… хочу мести… край, которым я управлял столько лет, который ему дал и удерживал – есть моим до сего дня, пойдёт за мной. Приведу вам войско на подмогу и не каких-нибудь людей, но таких, что лучше всех знают эту землю… а я её знаю лучше неприятеля, с которым вы хотите сражаться.

Магистр слушал, едва лёгким движением головы давая понять, что разумеет. Воевода по-прежнему выкладывал всё с великой горячкой, магистр, как бы от неё остыл, казался всё более холодным.

Он не отвечал ни слова.

Это горячило воеводу, который начал повторять с нареканиями и гневом, с хвалою себе.

Взамен тевтонский пан не спешил ни с какой жертвой со своей стороны – воевода был вынужден через переводчика требовать условий для себя.

– Я надеюсь, – сказал он, – что вы оцените услугу, для какой вам отдаю мою особу и людей. Я желаю при той земле, которую вам, как союзник, отдаю под опеку, удержаться как верховный пан. Вы не только её приобретёте, но избавитесь от короля и его претензии к Поморью. Я имею право требовать…

Магистр недоконченную речь прервал медленно выцеженными словами, по-немецки говоря Петреку и глядя холодно и свысока на воеводу.

– Орден не может быть неблагодарным. Как скоро услуга окажется великой, даст верную награду. Но вперёд нужно иметь то, что вы ему обещаете, а потом оценит и отблагодарит.

– Стало быть, вы хотите, чтобы я сдался на милость или немилость? – воскликнул воевода. – Я тут чувствую себя равным вам и как с равным пришёл говорить. Я принёс союз, мы говорим об условиях.

Магистр спокойно усмехнулся.

– Ошибаетесь, господин палатин, – сказал он Петреку. – Если уж вы здесь и сделали этот шаг, на милость и немилость ордена сдались добровольно. Но великодушный орден рыцарей Гроба Господня и слуг Марии не захочет использовать ту силу, какую ему даёт над вами ваше несчастье. Будьте спокойны.

Воевода только теперь, может, заметил, как далеко зашёл и как возвращение было невозможно.

Действительно, он был на милости или немилости ордена, в его руках, не вольным союзником, но принуждённым слугой. Месть делала его невольником – он болезненно вздохнул. Магистр признал правильным смягчить рану и сказал несколько лестных слов.

– Не тревожьтесь, – начал он, – по той причине, что вашей услуги мы не сумели бы оценить. Она для нас полезна и мы не отрицаем её.

После чего он тут же спросил ещё Петрека, сколько ему людей может привести воевода, как вооружённых и когда может может с ними представиться.

Разговор из порывистого стал более холодным и расчётливым.

Но невозможным было воеводе точно определить собирающиеся силы. Обещал до тысячи хорошо вооружённого рыцарства и несколько тысяч обычного люда, который оно могло привести.

Магистр холодно обратил внимание, что наиболее хорошо вооружённый поляк не мог стоять наравне с немецким рыцарем, и прибавил, что люд также не много ценит, только, пожалуй, для охраны добычи.

Этим способом он снижал оценку жертвы, как если бы хотел вместе и немецкую награду сократить.

Это кольнуло воеводу, он сильно гневался.

– Правда, – сказал он, – что наше рыцарство на себе столько железа не носит, но зато легче двигается, а во время боя, когда на сторону нужно перебросить подмогу, великую помощь оказать может.

Людер не хотел этого отрицать, только головой подтвердил что слышал. Потом сразу сказал, что у него мало времени и что этого подкрепления долго ждать не может, всё уже имея приготовленным для похода.

Воевода ответил резко и неохотно, что разослал гонцов и что через несколько дней оно может подойти.

Магистр на несколько дней выразил согласие. Так на короткое время внешне исчерпанный разговор прервался. Посмотрели друг на друга, но трудно было понять, что воевода имел много на сердце, чего не исповедал, что хотел гарантировать и изложить.

Людер также терпеливо ждал.

Шепнул Винч Петреку, уже быстро говоря, чтобы магистр гарантировал, дабы ту землю, из которой он солдат ему приведёт, уничтожать и наезжать на неё не будет.

Наступило долгое молчание, стоял магистр задумчивый, неуверенный, рассчитывая, что должен был говорить, не спеша ни с каким обещанием.

– Вы знаете, что это война, – сказал он в итоге. – Когда выходят в поле, вождь знает, куда ведёт, а как далеко зайдёт и где ему свернуть придётся, никогда не уверен. Таким образом, это было бы напрасным обещанием, когда сдержать его не в человеческой власти. Мы хотим вашу землю и имения уважать, как следует союзнику, – но кто же поручится за жребий войны?

Он пожал плечами.

Винч уставил на него глаза, и ничего во взгляде вычитать не мог, кроме холода, уверенности в себе и того превосходства, с каким магистр ему давал, что хотел, не видя себя ни к чему обязанным.

Воевода вздрогнул, побледнел, но чувство своего падения, какое почувствовал, скрыл, ибо видел свой позор. Эту горечь он должен был проглотить и переварить в себе.

Седая голова упала на грудь. Значит, он так отдавал всего себя, жизнь, честь, свою верность, независимость, к какой привык, а взамен приобретал только одно – насыщение жаждой мести.

Крови, которой думал напиться, должно ему было хватить за всё.

Он усмехнулся сам себе.

«Месть, месть буду иметь, – подумал он, – хоть дорого за неё заплачу».

Магистр Людер, который уже считал разговор оконченным, а был от него и от себя рад, с прояснившемся лицом подошёл к воеводе и мягким тоном, более доверчиво, через Петрека начал его расспрашивать, якобы заботливо, спрятал ли свою семью, был ли в безопасности от короля и королевича, если заранее угадают его мысли.

На это воевода грубо, коротко, не очень охотно, в полслова дал ответ, чтобы отделаться от расспросов.

Он сразу осведомил, что долго тут пребывать не может и не хотел бы быть увиденным. Затем, договорившись о месте, на которое нужно явиться, тут же попрощался с магистром.

Хотел потом, может, возобновить речь о том, что упорно называл союзом, но Людер повторно отделался от него общими словами, а что более неприятно, показал некоторую тень недоверия, как если бы хотел дать понять, что тот, кто предаст одного, и другому может слова не сдержать.

Воевода должен был и это проглотить, делая вид, что якобы не понял, из его груди вырвался вздох.

Ещё говорили, когда Людер, выглянув за дверь к компаньону, его ожидающему, приказал подать вина и еды, не в состоянии гостя, который не хотел быть увиденным, проводить к общему столу.

Всё было рассчитано так, чтобы привыкшему к королевским пирам Винчу, который сам был богатым паном, показать богатство и великолепие ордена. В третьей комнате стоял уже накрытый скатертью, заставленным позолоченными серебряными сосудами, венецианским стеклом, причудливыми кубками и мисками стол, от которого сильный запах специй чувствовался издалека.

Сюда Людер ввёл гостя, приглашая к трапезе перед дорогой. Сам он, налив в кубок только немного пигмента, приложил его к устам за здоровье воеводы.

Петрек, добыв из-за пояса нож, жадно набросился на еду, Винч ни к чему, кроме вина, не прикоснулся, отломил кусочек хлеба и, задумчивый, только пил.

Сумрачность гостя, который должен был отъехать с болью в душе, должно быть, не была приятна магистру, потому что, принуждая его к весёлости, пытался ввести его в лучшее настроение. Это было трудной задачей. Только когда о короле Локотке, о сыне его, о громкой истории на дворе Кароля Роберта начал говорить, объявляя, что рядом с Яном, королём чешским, который в то же время назывался польским и был, Владислав удержаться не сможет, – развязали воеводе уста.

Он вспыльчиво начал выступать против короля, высмеивая его и угрожая ему.

Вся жизнь Локотка прошла через грызущие зубы человека, который был обязан этому королю всем, чем был; эти начальные юношеские бои, дерзкие, счастливые и неудачные, бедность, преследование – военные бродяжничество по стране, покаяние, изгнание – возвращение, битвы… и всё, что составляло самую прекрасную картину неутомимой работы, в устах Винча было предметом издевательства и самой чёрной клеветы.

Магистр Людер, который не садился за стол, не ел с ними, слушал, понимая понемногу; но не соглашался с ним. Как крестоносец, ненавидел он упрямого Локотка, который докучал ордену и папе на него жаловался, а, защищая Поморье, овладеть им не давал, но, издавна слыша о нём и глядя на него, имел к нему уважение, какое каждая настойчивость и мужество пробуждают даже во враге.

Только Петрек, поглощая яства и попивая вино, чувствовал себя обязанным улыбаться и возвышать то, что говорил воевода, чтобы ему польстить, иногда поспешно объясняя магистру самые сильные пункты из выкрикиваний Винча.

Так прошёл довольно длинный промежуток времени, воевода посмотрел в окно и вышел с прощанием, видя, что более длительным пребыванием ничего уже себе не приобретёт, чувствуя, что был, как введённый в засаду и пойманный, с маленькой или никакой пользой для себя.

При прощании также, когда магистр был очень вежливым, воевода расставался с ним с гордостью и, словно явной обидой. Он сам был виноват – не было уже на то спасения.

Когда они одни оказались в коридоре, он вдруг обратился к Петреку, который, казалось, не понимает и не разделяет его чувств.

– Чтоб тебя молнии убили, тебя, что сюда привёл меня, – воскликнул он, – с этими лисами в монашеских платьях и броне вместе, в капюшонах и при мечах, дьявол не догадается о их делах.

Петрек изумился.

– Вы сами хотели с ним говорить! – выкрикнул он, удивлённый.

Воевода передёрнул плечами и начал браниться.

– Я был глупцом, – говорил он, идя, – нужно их было ко мне привести, и иначе бы болтали.

– Из них ни один бы к вам не поехал.

– А! Потому что более разумные, чем я, – воскликнул Винч, – а, прежде всего, более холодные, когда тут во мне кипит всё! Кипит! Варится! Сталось! Ещё меня целиком в руке не имеют.

Говоря это, коридорами они вернулись ко дворам, в которых их кони и люди стояли укрытые.

Вид этих великих обширных площадей среди крепости теперь был очень оживлённый. Обычно довольно пустые, они всё больше наполнялись прибывающими из других бургов орденскими рыцарями, сергентами, оруженосцами, челядью и возами.

Поход против Польши после перемирия готовился всеми силами ордена, поддержанного прибывшими с запада гостями; отряды должны были разместиться широко и по дороге захватывать укреплённые замки, чтобы в них сесть самим либо не дать схорониться несчастному люду. Приготовления, поэтому видны были незмерно, могущие дать понятие, с какой ужасной войной на польские земли собирались налететь крестоносцы, надеялись запугать Локотка, ослабить и сделать медлительным, и отомстить за его жалобы папе.

Воевода остановился в недоумении от этого огромного военного инвентаря, который стоял, запихнутый во дворах один при другом, представляя какие-то дивные леса, винды, лестницы, балки, в дебрях которых трудно было что-либо разглядеть.

Всё, что раньше было известно и используемо при осаде замка и что теперь изобрели на западе и едва начали использовать, служило крестоносцам.

С 1328 года они имели уже длинные мортиры из железных штаб, скреплённых обручами, и фальконеты, знали использование пороха и огненных ядер. Именно ими готовились испугать польских каштелянов и сжигать замки, которые они защищали. Почти все они в то время ещё были деревянными, редко где какой-нибудь кусок стены находился, а от подложенного огня защищала их глиняная налепа. Поэтому легко было поджигать крыши и, отодрав стены, подкладывать под них огонь.

Кроме мортир и железных пушек, которые, как таинственные приспособления, крестоносцы скрывали, во дворах видны были огромные катапульты, требуше для метания камней, баллисты на колёсах, тараны, лестницы и крюки.

Самые большие из них, которые невозможно было тащить за войском, плотники разбирали на части и клали на возы, другие складывали для перевозки на чёлн.

Около них копошился люд, лопочащий по-немецки, и стояли смотрители, рассуждая о том, что брать, от чего отказаться и как перемещать.

Любопытный Петрек, который уже раньше сюда проник и подглядел, ведя воеводу среди этого леса, куда дорогу себе проложить было нелегко – специально завёл его к месту, где новые приспособления для бросания огня и каменных ядер стояли отдельно под стражей. Тут также скопилось наибольшее количество людей, рассказывая о чудесной силе какого-то чудесного порошка, пару горстей которого хватило бы огромному ядру, которое едва могли поднять несколько человек, чтобы запустить его в неприятеля.

Рассказывали, что какой-то набожный монах, занимающийся производством лекарств и разных элексиров, по причине святых патронов, нашёл этот страшный огонь, чтобы он служил против язычников на славу Божию.

Учёные утверждали, что делали его из серы, какой-то соли и угля и что благочестивый также Альберт Великий, монах из Кёльна, знал уже силу этого огня и её использовал.

Винч мог издалека присмотреться к невзрачным железным пушкам и сложенным на повозку мортирам… Постояли, покачали головами, а так как тут на них недоверчиво взирала крестоносная служба, вскоре должны были ретироваться и искать своих людей и коней. Эти приготовления к страшной войне, последствия которой воевода знал хорошо, хоть она должна была способствовать его мести, нахмурило ему чело ещё сильней.

Кто-то иногда в походе выдерживал победителей-крестоносцев, если ему везло, что же было делать безоружным горожанам? Винч знал, что и его земли, усадьбы, подданные, ежели крестоносцы найдут дорогу, уважаемы не будут.

Всюду, куда приходил отряд крестоносцев, оставалась пустыня, пепел и даже Богу посвященный костёл и монастырь не выживали. Пленных не брали, вырезали в пень…

Из татарской неволи можно было выкупиться, из-под меча, отмеченного крестом, никто живым не уходил…

IV

Когда, справив своё посольство, Флориан Шарый из Сурдуги над Пилицей, вышел со двора воеводы Винча, ища себе короткого ночлега, потому что вскоре с делом хотел поспешить к своему вождю Хебде в Серадзи, Влостек, правая рука воеводы, заступил ему дорогу и предложил показать комнату, приглашая на кубок мёда, на постель, на лучший сон.

Делал это по замыслу пана своего, а, может, по приказу.

Шарый, который до весёлых бесед, до шутливых побасенок совсем охоты не имел, в кубке развлечения также не привык искать, хотя имел достаточные заботы в голове, вежливую жертву полководца должен был принять, но молчаливо, своим способом, спокойно и холодно.

Они зашли в отдельную комнату, где уже и огонь нашли разожжённый, и кувшин готовый, и ложе постланное, и флорианов оруженосец бросил на него опончу и шкуру.

Влостек, солдат с детства, воспитанник воеводы, неторопливый служка, сел, ловко пытаясь расспросить Флориана, якобы из любопытства, какие и где силы собирал король и куда собирался с ними идти.

Флориан, хотя малейшего подозрения о планирующемся предательстве иметь не мог, инстинктом, а понемногу и природе своей послушный, не очень разбалтывал. Отделывался своим невежеством, что его только сейчас Хебда из дома вырвал; что не много что ему было ведомо.

– Я только знаю, – сказал он, – что король очень усердно собирает людей и завербованные венгры также будут, и Литва также обещала прислать подмогу.

– Ну, тогда силы, благодарение Богу, соберёт значительные, – пробормотал Влостек, – но такие также на крестоносцев и нужно, так как люди очень сильные и они также не одни. За их плечами и король Ян, и множество немцев…

Не найдя в Шаром никакого стимула беседовать при кубке, потому что тот отвечал ему полуфразами и казался уставшим и сонным, – что после дороги странным не было – Влостек, не прохлаждаясь тут напрасно, пожелал доброго сна гостю и вышел из комнаты.

Шарый, оставшись один, тяжко вздохнул, начал ослаблять на себе одежду, снял пояс и приоделся к ложу, сперва опустившись на колени для молитвы. Ибо этот род был очень благочестивым и воспитанным в страхе Божьем.

Он хотел стать на колени, когда у двери что-то зашелестело. Вначале пан Флориан думал, что это в камине огонь, он прошёлся, сел и обернулся к нему, смотря, как бы головня не скатилась на пол, когда в тёмном углу увидел кого-то стоящего и как бы крадущегося к нему.

Кто бы это мог быть – понять было трудно… Только осторожно отворив дверь, этот человек проскользнул в комнату, весь укутанный опончой, высокий воротник которой почти полностью закрывал его голову.

Он так ступал нога за ногой, чтобы походки его слышно не было.

Не мог, однако, быть ни вором, ни нападающим, потому что глаза в глаза смотрел на Шарого и давал рукой ему знаки, чтобы молчал.

Наш землевладелец был очень удивлён.

Дойдя до той границы, где кончалась темнота и начинался блеск от камина, этот таинственный пришелец остановился и пальцами давал Флориану знаки, чтобы к нему приблизился.

Шарый всё более недоумевал, что это могло означать.

В мраке человека нельзя было разглядеть и он также, по-видимому, не хотел особо показываться. Он был небольшого роста, коренастый, на голову была натянута шапка и воротник почти доходящий до неё, так что глаза едва были видны, когда мигали.

Не колебавшись и даже не подумав взять меч, который уже отстегнул и положил на постель, Шарый подошёл к дающему ему знаки.

Приблизившись, он тут же лица не разузнал, но услышал голос, приглушённый и быстрый.

– Когда тебе король мил и ты верный слуга его, иди…

И начал его уговаривать, схватив его за петлю в одежде:

– Иди!

– Куда?

– Туда, где бы мы безопасно могли поговорить.

Говоря это, незнакомый человек развернулся, выскользнул из дверей, оглядываясь за собой – и, словно его что-то коснулось ещё, сказал Флориану:

– Сначала зашторьте окно, чтобы не подсмотрели, что вас в комнате нет.

Заинтригованный Шарый послушался совета, хотя всей этой особенной тайны не понял, и для чего его вытянули из комнаты.

Заклинание: коли тебе мил король много подействовало, потому что все эти племена из Сурдуги, как значительнейшая часть серадзян были привязаны к Локотку.

Выйдя из комнаты на ощупь, они пошли по сеням, пока в каком-то безопасном углу ведущий не остановился, взял Шарского за платье и, потянувшись к его уху, начал шептать:

– Тебя сюда привёл милосердный Господь Бог, ведь Хебда верен королю, а ты?

– А к кому же мне благоволить? – пробормотал почти обиженный Шарый. – Об этом и спрашивать не годится.

– Слушай же и будь послушен, – продолжал далее дрожащий голос, в котором Шарый узнал мужской, сильный, но приглушённый. – Господь Бог тебя сюда привёл… Господь Бог! Он сам! Милосердие Его… Над королём висит страшное предательство. Тот, которого он сделал великим и могущественным, тот пан воевода Винч не доволен, что у него из-за молодого пана отобрали правление – он горел местью – идёт к крестоносцам со всей своей силой и приведёт их на королевские гроды.

До сих пор спокойный и холодный, Флориан бросился, возмущённый.

– Во имя Христа! Этого не может быть! Кто? Воевода.

– Цыц, молчи, – начал второй, таща его за платье. – Я тебе под клятвой свидетельствую, как Бога поглядеть желаю. Это правда… Я принадлежу воеводе, я в его руках. Если бы он догадался, что я его выдаю, он приказал бы меня завтра повесить, не обращая внимание на состояние, – но я имею совесть, но старого благочестивого короля защищать должен… Есть ещё время, чтобы предотвратить несчастье… Езжай… езжай сначала не к Хебде, но в Познань к молодому пану, к Казимиру, тот ни о чём не знает… а под него огонь подкладывают; потом скачи к Хебде, дабы старому пану дал знать. И пусть тебя не волнует, что лишь бы кто вам в потемках басни в уши вложил… Богом клянусь – правда это…

Задыхающийся от быстрого говора, незнакомый муж немного отдышался, а Шарый стоял всё более недоумевающий, аж голова закружилась.

Он не знал, верить ли словам и клятвам – боялся какой-то подставы, дабы его на зло не использовали. Несмотря на заклинания, он не хотел верить, чтобы этот воевода, с которым он недавно говорил и о котором знал, что ему король давно доверял и всю ту великую Польшу сдавал на него, собирался позорно предать своего пана.

Он слышал о том, что Казимира с женой выслали в Познань, но не мог уразуметь, как урядник мог быть завистливым к принадлежащей королевичу власти.

Поэтому он молчал в великой неуверенности и раздираемый на половины страхом доверия и неверия.

Говорящий немного отдохнул и, не дожидаясь никакого ответа, обратился к Шарому:

– Понимаешь меня? Послушаешь?

– Понимаю тебя, – отпарировал Флориан, – но что бы полностью верил – не скажу. Мне видится это непохожим на правду, а, может, мстительным…

– Человече! – прервал грозный голос. – Не могу тебе поведать, кто я, потому что рискую жизнью, но клянусь тебе святейшей кровью Христа… Слушай… Я священник, я ксендз… Я не отважился бы на такое слово, что на чаше весов, как камень, перевесит, если бы не знал, что оно содержит в себе правду.

Флориан молчал… Теперь он имел большее уважение к тому, кто говорил, почувствовал, что ему следует послушание.

– Что же мне прикажете делать? – спросил он.

– Повторю тебе: езжай отсюда в Познань к самому молодому пану. Он ни о чём не знает, до последней минуты ни о чём не догадается. Предательство его окружает, воевода имеет у его бока своих людей. Никому верить нельзя, кроме Трепки. Скажи ему это и пусть будет осторожен. Пусть лучше к отцу и войску едет с Некандой, а не сидит в Познани.

Долго он собирался на это предательство, долго Винч с собой спорил – но противная язва в нём уже созрела. Выданы приказы, он сам, наверно, с Петреком Копой к крестоносцам поедет.

Из Познани или к старому королю с этим словом езжай, или к Хебде… куда ближе, где окажешься раньше, давай знать. И спеши – и лети! Живая душа ещё не знает о том, что замышляется, кроме приближённых воеводы. Беспечный король рассчитывает на подкрепления из Великопольши, а они против него пойдут, против него… и нашу землю возьмут недостойные крестоносцы, и вы, и Локоток погибнете!

Хотя в темноте Флориан не мог разглядеть лица говорившего, по дрожащему голосу легко угадывалось волнение и беспокойство.

Он ещё раз боязливо, потихоньку спросил:

– Стало быть, в Познань?

– Не говоря никому, – добавил незнакомец, – никому. Не ночуй тут долго, каждый час дорог…

Сказав это, незнакомый человек повёл его обратно в комнату, довёл до дверей и, положив ему на голову руку, шепнул по-латыни:

– Benedicat te Deus!

Шарый хотел поцеловать ему руку, но, обернувшись, услышал только шорох уходящего.

Таким образом, он потихоньку скользнул в комнату, огонь в которой уменьшился и, как стоял, бросился на постель, не чтобы спать, но чтобы отдохнуть и подумать.

К его собственным тяжким проблемам прибавилась теперь новая и более страшная, чем они.

Не об одном человеке шла речь, но о тысячи, а больше всего об этом старом короле, который, переборовшись всю жизнь, не узнав покоя, не принимая за труд свой платы, с седыми волосами, с потерянными силами стоял теперь снова у берегов пропасти, не ведая о ней.

В его сердце проникла великая жалость к его пану, который уже столько имел врагов, а тут его собственный слуга должен был стать неприятелем.

Твёрдой натуры, никогда не склонный к слезам, Флориан чуть не заплакал.

Не было уже смысла ложиться спать, потому что, уставший, он мог проспать утро, встревожился – первых петухов уже было слышно. Пару полен он подложил в очаг, задумался…

Срочно ему было перед дорогой заглянуть домой, но стократ теперь срочней в Познань, к королевичу с информацией.

Он знал, как старый король любил своего единственного сына, потому что на него возложил всю надежду рода и будущее, а там этому любимому угрожало состряпанное предательство.

Поэтому он должен был спешить и быть бдительным.

Всё это в себе взвешивая, Шарый насторожил уши, скоро ли запоют вторые петухи. Осенний день, действительно, должен был наступить не скоро, но припоминал себе, что остаток луны мог осветить остаток ночи.

Дело было только в том, чтобы в усадьбе и неизвестных сараях, среди наплыва людей найти своих коней и челядь, никого не разбудив и не обращая на себя глаз.

Пели вторые петухи, когда Шарый поднялся с постели, надел шапку, на всякий случай препоясал меч, потому что без него ночкой в чужом городе выйти было небезопасно, и выскользнул из комнаты, ища двери, в подсени.

По старому обычаю, всё тут было отворено, во дворах, выходя, он ожидал найти сон и тишину – но он сильно удивился, когда, остановившись в большой двери и выглядывая в сторону водопоя и сараям, между людьми воеводы заметил великое оживление. За колодцем горел костёр и люди около него крутились, как мотыльки. Ночь, действительно, как он и ожидал, была не очень тёмной, поэтому он заметил, что некоторые сели на коней и пускались уже в дорогу, другие во дворе вели коней… иные, не засыпая, бодрствовали при огне.

По фигуре человека, который, стоя против пламени, казался чёрной тенью, Флориану казалось, что узнал Влостка.

Значит, и ему тем более пора было в дорогу. Не долго думая, он направился к сараям, дабы разбудить челядь, о которой знал по опыту, что сон имела крепкий.

К счастью для него, его слуги, обеспокоенные тем ночным движением, который царил во дворе, не спали, и, узнав шагающего пана, подбежали к нему из сарая. Приказав немедленно седлать коней, Шарый, более спокойный, вернулся в усадьбу, оделся, как следовало, и, поспешно собрав, что имел, вышел ждать в предсени.

Очень ему было важно, чтобы его такого поспешного отъезда не заметили, но было это почти невозможным. Следовательно, он должен был, оседлав, наконец, коня, не спеша пуститься в путь и приветствовать подходящего Влостка, с радостью, что ему беспрепятственно удалось выехать за ворота. Дороги в Познань он, по правде говоря, не помнил и не мог о ней спрашивать, чтобы не вызвать подозрений – таким образом, инстинктом от усадьбы он пустился направо, хотя бы должен был заблудиться, быстро решив не спрашивать у людей о дороге. Он положился на Божью милость и поехал ночью вслепую. Луна, перекроенная уже на половину, светила ему кусочком даже до наступления дня.

Он приближался к лесам, когда на небе показались первые лучи рассвета. С ними также и люди должны были явиться в поле, пастухи со скотом, а позднее с плугами и боронами земледельцы.

Однако околица казалась ему пустынной и живого духа на ней не нашёл, кроме стай ворон и воронов, увидев которые, он перекрестился, как от пророков плохого.

Он был уже на границе леса, когда, наконец, увидел вдалеке человека, идущего с посохом. Он заметил его гораздо раньше, чем тот ожидал быть увиденным.

Мужчина показался ему сильным и рослым, хотя шёл с палкой и по одежде, лохмотьям и торбе был подобен нищему.

Но когда Шарый как раз к нему пригляделся – произошло чудо – этот нищий согнулся, сгорбился, уменьшился, начал тяжко опираться на посох и тащиться так нога за ногой, как если бы ему едва хватало на это сил.

Шарый имел быстрое око и эта внезапная перемена не ушла от него, но много таких убогих ещё бродило: предсказателей, певцов, нищих, а те часто делались больными, чтобы пробудить сострадание – так это объяснил себе Флориан.

Однако он внимательно всматривался в нищего, который шёл ему навстречу тем же трактом.

Теперь было видно, что шея у него была искривлена и на ней висел как бы сломанный крест, хоть недавно Шарый поклялся бы, что его простым издали увидел.

Он замедлил ход коня, потому что хотел спросить у нищего о дороге, и наравне с ним остановился.

Нищий поклонился, вытягивая руку, поднял также немного и голову, насколько ему позволяла шея. Лицо и руки показались Шарому какими-то странными. Лицо имел белое и не дедовских черт, глаза – большие и мудрые, руки – не привыкшие к работе. Только искажённые уста, с нижней губой, как бы специально выпеченной, придавали ему выражение измученного и страдающего. А глаза, словно у кого другого заимствованные, глядели.

– Я доеду до…

Тут Шарый сдержался и изменил вопрос:

– Куда ведёт эта дорога, так как я нездешний?

Дед принялся его разглядывать, не спеша с ответом, а когда на него решился, дивно зазвучал его голос. Он имел польскую речь, но не простых людей и звучащую как бы по-чужому.

– Дорога? – повторил он. – Дорога… до Познани она. А вам, милостивый пане, куда нужно?

Флориан задумался.

– Дьявол! – воскликнул он. – Не в Познань мне… Что делать… Дальше исправлюсь, когда заблудился.

Дед стоял, опёршись на палку, и не спускал глаз с всадника.

– Вы местный? – спросил Флориан.

– Э! Со всего света! – пробормотал дед… – Кто с торбами ходит, дома не имеет, и везде ему дом, лишь бы лом!

Он вздохнул.

Флориан достал из калеты грошик и бросил ему его на ту белую ладонь. Не двинулся нищий, не ехал Шарый.

– Расскажи-ка мне, куда я приеду этим трактом? – сказал он.

– А это воеводинская дорога, которую изъездил пан Винч, люди говорят, – проговорил старик. – Я там не знаю. Вы тоже не здешний, – говорил он, – наверное, от воеводы по делу посланный, потому что он, слышал, в Поморье?

Шарый смолчал, размышляя, и, не отвечая, предпочёл сам бросить вопрос:

– Что там в мире слышно?

– Что? Как не мор, то голод, как не голод, то война, – говорил нищий, – а теперь люди что-то очень о войне поговаривают! Не дай Боже… Как первые сёла загорятся, все пойдут в леса… Вороны уже каркают, каркают, аж выкаркивают…

В конце любопытный дед бросил снова:

– Панко не в Познань…

Флориан гневно замахнулся рукой.

– Где же!

– Тогда повернуть нужно! Повернуть! – сказал дед.

– Сперва я должен постоялый двор найти и отдохнуть, – сказал Шарый, – с Богом!

И миновал нищего…

Тот стоял сгорбившись… а когда Шарый оставил его за собой, обернулся, не спеша начал выпрямляться, и когда его уже не видел, шея его разогнулась и крест – сделался сильный парень, с издевательской усмешкой на лице. Живым шагом он направился прямо к поморянам.

Флориан въезжал в лес, когда слуга ему шепнул:

– Этот дед – вор что ли, из-за пазухи у него светилось что-то спрятанное, словно из золота.

– Тебе, видно, кусок бронзы золотом показался, крестик на верёвке ты, должно быть, считаешь восхитительным.

Парень не сказал ничего, но покачал головой.

Въехав в лес и будучи уверен в своей дороге, Шарый поправился на седле, сдавил коня и, обратившись к челяди, дабы не оставалась в тыле, пришпорил коня.

Солнце, на счастье путнику, вышло весёлое и ясное, осенние туманы быстро сошли вниз, что было добрым знаком хорошей погоды, на полях светились паутины, покрытые как серебром, день делался такой, словно хотел напомнить весну, – только слишком тёплым.

Они также ехали краем, которого давно не касалась война, хотя лесистым, но тут и там заселённым и значительно перекорчёванным, на стернях паслись свиньи, и люди при виде путешественника не очень от него убегали.

Около полудня они наткнулись на постоялый двор с сараем, где можно было дать отдохнуть коням и напоить их. Достичь Познани Шарый надеялся уже ближе к вечеру, думая теперь, как сможет попасть в замок, чтобы среди тех предателей, о которых его предостерегли, узнанным и открытым не был, а к королевичу сумел попасть.

Несомненно, ни одному владельцу земли доступ не был труден, но что он должен был поведать, чтобы не открыться, – сам не знал.

Человек был набожный, когда ему не навязывали собственного мнения, имел обычай вздыхать Богу о помощи, а в той ему никогда потом не отказывал.

И на этот раз также думал, что лишь бы добраться до города и попасть в замок…

В этих мыслях к вечеру, когда уже, согласно своему расчёту, оставалась какая-то миля до города, а такой милый вечер ему благоприятствовал, что и дорога не казалась слишком длинной, – он въехал в лесок и замедлил шаги.

Дорога вилась между деревьями, как бы шутила над людьми, всё чаще то зелёный лужок, то речушку было видно, то густую рощицу, то рассеянные старые деревья, что поразбежались друг от друга, широко простирая ветви.

Любо ему было ехать, поэтому не спешил.

Затем, передвигаясь таким образом, он насторожил уши, издалека долетали до него песни, перемешанные с весёлым смехом. Он узнал голоса женщин.

Шарый не раз слышал народные песни и любил их слушать, а так как, будучи моложе, не только серадские, ленчицкие, калишские, но краковские и сандомирские посещал околицы и знал напевы разных польских крестьян, хотя немного друг от друга отличающиеся, но, однако, похожие, его удивило то, что песни, которые до него доходили, были спеты нотой и языком отличным.

Они звучали мило, грустно, мечтательно, сладко… но чуждо…

До сих пор, однако, путник не мог заметить поющих.

Только когда дорога вдруг повернула, он должен был даже придержать коня, потому что тут же он нагнал особенный кортеж, какого в жизни не видел и о каком даже мечтать было трудно, а понять, кто так ехал с песней и зачем, ещё труднее.

Впереди на сивой, маленькой, ладной лошадке ехала красивая пани. Лошадка была наполовину покрыта алой попоной с золотыми краями и кутасами, упряж на ней светилась позолотой, она имела также на груди большой набалдашник из золота, на голове пучок, а под шеей висящие ярко-красные ленты с золотом.

Едущая на ней с поднятой вверх головкой женщина имела светлые, как лён, волосы, кудрями спадающие на шею, а по ним стекающую вокруг личика на плечи белую вуаль, по краям шитую золотом.

Светлое платье на ней, препоясанное и декорированное, обшитое узорами, обтягивающее, было покрыто легким плащиком фиолетового цвета, который больше её украшал, чем заслонял. Это было весёлое и счастливое какое-то существо, смеялись её глаза, уста, румяные щёки, гладкий лоб. Она пела с таким запалом, так сама счастливая своей песней, словно для неё было самым большим удовольствием тянуть и слушать песенки.

За ней на конях, в каретах и пешком шли девушки в зелёных венках из руты, одетые в белое, опоясанные и украшенные цветами, поющие так же, как пани, сопровождающие её голосами и смехом.

Несколько старших мужчин, как бы на страже, ехали верхом, а слуги помоложе шли при коне пани, держа под контролем его уздечку.

Поскольку она сама, набросив на руку алые поводья, на бойкую лошадку мало обращала внимания, сивый, откормленный иноходец имел много фантазии, вскидывал голову, брыкался, проявлял нетерпение, хотел своевольничать. Тогда один из слуг, идущий при нём, живо хватал за уздечку, вынуждая его к послушанию и спокойствию.

Это был весёлый кортеж и, словно свадебный, а на лицах женщин, которые сопровождали светловолосую красавицу, видно было, что никаких забот не знали, радовались миру и пани своей не имели причины опасаться.

Всё чаще какая-нибудь вырывалась из кортежа за цветком, за зеленеющей ветвью, толкали одна другую, а среди песни, уязвляли и зацепляли друг друга, разбегались, гонялись и прибегали к коням и каретам.

Среди этого пёстрого отряда, ближе к самой пани и лошадке шли, а скорее, скакали, выделывая какие-то штуки, размахивая руками и что-то громко декламируя, над чем другие смеялись, двое мужчин, особенно одетых.

Один из них, очень маленького роста, в обтягивающей одежде, тревиках с очень длинными носами, с погремушками у пояса, с палкой в руке, к которой, как цеп, был прицеплен лисий хвост, в остроконечной шапке – имел длинное жёлтое лицо с чёрной жидкой бородкой.

Другой, ещё приземистей, толстый, как ядро, катился. Непомерно тучный, с круглым лицом, без растительности на нём, имел одежду с нашитыми на ей разными фантастическими фигурками и кусочками яркой материи.

Эти двое, обязанностью которых было, казалось, развлекать свою госпожу, обращались к ней, смотрели ей в глаза, требовали улыбок, рисовались перед ней. Когда им не хватало идей, взаимно дразнили друг друга, становились, якобы к бою, забавно двигались, а девушки, смотря на них, лопались со смеха.

Мужчины-всадники, которые представляли стражу, были одеты очень изысканно, на чужеземный манер, но мало вооружённые. Было очевидным, что выбрались они недалеко и в доспехах не нуждались.

Хотя окружало их веселье и песни звучали вокруг, они ехали серьёзные и почти мрачные – как бы по принуждению и долгу. Душой всего кортежа была молодая и живая пани, которая и сама пела и весёлостью своей, взглядами, побуждала других, принуждала разделить её радость.

Едущий им навстречу Шарый, увидев эту дивную поющую кучку, принял её сперва за какую-то свадьбу, только присмотревшись к ней внимательней и не видя ни маршалка, ни жениха, ни полотенец, убедился в своей ошибке. Тем больше он удивился этому явлению и глаза уставил на красивую пани, открытый розовый ротик которой смеялся белыми зубками, а голубые глаза, казалось, растаят в слезах удовольствия.

Флориан съехал в сторону, уступая дорогу кортежу и, догадавшись, что пани должна быть достойной, склонил перед ней голову. Все сопровождающие её обратили на Шарого внимательные глаза, приметив в нём чужака. Конная стража особенно к нему приглядывалась, а он, который также между ними искал знакомое лицо, найти не мог.

Кроме того, оттого, что ходил в военные походы, когда вызывали, пан Флориан в усадьбах и столицах редко бывал, более значительных людей знал мало. Не большую также имел надежду расспросить тут кого-нибудь для информации, когда один из едущих за кортежем, приблизился к нему и приветствовал его по фамилии.

– Ведь Шарый из Сурдуги? – воскликнул он. – Если мне глаза не изменяют.

Пан Флориан очень обрадовался, потому что ему это казалось Божьей опекой, что нашёл знакомого, хотя узнать его не мог.

– Вы не узнали Бенька Гоздавы? Гм? – отозвался, смеясь, всадник. – Мы всё-таки раны друг другу перевязывали на последней войне!!

Флориан аж вскрикнул от радости, не оттого, что нашёл человека, но оттого, что ему попался как раз Бенько, с которым были братьями по крови, одновременно пролитой.

V

Бенько немного отошёл, когда проезжал кортеж, и остановился рядом с Шарым.

– С кем же едете и что это за развлечение? – шепнул Шарый. – Смотрю я, но не знаю и не понимаю ничего. Что же это? Или свадьба? Где же товарищи и молодой пан?

Бенько пожал плечами.

– Значит, вы это не слышали и не знаете? – спросил он.

– А откуда же и что я должен знать? – сказал Шарый. – Я заключённый дома…

– И не догадываетесь, кто эта пани? – смеялся Бенько.

– Не знаю, не догадался, – сказал Шарый.

– Но вы должны были всё-таки слышать, что наш королевский сын Казимир женился на княжне литвинке. Это она и есть, наша будущая, даст Бог, королева, по-своему зовущаяся Алдоною, а во святом крещении Ханной…

И, не дожидаясь ответа Шарого, он продолжал дальше:

– Видите, какая весёлая пани. Потому что молодая и хочет наслаждаться жизнью. Наши ксендзы до отчаяния с ней доведены, потому что из неё какую-нибудь Саломею или Ядвигу хотели сделать, а тут с ней возможности нет. Помолится с утра в костёле, а потом бежит к девушкам своим и уж песни литовские слышаться по всему замку. Без песни и смеха эта пташка жить не может.

Вот что видите, мы на это каждый день смотрим… А оттого, что её в замке страшат ксендзы, выбегает в поле с девчатами, чтобы петь свои литовские песни. Ничего бы это не было – только что наши духовные ни в зуб этого пения не понимают и очень тревожатся, что, несомненно, там их языческие вещи, литовские, застрять должны. Хотели её учить иным песням, набожным, – не сопротивлялась им, только сильно зевала, пожимала плечами и к своим возвращалась, потому что говорит, что нет таких песен, как те её литовские песни.

Шарый молчал, и для него эти напевы на языке язычников были очень подозрительны.

– Она ещё очень молодая, – говорил дальше Гоздава, – наполовину ребёнок… но со временем научится нашему обычаю…

– Гм! – сказал Шарый. – А для чего ей служат те два дурака, что перед её конём скачут?

– Ты сам сказал, – рассмеялся Бенько, – дураки и есть. Один, что по правую руку с лисьим хвостом – это наш, по-польски дурачащийся, родом из Кракова, зовут его Лисицей, этот ей не очень по вкусу, поэтому другого, ту раздутую бочку, из Вильна себе притянула, а зовут его как-то там по-литовски: Keleweze.

Шарый покрутил головой.

– Тогда и девушки, небось, должны быть литвинками? – спросил он. – Потому что, слушая песни, я ничего понять не мог.

– Есть среди них и краковянки и здешние из Познани, – ответил Бенько, – но больше литвинок, так как только те её песни умеют петь, а она без них бы не выжила.

– Королевич в Познани? – спросил, бросая на Бенька быстрый взгляд, Шарый.

– Да, – сказал Гоздава, – но его тянет к отцу выбраться, потому что, вы знаете, что на войну собираются. Нужно ему у бока короля быть.

После короткого молчания очень охочий до разговора Бенько добавил:

– Может, нашему Казимиру на войну и не очень хочется, хоть храбрости у него, наверно, хватает, но он как-то к этим кровавым боям, в которых мы выросли, не чувствует вкуса. Всегда говорит, что много дел в доме, а время бы мир иметь, чтобы лучше у себя похозяйничать.

– Странная это вещь, – отозвался Шарый, – что от отца не получил он охоты к войне, потому что король с детства не делает ничего, только воюет.

– Да, но не раз бывает, что именно за скупым следует мот, а за мотом – экономный… может, и мы получим пана-любовника после Локтя.

Только тут Бенько, словно вспомнил, о чём ему было очень срочно спросить, обратился к Флориану и сказал:

– А вы тут к нам, с чем и зачем? Потому что вы времени не привыкли растрачивать и, конечно, Гебда вас заберёт в поход.

Шарый с ответом немного повременил, не зная сначала, сказать ли всю правду, или половину, или солгать. Дело было важное и кому попало довериться не годилось. Он не знал, не принадлежал ли Бенько, хотя числился в казимировых слугах, к приятелям воеводы. Предпочёл, поэтому изучить его немного, и сказал:

– Я к пану воеводе был послан.

– Но его в Познани нет, – ответил Гоздава, – возможно, от злости и гнева к своим поморянам сбежал.

– За что гнев? – смотря на него, спросил Шарый.

– Долго бы рассказывать, – пожимая плечами, говорил Бенько. – Король тут посадил у него под боком сына, и наконец, как и следует, чтобы молодой практиковался в управлении, дал ему вилкорядцы, которые Винч долго держал… Легко понять, что воевода, упав с трона, рассердился. Злые люди даже говорят, чему я не верю, – добавил Гоздава, – что воевода готов… против короля пойти.

– Это ужасная была бы вещь, в это время… упаси Боже… потому что Винч имеет за собой всех великопольских землевладельцев.

Шарый теперь уже был уверен, что с Бенько может говорить открыто.

Кортеж поющей принцессы немного отдалился и только возвышенные голоса девушек доходили до них. Они остались одни.

– А не нужно вам ехать с вашей госпожой? – спросил Шарый. – Не хотел бы вас задерживать.

– Принуждения в этом нет, – отпарировал Гоздава, – для безопасности всегда несколько нас её сопровождают, когда выезжает, но одним меньше или больше – никто не обращает внимание.

– А не могли бы вы со мной в Познань? – шепнул Шарый. – Потому что правдой и Богом я имею важное дело и без вас мне тяжело будет обойтись.

Гоздава взглянул на него.

– Подожди, – воскликнул он, – я поскачу к старшему, к пану Влодку, и скажу ему… а потом тебя провожу.

– Но ни Влодку и никому ни обо мне, ни о каком деле ни слова, – вставил Шарый живо. – Поведайте, что… вы приятеля повстречали.

Кивнув только головой, Бенько вскочил на коня, направляясь к кортежу, и в мгновение ока уже ехал назад.

– Не было из-за чего дорожить правдой, – начал Флориан, рассказывая, что случилось с ним в Поморье и с чем его послали.

Гоздава очень нахмурился.

– В самую пору прибываете, – сказал он, – чтобы подтвердить то, о чём уже многие догадывались и боялись. Но в похабном предательстве, хотя бы кто пронюхал, страшно обвинять такого значительного человека, как воевода. Господь Бог вас сюда прислал… О том, что около нас что-то кололось и колется и что этих здешних великополян много на нас криво смотрит, а за воеводой тянется, мы это чувствовали.

Мы должны с тем не прямо к королевичу, но сперва к Неканде Трепке, которого ему король дал, мужа серьёзного и умного, который увидит, что предпринять. И чтобы предатели, которых у нас полно, о чём-нибудь не догадались, мы не очень вас будем показывать. Вы остановитесь в городе в постоялом дворе у моего знакомого Вилчка… который имеет красивую дочку…

Шарый заволновался.

– Оставьте меня в покое с красивейшей девушкой, всё-таки вы знаете, что я женат и мою Домну я люблю больше жизни… и даже из-за её любви страдаю…

Гоздава начал смеяться.

– Разве это мешает красивой девушке в глаза глядеть? – воскликнул он. – Столько человек в жизни имеет, что эти цветочки хоть вдыхай.

– Из вас баламут всегда был, а я человек степенный, – отпарировал Шарый.

– Ну, и жене вашей делать кривды не хочу, – сказал Бенько, – но более безопасного постоялого двора, чем у Вилчка, для вас не найду. Как будет около вас проходить Марихна, то прикройте глаза. Вилчек имеет дом в самом подзамке, а так как к нему много приятелей заезжает, значит, и на вас там никто внимания обращать не будет.

Разговаривая так, они приближались к городу, костёлы и предместья которого уже были видны. Шарый немного прикрыл лицо, а Бенько, ведя его самыми незначительными улочками, между садами и заборами, где крутилось поменьше людей, почти не подвергаясь встрече, довёл до того обещанного Вилчка.

Это был зажиточный мещанин, который торговал скотом, хотя сам уже мясником не был. Говорили о нём, что имел значительную сумму денег, но этого по себе не давал понять и люди заключали только по дому, который себе построил и за который ему завидовали.

Этот весьма обширный дом был поводом частых посещений разными людьми Вилчка.

Приличных постоялых дворов в городах как-то не было, повсеместным обычаем панов и землевладельцев мещане принимали у себя. Иногда это подарком или грошом награждалось, иногда гостеприимство бывало бесплатным. Каждый лучший дом в городе во время великих съездов имел гостей.

Вилчек собственно не держал открытого постоялого двора, но в большом его доме гость не обременял, а говорили, что внизу отдавал в наём кому-то помещение для шинки и с этого вытягивал прибыль.

На беду застали около Вилчка и люда разного достаточно, и возов, и коней ездовых, так что Бенько испугался, сможет ли поместить Шарого, но на пороге сразу увидел ту красивую Марихну, у которой имел милость, и, подскочив к ней и тихо с ней пошептавшись, Шарого с людьми привёл в сени.

Марихна в действительности была красивой, согласно тогдашним требованиям и представлениям о красоте. Ростом была почти с Бенько, а сложена, как будто должна была носить доспехи. Сильная, крепкая, румяная, ловкая, гибкая, не боялась никого, потому что также не любой мужчина равнялся ей силой.

Она также была весёлая и разговорчивая. Молчащего Флориана сама ввела в комнату, рада бы расспросить, откуда был и что вёз, но Шарый, едва от неё отделавшись, сказавшись уставшим, лёг на лавку, дожидаясь, что ему принесёт Бенько.

Почти наступила ночь, прежде чем Гоздава вернулся, объявляя ему, что Трепка его ждёт. Таким образом, они пошли в замок. Тут уже везде горел свет, потому что и жена королевича вернулась со своей прогулке с девушками, и королевич был в замке.

Насколько сумрак давал себя разглядеть, двор молодого пана выдался Шарому совсем отличным от того, который окружал старого Локотка.

В Кракове, когда старый пан принимал тогда гостей, правда, не жалел ничего, и придворные люди выглядели великолепно, но в обычное время было скромно и бедно.

Королева и он не забывали, что были странниками и ели подчас чёрный хлеб, часто политый слезами. Теперь им также простота была милей всего.

На старость также Локоток и жена его, оставаясь набожными, специально одеждой и жизнью себя умерщвляли.

Здесь же не по-старому выглядело при молодом пане.

Служба была одета по-чужеземному, облегающе, пёстро, с причёсанными волосами, цепочек, кошельков, поясков, кутасов на ней было предостаточно.

Старшие придворные в шелках и челядь крутились с какой-то свободой и резвостью, которая доказывала невеликую суровость и наказание. В подсенях и на крыльцах крутилось много женских платьицев и были слышны вечерние смешки.

Весёлым был замок, словно в наилучшие времена – и словно ему ничего не угрожало.

Неканда Трепка жил недалеко от комнат королевича, таким образом, они должны были идти к нему аж под самые панские здания, полные весёлой молодёжи, света и аромата пряной еды и напитков.

Шарый старался, чтобы мало кто его видел, а пребывающий двор не много обращал на него внимания.

Ждал их тот важный Трепка в небольшой комнате, по-рыцарски украшенной военным инвентарём.

Муж был средних лет, по которому можно было узнать военное ремесло, держался просто, лицо имел марсовое, заросшее – облик важный и думающий. Молчуном его звали люди, потому что говорил мало, но до совета и дела был таким скорым, что на него и старый король, и каждый, кто его знал, мог положиться и спать спокойно. Поэтому, всегда тревожащийся за единственного сына, Локоток, Неканду ему давал за товарища и советника.

Уже предупреждённый Трепка принял Шарого в дверях, прося говорить, с чем прибыл. Несмотря на мужество, на нём было видно немного беспокойства.

Шарый начал обширную реляцию о своём посольстве, о пребывании в Поморье и о том, что с ним там случилось, сильный акцент кладя на то, что тот незнакомый человек, который ознакомил его с предательскими намерениями, именовал себя духовным – значит, ему вполне можно было верить.

Чтобы кто-нибудь в эти времена делал себя священником, не будучи им – этого даже не допускали.

Трепка раз и другой велел повторить себе это предостережение и, выслушав рассказы, сказал:

– Давно я это предсказывал. Уже здесь из глаз воеводы зло смотрело. С мягким и вежливым королевичем он обходился грубо, за глазами и ушами нашими много разбалтывал, видимо, и угрожал. Видно было, что не согласится с тем, что ему предназначено. Но наш старый король ошибся в том, что, отбирая у него вилкоряды и воеводство, над войском власти не взял.

– А чем бы это помогло? – ответил Бенько, понимая разговор. – Его власть не в том, что он вождём себя именует, но, что, столько лет управляя, людей себе приобрёл, и Наленчей, и их родственников, которых тут как песку, будет всегда иметь при себе.

Потратив ещё минуту на расспрос Шарого, Неканда, развернувшись, вышел посмотреть, свободный ли был доступ к королевичу, поскольку хотел проводить Флориана, чтобы тот рассказал ему, что принёс.

После чего тёмными сенями ввёл Трепка посла в панскую комнату.

Тут было на что смотреть, потому что, хоть старое замковое здание, казалось, больше построенным к обороне, чем для излишних удобств, – королевич так его умел прибрать и украсить, что комнаты, которые занимал, выглядели действительно по-королевски.

На удивление только, как для тех времён, мало было видно оружия, а то, которое кое-где по стенам было развешено, отличалось, скорее изяществом и красотой, чем мощью, и было больше на показ, чем для боя предназначенным.

Восточные щиты и шишаки, которые королевич привёз с собой из Венгрии, были покрыты золотом и чёрными листами, словно дорогими каменьями.

На столах видны были книги и пергаменты, сосуды особенных форм, в драконах, грифах, и разные выкованные творения.

Картины также на золотых днищах висели на стенах.

В коврах и обивках не было недостатка, потому что все стены были заделаны шитыми шпалерами, на которых охота и разные забавы в роскошных рощах, паны и пани, как живые, с ловчими птицами на руках, кони и собаки были видны.

Со сводов свешивались позолоченные подсвечники, как бы разросшиеся ветви и листья.

Молодой пан стоял уже, ожидая объявленного господина, в наряде, какой носил днём, потому что ещё не имел времени сбросить его. Был одет в обтягивающие штаны, закреплённые ремнём, сверху был покрыт как бы дорогой бархатной опончой, подбитой шёлком, с разрезанными рукавами, которые длинно свешивались.

Красивое лицо, окружённое волосами, завитыми в локоны, со смелыми глазами, благородными и выразительными чертами, тем, кто её знал при молодости, напоминало больше королеву-мать, чем старого Локотка. Но было что-то и отцовское в лице и взгляде, умном и неустрашимом.

Что говорило ещё то юношеское и всеми желаниями молодости сияющее лицо – этого себе Шарый объяснить не умел. Почувствовал только к нему уважение и нашёл в нём доброту и мягкость, которой не ожидал, великую охоту к жизни и веру в себя. Хотя королевич знал уже, что ему не добрую принесли новость, вовсе не казался потрясённым… Глаза только блестели пробуждённым любопытством.

Шарый склонился ему до колен, когда королевич, быстро его поднимая, заговорил:

– Что вы видели в Поморье?

– Милостивый пан, я больше слышал, чем видел, – отозвался Флориан, – и то меня тревожит, что мне лица показать не хотели.

Таким образом, он начал рассказывать о таинственном предостережении.

– Что воевода на меня и на короля гневный, – сказал Казимир, выслушав, – это мы знали, но что хотел против нас с крестоносцами связываться, я едва верю!!

– Милостивый пане, – прервал Неканда, – лучше избыток осторожности, чем избыточное доверие. Нужно быть начеку…

– Езжайте с этим прямо к его величеству королю, – сказал королевич, – езжайте и спешите. Скажите ему, что я также вскоре к нему прибуду, потому что в замке сидеть не могу, когда знаю, что он седую свою голову подставляет неприятельским ударам…

– Его величество король, – отозвался Трепка, – не желал этого. Не много мы ему там поможем и, упаси Боже, от поражения – вот бы у нас был пан, а то нас разорвут.

– Я тут не усижу! – живо воскликнул Казимир. – Мы должны идти, мы должны!! Вы также видите, что в замке большей безопасности, чем в поле, не будет. Воевода тут слишком долго сидел, чтобы себе людей не приобрёл. Нас тут как рыбу в сеть могут захватить.

– Мы не дались бы, – отпарировал Неканда, – а если идти, с кем же мы пойдём, милостивый пане? Мы должны с собой именно этих всех здешних великополян тянуть, которые нас в поле ради воеводы предать могут.

Королевич покачал головой.

– Из двух зол я предпочитаю быть в поле и с отцом, чем тут сидеть и ждать, и изводить себя бездельем.

Он обратился к Шарому.

– Вы, – сказал он, – спешите с этим к королю, потому что без него себе рады не даём, не смели бы на что-нибудь решиться. Скажите ему от нас, что и мы от воеводы ожидали плохого, что и Трепка давно его подозревал…

Они ещё беседовали, когда боковые двери неожиданно растворились, портьера в них поднялась, послышался весёлый смех, и на тёмном фоне показался силуэт, как бы чудом появившийся – молодая пани в белом платье, с волосами, спускающимися на плечи, с песенкой и улыбкой на устах.

Она не имела на себе наряда, какой её украшал в прогулке за городом, но тонкие и лёгкие ободки, которые верно прорисовывали её талию. Над головой только за всё украшение вплетённая в волосы верёвка или, скорее, золотистая лента, их поддерживала.

Вошла, напевая, увидела чужих, рукой над головой подержала минуту тяжёлую портьеру, рассмеялась взрывом детского смеха – опустила портьеру и исчезла.

Казимир, обративший голову в ту сторону, также рассмеялся и сделал к ней шаг, но её уже не было.

Шарый попрощался…

Они тут же вышли из панских комнат и Бенько прямо отсюда повёл товарища своего в гостиницу Вилчка.

Пан Флориан хотел только немного поспать и с днём пуститься снова в дорогу. Более того, он вёз важные вести, чтобы ему срочно не было.

На отдых он, однако, рассчитывал преждевременно, так как Бенько ему не хотел его дать, приглашая ещё к себе на вино.

Серадзянин Гжмот Хинча, узнав соотечественника, притащился к ним третий.

Было то всегда в польской крови, что от общества она не с радостью отделялась, а поболтать любила; должен был, поэтому, Шарый, хотя не пил много, сесть за стол и слушать беседу весёлых, сам понемногу им помогая. Бенько был неисчерпаем и уста его не закрывались.

Поэтому наговаривали, что влезло, на великополян за грехи Наленчей, в чём Гжмот, который их не любил, потому что девка одного Наленча отказала ему, – также хорошо дописывал.

Часть ночи они так просидели, не оглянувшись, и когда пан Флориан наконец начал рваться в гостиницу, чтобы заранее пуститься в дорогу, уже ворота в замке были заперты и ключи отнесены.

Таким образом, ему постелили соломы в комнате Бенька, и когда Гжмот, напившись, вышел, они рассказывали ещё долго разные старые истории.

Не было уже времени спать, Флориан ждал только, чтобы ворота с днём отворили. Собирался день, когда во дворах начиналось какое-то движение, и Бенько, набросив кожух, пошёл узнать о его причине, потому что в эту пору оно было необычным.

Как пошёл, так пропал. Шарый уже оделся и ему нужно было неотложно в гостиницу, а тут Гоздавы дождаться не мог.

Он уже ругал бы его, если бы наконец не вбежал Бенько, очень взволнованный и запыхавшийся.

– А что? – крикнул он с порога. – А что? Правда, что вы привезли… Посланец, которого Неканда ещё позавчера, не доверяя воеводе, отправил на разведку, в эту минуту с информацией возвратился. Опытный человек!!

Разбудили Трепку и сказали, что воевода с этим негодяем Петреком Копой уже поехали к крестоносцах свататься. Воеводина, слыша, побежала за мужем, лежала у его ног и заклинала, чтобы предательства не начинал – ничего не помогло. Добка себе Наленча привёл, но тот, как ручается наш человек, отказал ему в послушании. Всё это ты должен завести королю, ибо теперь уже сомнения нет, что Винч с орденом объединятся. Пусть король решает…

Тут Бенько неожиданно прервал себя.

– Решает! Что тут решать! Я бы людей послал, пока время, воеводу схватил и прирезал – было бы спасение!

– И все Наленчи отомстят за него, только бы взялись, – ответил Шарый.

– И то правда, – проговорил Бенько, – но если бы мы их мёдом помазали, лучше не будут.

Шарый уже дольше ждать и задерживаться не мог, как можно спешней отправился в гостиницу, от сеней крича челяди, чтобы ему коня подавали. С рассветом он был уже за городом, и в костёлах звонили на утреню, когда он пробился на тракт.

Утро было туманным и влажным, хотя не очень холодным…

Начав читать молитву и натянув на голову капюшон, пан Флориан ехал, задумчивый, когда, быть может, будучи почти в миле от города, услышал за собой конский топот.

Его это кольнуло. Он подумал, что в замке Наленчи имели своих, могли подслушать, а на ночном пиру Гжмот и Бенько вовсе осторожными не были. Что если пронюхали, с чем едет и что королю везёт, что если погоню за ним пустили?

Ему стало стыдно этого подозрения… но его беспокоило так, что сопротивляться не мог, дал потихоньку людям знать и, съехав с дороги в заросли, встали.

Едва они в них поместились, тут же у тракта, где их за кустами и густым туманом видно не было, когда стук копыт приблизился и послышались голоса…

Он прислушался.

По походке коней и меняющимся голосам он мог узнать, что людей было, по крайней мере, пять или шесть.

Они громко разговаривали, покрикивая.

– Высматривай следы…

– Кто в грязи свежие следы разглядит во мраке.

– Но всё-таки мы уже должны были бы его нагнать!

– Этот негодный серадзин имеет лихого коня, а так как ему срочно с информацией… не жалеет его.

– Старый Локоть заплатит.

– У него много челяди?

– А кто её считал…

Так они миновали его, Флориан перекрестился, благодаря Господа Бога. Что было делать, он сам теперь не знал! Он был уже уверен, что за ним гнались Наленчи, подслушав вечером в замке.

Стоять и ждать, пока эта погоня не воротится – было значительной потерей времени, ехать за ними было опасно.

Таким образом, посмотрев на деревья и кору, чтобы не очень заблудиться, пустился он лесом без дороги во славу Божью.

VI

День был грустный, осенний, дождливый, когда после поспешного путешествия днём и ночью, неопределёнными дорогами, приближался Флориан Шарый к Кракову; увидев издалека городские стены, костёльные башни и купола, он набожно перекрестился, благодаря Бога, что привёл его сюда целым. Дело было не столько в его собственной жизни и здоровье, потому что, служа рыцарем, знал, что почти каждый час он должен был подвергаться опасности – как, скорее, в новости, которую вёз королю, потому что это было важно для него и всей Польши.

Возрадовалось его лицо, обычно довольно хмурое, когда увидел уже себя под самым городом, будучи уверен, что посольство своё справил.

Когда рассмотрелся около города, которого давно не видел, и околицы, восхищаясь их красотой, почти у самых стен на равнине он заметил большое сборище людей или что-то наподобие лагеря.

Там пановало великое движение, словно рынок вынесли за ворота. Стояли разбитые холстяные шатры, много возов, кое-где на прутьях как бы навешанные хоругви и вьехи[5]… Крутилось достаточно наездников, разных упряжек и пешего люду.

Сначала Шарый подумал, что, должно быть, приехал в день ярмарки или праздничный, о котором не ведал, хотя календарь, как каждый держатель земли, знал на память, когда на тропинке он столкнулся с вооружёнными людьми, которые везли сено, и сами на верховых конях, навьюченных им, выглядели как копны сена.

Поздоровавшись с одним из них, Флориан спросил, что здесь так тучно и шумно в этот день около города.

– А откуда вы? – спросил парень, который так был обложен сеном, что у него над ним торчали только голова и шлем. – Откуда вы, что ни о чём не знаете?

– Я немного издалека, – сказал Флориан.

Тот с сеном внимательно к нему присматривался.

– Как будто Флориан из Сурдуги! – воскликнул он.

– Я и есть! – сказал живо Шарый. – А вы?

– А меня вы, пожалуй, из-за этого сена не признали или забыли. Мы не раз в Серадзе встречались на съездах. Я Яник Тжаска.

– А, правда! – воскликнул весело Шарый. – Простите, что…

Тжаска был землевладельцем над Пилицей, также небогатым, но очень хитрым. Человек старого рыцарского рода, почти не слезал с коня, в доме не долго согревал место и так в седле добивался судьба, а добиться не мог! Знали его все по той подвижности и тому усердию, за которые до сих пор ничего, кроме шишек, не мог напроситься.

Это не обескураживало Яника, сам смеялся над тем, что не имел счастья. Был бедный, но весёлый, но люди его любили.

– Вижу, – сказал Яник, высовывая немного голову из того сена, которое, было прицеплено с обоих боков, – вижу, что вы Сурдуги не охраняете, а шатаетесь где-то по свету.

– Не по доброй воле! – вздохнул Шарый.

– Я и сам догадываюсь, так бы вы от жёнки не уехали, – смеялся Яник.

– А вы тут, что делаете? – спросил Шарый.

– Я тут, как видите, не один, – говорил Тжаска, – со всех сторон король стягивает людей. Кто жив… Замок полон, город полон, аж мы должны были вылиться за ворота и стоим лагерем тут… На войну снова собирается и, наверно, на жестокую. Говорят, что чех на нас тянет с одной, а крестоносец и кусочек Бранденбурга с другой стороны и, наверное, силезцы. И Бог изволит знать, кто ещё. Потому что, как на войну соберётся, никогда одной не достаточно. Крестоносцам, видимо, подкрепления с целого света идут. Нашему старому Локтю не дадут ни отдохнуть, ни вздремнуть. Такая уже его доля, чтобы никогда покоя не знал!

– Король в замке? – спросил Шарый.

– Где? – рассмеялся Тжаска. – Его в замке, городе и везде полно. Казалось, что старик уже отяжелел, но! нужно его теперь видеть! Ему уже, вроде бы, лет семьдесят, а такой крепкий и на седле весь день, для него, как другому на послании…

– На то его Бог, видите, сотворил, – отозвался Шарый, – чтобы он из этих скорлупок Польшу слепил. Сложенный убого, маленький человек, сам один как палец, а добился короны… Прогоняли его столько раз… всё-таки остался. Не это ли знак, что ему Господь Бог помогает и того хочет, что и он?

Тжаска усмехнулся.

– Хорошо говорите! Это правда! Потому я себе думаю, что и теперь, хоть на нас идут чехи, бранденбургцы, крестоносцы и не знаю, какие дьяволы, – а он с Господом Богом с ними справится.

Из-за того сена, которое вёз, оттого, что ему неудобно было ехать и боялся его потерять, хотя оно было обмотано верёвками, Тжаска ехал довольно медленно; Флориану был недосуг, поэтому он с ним попрощался.

– Вам срочно? – спросил Яник.

– Очень, ибо послан к королю, – сказал Шарый.

– Не далеко вам его искать, – ответил Тжаска, – вот тут под воротами в лагере его непременно найдёте, потому что сам людей обеспечивает. Чуть ли не весь день ездит от одной кучки к другой, так как-то беспокоится… бедолага!

Они были уже недалеко от ворот и от стен, где начинался лагерь.

Тут, как в самом городе, выглядело шумно, потому что все торговцы и легкие люди Кракова теснились в лагерь для заработка и разврата. Бабы понаставили под ларьки скамейки, застелили их тряпками, мальчики носили в корзинах разные мелкие товары, подзывая и крича. Ярко одетые какие-то женщины крутились между шатрами. Даже кузницу в стороне под шатром поставил хитроумный кузнец и солдатских кляч подковывал.

В некоторых шалашах слышно было пьянку и песни, а пустые выброшенные прочь бочки свидетельствовали, что не бездельничали. Из ворот лился городской люд, а в другую сторону в город протискивались солдаты, так что в этой толпе проехать было трудно.

Шарый должен был ненадолго остановиться, рассматриваясь, где бы проезд был наиболее лёгким, и приказав челяди не отделяться от него, когда издалека ему крикнул Тжаска и начал ему на что-то показывать пальцем в середине лагеря.

В том месте, на которое Шарый обратил глаза, можно было различить группу всадников, довольно значительную… но больше ничего.

Флориан, однако, догадался, что, пожалуй, и король должен был быть там и, развернув коня и прокладывая себе дорогу между шалашами, уже прямо направился в ту сторону. В дороге ему действительно указали, что король там был.

Но не скоро он мог его увидеть, потому что кортеж, окружающий его, укрывал. Видя так кропотливо пребывающего, Тжаска, который сбросил сено своей челяди, побежал к нему пешком.

– Ежели короля вам нужно срочно добиться, – сказал он, – вот он… Подле него тот бородатый, чёрный – это каштелян Прандота, вон тот седой, большой – воевода Миколай Пилавита… а тот храбрый, широко плечистый – Жегота из Моравицы, краковский хорунжий, других не знаю. А, вот и король!

Когда он это говорил, расступились как-то товарищи короля и на толстом и большом коне показался маленький пан, покрытый от слякоти широкой опончой, над которой торчал вверх позолоченный шлем. Отсюда можно было разглядеть жёлтое сморщенное его мрачное лицо и седые пряди, что его окружали.

Шарый, который давно не видел короля, а раньше мало и издалека на него смотрел, с любопытством уставил глаза в тот облик, который при стольких иных, более красивых и крепких, чем-то неописуемым брал над всеми верх.

Среди тысячи людей, не зная его, око должно было задержаться на нём.

На его челе было написано, что был муж великого труда, великой боли и деяний великих. Над челом, как туча, висела какая-то грусть и мощная сила. Разросшиеся кустистые брови, стянутые в кучу, закрывали глаза, словно для того чтобы из сумрака блестели сильней. Имел впалые уста и щёки…

При том лице старца тело было молодое и живо обращалось. Не сломили его войны, но укрепили. Не утомлённый, он двигался, смотрел, указывал, спрашивал, а, говоря, постоянно думал. Уста были активные, лицо, покрытое тучей, что-то иное раздумывало…

Не смел Шарый один так приблизиться к пану, не сказав, и, увидев на коне немного вдалеке от него Хебду, серадского воеводу, от которого он был выслан, поскакал рысью к нему.

Помиан Хебда, немолодой пан, высохший, увядший, нелюбезный и горячка, крутился среди серадзин, которых с радостью увидел Шарый. Узнав Флориана, он сам направил к нему коня и, так как был всегда вспыльчивый, скоро начал кричать:

– А, ты уже здесь? А с чем? Говори же? Посольство справил? Что же принёс?

Шарый тем временем спешился и шёл к нему.

Кивнул, чтобы тот наклонился, на что Хебда сразу начал проявлять гнев, и стал ему на ухо спешно рассказывать, с чем его прислали…

Едва услышав первые несколько слов, воевода уже с коня слезал, бледный и встревоженный.

Не давая широко разговориться Флориану, потянул его за собой к королю.

Здесь, шепнув несколько слов, уже Флориана толкнул вперёд, восклицая:

– Говори же! Говори…

Таким образом, слушая отчётливый приказ, Шарый, хоть ему казалось, что чересчур много ушей слушало, собирался уже начать, уступая воеводе, но, увидев, что вокруг теснятся люди, и, догадавшись, что бросить в лагерь плохие вести – это как переполох сеять, сказал воеводе, что ему велено одному королю это доверить…

И рукой он указал на громоздящееся вокруг рыцарство.

Все сделали вывод, что он был прав, а так как неподалёку стоял бедный, грубый шатёрик какого-то полководца, король, подъехав к нему, слез с коня и вместе с Хебдой вошёл, ведя за собой Флориана.

– Милостивый пане, – отозвался Шарый, учинив ему поклон, – я был выслан паном воеводой к Винчу из Поморья, дабы приказать ему как можно быстрей появиться с людьми. Я поспешил с этим в Познань и, не дотянув до города, в постоялом дворе мне рыцарские люди объявили, что воевода чем-то недовольный уехал к поморянам и что там мне нужно его искать.

Итак, я направился к поморянам. Туда прибыл к ночи. Застал воеводу с малой горстью людей и сразу справил посольство. Принял меня как следовало и объявил, что долг свой исполнит.

Я шёл тогда на отдых, когда уже ночью, незнакомый человек, именующий себя священником и слугой Божьим, под великой клятвой доверил мне, поручая, чтобы дал знать королевичу и вам, что воевода в заговоре с крестоносцами, что собирается ехать к ним с Петреком Копой и что в Великой Польше из-за предателей Наленчей и королевичу небезопасно.

Локотек вскочил, слушая это, и, стиснув руки с такой горячностью, которой в нём не видывали, пожалуй, в битвах, крикнул, подбегая к Шарому:

– Недостойный предатель! Ты дал знать моему Казимиру?

– Оттуда еду, – отпарировал Флориан.

Король вздохнул и вернулся на своё место, которое представляло собой пенёк.

Его брови стянулись ещё сильней.

– Говори, говори, – добавил он, – всё мне говори.

И в эти минут у него вырвалось:

– Я сам эту змею на своей груди отогрел и воспитал! Всем мне обязан был…

Опустил седую голову и повторил:

– Говори – всё!

Начал тогда Флориан снова рассказывать о том священнике, потом о своём путешествии в Познань и как был допущен к королевичу.

– Здоров ли он и небеспокоен? – спросил Локотек.

– Благодарение Богу, – проговорил Шарый, – я нашёл его уже предупреждённым и недоверчивым, а пана Неканду – приготовленным выехать в поле с королевичем, потому что там в чём-то Наленчей подозревали. Той же ночью, когда я был в Познани, пришла некая весть, что воевода ехал в Торунь.

– Недостойный! – буркнул король.

Обратился к воеводе:

– Слышу и верю, – сказал он, – а рад бы сомневаться, потому что мне бесчестье за него и за вас всех, которым позор учинил. Винч с крестоносцами! Эти негодяи уговорили его, подкупили, вскружили голову.

Встал король, из-за великой боли почти уже стоящего Флориана не видя и не обращая на него внимания. Прошёлся по шатру, погружённый в горькие мысли, Хебда молчал, Шарый попятился к выходу и какое-то время дали королю самому с собой совещаться. Как подавленный, Локотек поначалу поднимал свою тяжесть, но именно так, как человек, на плечи которого падает великое бремя, а он под ним согнётся на мгновение и затем выпрямится, неся его легко, – король вскоре пришёл в себя.

– Ха! – воскликнул он. – Пожалуй, не вся Великопольша с ним пойдёт. Ни одни там Наленчи. Из страха перед ними потащатся трусливые – но не все.

Он повернулся к воеводе.

– Мы же не должны опускать руки? – сказал он. – Мы оплатили уже измену – Господь Бог её накажет.

Только теперь заметив Флориана, он подошёл к нему.

– Ты видел Казимира, говоришь? – начал он забываться, поддаваясь тревоге. – Каким же он был? Грустным? Весёлым? Что говорил?

– Хотел к вам, милостивый пане, чтобы при вас стоять и сражаться! Говорил, что ему быть где-нибудь в другом месте в это время не годится.

Локотек затрясся.

– Я приказал Неканде препроводить его в безопасное место.

– Это также и пан Трепка говорил, потом что помнил приказ, – прибавил Шарый.

Лицо Локотка прояснилось.

– Один из нас должен быть в безопасности, – сказал он, – потому что, если бы нас двоих не стало, Польша пропала бы, чешский Яшко её захватил бы, как уже Силезию взял.

Старик вздохнул.

– Молодого нужно беречь, потому что он больше имеет жизни перед собой, – продолжал он дальше, – я, старик, хоть бы пал, ущерб невеликий… достаточно насражался и натрудился. Время отдыхать, а уж мне скончаться не на ложе…

Усмешка промелькнула по его бледным устам.

– Лишь бы у меня не вырвали мальчика! Лишь бы его там Трепка отвёл в хорошее место.

Воевода Хебда тихо сказал, что Неканде можно доверять, человек степенный и разумный.

– Поэтому я его при том сокровище поставил, которое мне очень дорого, – произнёс король более тихим голосом.

Флориан, который уже, справив своё посольство, чувствовал себя тут лишним, хотел поклониться пану и уйти. Задержал его старый пан.

– Слушай-ка, как тебя зовут? – спросил он, приближаясь к нему. – То, что принёс мне, того другим не говори. И так заранее узнают, а сегодня тревоги сеять не нужно. Язык за зубами держи, если хочешь быть целым. Спросят, откуда, с чем, скажи, что к воеводе ездил и выполнил, что приказано.

Затем Хебда, смеясь и по плечу стуча Шарого, воскликнул:

– Милостивый пане, за этого держателя земли как за самого себя ручаюсь, потому что лучшего солдата, чем он, у меня в Серадском нет. Это жемчуг…

Шарый немного поклонился, а старый король из-за своей беды улыбнулся ему так, словно солнышко из-за туч блеснуло.

Наконец Флориан вышел из шатра, весь взволнованный тем, что видел вблизи короля и говорил с ним, обещая себе, что ему это на всю его жизнь останется в памяти.

Хотел идти к своим коням и челяди, чтобы ехать в город и там поискать себе какой-нибудь постоялый двор, дабы немного отдохнуть, хотя знал, что с этим легко не было.

Но чуть он отошёл на несколько шагов от шатра, когда оказался среди знакомых серадзин, которым уже Тжаска о нём рассказал, и тот так же был между ними. Шарый и отец его оба имели великую любовь у людей – обступили его дальние и ближние, восклицая:

– Флорек, и ты тут с нами!

– Будь со своими…

– Иди к нам!

Тжаска взял его под руку.

– Ради Бога, – отозвался немного смущённый Шарый, боясь, чтобы его не расспрашивали, – я с дальней дороги. На седле ужасно трясся, едва живой стою. Ночей не досыпал, по этому, хоть вам от души рад, но мне срочней нужно на сено, чем к людям.

А Тжаска на это:

– Где ты думаешь разместиться? В Кракове? В городе? Там уже мышь не втиснется – так переполнено. Некоторые на чердаках лежат, иные – вроде бы на рынках. Если бы там приют был, мы бы также уже в эту слякоть более тёплого угла искали.

Взял его тогда Ярош Груша под другую руку и сказал:

– У меня тут шатёрик и вязанка сена найдётся, и коней поставите рядом с моими. Пойдём! В котелке что-то варится, а ты, небось, голодный.

– Пойдём! Пойдём! – раздалось со всех сторон.

Таким образом, с одной стороны Тжаска, с другой – Груша, взяли его как своего и отвели в шатёр.

– Снимай доспехи и будь как дома – рассмеялся Ярош. – В действительности дом холстинной только, жаль, Господи Боже, но в нашем ремесле, когда и такой есть над головой, слава Богу.

Разгостился Шарый, может, с радостью оттого, что своих нашёл.

Добрая часть времени уплыла с того дня, когда он выехал из Сурдуги и о доме ничего не знал. Его страшно тянуло спросить кого-нибудь из тех, что жили ближе, не слышал ли что-нибудь о семье. А беспокоился не без причины, потому что там злого червя имел, который его грыз. Но как с одной стороны срочно ему было найти информацию, также боялся плохой вести, предчувствие о которой постоянно его преследовало.

Будучи в этой неуверенности, он решил уж лучше ждать, пока у одного из них что-нибудь не вырвет, не зовя волка из леса.

Перед походом он имел намерение, на которое был вынужден пойти, выпроситься ещё, хотя бы на какой-нибудь день, в Сурдугу.

Тжаска и Ярош гостеприимно его принимали, а Груша, видя его замёрзшим от утреннего дождя, сразу крикнул, чтобы ему принесли пива.

Им также было важно расспрашивать Шарого о том, что слышал и видел в Великопольше. Особенно настаивал Тжаска.

– А приведут нам оттуда людей? И сколько?

– Ничего не знаю, – сказал Шарый, – я ездил к воеводе, выполнял, что мне поручили, и он только сказал мне, что обязанность исполнит и людей соберет.

– Что же ты видел в Познани?

Не было иного способа ответить на эту настойчивость, только выкручиваясь шуткой.

– Что я видел! – отпарировал, усмехаясь, Шарый, хотя к весёлости никакой охоты не имел. – Королевичевну, которая песни пела. Ну, и у Вилчка в постоялом дворе девку его, Марихну, такую, что если бы на неё доспехи надеть, был бы из неё солдат.

– Посмотрите на него! – выкрикнул Тжаска. – Что же с вами в дороге стало? Человек, что никогда на женщин не смотрел, теперь только их видел! Не узнать его!

Шарый чуточку смутился.

– Оставили бы меня в покое, потому что я так устал, что язык во рту забыл.

– А о Марихне помнил! – прервал Груша.

Тогда все засмеялись…

Принесли кубок нагретого пива, но когда другие увидели, что оно было с тмином и запах разошёлся по шатру, начали его толкать. Груша был вынужден поставить целую фляжку, потому что с пивом, как с пигментом, известная вещь, только начать трудно, а когда его вкусишь, никогда достаточно не бывает.

Под шатром тогда было весело, а Шарый думал своё.

– Благодарю Тебя, Господи Боже, они не должны о моих знать ничего плохого, когда так веселы.

С краю только сидел ближе всех живущий к Сурдугам Напивон, человек кислый, всегда жалующийся и худощавый.

Шарый поглядел на него, потому что он что-то мрачно выглядел, но это не было удивительным, таким он бывал почти всю жизнь.

Молчал Напивон, заглядывая только в кубок и весёлости всех не разделяя.

– Вы давно из дома? – спросил его, наконец, Шарый.

– Я? – ответил Напивон (его имя было Жегота). – Гм! Я позже всех притащился. С конями беду имел. Человек мой ослаб.

Он вздохнул.

Шарый думал, что он поведает что-нибудь об отце и о Сурдуге, но – ни слова. Спросил бы – страх его брал. Об остальных он думал: если бы, упаси Боже, что-нибудь плохое было, уж ему бы объявили.

Между тем, смеялись, и под шатрами становилось всё веселей, а об отдыхе некогда было думать.

Тжаска, который любил кости, искал уже кубок и человека, который бы играл.

Груша же, так как игроков не терпел, противился.

– Бросать у себя кости не дам, – сказал он, – потому что из-за этого в конце всегда кровь должна пролиться.

Но пиво с тмином носили…

У Шарого шумело в голове и от усталости, и от ропота.

Затем Напивон поднялся с сидения и приблизился к нему. Сел на землю.

– Вы давно из Сурдуги? – спросил он его.

– Мне уже веком показалось, – вздохнул Шарый.

Поглядели друг другу в глаза.

– Спокойно там? – спросил Флориан, уже не в состоянии сдержаться.

Напивон задумался, вздёрнул плечами.

– А когда у вас был покой? – буркнул он. – Пока вы Бука под боком будете иметь, покоем не насладитесь.

Шарый аж вскочил.

– Говори! Уже что-то натворил? – закричал он, а голос его дрожал от гнева.

Напивон, казалось, взвешивает слова и мешкает.

– Когда вы отъезжали из дома, – сказал он, – уже не могли надеяться, чтобы он этим не воспользовался. Только этого ждал… На второй день Сурдуга была как в осаде… Людей притянул…

– А отец мой? – воскликнул Шарый.

– Отец бдит, не бойтесь… – отпарировал Напивон. – Скот у вас весь забрали с вашего собственного пастбища, но старик сразу с людьми выскочил и отбил. Бук со своими напал на ваш гродек, но ему дали серьёзный отпор.

– Боже милосердный, – вытирая с лица пот, проговорил, помолчав, Шарый, – когда же я освобожусь от этого врага!!

Напивон только рукой махнул, словно хотел сказать, чтобы на это не надеялся. Встал и ушёл.

Шарый остался на месте, как прикованный, нахмуренный, не видя и не слыша ничего, так его это новое нападение соседа грызло и ужасало.

А тут нужно было выполнять рыцарский долг, идти с королём, который нуждался в как можно большем количестве людей.

Тжаска сразу по его лицу понял, что, должно быть, чем-то отравился.

– А тебе уже Напивон, наверное, что-то плохое поведал? – спросил он. – Я с тем не спешил, хоть столько же знаю, как и он. Но это для вас хлеб насущный, когда Бог Буком одарил.

– Жаль мне моего старика и жены, что их в том беспокойстве должен был оставить, пока Бук также в поход не пойдёт.

– Бук заболеет или за себя кого-нибудь вышлет, – отозвался Тжаска, – именно для того, чтобы в ваше отсутствие доел старого и жену. Кто не знает Бука!!

– Если бы я Бога в сердце не имел, – начал Шарый, – давно бы ему стрела в сердце угодила.

– Я думаю, – рассмеялся Груша, – что если бы только смогли, вы обязаны его убрать, но он такой голый, стреле не подставит себя. С ним трудное дело, как злой, такой хитрый…

– Придёт и на него час! – вздохнул Шарый.

Когда всё-таки в шатре все начали расходиться, Груша, отправив на отдых остальных, затянул оплотки, поставил охрану и указал пану Флориану послание, чтобы поспал.

Когда наш путешественник пробудился после тяжёлого сна, в лагере всё ещё спало, была ночь… Его теперь сон уже не брал, ждал утра, чтобы поискать Хебду и хотя бы на короткое время отпроситься домой.

За воеводой нужно было ехать в город, потому что он остановился у одного из советников, Хейнуча из Ниси. А, попав к нему, Шарый, когда, вздыхая, просился на время домой, воевода сперва слушать об этом не хотел.

– Я без вас, как без правой руки, – проговорил он, весьма обеспокоенный.

– Милостивый воевода, но я тут от беспокойства умру. Вы знаете моего соседа Бука Никоша, он уже снова нападает на старого отца и жену. Хочу хоть увидеть и обезопасить их.

Тут он поклонился.

– Пане воевода, – сказал он, – ради Бога, пошлите ему вызов под страхом смерти, чтобы появился к походу. По крайней мере, и я пойду более спокойным, не размышляя ночь и день, что там у меня делается.

– Я пошлю за ним! Делайте что хотите, – воскликнул воевода, – но без вас не обойдусь.

– Я скоро вернусь, ещё раз своих бы увидел! – вздохнул, Шарый.

Хебда дал знак рукой, что позволяет, Флориан поклонился и выбежал из шатра, тут же сел на коня, направляясь к дому.

VII

Около замка, называемого Сурдугой, с незапамятных времён с широкими областями полей и лесов принадлежащий семье клича Козларогий, на лысом холме находилась длинной пустошью заросшая сорняками куча руин и углей.

В околице говорили, что некогда половцы, вторгнувшись сюда отрядом и напрасно пытаясь добыть Сурдугу, на небольшой этот гродек, очень лёгкий для захвата, бросились, разрушили его и сожгли. С тех времён кусок земли, принадлежащий гродку, долго лежал безлюдным и запустевшим, почти как без владельца.

Те, кому принадлежала земля без людей, много ей пренебрегали, а жили, видимо, где-то аж в Лечицком.

Замок Козларогов, выдержавший нападение этого времени и защитив ближайшее своё население от наезда половцев, имея поселенцев, стоял головой нескольких сёл: принадлежали к нему Мойковцы, Вроников, Возьники, в которых сидели колёсные мастера, и Ласки. Земли было достаточно, леса обширные, луга над Пилицей занимали значительное пространство.

Когда соседний гродек, который в те года звали Вилчей Горкой, стоял пустошью на протяжении целого века, а о почве его никто не заботился, границы заросли и забылись, люди из Сурдуги немного вырывали с краю лучшие и более удобные земли.

Пасли на лугах свиней и сено на них собирали, потому что никто туда не заглядывал.

Земля без людей тогда и долго ещё потом была в очень низкой цене.

Деревеньки с лесами и землями приобретались за несколько коп грошей, за небольшое количество штук сукна, за нескольких коней или несколько единиц крупного рогатого скота. На Вилчей Горе и её землях никто не селился, потому, что опеки бы не имел, а наследники, ничего из этой земли вытянуть не в состоянии, почти о ней забыли.

Козлароги в те времена легко могли бы эту собственность купить за лишь бы что, но, не зная, что делать с собственными пространствами земли, ибо и тех значительная часть пустовала без дела, не заботились о расширении имения.

Мало тогда были заселены польские земли и огромные их пространства, заросшие лесами, не были культивированы, так как никому не принадлежали.

Каждая война, ведомая тогдашним обычаем, приводила население в движение и вызывала новые поселения. Перед наездами половцев, а позже – татар, перед грабежами крестоносцев, такими войнами, какие были с чехами, которые тысячи человек отвели в неволю, бедные люди громадами собирались в лесу и, часто боясь возвращаться в прежние селения под угрозой, искали новых.

Тогда можно было видеть целые семьи с убогим имуществом, самая ценная часть которого складывалась работящими руками, пробирающиеся к тем местам, которые заслоняли леса, где буйней росла трава, где протекали реки, напрашивающиеся на пустоши…

Нужны были долгие годы и мир, чтобы из одной пары людей разродилось несколько хижин и получилось поселение.

Тут смешивались люди разных околиц и языков, которых годы постепенно объединили.

Около онемеченных городов, около монастырей, тогда ещё по большей части имеющих чужеземную окраску, формировались маленькие поселения колонистов, притекающих из разных частей Германии…

Не все деревни были земледельческие, потому что почва много труда требовала, а много пользы не приносила. Земледелец также больше должен был оплачивать, давать десятину, платить за лен, подводы, провоз, охрану и выполнять разные обременяющие повинности.

Некоторые поселения были рыбацкие, иные – ремесленные, в одних сидели колёсные мастера, в других – бортники, корабельщики, кузнецы и т. п.

За Сурдугой и Вилчей Горой, за Пилицей также большой кусок земли издавна держали Леливы. Род был старый и очень рассеянный, некоторые – рыцарского ремесла и очень богатые, другие – охотники и земледельцы, люди простого обычая и нелюбящие пребывать на дворе.

Краковские Леливы получили уже великие достоинства под боком королей, когда местные тихо сидели и предпочитали хозяйничать в своих лесах.

К такой простой и свободной жизни можно привыкнуть, а кто её раз полюбил, не променял бы ни на какую другую. Действительно, на панских дворах они добиваются достатка и почестей, дарённых земель, богатства и славы, но это всё оплачивается дорого, не считая крови и жизни, которыми ежедневно нужно рисковать.

Тот, кто хочет дослужиться, должен был служить, а не каждый сможет согнуться на службе, особенно, когда сам дольше привык править. Тогда землевладелец на своих землях был законным короликом, судьёй и владыкой. Такими и надпилицкие Леливы с незапамятных времён привыкли бывать.

Шло это от отца к сыну. Один должен был рыцарскую службу исполнять, другие около дома только крутились и своё панство стерегли. Сельским хозяйством в то время ни один держатель не занимался, дворских ленов не было. Делом кметов было пахать, сеять и собирать, оброк дать пану, заготовить пану сена, а из борти в лесу дань принести.

Наследник также имел свои борти и бортников, охотился на зверя в лесу и шкуру из него продавал, иногда держал большие лошадиные рынки… скот, коней и овец.

Потребности были небольшие, а когда к тому, что давала земля, рыцарь с войны ещё добычу привозил, дома было всего вдоволь. Леливици на Лилове хозяйничали именно так, не желая большего, но имея столько, сколько было нужно.

Старый Богуш Лелива, который по молодости немного воевал, а потом уже сел дома, поспорив о чём-то с воеводой, имел двух сыновей и дочку Домну. Старшего сына отдал на рыцарское поприще, тот королю Локотку служил, не много получив пользы от своих походов, потому что те добычи никогда не приносили, а бывали кровавыми. Младший сидел с отцом, с ним ездил в леса и охотился, и свои земли охранял.

Усадьба была старая и, как хата, простая и безвкусная. Пристраивали к ней, когда нужно, подпирали стены, поправляли хаты, и так там жилось.

Мать, пока была жива, воспитывала дочку Домну, а все: отец, брат и она, баловали её, так как был это ребёнок особенной красоты и разума.

Брат матери, которая была из рода Яксов, стал ксендзем и аж в итальянские земли ездил учиться, а вернулся сведущим обо всём, что на свете делалось, опытный в писании, набожный и умный, так что его к великим достоинствам в костёле хотели продвинуть. Но он от тех отказался, приходским священником в Серадзе сидел, а там, как говорили, в пергаментах копался, а другие и сам писал и рисовал.

Тот, так как был привязан к сестре своей, жене Леливы, часто заезжал сюда в лес, деревянную часовенку себе сколотил, в ней мессу служил, а когда дольше в Лелове просиживал, учил молодых, а старых развлекал и давал им разумные советы.

Тот, полюбив свою племянницу Домну за ум, когда её братья очень скоро стали скакать по лесам и ксендза не очень хотели слушать, обучал её всему и почти один воспитывал.

Она знала также больше, чем мать, отец и братья, и ведала о людях, странах, о Боге и о свете Божьем лучше, чем они. Старый священник так ей радовался, как делом своих рук.

Но когда девочка подрастала, а уже нужно было заботиться, кому её отдать, потому что дома навсегда остаться не могла, дядя-капеллан, отец и мать, смотря на неё, тайно вздыхали, беспокоясь о том, кому такая жемчужина достанется, кто поймёт её и женится.

Дядя-ксендз советовал по-духовному: чтобы дом имел всё самое лучшее, нужно предложить её Господу Богу и пожертвовать в монастырь, потому что в нём, согласно его мнению, её ждало счастье и покой, ничем не волнуемый.

Матери жаль было ребёнка, отец не говорил ничего. Может, дядя склонил бы родителей к этой жертве, но вовремя заметил, что Домна, хоть была очень набожной, к монастырской жизни призвания не имела.

Красивая златовласая девушка была живой, выросла среди лесов и деревни, на широких полях, на зелёных лугах; обращалась свободно, в постоянных движениях и занятиях, с песнями и вечерними беседами – монастырь со своей однообразной тишиной её пугал.

Ксендз, который потому, может, советовал монастырские стены, что чрезвычайной красоты племянницы боялся для неё самой; напрасно пробуя обратить её, наконец замолчал и поручил Богу дальнейшую судьбу.

Как-то в это время, когда красивая девушка подрастала, однажды вечером появился в Лелове молодой человек, по-рыцарски одетый и вооружённый, но один, без челяди, уставший, раненый, ссылаясь на то, что был ранен в походе и сбежал из вражеского плена, просил о приюте.

В гостеприимстве никому не отказывали, таким образом, его приняли, хотя никому не понравился. Смотрел исподлобья, был грубияном, а то, что поведал о себе, было не ясно и не всё друг с другом согласно.

Даже о своём происхождении не умел хорошо объяснить, раз называя себя мазуром, якобы род его там сидел, то снова о Сандомире рассказывая, где также племянников имел. О том походе, в котором был ранен, также рассказывал мутные вещи и с неохотой.

Может, это где-то пробудило бы какое подозрение, но Леливы, люди простые и доверчивые, только то поняли, что бедный человек не рад был вспоминать то, что его мучило.

Когда немного выздоровел и отдохнул, а отъезжать не думал, старый пан начал брать его с собой на охоту и был им очень доволен, потому что, смелый, ловкий и почти дерзкий, он хорошо ему служил – на самых диких конях сидел, один шёл с копьём на кабана и на медведя, и ни к чему не ленился.

Как-то так незаметно он укоренился в доме, больше всего служа старику, что уж как бы домочадцем и родственником стал. Юноша его не слишком любил, но сносил.

Ксендз, несколько раз тут его встретив и немного изучив, старого шурина начал остерегать, чтобы неизвестного приблуду не кормил и выгнал его, старый не послушал.

Тем временем умерла мать Домны, дом опустел, вдовец от грусти больше в лесу, чем под крышей сидел, а Никош становился ему теперь всё более нужным и подольститься к нему умел.

Между тем, каждый день смотря на это чудо, девушку, которая расцветала как розочка, и с каждым разом становилась всё более красивой, приблуда разгорался к ней великой любовью.

Люди этого не знали, одна девушка догадалась – и испугалась, потому что этот дикий парень с первого взгляда пробудил отвращение и страх. Домна также сторонилась его, не рада была с ним встречаться даже издалека, а хитрый Никош так умел заходить, поджидая её, догадаться, когда её ждать, где её мог найти, что ускользнуть от него было трудно.

Уже тогда с разных сторон начали появляться в Лелове люди со сватьями и сватами. Старик, хотя ему отправлять дочку из дому было очень жаль, не прогонял их, потому что рад был выдать замуж, чтобы быть за неё спокойным.

Приданое после матери обещали значительное, девушка была красива, род известный и старый, гнездо достойное, парней также хватало.

Никош, который со стариком на охоте и в доме постоянно просиживал, развлекал его и клал, что хотел, в уши, так незначительно умел на каждого, кто глядел на Домну, что-то подшепнуть, что от всех Леливу отговаривал.

Знал ли столько о тех молодых людях или ловко лгал, трудно было определить – а у старика приобретал доверие. И чем дольше это продолжалось, тем большее брал в доме преимущество и боялись его все, потому что на каждого доносил и жаловался.

Прекрасная Домна, за которой он всё время гонялся, как могла от него убегала, а в глазах её мог читать, что милости у неё не имел.

Его это, однако, вовсе не обескураживало, чем ловчее она старалась его избежать, тем усиленней он переступал ей дорогу.

Наконец дошло до того, что однажды, нагнав её в лесу со старой нянькой, хотя она сразу с ней бросилась в сторону, погнался и с великой дерзостью объявил ей, что любит её и, хотя бы десять трупов положить пришлось, не допустит к ней никого, а должен сам жениться на ней.

Домна ему тогда остро ответила, что должен помнить, что он слуга и что отцу будет на него жаловаться, если когда-нибудь посмеет навязываться.

На это Никош смехом ответил, что слугой, как жив, не был, но приятелем, что чувствовал себя землевладельцем равным Леливам, – и что от своего не отступит.

Старая няня не дала ему говорить больше и, пригрозив, прогнала прочь.

Тогда Домна плакала, вернувшись в усадьбу, потому что этот человек нагонял на неё страх, но идти к отцу с жалобой воздержалась, не желая его больше провоцировать.

Она думала, что одной угрозы хватит. В последующие дни она, однако, убедилась, что Никош вовсе не обращал на неё внимания и, как раньше, забегал, когда мог, не давая ей ступить шагу.

Когда это происходило, старый Долибор Козлароги из Сурдуги, с которым Лелива жил в дружбе и побратимстве с юношеских лет, когда у него подрастал сын Флориан, заслышав о Домне и её красоте, поехал прямо в Лелову.

Не застал старика дома и был вынужден ждать, пока не вернётся с охоты, но ему посчастливилось, потому что увидел Домну и она его принимала.

Поэтому он мог и на красоту насмотреться и уму надивиться. И сказал в духе, что такая жена для его сына была бы благословением Божьим.

Таким образом, он ждал Леливу до ночи, а, когда тот прибыл, бросились друг другу в объятья, как два брата, и, допоздна вдвоём забавляясь беседой, досыта наговориться не могли.

Никош, что-то предчувствуя, хоть его Лелива отсылал прочь и избавиться хотел, стоял то у порога, то за дверями, поджидал, подслушивал; входил, не вызванный, и чутко прислушивался.

Знал он уже, что Далибор имел сына, и быстро понял, что приехал сюда ради него.

А тут про этого гостя и солгать было нельзя, так как старцы хорошо между собой знались и знали друг о друге.

Только на второй день вернулся Далибор в Сурдугу, а вскоре как-то приехал с сыном в Лелову, дабы показать его приятелю.

Флориан был не похожим на весёлую и охочую сверх меры молодёжь, которая прямо с отцовского двора к полкам присоединялась, ничего не зная, кроме молитвы Богородицы, точения копья и обхождения с конём.

Отец посылал его в епископскую школу Кракова, над чем другие смеялись, преследуя, что, пожалуй, ксендзем хотел его сделать. Между тем, в школе он не забыл коня и набрался великой степенности, сделался серьёзней и, когда, в свою очередь, начал служить рыцарем, солдата лучше него не было.

Он не был красавцем, но лицо имел не по годам серьёзное, милое, спокойное как у всех храбрых. Смело смотрел в глаза и давал в свои заглядывать, не щуря их. Хоть молодой, он подходил к старшим, а с ровесниками также умел жить. Каждому должен был понравиться, хоть о том слишком не старался.

Лелива также принял его почти как сына, а на протяжении всего дня, который тут пробыли, не спускал с него глаз. Вышла и Домна по отцовскому повелению и, уже догадываясь на что её звали, зарумянилась и очень встревожилась. Быстро, однако пробудилась, потому что молодой Флорек, скромный и тихий, не импульсивный – понравился девушке.

Итак, хотя друг с другом говорить почти не могли, пришли к согласию глазами.

Всё это ревнивый Никош видел и был приведён в ярость, но смолчал.

Молодому позволили приезжать в Лелову и уже шептали о свадьбе. Пробовал Никош что-то подшепнуть на Шарых, но ему это не удавалось. Запретил ему Лелива и приказал молчать.

Не дал предатель узнать по себе, что его гнев и злость охватили, но, подольстясь снова к старику, стёр свою вину ревностным служением.

Однажды, когда Флориан на коне один без слуг возвращался из Сурдуги и уже собирался на пароме переплыть реку, догнал его на дороге Никош. Они виделись раньше в лесу издалека… Заступил ему дорогу.

– Челом!

Флориан, увидев его, подумал, что он был послан за ним из усадьбы, и остановился.

Затем Никош, слезая с коня, приблизился к нему.

– У меня к вам личное дело, – отозвался он резко. – Послушайте немного.

Немногословный Шарый дал знак, что готов слушать.

– Я землевладелец и служил рыцарем, – начал Никош. – Два года я друг и слуга Леливы. Полюбил его дочку Домну, и она согласна. Я сюда первый заехал, нежели вы, а теперь хотите взять её у меня из-под носа… Этого я позволить не могу. Может, я бедней вас, но богатство прав не даёт. Не захотите мне девку уступить – силой буду защищать мои права.

Флориан взглянул на него, удивлённый, и после небольшого раздумья сказал:

– Я девки у вас не отбираю, но у отца о ней стараюсь, как подобает. К отцу идите с этим, не ко мне. В конце концов, если Домна меня не хочет, а вам благоприятствует, может это открыть… силой её не заберу.

– Вот в том-то и дело, что девушка стыдиться будет, отца боится, слова этого не скажет. Значит, я её и себя защищать должен.

Он ударил по мечу.

– Я маленький и не кажусь страшным, – прибавил он, – а поверьте мне, что более яростного человека, чем я, нет на свете.

– А я ни яростных людей, ни зверей не привык бояться, – воскликнул Флориан и толкнул коня, чтобы ехал, а Никош переступил ему дорогу.

– Поразмыслите, – прибавил он, – я готов поставить жизнь, а девку у себя вырвать не дам.

Флориан, не отвечая на это, только остро на него смотрел, стиснул уста и воскликнул приказывающе:

– С дороги!

Неизвестно, как это произошло, что грозный тот слуга, хоть побелел и затрясся, уступил, а Шарый, не глядя уже на него, ехал дальше на перевозку.

Прибыв в Сурдугу, он сразу всё как было рассказал отцу, больше всего налегая на то, что этот служка смел утверждать, якобы был с девушкой в договорённости.

Шарый не хотел этому верить, а Флориан также, который смотрел в этот день ей в глаза и в беседе с ней мог её лучше узнать, не подозревал о притворстве и лжи, потому что она явно была на его стороне.

На завтра сам Далибор спешил в Лелов с этим делом, потому что ему жаль было этой жены, найденной для сына.

Видно, Никош уже поджидал на дороге, что-то предчувствуя, потому что, когда Шарый прибыл и выбежали все перед отцом, и вызвали Домну, которая с плачем рассказала няньке, взывая на свидетельство, каким дерзким был этот бесчестный слуга; затем послали за ним людей, чтобы появился, но его уже нигде, ни на дворе, ни в околице не было и следа – только самый лучший конь из конюшни, его упряж и седло исчезли.

Таким образом, все думали, что на этом закончится безумие этого приблуды, который так хотел отблагодарить Леливу за приют. Успокоились – а двор, который доносчика не терпел, был рад, что от него избавился.

Таким образом, наступило торжественное обручение, время свадьбы и застолья оставили как-то на осеннюю пору, для которых делали большие приготовления, потому что дочка была единственная, род многочисленный, съезд должен был быть великим, а гулянка менее десяти дней в те времена продолжаться не могла.

Шарый также в Сурдуге должен был готовиться к приёму молодых и всех гостей. О глупом Никоше полностью забыли и посмеивались над ним. Один только старый Лелива, которому он усердно служил, иногда жаловался, что ему его не хватало.

Одной летней ночь, когда в усадьбе все спали, а молодой Лелива, что служил рыцарем, именно в этот вечер неожиданно прибыл навестить отца, одновременно с ним въехало несколько человек вооружённой челяди, – вдруг послышался крик и призыв о помощи от женских комнат…

Около двадцати молодчиков ворвалось в усадьбу. Однако, прежде чем выломать ставни и выбить двери, подскочил Лелива и его челядь с мечами. Неравная была битва, потому что численность нападающих превышала, но время протянули, а затем и всё, что жило, в усадьбе, повскакивало на ноги.

Тем временем, лучше знающий местность Никош, который устроил это нападение, когда его люди сражались, с тылу вбежал в комнату Домны, схватил её с кровати, хотел уже унести испуганную, когда Войтек Лелива, прибежав на крик, рубанул его по голове так, что девушка от него вырвалась.

Нападающие должны были уходить… унося с собой раненого Никоша.

Искали потом в околице этих молодчиков и их вождя, по лесам, по трактам, потому что Флориан обязательно хотел мести, некоторых схватили, двоих повесили, но сам преступник не попал в руки. Снова были уверены, что, наученный, не покажется больше.

Подошло тогда время свадьбы, съехалось достаточно семей, но не столько, на сколько надеялись, потому что была война и королю нужны люди. Поэтому не слишком шумно и кучно было в Лелове, а съехались по большей части старые, которые в поход идти не могли.

Свадьба продолжалась, как было в обычаи, несколько дней и только десятого вечером весь свадебный лагерь выбрался на Сурдугу.

Ехали тогда молодые на конях, окружённые приятелями, челядью, с музыкой впереди. На возах за ними в изукрашенных и обитых ящиках везли приданое молодой пани, как подобает для леливянки, богатое, так бы на протяжении всей жизни от мужа ничего не потребовала. Было на возах и вино, и мёд для гостей, которыми выбранные подчашии угощали.

Вечер был тёплый и прекрасный, но с выездом из Лелова припозднились, так что в ближайшем лесу, который отделял от реки, сделалось уже темно. Служба, поэтому была вынуждена зажечь факелы, и на мгновение задержались, когда из леса выбежало несколько десятков вооружённых мечами, прямо на беспечных и ничего не опасающихся гостей.

Одни сразу набросились на приданое, а кучка, в которой Флориан узнал Никоша, на молодую пани.

Произошло великое замешательство и была минута тревоги, но челядь быстро опомнилась, а Флорек с Войтеком Леливой набросились на главного нападающего. Не было ни одного из гостей, который стоял бы бездеятельным или бежал, одни достали мечи, другие храбро защищались кто чем мог и имел. Служба только что запалённые факелы начала бросать в головы лошадей и людей и, хотя разбойники были упорны, нескольких из них порубили, остальные бежали. Никоша видели, когда он уехал весь облитый кровью.

Тех, которых схватили живьём, сразу коротким судом повесили на дубах, и через час весь лагерь с песнями и музыкой победно ехал далее в Сурдугу, потому что в Лелов никто возвращаться не хотел.

Со стороны молодого пана он сам был ранен в руку, у брата Домны была разбита голова и несколько человек было тяжело ранено. Тех посадили на ящики в возах. А так как нападение задержало их, практически только утром молодые прибыли домой.

Кровавая это была свадьба, но поэтому радовались ей все и пир в Сурдуге продлился ещё несколько дней.

В Лелове были уверены, что недостойный человек, который так дерзко смог на них напасть, получив хорошую науку, никогда больше на этот свет уже не покажется.

Один Флориан Шарый, хоть не много тем беспокоился, был уверен, что дело с Никошом не было оконченным.

Когда о нём разгласили, искали его и доведывались – узнали наконец люди, кто он был, и что он сын бедного землевладельца где-то около Сандомира, и рыцарем никогда не служил, но с отцом вместе на дорогах разбойничал.

Это не было редкостью в тогдашние времена, особенно в Германии, где обычай продолжал нападения и обирания путешественников. Также во многих околицах и в Польше совершались такие бесчинства, за которые и чехи во время своего правления много держателей земли перевешали, и Локоток их не жалел.

Тот Никош, смолоду приноровившийся к ремеслу, мог и дальше его не бросать, но искать более счастливого себе поля, когда там ему не везло.

VIII

Наверное, не было на широкой околице ни более счастливой свадьбы, чем эта кровавая, ни лучше подобранной пары. По-настоящему счастливому Флориану воевода долго в гнезде не дал сидеть. Раз за разом в нём нуждались, едва слезши с коня, он должен был пересаживаться на другого; едва поздоровавшись, прощаться.

Тогда Далибор оставался на страже гродка, дома, жены и хозяйства, а Домна также ему помогала. Красивая молодая пани была и работящая и мужественная, как пристало жене вояки. Целые дни она не садилась и не отдыхала, или с девушками своими прядя и распевая, или развлекая отца, наводя в доме порядок, наконец, молясь, потому что, хотя в монастырь идти не хотела, была очень набожна.

А эта её набожность и работа были придивными, окрашенными весельем, светлым лицом, спокойной, невинной, почти детской улыбкой, которая никогда не сходила с её уст.

Старый Далибор, смотря как она, напевая, крутилась по дому, плакал от радости. Людям также эта радость пани прибавляла сердце… Все её любили, а из-за этой любви одновременно опасались. Её слово считалось за приказ, и чего иногда Далибор не мог страхом, она делала взглядом.

Так прошло несколько месяцев в ничем не замутнённом счастье, когда однажды весной смотритель, возвращаясь с поля, объявил Далибору, что на Вилчей Горе происходило что-то особенное.

Он говорил, что туда съехались какие-то люди, сперва – на осмотр, потом – с вещами и конями, и как бы себе лагерь складывали.

Много лет никто туда никогда не наведывался, руины стояли пустошью, кругом были беспанские поля, на этот раз пан нашёлся.

Под самым боком Шарых это был немилый гость при неопределённых границах. Сначала послал старый пан смотрителя, чтобы достал информацию о гостях.

Смотритель, которого звали Внуком, человек уже седой и бывалый, взяв коня, и, якобы объезжая поля, заехал под Вилчу Гору. На ней было человек двадцать, все вооружённые, холоп в холопа здоровые и сильные. Увидев его, один встал и спросил, чего хочет.

– Я тут по соседству, – сказал Внук, – смотрю, что нам за гости прибыли, потому что здесь давным-давно никто не гостил.

– Ну, а теперь за все времена будете иметь соседей и гостей, – засмеялся тот, что с ним разговаривал, человек, помеченный несколькими шрамами на лице.

Они посмотрели друг на друга.

– Что же, купили или унаследовали? – спросил Внук.

– Я купил, – дерзко ответил спрошенный, – и много заплатил, пергамент имею, как следует, под печатью при свидетелях… а кто читать не умеет, тогда ему железом объясню своё право.

– А разрешено знать, как вас именуют? – спросил терпеливо Внук.

– В своё время узнаете! – отозвался порубленный, уходя.

Козларогам немного не на руку было получить соседа, где раньше сами хозяйничали на беспанском – но, оттого, что никаких прав на Вилчу Гору не имели, должны были терпеливо сносить, что там делалось.

Очень горячо крутились возле пустого пригорка, на что из Сурдуги можно было смотреть, потому что глаз легко до него достигал. Новый наследник имел с собой около ста человек и несколько возов. И хотя на них запасы себе привезли и что было нужно для жизни, не без того, чтобы чего-то не хватало им. Поэтому сперва некоторые из людей начали доходить до Возник, чтобы себе пива достать и свежего хлеба.

Внук, который в это время объезжал леса, одного из них застал в постоялом дворе в Возниках. Человек был немолодой и жестоко порубленный, без пальцев на руке, без одного глаза, ковылявший на одну ногу, но дерзкий как разбойник.

Желая что-то доведаться о Вилчей Горе, Внук угостил его пивом, чтобы вытянуть слово. У подвыпившего человека развязался язык.

Он тогда сразу разболтал, что они со своим старшиной, как он его называл, усмехаясь, долго охотились по дорогам, тут и там, но что им, в конце концов, эта жизнь опротивела, потому что за ними теперь гонялись и очень преследовали. А так как их старший заработал немного денег, обязательно хотел поселиться в этой околице, заслышав о пустой Вилчей Горе и землях, ей принадлежащих, – поехал к владельцам и купил эту землю за пять коп грошей, четырёх коней и штуку алой ткани, которую некогда украл у купцов на дороге.

Старшего своего разбойник звал Никошем Буком и рас сказывал о нём, что более смелого и дерзкого, чем он, на свете не было.

Кольнуло Внука, когда имя услышал, что Никош, должно быть, тот же самый, который в Лелове пребывал и добивался Домну, а потом на едущую свадьбу напал; но, не давая по себе знать, поехал он отсюда прочь в Сурдугу.

Там, когда всё поведал Далибору и описал виденного ранее Бука, не было сомнения, что это был тот самый Никош, который на их мир насел, а теперь, наверняка, не для чего иного в Вилчей Горе поселился, только чтобы им жизнь отравить.

Таким образом, должны были сразу подумать об укреплении замка, потому что и ночное нападение, и ограбление, и всякое насилие были возможны.

На границах также должны были бдить, так как сразу в леса поехали люди с Вилчей Горы с возами и в Сурдугской пущи рубили деревья.

Приказали позатыкать луга и обозначить рубежи.

На следующий день пограничные знаки нашли вырванными и поломанными. Война начиналась.

Но это были только вестники, потому что до столкновения не дошло. Старый Далибор его избежал.

На Вилчей Горе, тем временем, усердно строили, свозили дерево, тесали, очищали от руин, насыпали валы, сделали на рву мост и ворота с решёткой – а во дворе замке, где некогда стояло поселение, новый наследник для своих людей начал сколачивать шалаши и хижины.

Те его люди, что были одни и не имели с собой ни одной бабы, чтобы им платки стирала и еду варила, двинулись сразу искать себе подружек, и в Сурдуге узнали, что одного дня впятером пустились на усмотренный за Пилицей ручей, и при нём, куда девушки и женщины из Вулки приходили стирать бельё, схватили одну пятнадцатилетнюю девушку, а другую молодую, замужнюю, привязали их к лошадям и увезли.

Пустилась за ними погоня, но плохо вооружённые крестьяне дали себя побить, а девушку и женщину разбойники увезли. До какого-то времени держали их в замке и, хотя за них себя упрекали, выдать не хотели. Так и остались.

Тревога пошла по околичным селениям, так что уже ставили охрану от этих грабителей. Они также выехали за третьей девушкой, и, по-видимому, дальше, на расстоянии несколько миль схватили свинарку, и так ушли с ней, что и погоню высылать было неизвестно куда.

На пригорке вскоре поставили сруб замка, который желтел издалека. Сосед уже чувствовался, потому что у границы его люди, казалось, причиняют вред, но до драки ещё не доходило. Угрожали только Далибор и пан Флориан… хотя догадались о Никоше, не были уверены, потому в глаза его не видели.

Он также с нападением не спешил, так как чувствовал себя слабым, людей имел не много. Тем временем он только стягивал поселенцев, посылал и уже на опушке леса закладывал небольшое поселение, которое называли Цеслаками, потому что больше всех там было тех, что около двора работали топорами.

Люди этого Бука отбирали одного в другого всех бродяг и разбойников, так что из-за них в Возниках, в Вроникове и в Ласках постоянно должны были быть начеку, потому что, хоть схватить их было трудно, постоянно что-то пропадало, то единица скота, то конь, то телега, оставленная на поле, и даже целые стога сена. Не помогло то, что следы вели на Вилчу Гору, потому что, кто пошёл с жалобой, того запугивали, угрожали и прогоняли.

Стали выдирать бортьи в лесу – а более мелких вредительств нельзя было сосчитать.

А это вредоносное гнездо около Вилчей Горы так быстро росло, как ни одно ещё поселение, которое тут помнили люди. Неизвестно откуда бралась эта чернь. Среди первых своих товарищей Бук имел таких людей, что, когда кто-нибудь из них уезжал, а ездили постоянно, всегда приводил кого-то с собой: паробка, бабу, или мальчика подростка.

Внуку, который о том тщательно разведал, рассказывали, что Бук с прошлых грабежей имел, по-видимому, много денег и разных драгоценностей, и что с ними в Сандомир, в Краков и даже в Новую Сундчу посылал и покупал невольников у евреев, которые ими торговали. Таким образом, были там пришельцы со всего света, разного языка и крови, с постриженными головами, такие, о которых знали, что привыкли убегать, закованные в деревянные дыбы, с которыми должны были ходить на работу, и на ночь их им не снимали.

Так в короткое время намножилось около Вилчей Горы много этих бродяг, и в Сурдуге было от них всё более опасно и неудобно.

Иногда этот Бук пускался в леса на охоту, не спрашивая границы или специально её не уважая, разъезжал по Сурдугской пуще, а на горячем его поймать было нельзя, хотя устраивали на него засады.

Однажды, когда Флориан Шарый сам охотился у себя, заслышав чужую трубу, сразу пустился преследовать нападающего, догадываясь, кто это был. Он ехал один. Тот или ожидал, или не хотел уходить, стоял на месте, трубя, и так его Шарый прижал на полянке. С первого взгляда узнал в нём Никоша.

Стоял они тогда недалеко друг от друга, как бы раздумывая, что начать. Счастьем, Никош был один, а с Шарым два человека, поэтому разбойник не стал к нему приставать, только проревел ему:

– Ты узнал меня?

Шарый ничего на это не сказал.

– Знаешь, что я здесь не для кого иного, только для тебя, чтобы не дать тебе насладиться покоем. Будешь день и ночь иметь меня под боком, как камень в ложе. Ты взял девку, которую я хотел иметь, я ещё её у тебя, может, женщиной отбиру. Два раза из-за вас я кровью обливался, облейтесь теперь и вы кровью и слезами.

Говоря это, он выставил Флориану кулак, развернул коня и уехал в лес. Шарый пустил за ним стрелу и собак натравил, но не попала в него стрела и собаки не догнали.

Почти с этого дня началась между Сурдугой и Буком, потому что так стали называть Вилчу Гору, непрерывная война.

Нужно было быть от них начеку и самому часто нападать, чтобы своё отобрать или за ущерб поквитаться. Чаще всего от этого страдали люди в Возниках, в Ласках, в Вроникове и даже в Мойковцах, потому что, желая докучать пану, разбойники набрасывались на них как на безоружных. Убивали, грабили…

Шарый часто не бывал дома, поэтому отец держал оборону и отгонял как мог. Бывало, что Бук, собрав своих людей в кучу, подъезжал почти под ворота замка в Сурдуге и раскладывался лагерем, угрожая, вызывая, и требуя, чтобы ему выдали Домну.

Иногда Далибор с малой горстью своих должен был отстреливаться из-за остроколов, чтобы от них избавиться, пока бы из соседней деревне не подошли люди.

Тогда сама Домна вдохновляла дворню и приказывала им брать луки.

В одно отсутствие Шарого Бук, наехав на Возники, когда люди сразу сбежали в леса, ограбил хаты и спалил.

Когда Флориан вернулся, он так рассердился, что простить ему этого не мог. Поэтому он собрал сколько мог своих людей, большая их часть была беглецами из Возник, хорошо их вооружил и с придворными слугами наехал в белый день на замок Бука.

Сам Никош выбежал на оборону и дошло до столкновения на мечах, но Шарый имел добрых людей и был в этот день очень сильным, так что вынудил Бука уйти за ворота к гродку, в замке велел поджечь все хаты, мстя за Возники, а сам стоял, следя, чтобы не спасали.

После этого поражения Никош и его люди ещё больше рассвирепели, так что среди его поселенцев и Флориану уже покоя не было, рвались на встречу и убивали друг друга.

Подожгли ночью хаты в Мойковцах, но их удалось спасти.

Спалили стога на лугах у Шарого, сожгли всё сено, что было около Вилчей Горы. Но тут немного поддалось уничтожению, потому что заранее своё сено принесли в замок.

Никто иначе не выезжал за ворота, как вооружённым. Хуже всего допекало Шарых то, что разбойник постоянно кричал им в уши, что отберёт Домну, хотя бы десять лет пришлось на неё охотиться. Храбрая женщина почти не могла выйти из замка, когда мужа не было, и нож у пояса носить, потому что от Никоша и в собственном доме безопасной себя не чувствовала.

Жизнь в Сурдугском замке стала невыносимой.

Флориан, может, справился бы с ним однажды, договорившись с друзьями, с семьёй и родственниками осадить Вилчу Гору, взять разбойника и доставить на королевский суд. Но на это времени никогда не мог найти, потому что едва вернулся с последнего похода, уже на другой звали. Такие времена были при Локотке, что лучшему рыцарству, если не на границах, то где-нибудь дома приходилось биться, чтобы не дать выбить себя из-под одного господства бунтующем. Поэтому пан Флориан был гостем в Сурдуге, а, может, то зло, что никогда долго не мог вкусить домашнего счастья, в добро обращалось, потому что оно для него тем длиннее было.

Любовь и согласие между супругами были такими, каких трудно найти где-нибудь на свете. Поэтому эти скупые дни, которые Шарый проводил у себя, казались ему золотыми и пролетали как золотой сон.

Домна, которая некогда была красивой девушкой, после рождения первого сына ещё похорошела и как бы только теперь такой оказалась, какой должна была быть зрелой.

Осталось у неё это обаяние девичьей невинности, какое имела раньше, а пришла серьёзность материнства и его счастье, которое на красивом личике светилось как бы блеском Божьего благословения.

Когда в воротах объявляли о возвращающемся Флорике, взяв сыночка на руки, с песней на устах, с весельем на челе выходила жена ему навстречу, тем большую показывая радость, чтобы не беспокоился о том, что должна была перетерпеть в его отсутствие.

Храбрая женщина никогда не жаловалась, дабы не заливать сердце мужа горечью; а когда старый Далибор иногда, как это обычно делают люди его возраста, нареканиям не знал меры, она закрывала ему мягко уста, лаская, прерывая, переворачивая разговор, чтобы Флориан дома мог немного насладиться покоем.

А как раз с этим тут было трудно!

Козлароги думали, что злому человеку, в конце концов, надоедят эти преследования и борьба; особенно, что они были безрезультатными; но напротив, чем менее ему везло, тем сильнее разбойник навязывался и все силы напрягал.

Далибор, наконец, напал на мысль, чтобы у недостойного Бука хоть бы выкупить мир. Готов был на это пожертвовать запас денег, какой у него был. Использовали приятелей, что могли сблизиться с Никошем и подать мысль какой-нибудь договорённости и согласия. На первое упоминание об этом Бук сорвался, а было это в Серадзе на съезде землевладельцев, крича, что, если бы ему дали такую гору золота, какой была Вилча, не купил бы за неё мир с Шарыми, потому что для этого он и жив, чтобы мстить ему за единственное украденное сокровище.

– Я был бы другим человеком, – сказал он, – если бы получил ту жену, которую хотел иметь. Богу бы и людям предался и за грехи мои понёс покаяние – не дали мне её… Лилась моя кровь, литься будет их кровь аж до последней капли и либо я буду её иметь, либо погибну.

Стали ему другие напоминать, что она была женой другого, что её никогда получить не сможет.

– Тогда пусть умрёт тот, кто её забрал у меня, – кричал разбойник, – или пусть и она умрёт, чтобы её ни он и никто не имел, когда я иметь не могу! Пока я жив, не отступлю.

И клялся так страшно, что слушающие затыкали себе уши. Поэтому не было иного способа, как поставить его перед королевским судом и обвинить в насилии и преступлениях. Но из-за этих постоянных воин суды и съезды не всегда проводились вовремя, Бук не появлялся на них, судили заочно, а схватить было невозможно.

Таким образом, Леливы и Козлароги с кровными должны были предпринять последнее средство: поджидать злого человека, чтобы убить.

Никош Бук, который сам некогда был разбойником и знал, что голова его стоила много, умел её беречь. Догадался, что ему угрожало, никогда не выезжал из дома без людей, подбирал самых лучших, вооружался как на войну, притом, был бдительным, выгадывал пору, проскальзывал такими дорогами, что выследить его было невозможно, а одной дорогой никогда два раза не пускался.

Он имел и тот разум, что умел усыплять людей. Иногда его долго слышно не было, сидел тихо, говорили, что болен, начинали дышать легче; а он, приспособившись в молчании, вдруг потом бросался на беззащитных.

Хотя казалось, что никакая опасность не грозит, в Сурдуге постоянно должны были быть начеку, а эта бдительность и страх утомляли и старого Далибора, и Флориана. Замок, как во время войны, должен был иметь гарнизон, оружие и всё, чего требовал для обороны, потому что всегда рассчитывали на внезапное нападение. Остроколы и деревянный пояс, когда что-нибудь из глины отваливалось, раз за разом облепляли и обмазывали заново, чтобы не подложили огня под них, которые выдержали уже несколько ударов вместе со смолой и паклей.

Хоть Шарый нуждался в людях для своих поселений и в замке и они рекомендовались ему, колебались их принимать, потому что и то бывало, что в них насланных предателей потом признавали.

При этих всех повседневных волнениях иная женщина глаза бы выплакала и прокляла бы свою несчастную судьбу, но Домна была женщина великого духа, рыцарская, как муж, – и а огне том жила, напевая и смеясь, как бы в своей стихии.

Также мужу, который вынужден был отправлять свой рыцарский долг и службу, не становилась помехой никогда, не задерживала его, когда шёл, ни слезами, ни словом. Скорее успокаивала его, когда садился на коня, чтобы о доме не очень беспокоился, потому что они с отцом одни сумеют справиться. В его отсутствие такая же мужественная, она и Далибор должны были бдить без передышки.

Ночью стражники ходили с трещотками и перекликались. На малейший подозрительный шорох били в доску людям, чтобы вставали.

Вечером, не полагаясь ни на кого, сам Далибор или Домна обходили гродек вокруг, пробуя каждую дверцу, хорошо ли была заперта, закрывая каждое окно и следя, под рукой ли за остроколами камни, колья, крючки.

Далибор, не очень расположенный ко сну, несколько раз ночью вставал. Появлявшихся днём у ворот каких бы то ни было людей должны были допрашивать и осматривать, кто был, прежде чем пускали. Даже до другой деревни ехать без вооружённых было невозможно, также у границы, где дороги были заросшие, потому что никто не отваживался ступить на них.

И когда в этом раньше таком спокойном поселении всё было открытым, царил достаток, скапливались запасы, теперь было всё тесней.

Зато пустая когда-то Вилча Гора, теперь называемая Буком, уже на прежнюю не была похожа. Посередине стоял большой замок, а, так как Никош держал многочисленное стадо, наколотили вокруг сараев для него и для свиней. На территории перед замком, после её сожжения, раскопали ров и залили водой, а в центре, словно на зло, построили новые хаты. Разбойники, что одни сюда приходили, силой и разными способами баб себе насобирали. Свозили их, когда иначе не могли, откуда-то из света и таких, которых уже никто не хотел, а так как держали в строгости, это не разбегалось.

Другим добровольно, для святого мира, соседи-крестьяне дочек и сестёр давали, хоть это не на много пригодилось, потому что из-за этого дичь эта своих не уважала.

Так как разбойники имели разные способы приобретения, и нельзя было поручиться, чтобы и теперь на трактах не нападали, был у них достаток всякого имущества.

Вокруг беднели, эти перьями обрастали. Лучшие кони, лучший скот, лучшая одежда на них была видна.

Никош, когда ехал со своим двором, с первейшими землевладельцами мог равняться одеждами, иноходцами и упряжью, только в глаза им не нужно было заглядывать, потому что, как он сам, так и его товарищи, на лбах имели надписи, из чего выросли и чем были.

Шарый усердно старался о том, чтобы Никоша вызвали в полк и на рыцарскую службу, дабы, по крайней мере, в то время, когда его не бывало дома, мог быть более спокойным. Но Бук, который до ссоры и нападения был очень скорый, на войну не спешил. Имел разные способы отказаться от неё.

Когда сначала показался в околице, а знали от Леливов, кто он был, и давние его деяния также наверх вышли, – сторонились люди разбойника, никто с ним на съезде на одной лавке сесть не хотел, ни пить и есть за одним столом.

Но это не продолжалось. Начал обрастать перьями, потом более лёгких приобретал себе кубком, подачками, конями, потому что, то, что легко к нему приходило, легче расточал, и постепенно переходили некоторые к нему. Пускали мимо ушей, что делал зло, а приходили к весёлому и приятному человеку. Осмелился сначала один поехать к Буку в гости на Вилчу Гору, и стал потом расхваливать, как его там приняли и одарили, – потянулись пробовать другие.

Бук, что сам как палец был поначалу, подождав, имел уже приятелей и дружину. А все те, что к нему пристали, уже от этого должны были быть врагами Шарых. По правде говоря, это стягивалось не из лучшего, а из отходов, но всегда громче всех кричит то, что меньше всего стоит.

Леливы, старый Далибор и молодой Флориан должны были с грустью на это смотреть, но не жаловались, так как имели свою гордость. Также вскоре умер Лелива, оставляя после себя сыну Лелов. На Сурдуге ничего не изменилось, а стало более бедней. В чём только навредить и нанести ущерб мог Никаш, не медлил.

А так как границы были забытые и заброшенные, никто их не охранял, – теперь было нужно оборонять. Бук силой врывался в собственность Шарых так, что насыпал курганы недалеко от замка на лугу, который как свет светом к Сурдуге принадлежал. Разрушили их на второй день, дошло до кровавого столкновения, но стражу нужно было держать, потому что ночью прибежали разбойники Никоша с лопатами и то, что было рассыпано, насыпали снова.

То же самое и в лесах на деревьях; где были знаки и кресты на старых стволах, отрывали кору и живое дерево вырубали, а новые в середине пущ вытёсывали и намазывали, чтобы как старые выглядели.

Поэтому нужно было постоянно оспаривать земельные половины.

Никош смеялся и радовался, когда узнал, что в Сурдуге на него жаловались, а когда ему удавалось досадить, хвастался этим, и, когда Флориана не было дома, подъезжал с кучей людей к воротам, останавливался, выкрикивал и насмехался так, что в людях, кто слушал, кипела кровь.

Иногда в него стреляли, но нелегко было до него достать, потому что железа на себе имел достаточно, шлем носил закрытый, без маленького щита не выезжал, а оружия у бока и седла было столько навешено, что на двоих бы его хватило. Те, что бывали с ним, также не боялись никаких ранений.

Как со всем на свете человек должен свыкнуться и сжиться, так и с этим несчастьем все в замке освоились, кроме пана Флориана. Больше, чем это постоянное опасение и бдение, донимал позор, что одному недостойному бродяге, который сюда притащился неизвестно откуда, не будучи местным, – должен был ставить чело в борьбе с ним и не мог его одолеть.

Не говорил он о том, потому что жаловаться не любил, но жизнь его отравляла та забота о жене, которую, хотя всегда в хорошем настроении и весёлой видел, жалел, что должна была жить взаперти и как в тюрьме.

Поэтому он постоянно думал и размышлял о том, как бы однажды избавиться от этого человека и вернуть покой бедной женщине, и молился о том, как о награде Богу, чтобы дал ему победу над врагом.

Не обещалась она так скоро.

IX

Бук знал о всех делах Шарого. Имел он своих людей везде, а, когда иначе достать информацию не мог, нищего, которому у себя хлеб и приют давал, некоего Курпа, отправлял в Мойковцы, а иногда и в Сурдугу.

Этот Курп некогда также забавлялся охотой на дороге, потом охромел и одряхлел, ходил, поэтому, с торбой за милостыней, а так как был болтуном и людей умел развлекать сплетнями и песенками, неплохо ему жилось.

Тот, когда однажды зашёл на Вилчу Гору и в челядной избе веселил собравшихся бездельников, которым пришёлся по вкусу, потому что признали в нём своего, подошёл Бук. Самая любимая его забава была – просиживать со своей челядью в продымлённой комнате и каким-нибудь пошлым разговором убивать время. Курп ему понравился, на долгие зимние вечера звал его к себе, пива для него не жалея.

Итак, заходил сюда старик и сидел охотно, а когда его лучше узнали, стал его Никош туда и сюда посылать, чтобы о чём-то доведался. Старый калека не пробуждал подозрения, знали его издавна, что бродил по околицам. И так сделал из него себе помощника.

Таскался Корп в Мойковицы, во Вроников, а когда там не мог узнать, что было ему нужно, шёл в Сурдугу, останавливался у закрытых ворот, пел, пищал, пока ему, наконец, не отворяли.

Тут также нищего от огня в челядной избе не отгоняли. Давали ему поесть, охотно слушали, что рассказывал, – разбалтывали перед ним не слишком осторожно.

Курп всегда мог тут узнать, куда и на какое время выезжал из Сурдуги Флориан и когда ждали его возвращения.

Также и теперь, когда Хебда вызвал Шарого, а готовились к походу против крестоносцев, Бук был хорошо осведомлён. Он знал о том, что Шарый забрал с собой самых лучших людей и был уверен, что с ними останется при короле и не явится в Сурдугу, пока не закончится война, которая обещала быть долгой и кровавой.

Как раз, когда Шарый спешил в Познань, а потом к королю под Краков, Бук на Вилчей Горе размышлял, как бы воспользоваться его отсутствием.

Осенним вечером в большой челядной избе у Бука был собран весь его двор. На лавке в углу сидел и Курп, поставив рядом с собой палку.

В избе, как всегда, было дымно и мрачно, хотя в одном её конце горел огонь и у камина на железную решётку установили кремни, чтобы светились.

Лица и фигуры, которые из-за дыма кое-где показывались, освещенные пламенем кремня, все были друг к другу хорошо подобраны. Разбойники один в другого, заросшие, чёрные, загорелые, с порубленными лицами, не много уважения показывали своему пану и вождю – сидели и наполовину лежали, попивая из кубков и иногда дикими голосами отзываясь либо выкрикивая.

Бук бывал строгим с этими людьми, когда дело шло о послушании, знали, что, когда он бывал в гневе, не одного обезглавил, но бывали часы, в которых им позволял обращаться с собой доверительно. Среди них, если бы не гордая осанка и привычка к приказыванию, которые делают человека уверенным в себе и отмечают в нём вождя, – трудно в нём было разузнать пана. Одежду в будние дни имел почти такую же, как и другие, не отличался от них ничем. Обычай также был у него лесной и старого ремесла, речь была такая, как у иных разбойников.

Среди них он чувствовал себя в своей стихии.

Стоял он теперь посреди них, подбоченясь, а кто-то из товарищей сидел, кто-то лежал на земле и на лавках, опёршись на руку. Курп пил пиво, держа кубок в одной руке, в другой – большой ломоть хлеба, намазанный чем-то белым, который жадно пожирал. Бук повернулся к нему.

– Говори же, собачья вера, что ты там слышал? – кричал он.

– Я тебе всё рассказал, – ответил, жуя хлеб, невыразительным голосом, потому что его рот был полон, Курп, – мало их в замке. Меньше, чем когда-либо бывало, а в необходимости старая ведьма, Зуриха, откроет заднюю калитку. Поклялась.

– Если бы в этих негодяях быть уверенным! – воскликнул он. – Зачем двигаться на замок и штурмовать, достаточно было бы подкрасться, подползти, через дверку вбежать, похитить Домну и огонь подложить.

– А сначала углы очистить! – засмеялся с лавки один.

– Есть там чем поживиться, – сказал другой, – замок старый, а в этих старых всегда лучшая добыча. Подвалы полны! Сундуки не пусты!

Бук, казалось, меньше думает о добыче и на неё рассчитывает; речь была только о Домне и о месте.

Думал.

– Что Журиха говорила? – спросил он деда.

– Клялась, что откроет, – сказал Курп. – Она знает, что я могу её погубить, потому что я был там, где мужа своего отравила, смотрел на это… и могу в этом поклясться.

– Бабам верить трудно! – забормотал Бук. – Если бы Журиха не предала!.. Я говорю, только до калитки подкрасться.

– А как до неё подкрасться? – вставил иной разбойник, который стоял неподалёку от пана. – У них день и ночь стража ходит, сам старый встаёт несколько раз и высматривает. Издалека бы увидели.

– Журиха, если такая мудрая и деятельная, – сказал кто-то с лавки, – разве не могла бы людей усыпить… и напоить.

Дед покачал головой.

– Я на бабу особенно рассчитывать не думаю, – прервал Бук, – на что нам это? Нас достаточно, чтобы взобраться на замок, хотя бы калитку не отворила, выломать ворота… поджечь, а лестницы возьмём с собой. Ежели их теперь не достану, то никогда!

– Если захотите, то достанете, – рассмеялся один из более смелых. – Вам Домна, а нам подвалы и сундуки.

Бук равнодушно махнул рукой, не в сундуках было дело.

На несколько шагов он подошёл к постоянно евшему и попивающему Курпу.

– Говори! – сказал он, задумчивый.

Дед стал на него смотреть, ещё не отвечая.

– Людей много? – спросил Никош.

– Сосчитать трудно, – буркнул нищий, – кто их знает. А снуют там из угла в угол постоянно, только видел, что не очень густо.

– Что тут численность значит? – прервал с лавки лежащий. – На одного из тех, что в замке, нас должно быть несколько, потому что всегда защищаться лучше, чем нападать. Если калитку нам не отворят, нужно идти всем до последнего, ворота кольцом подперев. Кто жив! Раз хотите закончить… то надо закончить!

Забормотали иные, поддерживая это предложение. Бук по-прежнему стоял задумчивый.

– С этими людьми я не имею счастья, – сказал он наполовину себе, – столько лет, столько раз пытаюсь, уж я бы других со света сжил и забыл – этих не укусить… Волшебство какое-то!

– Волшебство! Несомненно, что волшебство, – отозвался дед, – но на это есть способы.

Некоторые потихоньку смеялись, поглядывая на нищего, который гордо стиснул уста, почувствовав насмешку.

– Волшебство в том, – произнёс лежащий на лавке, – что дело в бабе. Обязательно захотелось ту, когда на свете их столько.

Он сплюнул, Бук нахмурился.

– Дело не в бабе, – воскликнул он повышенным голосом, – но за мою кровь я мести и крови требую… Самой лучшей местью будет, когда у них её отбиру.

Тихо отозвался один из товарищей:

– Тогда и детей и чужих придется брать! – усмехнулся он.

Никош или не слышал, или притворился, что не слышит, ничего не сказал не это. Его кучка потихоньку бормотала; поглядывали на своего пана и вождя, тайно усмехаясь и показывая пальцами. Курп допивал и доедал.

Ещё двоих человек отправил Бук в деревни Майковец, Вроников и Ласек, чтобы там через своих (так как везде их имели), если бы в Сурдуге подняли тревогу или запалили пучки, не очень кто на помощь пребывал.

Вторжение в замок было назначено на следующую ночь, безлунную и тёмную. Двор Никоша этим радовался. Люди были привыкшими к стычкам и нападениям, находили в них удовольствие, а теперь давно уже их не вкушали. Осточертела однообразная работа около дома. Курп остался на Вилчей Горе, чтобы ко всему присмотреться.

На следующий день все до вечера лежали, не имея много дел, так как, всё, что нужно, было подготовлено.

Только неспокойный Никош бегал по двору, по валам, поглядывал на Сурдугу, говорил сам с собой; заглядывал к челяди, и минуты не отдохнул.

Ближе к вечеру его всё больше стала охватывать лихорадка, заранее вооружился, заострил меч, прикрепил доспехи, и так нетерпеливо ждал темноты, как другие дня ожидают. На данный им знак люди, собранные в кучку, разделившись на две группы, из которых одна должна была предпринять штурм ворот, другая – ждать у дверки обещания Журихи, двинулись по тропинке к Сурдуге с приказом молчать и не греметь оружием.

Хотя ему было срочно, Никош остановил их – в замке виден был свет…

Одного из своих с частью отослав на дорогу, чтобы около ворот произвели шум, рубя их топорами и пытаясь подложить огня, – сам Никош пошёл с остальным отрядом к дверке, ожидая, что ему её отворят. Ловким нападающим среди ночи так удалось примкнуться под ворота, что стража их не заметила и не услышала, пока не начали топорами ломать ворота и огонь разжигать. Как молния это упало на маленький отряд Сурдуги, который весь начал сбегаться к воротам, крича и вызывая.

Прежде чем люди там надумали, что делать, и Далибор выбежал, надев кожух, услышав шум и треск, нижнюю часть ворот нападающим уже удалось повредить, но они были обиты железными бляхами, поэтому держались, а за ними стояли другие, о которых не знали.

В замке всё кипело…

Испуганная Домна поднялась от колыбели ребёнка, заломив руки; присутствие духа оставило её на минуту. Она думала, что разбойники уже попали в замок. Но почти тут же восстановила хладнокровие, ребёнка отдала няньке, а сама, схватив меч, побежала за старым отцом.

Около ворот уже начали защищаться и бросать камни и зубчатые колёса на осаждающих.

Далибор приказывал с хладнокровием человека, который уже много пережил и нелегко даёт себя устрашить.

В челядной избе ещё был огонь, тут сидела Журиха, бледная и дрожащая. Домна, вбежав к ней, приказала приготовленную воду и горшки со смолой людям носить на башню.

Испугалась баба – сама не ведая, что делает, была послушной и с неизмерным рвением начала приказывать девкам.

Вся челядь пошла на услугу немногочисленного отряда, кто с чем мог и имел.

На какое-то время от больших ворот удалось отвратить нападение, но затем люди Никоша начали приставлять недалеко от частоколов лестницы, смотря, где защитников не было видно.

Тем временем Бук стоял у дверки и ждал, не желая с этой стороны ничего предпринимать и рассчитывая на измену.

С Журихи же не спускали глаз, от страха не выдала бы намерения, служила и крутилась, не желая и не в состоянии достать до дверки.

Никош, дожидаясь тут довольно долго, слушая шум, который до него доходил, и не зная, что делалось с другой стороны, несколько раз напрасно ударив в дверку, проклиная, полетел на валы к своим, чтобы воочию убедиться, как шло дело.

Начинал терять веру в обещание предательства бабы.

В замке на случай опасности всегда имели готовые для поджога пучки под рукой, которыми давали деревням знать, когда была нужна помощь от людей. Эти огни уже горели, а слуги били в набат. Когда Никош добежал до больших ворот, нашёл несколько своих, облитых горящей смолой и раненых камнями. Из-за остроколов свистели стрелы…

Первые ворота были наполовину срублены, а за ними были видны другие такие же – через маленький пролом никто не смел втискиваться, потому что находиться между двух ворот было очень опасно.

Никош крикнул своим, чтобы их согреть, и, видя, что сам тут не много сделает, вернулся назад к дверке, где оставил часть людей.

С той стороны было тихо, а, так как обещанная дверка не отворялась, нетерпеливый Бук велел поставить на остроколы лестницы и сам на первую начал взбираться.

Как раз, когда уже голова показалась над забором, тронутый каким-то беспокойством, старый Далибор огляделся вокруг и прибежал сюда с двумя лучниками, которые, заметив в темноте человека, так счастливо пустили стрелы, что одна из них через отверстие в шишаке достала до лица Никоша.

Он сразу её вынул, но потерял равновесие и упал с лестницы.

Журиха, которая, может, от страха Курпу что-то обещала, теперь от другого, ещё большего, не смела ничего начинать и служила в замке.

Раненый Никош мало на что обращал внимания; уже не рассчитывая на предательство, собрав всех людей, он побежал штурмовать большие ворота.

Далибор и его челядь защищали их, как могли, бросая, что было под рукой, стреляя, обсыпая и поливая, но первые ворота уже были сломаны, другие поджигали, а всем людям Никоша, когда с той стороны начали взбираться на остроколы по лестнице, гарнизон противостоять не мог, потому что не много его было.

Почти чудом, пожалуй, замок мог обороняться, а люди из деревни на помощь не прибывали, даже из Майковец… Далибор бегал, бросая свою кучку то туда, то сюда, где срочней было обороняться.

Ворота, хотя поливали водой, горели, потому что всё больше сухого хвороста под них подкладывали.

Старик в конце заметил, что если подкрепление не прибудет, нападающие вломятся внутрь.

Видела это и Домна… Не было иного спасения, как им казалось, только тыльной дверкой ночью ускользнуть с детьми, спуститься с вала и в лес уйти, имущество и замке отдавая разбойникам.

Домна, хоть бледная и испуганная, пошла за детьми. Старшего из них должен был взять Далибор, младшего – она; ночь была тёмная, с той стороны нападающих было не видно, дверка казалась единственным спасением.

Когда уже Домна брала плащ и собиралась достать ребёнка из колыбели, Журиха, которая подслушала её, говорящую с Далибором, с криком упала к её ногам.

– Туда нельзя! Не ходите! – начала кричать. – Не ходите! Ради Бога… там люди…

И, таким образом, последнее спасение стало невозможным. А тут всё яростней долбили в ворота и по лестницам лезли люди, а если одного убивали, с другой стороны показывался ещё один, а за ним третий. Неизвестно, где было развернуться.

Люди из деревень то ли не видели знаков, то ли боялись идти, не прибывали.

Поэтому нужно было готовиться к смерти или худшей, чем она, неволе, потому что и спрятаться негде было.

Никош, повторно раненый, когда пробовал взбираться туда по лестнице, летал как сумасшедший, подталкивая собственных людей, потому что боялся, чтобы, в конце концов, из соседних домов не набежали толпы.

К горящим уже вторым воротам приставив мощные прутья, осаждающие начали на них сильно напирать, колотя в них и пытаясь выломать. Ещё мгновение и они должны были пасть, когда на тракте услышали стремительно мчащихся коней.

Подъезжало около двадцати всадников. Никош, думая, что прибывали из деревень холопы, обратился против них с частью своих людей.

Но он побледнел и затрясся, узнав в первом, который уже с мечом гнался к нему, вооружённого землевладельца. Ему показалось, а скорее, предчувствовал в этом противнике, железо которого два раза угодило ему в шлем, Флориана Шарого.

Это действительно был он, прибывающий из Кракова, которого Провидение привело именно в этот час.

Повалив Никоша, потому что тот зашатался и припал на колени, Флориан и его челядь сели на шею осаждающим, которые, застигнутые врасплох, утратили затем мужество и стали убегать. При блеске огня, который был подложен под ворота, Далибор увидел прибывающее подкрепление – и уже был уверен в спасении. Челядь с остатками метательных снарядов бросилась на тех, которые ещё стояли у заборов. Захватчики начали убегать. Никош вскочил сразу на ноги, но уже видел, что не равная была битва, и затем исчез за сломанным остроколом, оставляя своих, чтобы спасались как могли.

Слуги Флориана нескольких убили, двух или трёх раненых связали, Далибор приказал отпереть горящие ворота и гарнизон выбежал помогать молодому пану.

Очистили сразу проезд и вся эта страшная буря разлетелась, прячась где-то в темноте ночи.

Когда Шарый, спешившись, по горящей золе входил в замок, увидел стоящую напротив Домну с младшим ребёнком на руках и мечиком у пояса. Она была бледна, как ангел смерти, улыбнулась этому чуду, которое её спасло неожиданной дланью мужа, одной рукой обняла его шею и – упала.

Прибежавшие женщины взяли её на руки и понесли домой. Флориан шёл за ней. Он молча поцеловал руку старого отца, старшего ребёнка поднял и взял к себе.

Опасаться уже было нечего, но произведённый ущерб его люди должны были немедленно исправлять, потому что от разбойника никогда безопасности не было, а Бук, хоть раненый, ушёл на свою горку.

От связанных пленников, которых позорно бросили в подземелье, осаждённые узнали всё, потому что те, выпрашивая свою жизнь, пана не щадили, проклинали его и рассказывали как долго готовились к тому нападению.

Один из них под угрозой запел даже о Курпе и обещании Журихи, которую сперва хотели схватить, но среди этого замешательства баба, догадываясь, что её может ждать, исчезла.

Грустный и одновременно радостный был этот приезд Шарого домой. Привело его Провидение в самый опасный час.

Когда Домна после обморока открыла глаза и увидела его перед собой, поднялась, прижимаясь к своему защитнику.

Он казался ей чудесно присланным с неба…

Флориан обнял её и прижимающихся к нему детей, которые, как дети, от слёз перешли скоро к великой радости, забыв минутный страх.

Вошёл и старый Далибор, нахмуренный, уставший, едва в состоянии держаться на ногах.

Не говорили между собой – только глядели и благодарили Бога.

Мрачный Флориан думал уже, как сможет обеспечить покой семье, когда сам через несколько дней вынужден будет двинуться обратно.

Нападение этого дня лучше всего доказало, как дерзок был этот сосед и враг, который поджидал минуту, дабы отомстить.

Гарнизон был слишком маленький… Один старец не мог справиться с обороной.

Знал уже Шарый своего противника, что, уйдя живым, каяться не будет, устрашить себя не даст и тем худшую месть запалит. Рассчитывать на то, что он был позорно прогнан и ранен, Флориан не мог.

Остался бы дома для охраны, но обещал воеводе; часть своих людей он оставил в лагере, поэтому должен был вернуться, и то скоро…

Только теперь, когда уже нападающих не было, начали стягиваться люди из деревень и у ворот поднялся шум, потому что хозяин и командующие винили их в умышленном опоздании. Поселенцы отговаривались тем, что в огненных знаках не были уверены, что ночь тёмная и плохие дороги поспешить не позволили.

Для устрашения должны были солтысов посадить в подземелье. Из кучек выбрали паробков для умножения гарнизона, и сам Далибор вышел, чтобы восстановить какой-то порядок.

На скорую руку нужно было поправить ворота и заборы, поэтому сразу взяли из кучки людей с секирами, начали стягивать балки и колоды…

Тем временем Флориан отправил посланца в Лелов своему шурину Леливу, чтобы прибыл на совещание и помощь.

Наступило утро после той страшной туманной хмурой ночи, а здесь на мгновение никто заснуть не мог. Обивать ворота и укреплять замок было первой необходимостью, которую Шарый перед выездом должен был уладить.

Эти кучки, чувствуя свою вину, старались её удвоенным рвением замазать.

Потеряв из группы нападавших убитыми, ранеными и взятыми в плен десяток человек, раненый Никош, побитый ещё ночью, дошёл до своей горки и, опасаясь возмездия, запер ворота, наказав людям стать у валов.

Жертвой его ярости пало то, что дома у порога ему попалось, бил и убивал собственных людей, потом бросился на ложе, истекая кровью и не думая о ранах.

Курп, который стоял в воротах, когда подтянулись беглецы, выскользнул, незамеченный, боясь мести.

Сбежавшую Журиху, когда она утром появилась у ворот, Никош, выбежав из избы, приказал повесить. Люди, не смея её коснуться, потому что боялись ведьмы, дали ей сбежать.

Весь следующий день никто не мог подойти к Буку и добиться от него слова, разгонял и бил людей, кипя бессильной злостью. Вечером, проголодавшийся, он начал пить, и лёг, охваченный каменным сном.

Когда проснулся на другой день, был уже иным – словно протрезвел. Пошёл считать своих людей, спрашивал о тех, которых не стало, и, влезши на валы, посмотрел на Сурдугу, замурчал что-то сам себе, отмыл себе застывшие раны, оделся, вооружился, приказал подать коня и, поставив у ворот стражу, уехал прочь, не говоря куда и на сколько.

В этот же день из Лелова приехал к Флориану шурин в несколько коней, везя с собой двоих родственников из окрестностей, которых у него застало посольство.

Флориан вышел им навстречу с насупленным лицом, вместо приветствия показывая им ворота, угли у них и обломки из выломанных первых ворот.

– Если бы меня сюда чудо какое-то не привело, – сказал он, – я бы уже ни жены, ни детей, ни отца, ни имения не видел, только кучи пепла. Добрый сосед!! Милые братья, – обратился он к Леливе, – вы радеете о сестре и её безопасности… Через день или два я должен ехать к королю, а один Бог знает, когда вернусь и буду ли жив, потому что готовится суровая война.

Если вы мне брат, помогите. С этим человеком, пока он жив, конца не будет…

Лелива поглядывал вокруг, не отвечая, когда один из землевладельцев, которого звали Покрывкой, заговорил:

– Чем тут помочь, как на волка нужно охотиться на этого человека и убить его… одно спасение.

Другой это подтвердил.

– Да, – сказал Лелива, – если бы его можно было схватить, не пожалел бы дуба, а повесил бы разбойника… но нелегко с ним справиться. Сел тут язвой между нами… пожалуй, все на него соберёмся и пойдём облавой.

– Делайте с ним и со мной, – отозвался Флориан, – что хотите, я то одно знаю, что иду на королевскую службу, а отца, жену и детей вам отдаю.

Они посмотрели друг на друга и Покрывка сказал:

– Прежде чем что-то будет, мы должны на Сурдуге отряд солдат справить.

– Хорошо так, – ответил Лелива, – я пришлю людей.

– Я также, – добавил третий.

– Годилось бы также, – сказал, входя во двор Покрывка, – заглянуть к нему на горку и проверить, не выкурится ли как лиса из ямы.

– Лисы в яме уже нет, – прервал Далибор, – наши люди видели его, по-видимому, уходящего. У него издавна есть друзья разбойники, как сам, наверно, либо с ними, либо к ним умыкнул.

– А не видится мне, – добавил Лелива, – чтобы скоро другой раз решился напасть на Сурдугу, когда вам его хорошо удалось отправить.

Подошёл старый Далибор.

– Если бы не Провидение, – сказал он, поднимая вверх руки, – не защитился бы я, хоть челядь хорошо суетилась. Большой кучи не стянули, а баба Журиха, возможно, подговорённая им, тыльную дверцу обещала отворить. Обвинили её в этом и сильней всего говорит о вине то, что сбежала.

Прибывшие стояли поражённые.

– Война! – воскликнул Покрывка.

– Я бы не боялся её, – вставил Шарый, – и победил бы злого беса, когда бы дома мог сидеть, – но меня на иную войну вызывают – и я должен… Отпросился на день-два у воеводы, как бы что кольнуло…

С прибытием соседей в сердца вошёл дух, Далибор чувствовал себя в безопасности. Флориан уговаривал брата жены и гостей своих, чтобы дражайшее его сокровище стерегли.

Лелива хотел для безопасности сестру забрать к себе, но сама Домна сопротивлялась, не желая бросить этого старого отца, который своего гнезда покинуть и сдать в чужие руки не мог.

– Тут голову положу, – бормотал он, – но уходить перед разбойником, не дождавшись его, – позор для моих седых волос, а лучше позора – смерть.

Его люди закричали, что все с ним Сурдугу будут защищать… Пошли тогда сразу вокруг осматривать замок, к чему Покрывка пригодился и имел великое сердце.

– На войну не иду, потому что одна рука моя висит мёртвой, тогда хоть здесь послужу.

Так прошёл день, а Флориан, сдавая гостей на отца, больше смотрел за женой и детьми, по которым долго тосковал.

Домна уже восстановила всё своё мужество, улыбку и большое сердце.

– Езжай спокойно, – говорила она, – мы, солдатские жёны, должны быть к тому привыкшими, что с королём, да, с врагом мужьями делиться обязаны. Это наша доля… а я знаю, кто меня брал и кому я клялась. Езжай спокойно, – повторила она, – Господь Бог нас спас чудом, не откажет и дальше в своей опеке. Люди у нас мужественные, а я и отец не проспим. Тем более, когда получишь в помощь друга, а опекуном брата!

– Так ты прибавляешь мне сердца, – сказал Флориан, – ибо рыцарский долг – это рыцарский долг, но оставить вас так с этим злодеем под боком?..

Домна ударила его по плечу.

– Всё плохое прошло, я это чувствую в душе моей. Раньше я боялась этого человека, он часто являлся мне в снах, так что я с криком к колыбельке прибегала, защищая Сташка. Сейчас что-то мне говорит, что не сможет ничего против нас.

Езжай, милый мой, и возвращайся с добычей, а, что лучше, с добрым именем, застанешь нас на пороге не как сейчас, заплаканных и встревоженных, но приветствующих победителя и счастливых.

– Amen, – прибавил Шарый, – и пусть бы это случилось.

– Бог милостив! – шепнула женщина.

Ещё на один день остался Шарый дома и имел то утешение, что плотники ему до вечера ворота новые поставили, очистили въезд и остроколы привели в порядок.

Нужно было расстаться с Домной. Храбрая женщина вышла с ребёнком на руках на порог и осенила его святым крестом. Шарый направился к королю – его звал долг.

Том II

I

Перед недавно воздвигнутым алтарём в замковом костёле на Вавеле совершалась святая месса.

Этот алтарь, поставленный за счёт короля, был посвящен его патрону, святому Владиславу, и перед ним теперь молились король и королева Ядвига, потому что в этот день Локоток должен был двинуться против крестоносцев в поле. Отдельные отряды уже вышли из лагеря раньше, другие готовились к дороге.

День был осенний, небо было всё обтянуто оловянной занавесью, воздух тихий; природа была как бы спящая и уставшая. На многих деревьях уже пожелтели листья, с иных начинали опадать. Дым из городских труб стелился низко и раскладывался над землёй.

Есть такие дни, как был тот, когда все чувствуют, словно им чего-то для жизни не хватает, словно отпадала охота – завтра ничего не обещало, а угрожало чем-то неизвестным и страшным.

Такая тяжесть и сейчас лежала на душах этих людей, кои окружали короля. Он сам, обычно весёлый и охочий, когда выбирался на войну, бесстрашный перед любой опасностью, был мрачный, молчаливый, хмурый.

На протяжении последних нескольких дней приходили всё более тревожные вести из Великопольши и тевтонских границ. Подтверждалось предательство воеводы Винча из Поморья и сношение его с крестоносцами.

Этого, может, меньше боялся король для себя и страны, чем для сына.

При Казимире был степенный муж, Неканда, но наследник молодой был, неосторожный и, хотя мужества ему хватало, в рыцарском ремесле менее опытный, нежели иные его ровесники княжеского рода привыкли бывать. Ребёнок того отца, который на протяжении полувека не отдыхал никогда, постоянно с оружием и на коне добиваясь и защищая свою корону, – Казимир из-за этого противоречия, которое есть тайной, и повторяется часто в следующих поколениях – не любил так войны, как отец, был равнодушен к рыцарским делам и предпочитал жизнь в покое и хозяйском труде… и управленческом.

Локоток опасался, дабы в момент опасности само его невежество не сделало его дерзким.

К Познани теперь и король, и королева обращали грустные глаза, рады бы что-нибудь узнать о сыночке.

В нём они жили оба.

Послы, которые приносили разные вести, о королевиче знали мало. Говорили, что, должно быть, уехал, куда – не говорили, потому что для безопасности были вынуждены сохранять тайну о его схоронении.

Король в этот самый день собирался двинуться с войском в дорогу.

Уже знали, что Ян, король чешский, который в то же время называл себя и польским королём, собирался вместе с крестоносцами ударить на Польшу. Орден ждал его, подкрепления с Рейна, из Ливонии уже дошли до Мальборга и Торуня. Чехи медлили.

Набожная королева Ядвига перед отъездом потащила супруга к алтарю патрона.

Весь военный панский двор, который вместе с ним собирался в поле, занимал в то время щуплый костёл и часовню.

Царственная чета молилась именно на том месте, где, согласно своей воле, вскоре, может, должна была покоиться. Алтарь святого Владислава стоял перед гробом.

Локоток, который раньше перед своим путешествием в Рим был мало набожным, а духовенством пренебрегал, в последнее время очень изменился. По примеру своей жены, которая называла себя счастливой, когда могла поехать на какой-нибудь праздник в женский монастырь в Сундчу и молиться с монахинями, сесть к столу, провести одну половину ночи в хоре, а другую на твёрдой постели, – Локоток также стал набожным.

Рим, а теперь Авиньон поддерживал его во всём и именно то раздражало тевтонский орден, что старанием Локотка убеждённый папа сурово громил грабителей… conantes exterminare idioma polonicum[6], как выражались тогдашние летописцы. Король наполовину стоял на коленях, наполовину сидел рядом с одетой в серое, с белой вуалью на голове королевой, горячо молящейся, с поднятыми вверх мокрыми глазами. Морщинистое, загорелое его лицо было грустным, глаза блуждали по часовне, по собравшимся, а мысли были где-то далеко на свете.

Он опирался на меч, уже имел на себе доспехи, а шлем, снятый с головы, держал стоящий при нём оруженосец.

Мессу совершал Янгрот (Ян Грот), серьёзный, в силе возраста человек, которого бы за большого сановника в костёле никто не принял, если бы не знаки епископского достоинства.

Дивная удача посадила его в эту столицу, коей он не желал, не надеялся. В молодые годы, когда Ян пребывал в Бононии на учёбе, он оказался там вместе с сыночком бедного сапожника из Кагора, с Жаком Дюэзом[7], и вместе с ним черпали мудрость из одного источника и дружили между собой. Потеряли потом друг друга из глаз, и Ян Грот спокойно сидел приходским священником в Польше, не добиваясь достоинств, а обеспечивая свой костёл, когда высланные в Авиньон после осиротения краковской кафедры послы (потому что Нанкера взяли во Вроцлав), рекомендующие в столицу Оттона гнезненского пробоща, были спрошены папой Иоанном XXII, не знают ли они некоего Грота, что с ним делалось и как ему жилось. Сын бедного сапожника сидел теперь в Петровой столице и вспомнил друга молодости.

Послы о Гроте ничего не знали, но папа хотел иметь его на краковским епископстве и сам собой назначил. Бедный пробощ должен был тогда неожиданно, против воли короля Локотка, принять бремя епископского достоинства. Король сначала был к нему неприязнен и враждебен, но вскоре они примирились. Епископ был человеком спокойным, тихим, занятым только наукой и костёлом. Его набожность и святость, простота обычаев расположили к нему короля и королеву. Это не были уже те времена, когда краковские епископы наполовину с князьями управляли страной; Локоток никому не давал с собой в королевстве хозяйничать, однако же, Янгрота звал на совет и мало что без него предпринимал.

Епископ внешностью был также скромен как духом, но в нём был виден храбрый работник этого виноградника, которому человек полностью должен был отдаться, хотел ему служить… И на его лице в эту минуту великой жертвы видно было торжественное волнение от молитвы за короля и за край. В руке этого измождённого старца были будущие его судьбы. Если бы Владислав не справился, королевство, едва слепленное, снова могло распасться и пойти в жертву чужакам.

Два короля соперничали из-за короны, из которых один заботился о её умножении, другой вырывал, чтобы разделить. Ян Чешский, если бы достиг, заранее делился с крестоносцами.

Таким образом, молитва за успех оружия Локотка была молитвой за возрождённую Польшу, коей угрожали новой смертью.

Все чувствовали торжественность этой минуты, предшествующей битве, на всех сердцах бременем уже лежало известие о предательстве воеводы.

Епископ горячо молился.

Месса как раз должна была кончиться благословением, когда у порога что-то зашелестело, замурчало, люди начинали расступаться, поворачивая головы, коленопреклонённая королева вздрогнула, и среди расступающегося рыцарства, как посланница радости, как бы ангел, пророчащий ясные дни, показалась молоденькая Ханна.

Вывели её по причине опасности из Познани, она как раз неожиданно прибыла, с той своей птичьей весёлостью, которая её никогда не оставляла, с розовой улыбкой, с лучистым взглядом.

Когда этот ясный, молодой облик появился среди мрачного рыцарства и серьёзной свиты мужей, вместе с ним повеяло надеждой, пришёл какой-то свет на этот печальный сумрак – мрачные лица начали улыбаться. Шла так красивая пани аж до порога часовни, с глазами, смело уставленными в алтарь, – и тут она опустилась на колени с детской набожностью недавно обращенной язычницы, привыкшей прижиматься к своим домашним богам.

Король и королева с волнением смотрели на неё, такую свободную и полную надежд или неведения.

Вся её фигура дышала молодостью, одежды облегали её, плащ был из бархата, платье было богато обшито цветастыми узорами. Красивые волосы поддерживала позолоченная сетка, а белая вуаль головы, которая другим что-то монашеское придавала, её изящно украшала, ложась тысячными складками.

Все смотрели на неё, но вскоре глаза от этой картинки отвернулись, с живо разбуженным любопытством поглядывая на важную, с глазами, покрасневшими от слёз, женщину в плаще и шапочкой на голове.

Она шла тут же за женой королевича, одна, но немного задержалась при входе.

Люди, увидев её, что-то начали друг другу шептать. Она выглядела грустно, как жертва, как жестоко страдающая и пытающаяся заглушить в себе боль.

Матрона, видно, была той, которой подобало идти вслед за женой королевича и которая чувствовала себя вправе занимать при ней место.

На лице Локотка изобразилось удивление и как бы оттенок какой-то радости, за которую сразу глазами благодарил Бога. Епископ стоял, потихоньку благословляя протянутой рукой, так, чтобы лучи этого креста дотягивались до набожных, стоящих в самом отдалении. Он взглянул на коленопреклонённую Ханну и рука его задвигалась, как бы специально ещё для этой опоздавшей.

Хор священников с Мартином Кантором во главе затянул жалобную песнь и все опустились на колени. Рыцарство вторило…

Многие из солдат в этот день приступили к причастию, потому что, кто шёл на войну, вооружался в костёле. На поле боя не всегда находились священники.

Наконец, рыцарство начало выплывать из костёла, встала королева, идя обнять Ханну, поднялся король и все вместе крытым переходом направились к панскому двору.

Важная женщина, идущая за Ханной, на мгновение задержалась, словно не знала, должна ли остаться или идти с ними вместе дальше, когда король по выходу из костёла, обратился к ней:

– Если глаза меня не обманывают, – отозвался он, – вы тут, пани Халко? Вы тут? Вы?

Голос короля дрожал, женщина опустила глаза, из них брызнули слёзы, она закрыла их платком и живо начала, отрывая его и принуждая себя к ответу королю.

– А! Это я! Я, милостивый пане! А моё пребывание говорит о моём несчастии.

Она заломила руки.

Слёзы повторно залили ей глаза и отобрали речь. Король стоял, давая опередить себя жене и невестке, которая смеялась, щебетала, подпрыгивала и торжественная эта минута не могла сдержать её живой крови. Издалека слышался серебристый голос и смех, похожий на песенку.

В нескольких шагах от этого весёлого ребёнка, грустная и плачущая, стояла матрона, прибывшая с женой королевича, и король, которому ещё её присутствие было тут не объяснимо.

– Я понимаю ваше прибытие, – начал Локоток, напрасно ожидающий, чтобы плач её прекратился, – вы прибыли, чтобы от подлой клеветы мужа очистить!

Он взглянул на неё, но она со слабым криком боли погрузила лицо в платок и казалась ещё более страдающей после королевского слова.

Локоток ждал, пока она вытрет слёзы. Усиливающийся плач научил его, что предположение, которое он высказал, должно быть ложное.

В таком случае, что же могла тут делать на его дворе жена воеводы Винча, которого обвиняли в предательстве?

Король напал на мысль, что её, пожалуй, как заложницу, силой похитили и привезли сюда.

– Вам причинили наличие, – спросил он, – вынуждая ехать в Краков?

Халка подняла заплаканные глаза.

– Нет, – отозвалась она сильным голосом, как бы тронутая этим предположением, – нет, милостивый пане, я прибыла сюда… потому что там не хотела быть ни свидетелем, ни соучастницей того, что делается, что будет делаться.

Милостивый пане, – добавила она живо, хватая короля за руку, – может, есть ещё время, ещё это не совершилось. Пошлите к нему разумных, влиятельных людей, пусть принесут ему ваши слова – он может опомнится. Он злопамятен, да! Страдал он оттого, что, где долго паном был, ему слугой быть приказали. Он всегда был несдержанным, горячим, пылким. Я жила с ним, знаю его… он неплохой в душе, он сам грызёт себя этим. Себя спасите! Его спасите, милостивый пане, и род наш, чтобы не запятнал себя предательством! Пошлите к нему, может, не пошёл ещё… Я убежала из дома, напрасно его умоляя, и прибыла сюда специально пасть к вашим коленям, чтобы его спасли!

Халка сложила руки.

– Ещё есть время! – стала она восклицать, рыдая. – Есть время…

Локоток стоял взволнованный.

– Пойдёмте со мной, – проговорил он медленно, – тут слишком нас люди слушают и окружают… поговорим.

Они пошли ко двору, король спереди, ведя за собой женщину.

Локоток привёл её в комнату аудиенций, в которой никого не было.

Жена воеводы упала ему в ноги, обнимая их.

– Милостивый король, – начала она заново, – он сам будет плакать и жалеть о своём поступке, ежели его исполнит. Одно хорошо сказанное слово может отвратить от меня позор, от вас несчастье.

– Я сам иду с войском в ту сторону, – отозвался король, – против крестоносцев, а, может, и своих собственных. Не время стоять, встретимся либо в лагере, если опомнится, либо на поле боя!

– Идите туда! – прервала Халка, вставая. – Туда! Разрешите мне идти с вашим обозом. Я пойду к нему с вашими послами.

Король рукой дал знак согласия.

– Езжайте, – сказал он, – верно, что мне и этому несчастному можете пригодиться, но сперва отдохните – я уж должен выезжать в поле.

– Я не нуждаюсь в отдыхе и не найду его нигде, пока страх этого позора будет меня преследовать.

– Аж до этой минуты, – отозвался Локоток грустно, – я не хотел верить. Ежедневно приходили вести, я отгонял их. Только вы приносите мне уверенность в этом несчастье.

Говоря это, он махнул рукой и удалился.

Его ждали.

На дворе ждали кони. Тяжело вооружённые воины с помощью челяди взбирались на коней. Звенело оружие, раздавались призывы, собирались знакомые и принадлежащие к одним полкам, дабы ехать вместе. Королевский двор шибко нагружал возы.

Дальше к воротам были видны прибывшие из города для прощания с уходящим рыцарством и челядью женщины с узелками, кувшинчиками, с подарками на дорогу, вытирающие слёзы.

Их тихое рыдание перемешивалось со смехом младших, скулением собак и раздаваемыми командами.

Некоторые пораньше въезжали в город, ещё по дороге, несомненно, желая заехать в кабак и выпить пива.

В комнате королевы, зарумяненная путешествием, с радостью, что его завершила, садилась, крутилась, подскакивала всегда весёлая Алдона.

Король посмотрел на неё и лицо его прояснилось.

– Где Казимир? – спросил он. – Я ничего не знаю. Смертельно беспокоюсь о нём.

– Казимир, – певучим и протяжным голосом начала Алдона, – о! О нём можете быть спокойны. При нём Неканда, а это очень степенный, умный и мужественный человек. Ну, и Казимир также храбрый… ибо ваш сын! А если бы рыцарем не был, я бы его любить не могла… Правда, – добавила она, – про него говорят, что войны не любит! Но кто бы её любил – когда столько крови проливает! А! Поэтому, когда биться необходимо…

Она подняла белые, но сильные ручки вверх, как если бы был в них меч, и рассмеялась сама себе, а потом, как ребёнок, закрыло личико. И оба старика, хотя охоты к веселью не имели, рассмеялись с ней.

– Куда же Трепка Казимира отвёл? – сказал король.

– А! Это великая, великая тайна, которой даже мне поведать не хотели.

Она улыбнулась.

– Кто знает? Они, может, сами не были уверены, куда пойдут, но у Казимира люди отборные, отличные и также вооружены, как крестоносцы… в железе от стоп до головы… Ох! Те никому не дадутся.

В замке в Познани, – продолжала она щебетать, смотря быстрыми глазами на короля и королеву, – я бы охотно осталась, хоть одна. Привыкла уже к околице… там в лесу… мне вспоминалась Литва и наши пущи, тут, около Кракова таких деревьев нет. Но что же! Не разрешили мне сидеть в Познани. Трепка постоянно говорил, что там под каждым камнем предательство сидит. Я его там не видела. Кто их знает? Мне люди улыбались…

Она легко пожала плечами.

– Здесь безопасней, – отпарировал король.

– Да, да, – грустно проговорила королева Ядвига, поглядывая на неё, – будем вместе молиться.

Большими глазами посмотрела Алдона на мать, не отвечала ничего.

Эта неустанная молитва, к коей не была привыкшей язычница, удивляла её и была непонятной. Её весёлое пение сходило за молитву, а весёлость – за службу Богу.

Бедной казалось, что Бог дал молодость на то, чтобы она Ему и свету как цветок изящно улыбалась.

Она послушной была матери мужа и духовным, но не понимала молитв и они делали её грустной, когда так хотела быть весёлой.

Ядвига изучала её глазами…

Был момент молчания.

Шум, доносившийся со дворов, напоминал королю, что пора отправляться. Затем на ум ему пришла жена воеводы, и он спросил Алдону:

– Как же и где ты получила эту спутницу?

– А! Жену этого недостойного предателя, – отозвалась Алдона. – Та меня толкнула на дорогу, прося, умоляя, чтобы я взяла её с собой. Что же мне было делать! Ах! А такой всё-таки грустной была вся дорога, оттого что мне петь не давала… Я так петь люблю, я так к песне привыкла, но сколько бы я раз не смотрела на её хмурое лицо, на заплаканные глаза, песенка у меня в устах застывала.

Бедная женщина глаза выплачет… Бросила мужа, а говорит, что любит его и что хочет его спасти… Как его спасти? – прибавила она, морщась, – когда все говорят, что пошёл к этим разбойникам крестоносцам. Кто их коснётся… тот уже не очистится никогда. О! Крестоносцы!

Она сделала рыцарскую минку, но так как всё кончалось у неё смехом, сама с собой рассмеялась.

Король стоял, слушал, смотрел, забавляло его это молодое щебетание и, хотя кони ржали, уезжать ему не хотелось.

Королева, между тем, пользуясь задержкой, принесла на шёлковой верёвке зашитые реликвии, которые хотела дать мужу на дорогу.

Когда она приблизилась и показала их, король поцеловал и тут же надел верёвку на шею так, чтобы реликварий скрылся под доспехами.

– Не потеряй его! – шепнула Ядвига. – Наши благочестивые ксендзы заверили меня, что они избавят тебя от любой опасности и обеспечат победу.

– Победу! – вздохнул Локоток. – Моя королева, я не смею мечтать о ней. Ежели подойдёт Ян с чехами, а этот негодяй отберет у меня великополян, мне будет не с чем противостоять такой силе. Буду по-старому беспокоить их со стороны, в решительный бой не встану, рыцарства имею мало.

– Бог милостив, – шепнула королева.

У Алдоны загорелись глаза.

– Вы должны победить! – воскликнула она. – Во-первых, потому что дело ваше доброе… а Боги (тут она сильно зарумянилась и тут же поправилась) Бог и святые патроны помогут. А вы, король, отец, вы всегда имели счастье и все говорят, что бьётесь ещё как молодой, за десятерых сойдёте.

Королева прервала:

– Как раз он биться не должен, только смотреть, командовать, приказывать, а это его грех, что хочет быть солдатом, когда ему вождём быть нужно.

Локоток слегка усмехнулся.

– Да, да, моя баба, – сказал он шутливо, – разумно говоришь. Я это знаю! Но когда человек выйдет в поле, увидит неприятеля, кони заржут, оружие зазвенит, а рыцарство двинется на врага – как тут устоять! Как выдержать, как тут меча не достать и не вкусить этой пищи! Человек, если бы его связали, вырвался бы.

Когда он так говорил, его лицо помолодело, он вздрогнул, казалось, маленький пан растёт – и горячо потекла по жилам его старая кровь.

– Время, – сказал, – люди ждут, пусть Бог благословит.

Ядвига и Алдона пришли поцеловать его руку, прощаясь, и минутная весёлость снова сменилась тоской и грустью.

Король вырвался из комнаты.

– На коня! – воскликнул он в сенях, где стояли его люди. – На коня!

На этот королевский приказ, переданный из уст в уста, во дворе сразу отозвалась труба, за ней дальше заиграли другие.

Люди с вымпелами начали строиться на дороге, готовиться, сжиматься; женщины и челядь быстро стали выходить из толпы к валам и стенам.

– Король! Король! – кричали одни, объявляя другим.

Две женщины и весь двор занимали предсени, ксендзы, стоя, благословляли крестами, через минутку послышалась благочестивая песнь и всё заглушила. Теперь было слышно только её одну.

Богородица, дева,

Богом прославленная Мария,

У твоего Сына Господня,

Мать, называемая Марией.

Смилуйся над нами, отпусти нам грехи…

Kirje elejson!

И поход, освящённый этой вечной песней, стал как бы костёльной церемонией, как бы большой процессией благочестивых.

Все лица стали серьёзными, улыбки исчезли, но вместе исчезла всякая забота о будущем. Шли с молитвой, значит, с Богом… Бог шёл с ними…

Тем горячей были молитвы, что оружие нацелено было против креста, против тех, что звали себя слугами Марии… и во многих сердцах родилось сомнение.

Так, медленно полки выдвигались из замка, которым на прощание махали платками, шапками, и слышались тихие голоса.

На Вавеле били в колокола.

Король ехал, окружённый своими воеводами, а его седые волосы развевало дуновение ветра.

За рыцарями, за оруженосцами, за челядью и возами, на устланной карете, запряжённой четырьмя конями, окружённая своей службой, одетая в чёрное, как в траур, прикрытая вуалью, ехала жена воеводы, с опущенной головой, с чётками в руке, – ехала как бы на гибель за вины мужа, как кающаяся, как жертва… и заслоняла глаза; но люди её не видели, не узнавали и не пятнали страшным огненным знаком – жена предателя.

На улицах Кракова, через которые должны были проезжать, высыпал народ, дабы увидеть и попрощаться с королём.

Около ратуши стоял бургомистр пан Миколай Вирсинг с радными панами, Вигандом из Лупсич, Миколаем Русином, Миколой из Сундча, Хейнушем из Ниса, а с ними войт Сташко и заседатели.

К проезжающему королю приблизился бургомистр с открытой головой, приветствуя его сердечной улыбкой, на которую король также добрым словом отвечал.

Теперь уже между городом и королём было согласие и любовь, а страха измены не имели.

С панской руки были посажены тут главнокомандующие и не хозяйничал здесь наследственный войт, но верный королевский слуга.

Рыцарство улыбалось мещанам, из окон посылали им прощания…

– Возвращайтесь здоровыми и в добрый час.

– Будьте здоровы!

И били колокола в П. Марии, в костёлах, в монастырях.

А потом, когда всё это: люди, оруженосцы и возы, вытянулись в поле, стало тихо и грустно. Последний звук прозвучал… Люди смотрели, хотя уже ничего не было видно, и думали: с чем они вернуться?

Старый король, что сражался полвека простым солдатом, шёл, быть может, на последнюю свою войну. Не послал воевод вместо себя, пошёл сам, как привык, неся на служение людям свою длань, свою кровь и великое своё сердце.

II

Третьего дня по выходу из Кракова вечером войско расположилось лагерем под деревней Вронны, на опушке леса, у речки.

Место было удобное, для ночлега короля стоял под костёлом дом приходского священника; в деревеньке кое-что достать можно было, а лес снабжал деревом для костра и шалашей.

Люди были утомлены медленным походом и ворчали.

– Что тут нога за ногой подкрадываться, – кричал ленчичанин Сукош, садясь у огня, – просто пойти на этих разбойников, сразиться с ними, или умереть, или раздавить их.

– Но! – отпарировал Вилчек из Турова с седым усом, человек бывалый и опытный. – Но у тебя горячая кровь и хочешь как можно скорее к жёнке вернуться, а война имеет свои законы.

– Наш король, – проговорил Сукош, – никогда не привыкал ходить так, как сейчас. Осторожность до избытка, так, будто мы их боимся.

– Наш король, – говорил не спеша Вилчек, который тем временем нарезанное дольками мясо на деревянных вертелах у огня жарил, – наш король раньше говаривал, я сам слышал, что давать неприятелю решающую битву, бросая всё на одну кость, не годится, когда войско не имеет преобладающей силы. Нужно преследовать врага, выслеживать и вырывать по кусочку, пока в удобную минуту не схватить за горло и не задушить – так воевал Кривоустый.

– А ну! – крикнул нетерпеливый ленчичанин. – Тем временем бестия крестоносец сжигает сёла и города, костёлы и монастыри, и люд вырезает… Вот что!

– Мы отомстим за это, – сказал Вилчек, – отомстим…

Они поплелись к другому костру. Все были мрачны. Медленный поход не был им по вкусу.

– Нет слухов с границы? – спросил Сухош.

– Должны быть, потому что постоянно какие-то люди приезжают, – сказал прибывший Пакош с Горы, – но им рот замазывают, что ни у кого ничего не допроситься. Мины не радостные, король грустный… Кто знает, что там делается.

– Всё плохое от этого предателя, – закричал Сукош, – король его вскормил, воспитал, жирную тушу намазал и вот что получил! От этих великих панов всегда такая польза… Король всё-таки должен помнить: когда тот воротился из Рима и хотел свои земли вернуть, кто ему тогда послужил? Мы, бедняки, шли с ним, ну, и кметы, и холопы. Только когда победил, пришли паны к нему.

– Эй, Сукош, – прервал, смеясь, Вилчек, – как это видно по тебе, что ты имеешь могущественного соседа, который тебя душит.

Сукош замолчал.

Одни подходили, другие уходили от костра. Жаждущий после дороги люд искал иного напитка, кроме воды, что была в ручье.

– Как, Бог даст, закончится война, – проговорил спустя какое-то время Сукош, – хотя бы король простил воеводу… я убью этого злодея… Если бы не он, мы бы с тевтонцами договорились.

– А о чехе ты забыл? – вставил иной. – Его ждут и король больше его боится, чем великополян… – Я думаю, – добавил он, – если бы они, Наленчи или какие там дьяволы, показались против нас, а мы бы ударили на них, – если бы десять воевод их вело, биться против короля не будут.

В это явно не все верили, потому что никто это не подтвердил.

– Что это за бабу везут в карете за войском? – спросил Сукош. – Четыре коня в карете, люди, богато одетые, что это за женщина? Я подглядел, едучи, думал, что она хоть молодая – какая-нибудь королевская Иезавель, но где там! Старая бабка, и не ведомо, кто есть.

– А, не ведомо, – сказал Вилчек, – и меня брало любопытство доведаться, людей расспрашивал. Возница мне сказал: «Баба»… и только, один из услуг отпарировал: «Пани». Я спросил, как зовут. А он на это: «Разве я знаю». Я поинтересовался, откуда ехали. – «Из деревни». – «А из какой?» – «Забыл название». Зачем скрываются?

– Пожалуй, король ведьму везёт, – воскликнул прибывший Вужик, – чтобы чары крестоносцев отгоняла.

– Кто она есть, не знаю и я, – начал Дарош из Сухой Вербы, – но я за каретой долго ехал и то знаю, что всю дорогу плачет. Нико её не знает, никому не говорит ни слова…

Другие пожали плечами.

От дома приходского священника, в котором гостил король, приехал землевладелец Земега, который при воеводе справлял какую-то должность. Все обернулись к нему, потому что он был весёлый и болтливый.

– Что слышно там среди главных? – спросил Сукош, который для отдыха на коврике при огне вытянулся.

– Хорошее слышно! – рассмеялся Земега. – Король посылал на тракт, которым должны идти чехи. Не слышно их… Ещё не выбрались.

– Тогда зачем ждать! – крикнул Сукош. – Прямо на разбойников, пока им подкрепление не пришло.

Земега, слезши с коня, сел при огне в кучке, снял шлем и, оглядываясь, искал пива, которого не было.

– Тебе, Сукош, – сказал он, – лишь бы скорее, хотя бы и умереть, а мы к этому охоты не имеем. С крестоносцами, хотя бы одни бились, дело нелёгкое. Прибыли к ним немцы с Рейна и чёрт знает откуда, говорят, что из-за моря. Эта свора псов, я слышал, имеет какие-то железные арбалеты, убийственные, невидимые, которые им чернокнижники придумали. Говорят, что с великим шумом, как гром, из них вылетают такие камни, что сразу несколько десятков человек убивают, брошенные издалека.

– Тьфу! – ответил Сукош. – Бабские сплетни, пустили их, чтобы глупцам страха нагнать.

– Не байки это, нет, – сказал Земега, – у них есть какой-то адский огонь…

– Огонь-то и раньше бросать люди умели, – проговорил Вужик. – Не великая вещь – пустить из арбалета стрелу, облитую смолой и зажжённую. Ничего нового…

– Что ты мне болтаешь, – прикрикнул на него Земега, – я тебе говорю, что слышал из некоторых уст, что в Мальборге и в Торуне имеют такие железные трубы, из которых сразу огонь извергается.

Все замолчали.

– Не поверю, пока не увижу, – воскликнул Сукош, – не верю. Зачем бы Господь Бог дал злодеям такую силу!

– Какой Господь Бог! – противоречил Вужик. – Люцифер, пожалуй. Разве не знаете, что крестоносцы только делают вид, что Христа почитают, а имеют своего бога – латунную голову, которой кланяются, и козла, перед которым молятся, – но не до головы, только до хвоста.

Некоторые начали смеяться.

Земега добавил, что были люди, видевшие бросание адского огня и слышавшие гром, и рассказывали, что этот арбалет метал каменные ядра, которых не могли поднять два человека.

– Что бы это была за война! – воскликнул Сукош. – Что бы уж человек и рыцарь в ней стоил, если его издалека безоружного можно раздавить?

– Когда так оно и есть! – вздохнул Земега.

– Плетут, чтобы нас страшить, – завершил Вилчек, – нечего о том говорить.

Беседовали они так возле огня и различные мнения сталкивались друг с другом.

В другой стороне лагеря, за возами, в которых привезли королевскую одежду, доспехи и запасы, немного вдалеке от них стоял тот четырёхконный экипаж, который вёз незнакомую плачущую женщину – была ей жена воеводы Винча.

На саму весть о его предательстве, которая распространялась всё больше, в войске и командном составе поднялась такая неприязнь, такая ненависть к изменнику, что произносить его имя было нельзя. Бедная женщина слышала, теряя самообладание, как его проклинали, угрожали и объявляли ему месть.

Поэтому она была вынуждена скрывать своё имя, потому что с ним в жизни не была уверена. Запрещала людям выявлять его, сама же держалась в стороне от всех, молчащая.

От тех, которые спрашивали её, она отделывалась молчанием и слезами.

А оттого, что у нас всегда было к женщинам великое уважение и почтение к слезам, ей никто не надоедал. Жалели, догадываясь о несчастье, которое её коснулось.

Этим вечером случилось, что королевские возы, а с ними и воеводины, были ближе всего к серадзянам, среди которых находился Флориан Шарый.

С выезда из дома, оставив жену и детей на опеку чужих, недавно после такого страха, он ходил грустный, как ночь. Слова от него никто добиться не мог.

Друзья должны были оставить его в покое, чтобы, как говорили, отдохнул и отошёл.

В его памяти стояла его бедная Домна, такая, какой она с младшим ребёнком на руках прощалась с ним на пороге. Поэтому каждая бедная, плачущая женщина производила на него то впечатление, что напоминала её.

Всё больше он поглядывал на ту карету и жалел плачущую.

Не говорил ей ничего, однако, и не навязывался, ибо другие его уже предупредили, что ни с кем говорить не хотела, и её люди имени никому не открывали.

Он особенно головы себе не ломал, кто была, не имел избыточного любопытства, только чувствовал великое сострадание.

При карете из рыцарства для опеки никого не было, одни оруженосцы и челядь. Флориан не спускал с неё глаз.

Уже ближе к ночи люди воеводиной, раньше ложиться не привыкшие, довольно дерзкие, стали зацеплять у водопоя королевских. От слова к слову они перешли к ссоре, стали бросать друг в друга камнями, даже за палки схватились. Несколько раз камни упали поблизости от пани Халки, которая, испуганная, крикнула.

Затем Шарый побежал на помощь, и, со своей рыцарской серьёзностью влетев в этот сброд, погромил его и разогнал.

Приблизился потом к карете, желая добрым словом утешить женщину, которая его благодарила.

– Не бойтесь, – сказал он, – я тут с моими людьми расположен неподалёку и, если бы было нужно, всегда готов. Сплю чутко.

Он посчитал также своей обязанностью поставить женщину в известность, и сказал:

– Я серадзин, зовут Флориан Шарый, из Сурдуги. Не спрашиваю вашу милость об имени, так как слышал, что не хотите его говорить.

– Из Сурдуги? – произнесла, немного поднимая заслону, жена воеводы. – Ведь леливанка Домна, по-видимому, с вами?

– Да! – сказал охотно Флориан, удивлённый, что она знала о его жене. – Свою достойную жёнушку я должен был оставить со старым отцом в доме. Но как же вы о ней можете знать?

Какое-то время вопрошаемая помолчала, пока спустя минуту не сказала тихо:

– Уж родня друг о друге должна знать, а Леливы мои… родственники. Я слышала о них.

Флориан не смел расспрашивать больше, но задержался у кареты.

– Если так, – сказал он, – а мы друг с другом хоть каким-то узлом ближе, не мешкайте приказать мне служить вам. Это долг! Видит Бог, – прибавил он, – я нелюбопытен, когда им быть не годиться, но какая беда могла вас вынудить так волочиться за обозом? Это нестерпимая вещь…

– Правда! Вы сказали! – отозвалась Халка. – Беда и чрезмерно великая вынудила меня ехать за обозом. Я очень несчастна!

Она тяжко вздохнула и начала плакать.

Флориан почувствовал всю большую жалость и не хотел уже отходить, хотя спрашивать не смел. Посмотрев на него, оглядевшись тревожно вокруг, пани Халка начала вытирать слёзы. Вспомнила теперь, что это флорианово лицо когда-то уже видела. Действительно, когда воевода был на разговоре с Шарым, она, подсев к дверям, присматривалась к прибывшему послу, не был ли отправлен крестоносцами.

Только теперь эта выразительная физиономия ей припомнилась. Она, однако, не была уверена.

Сама леливянка, хоть дальняя родственница тех Леливов, к мужу Домны чувствовала больше доверия, чем к другим.

Поэтому она нагнулась к нему и потихоньку его спросила:

– Вы никогда не бывали в Поморье, в Великопольше?

– Как это? – ответил удивлённый Флориан. – Недавно меня к воеводе посылали…

Бедная женщина долго на него глядела и схватила за руку.

– Догадайтесь, кто я! – сказала она. – Я несчастная жена его… Винча из Поморья!

Тут снова её задушили слёзы.

– Я прибыла в Краков с женой королевича Ханной, – говорила она, – просить короля, чтобы послал к моему мужу верных людей, дабы ему из сердца вырвали… эту адскую мысль. О, Боже мой! Он предал своего пана, он предал свою землю, он с крестоносцами, он с врагами!

Флориан, проникнутый сочувствием, стоял, не смея отозваться.

– Не отчаивайтесь, ваша милость, – сказал он, подумав. – Это ещё может измениться… А чем тут помочь? Чем?

– Я его знаю лучше всех, – говорила женщина, рыдая, – он не выдержит в плохом, сам собой гневаться не будет. Злые люди его натравили, добрым словом это предотвратить можно. Король, если бы хотел…

– Что же король? – спросил Флориан.

– Молчал, не отвечал мне конкретно…

– Утешьтесь, – забормотал Шарый, – может, чем-нибудь ещё отвратить это несчастье будет можно.

Сказав это и делая вывод, что более долгий разговор только больше бы её расстроил, Флориан, сказав что-то потихоньку, ушёл к своим людям, напоминая, чтобы в случае нужды обратилась к нему.

Он ещё не отдалился от кареты на несколько шагов, когда к дому приходского священника как бы что-то разбитое на большие кучки двигалось с поля.

Началась какая-то беспокойная суета, люди начали бегать, собираться в кучки – тесниться, трубить, кричать, по лагерю скакали всадники.

Какой-то переполох взволновал всех. Те, что лежали, вставали и шли узнавать о случившемся. В воздухе летали проклятия и угрозы.

Поскольку было ещё не очень темно, а на холме при доме священника зажгли несколько смолистых бочек для короля, Флориан заметил, что несколько всадников, коней которых держала челядь, недавно прибыло к лагерю.

Поэтому он сел на коня, приказав челяди не двигаться, и полетел прямо к дому священника, чтобы у источника достать информацию и узнать правду.

Хотя по дороге до него доходили разные крики и имена, он не остановился, пока не приехал к дому священника.

Счастьем, у порога он наткнулся на Хебду.

– Бог мой! Пане воевода, – воскликнул он, – что стряслось? Какое-нибудь новое несчастье?

– Нет, не новое, – крикнул с великим гневом Хебда. – Мы давно его ожидали, а теперь только свершилось, во что ни один честный человек верить не хотел. Воевода с Наленчами пошёл к крестоносцам, и они с ним уже напали и жгут, режут, уничтожают… Я слышал, что у Иновроцлава с немалым трудом их отбили, но Слупку взяли и спалили… И не отпустили живой души. Наш королевич с Некандой в Пыздрах был, договорились на то, чтобы его похитить, к счастью, вовремя предупреждённый, он ушёл живым и направляется к нам. Из Пыздр также куча пепла!!

Когда это говорили, потрёпанный землевладелец, в одежде, порванной на нагой груди, с загорелым лицом, огненный, наполовину безумный, бессознательный, вышел из избы от короля.

Попросили его оттуда, чтобы Локотка больше не расстраивал и сердца ему не портил, но уст ему закрыть никто не мог, говорил, а скорее, рычал от боли, дёргая на себе одежду, на голове волосы, наполовину обнажённые руки поднимая вверх и заламывая над головой. Он стоял на пороге, стоня и жалуясь…

– Где они прошли, там после них только пепелища и трупы. Не щадили никого, детей, стариков, ксендзов в костёлах, костёлов. Людей, что к ним убегали, раздев донага у алтарей, резали, упрекая. В Слупке ксендз распятием, удерживаемым в руке, защитился… Ад на земле? Где Бог? Кресты на плащах – а это сущие дьяволы. Милость Божья, что королевича не схватили, не простили бы и ему… Наш воевода был с ними! Боже милосердный…

Он упал на пороге, закрыл лицо руками и постоянно повторял:

– Где Бог? Где Бог?

К нему подошёл молодой викарий и начал обличать его в богохульстве, но старец грозно на него поглядел.

– Хорошо тебе говорить! Потому что ты на это не глядел, потому что у тебя, как у меня, жену и детей не убили, потому что над трупами кровавыми слезами не плакал. А хоругвь их с крестом! Где же Бог?

Бедный сходил с ума. Слыша шум в сенях, вышел сам король, бледный, с лицом, как мрамор. Видно было, что внутри дрожал, но казался холодным, глаза только блестели.

– Тихо! – воскликнул он. – Тихо! Прольётся кровь за кровь. Бог терпелив, но мстителен…

– Немедленно бы пойти на них, пока не ожидают, – лихорадочно воскликнул из-за короля Жегота из Моравицы, – идти и бить.

Король с суровым лицом отвернулся.

– Проехайте по лагерю, пусть люди успокоятся, и чтобы никакого крика и шума не было. Я тут вождь. Никто приказывать, никто ничего требовать не имеет права. В лагере трубить на отдых.

Он сделал знак рукой.

– Тихо! Ни слова!

И к великому восхищению слушающих король с сильным акцентом громко докончил:

– Завтра весь день тут отдыхаем, не двинемся!

Все вокруг забормотали и задвигались, Локоток сурово поглядел и стянул брови.

– Чтобы порядок был… а кто будет рваться и кричать – ко мне на суд. Трубить на отдых!

Постепенно некоторые начали приходить в движение, а воевода послал с приказами в лагерь.

Король медленным шагом вернулся в избу и закрыл за собой дверь.

Так уважали волю сурового пана, что по его кивку и на высланные от имени короля приказы лагерь тут же начал утихать. Старшие бегали, вынуждая к молчанию.

Когда Флориан вернулся к каретам, намереваясь избавить вдову от новой заботы и смолчать перед ней, нашёл её уже уведомленной и лежащей в карете без чувств.

Служанка, сопровождающая её, приводила её в чувства и растирала.

Никакое утешение не было впору – он постоял около кареты, посмотрел минуту и потихоньку удалился.

На протяжении всей ночи до него доходили стоны женщины…

В лагере мало кто заснул той ночью. Внешне царила тишина и покой, потому что королевское слово имело силу, но беспокойство в умах было страшное.

Самые нетерпеливые призывали к быстрой мести. Между тем на следующий день им приказали остаться на месте, потом полдня свёртывали лагерь; вместо того чтобы идти прямо к границам и угрожаемому краю, Локоток дал приказ и удалился с ним направо в леса.

Видели его едущего на коне, с каменным лицом, с изумлённым взглядом, но вожди видели, что скрывалось под этим холодом и вялостью, никто не смел обратиться к нему.

Говорил он мало, коротко, ответа не слушал… Казалось, он не видит и не узнаёт ближайших. Вечером было несколько жалоб к военным судьям, король приказал наказывать как можно суровее. Неделю провёл лагерь в лесах, и только послы бегали, ища информации. А кто возвращался с информацией, под наказанием смертью не решался распространять её по лагерю.

Войско ничего не знало – а нетерпение в нём кипело жестоко.

Уже ближе к утру собирались выдвигаться из нового лагеря, когда на границе у леска показался кортеж. Стражи сразу затрубили тревогу, но им приказали умолкнуть. В сто, может, коней и доспехов ехал кто-то прямо к королевскому шатру.

Локоток пешим, как стоял, вышел навстречу. Ни шлема, ни колпака не надел. Космы его седых волос развевал ветер, он шёл с поднятой головой. Заметив его, с коня быстро соскочил юноша. Был это королевич, а за ним тут же ехал Трепка.

Казимир был красивым и имел по-настоящему королевскую внешность, королевскую одежду и вооружение, словно не на войну, а на праздник выбрался.

И он, и его двор отличались от отцовского, как бы принадлежали к иному свету. Что-то молодого, свежего, буйно расцветшего веяло от этих блестящих рыцарей, с гребнями, с бляшками, с дивными фигурками на шлемах. Двор Локотка казался при них чёрным, тяжёлым, запущенным, грубым и почти варварским. Кортеж Казимира был более лёгким и расторопным, но видно было, что испытание боем не прошёл.

Приблизившись к сыну, Локоток вытянул руки и, когда тот склонился до его колен, забросил их на его шею, стал целовать в голову. Не мог говорить. Поглядел с благодарностью на Трепку и кивнул ему только, как бы говорил: Бог тебе заплатит.

Не спеша каменное лицо начало проясняться, грудь двигаться, как бы отблеск крови оживил ему щёки. Они пошли вместе в шатёр и в нём исчезли…

Энергично, живо люди королевича стали спешиваться и размещаться. В лагере теперь догадались, почему они стояли тут неделю – ждали королевича.

Когда Локоток вошёл с сыном в шатёр, Трепка остался около забора. Тут его окружили воеводы, хорунжие, полководцы, настаивая и допытываясь, что делалось.

Неканда повторял им то, с чем сперва прибыл землевладелец: что от Бжестия и Иновроцлава первому натиску удалось противостоять, что Слупку, Пыздры и околицы крестоносцы пустили с дымом.

– На час перед прибытием их под Пыздры дали мне знать, – говорил Неканда. – Если бы я был один, защищал бы их, но эту дорогую королевскую кровь я должен был спасти. Мы ушли счастливо, преследуемые, каждую минуту в опасении, что нас догонят. Бог милосерден…

– А крестоносцы? – спросил Хебда.

– Это была только проверка, – сказал Неканда, – они вернулись в Торунь, потому что король Ян задержался. Только что их снова не видно. Недостойный Винч с ними!

Затем король отклонил стенку шатра и крикнул:

– Неканда!

Тот вошёл, королевич стоял перед отцом с лицом мрачным и грустным. Локоток имел то выражение лица, какое принимал, чтобы выдавать приказы.

– Сегодня ещё побудете со мной день до вечера, – сказал он, – понимаешь. Завтра вы с ним должны – он указал на Казимира – отправиться в безопасное место.

– Отец, – отозвался Казимир, – позор для меня! Не годится это… смилуйся.

– Молчи, когда приказывают, – сказал Локоток, – я знаю что делаю. Имел бы я двоих таких, как ты, не жалел бы тебя. Ты один, а твою голову корона ждёт. Молчи и слушай… Корона пойдёт на кусочки, когда не будет хватать головы.

Он обратился к Неканде:

– Поищи с ним безопасного места и самого безопасного замка, я тебе его отдаю, ты должен мне вернуть его целым.

Трепка склонил голову.

– Биться, – добавил король, – это была бы игра, восторг, ты должен терпеть и слушать – я буду биться, мне не повредит, я старый, из меня новая ветвь уже не вырастет.

Казимир скрестил на груди руки, как если бы ещё короля хотел умолять, но Локоток не смотрел на него, совещался с Некандой, явно возродился по прибытии сына, вступила в него надежда. Не говорил, что хочет предпринять, потому что с этим не привык никому исповедоваться – только спрашивал. Не вспоминал о Винчи. Когда Трепка намекнул о нём, король поглядел и зажал уста.

Темно было в шатре, но могло показаться, что что-то в глазах старика застекленилось. После долгого повествования об уничтожении, которое устроили крестоносцы, Локоток вдруг обратился к Неканде:

– Ох! Один Винч, – сказал он, – одна… месть, подлый человек… змея, змея, но вся Великопольша с ним против меня?

Уставил в него глаза.

– Милосердный пане, – поспешил с ответом Трепка, – пусть Бог убережёт от такой клеветы. Наленчи с ним, и то не все, Добек ему отказал в послушании… иные идут под угрозой, чтобы их имения не спалили, надеясь их сохранить… остальные плачут и жалуются на предателя. Пусть чаша весов перегнётся на нашу сторону, убегут от него все.

– Дай Бог! – сказал король коротко и улыбнулся сыну.

– Не грусти, – добавил он, – придёт и для тебя время битвы. У нас меч в ножны убирать нельзя… и долго ещё так останется.

– А пока мира иметь не будем, – вздохнул королевич, – пока край будет стоять в лачугах и руинах, а крестьянин умирать с голоду и город дрожать от страха за свою торговлю.

– Да, дитя моё, – горько усмехнулся король, – и поэтому я воюю всю жизнь, чтобы ты этот мир наследовал после меня, дай Бог, чтобы его нам апостольская столица от этого народа безбожных монахов очистила. Мне уж до остатка нужно кровь лить… а ты урожай соберешь после неё.

Он обнял его…

– Езжайте куда-нибудь в безопасный замок, вглубь, далеко, где бы ни Ян вас не достал, ни крестоносцы, я буду блуждать и скрываться по лесам, пока мне Бог не скажет и не даст сердца. Теперь время! О! Когда придёт час, учиню жестокую месть, как псов буду давить, как преступников резать и так не прощу никому, как они не простили невинным моим детям.

Он вдруг замолчал.

– Amen! – сказал Трепка, склоняя голову.

III

На хмуром осеннем небе горело огромное зарево, горело уже второй день, вторую ночь. Днём на чёрной туче горела кровь, ночью на кровавом облаке чернел дым. И не было ничего слышно – ибо там, где прошёл этот ужасный пожар, людей не стало, горели оборванные трупы. Лагерь крестоносцев лежал между сожжённой Ленчицей, деревнями, которые тевтонцы сравняли с землёй, и Калишем. Это огромное войско немцев, одно крыло которого составляли полки воеводы польского, разложилось широко по долине.

Красный большой шатёр, над которым развевалась белая с чёрным крестом и орлом империи хоругвь, занимал середину лагеря. Тут со своими гостями отдыхал маршал Теодорих из Альденбурга. Рядом с ним – Отто из Лютебурга и комтуры: эльблонгский, поморский, торуньский хозяйничали, принимая союзников и гостей. Несколько графов с Рейна, один англичанин, ливонское подкрепление в особе своих вождей, сидели на весёлом пиру, который освещало зарево вдалеке.

Веселье в лагере доходило до безумия, не только под красным шатром звенели кубки. Песни и звук челюстей слышались из шалашей и вокруг костров.

Возле одного из них несколько обнажённых женщин, связанных верёвками, лежало на земле.

Вокруг ходили рыцари в серых плащах, пиная их ногами. Один из них концом меча ткнул тело, которое от боли потеряло сознание.

Рассказывали друг другу, как в Ленчице обнажённых женщин закалывали вместе со священниками.

Смех этих людей был подобен звериному рыку.

Подобные весёлые крики слышались и из других мест – там издевались над пленниками. Около возов служба раскладывала добычу… а среди неё лежали костёльные ризы, чаши, женское платье и драгоценности. И над этим всем развевался крест. Монахи наградили себя за долгое сидение в замках. Тут всё им было разрешено.

В красном шатре сидящие и наполовину лежащие громко кричали. Особенно тевтонские начальники, белые плащи, соперничали за развлечение гостей.

Графы с Рейна слушали, Теодорих из Альтенбурга, самый главный вождь, высокая фигура на сильных ногах с огромными плоскими стопами, головой превосходящий большую часть своих соратников, стоял один со спокойным лицом трезвого человека среди пьяных. Смотрел, прислушивался, стягивал брови.

Проходящего комтура из Эльблонга он потихоньку спросил:

– Где же этот поляк?

– Должно быть, пошёл под своим шатром гнев выдыхать.

Брови маршала стянулись.

– Вы ему слишком надоедаете, – сказал он, – такого помощника уважать нужно. Лучшего проводника трудно бы достать.

Комтур скривился.

– Его высокомерия вынести трудно, – проговорил он, – оно всех поражает. Всё же это предатель. Предательство желанно, но предатели ненавистны.

– Сносить его мы, однако, должны, – ответил маршал и после маленькой паузы добавил, – до времени…

– И даже очень недолгого, – отпарировал комтур. – Вредным нам уже быть не может. Сжёг мосты за собой. Глупый человек, впрочем, потому что отдался в наши руки на милость и немилость.

– О! Нет, – сказал, улыбаясь, маршал, – он пробовал с магистром как-то договориться. Ставил себя на стопу союзника. Наш старик избавился от него, как следовало, ничего не обещав.

Комтур пожал плечами и потёр рыжую бороду.

– Не убивайте его, когда сядет с нами, – отозвался Теодорих.

– Я на него даже не смотрю, – сказал с презрением комтур.

– Но также и пренебрежения такого показывать ему не подобает.

Комтур прервал со смехом слова Теодориха:

– До времени!

– Ну, до времени! Несомненно, – повторил маршал, – но прежде времени желчь его вызывать не следует.

Граф фон Реден, один из гостей, стоящий близко и слушающий разговор, добросил:

– Прошу вас, почтенные сеньоры, у стола меня при нём не сажайте, мне всё кислым кажется от его лица.

– Трудно требовать, чтобы был весёлым, – отозвался маршал, – уж мы сжигаем с ним вместе, или он с нами, деревни его братьев и племени.

– Когда с нами идёт, должен от них отказаться, – воскликнул громко комтур с великой резкостью. – Мы – немецкие рыцари, наше дело не имеет ничего общего с теми племенами, которые нужно уничтожить и погубить, дабы занять их землю.

Маршал не отрицал, а другой комтур, торуньский, прибавил:

– Пока тут след их языка, их обычая, их рода останется, мы покоя иметь не будем. Поэтому мы должны вырезать в пень… и на кровавом корчевье новый лес посадить.

– Если себе льстят, – сказал маршал, – что мы их из-за какой-то человечности щадить будем…

Он не докончил и, бормоча, отвернулся.

– Полк воеводы, – начал комтур эльблонгский, – нужно всегда вперёд слать, где наибольшая опасность и где вернейшая смерть, таким образом мы от таких помощников избавимся.

– Но сегодня, брат мой, – прервал, оборачиваясь, маршал, – ещё нужны! Потому самому нам нужны, что Лококту без них очень плохо. Я слышал, что старый лис не смеет вылезти из ямы. Скрывается где-то в лесах со своим плохим собранным войском. Не посмеет нам ставить чела. А чтобы идти под Калиш, мы короля Яна дождёмся.

Посмотрели друг на друга.

– Короля Яна! Дай Боже! – сказал с сомнением торуньский комтур.

– Придёт, несомненно, – отозвался другой из командиров, – но для него заранее нужно приготовить набитые мешки. Правда, что, как законный король Польши, он отдаёт нам навеки Поморье, но заплатить себе прикажет. Для него нужно будет много денег.

Маршал Теодорих сказал с двусмысленной улыбкой, рукой указывая на край:

– Эта экспедиция их обеспечит. В Калише я не надеюсь на большую добычу, но оттуда мы потянемся на Гнезно. Старая костёльная сокровищница – богатая, для короля Яна серебра хватит. Ну, и другими местечками, в которых наиболее крупная торговля, не нужно пренебрегать. Мы должны осадить Калиш.

Начали говорить о положении замка, о водах, которые защищали подступ, об укреплении города. Маршал заверил, что король Ян должен был подойти к Калишу.

Когда под кровавым шатром вёлся такой разговор, на краю лагеря польские полки Наленчей, отдельно, в более худшем положении, роптали, с немцами были постоянные ссоры. Они не пускали к водопою, занимали лучшие луга, присваивали себе самые удобные положения. Между оруженосцами и солдатами, как если бы в любую минуту должна была вспыхнуть борьба, постоянно были зацепки. Более сильные немцы злоупотребляли своим преимуществом. Презираемые польские подкрепления, почти как невольники, должны были занимать какое-то подчинённое положение. Жалобы на это не помогали. Воевода негодовал; маршал, которого он увещевал об уважении великопольской земли, отвечал ему уклончиво, пожимал плечами, объяснялся войной, впрочем, не обращал ни на что внимания и делал своё.

В лагере не было уже никакой тайны, что по взятию Калиша, которым надеялись обладать, дорога на Знин шла прямо к Гнезну, в сердце Великопольши. Поговаривали о походе на Серадз, на Варту. О добыче архиепископской столицы говорили заранее, обещая себе из неё много. Винч ходил по своему маленькому шатру, выбегал из него, бегал по двору, сидел, вставал, и все явно видели, что кровь в нём кипела.

Время от времени он с такой злостью поглядывал на красный шатёр маршала, словно хотел пойти на него не с подкреплением, но с мечом в руке.

Среди стоящих вокруг полков воеводы господствовало то же самое раздражение, какое ему не давало покоя. Главнокомандующие сходились, бурно совещались, кричали и, вытягивая к немцам руку, казалось, им угрожают. Но что же значили бессильные угрозы, когда эта горсть была в руках крестоносцев, вчетверо более сильных и лучше вооружённых.

В нескольких сотнях шагов от шатра воеводы, при возах Ремиша Наленча, который возрастом и серьёзностью был тут самым старшим после воеводы, стояло с десяток командиров, все из рода Наленчей. Был там Жегота, называемый Силач, Климш, называемый Огон, Юр, называемый Носал, и другие.

Не один из них ни на минуту не присел, ходили все, метаясь. После неприятного молчания наступали крикливые вспышки. Ремиш, как мог, усмирял их.

– Эти псы даже не делают из этого тайны, – говорил Огон, – прямо из Калиша пойдут на Гнезно. Хорошо знают, где лучше всего могут нажиться. Я собственными ушами слышал, что ту же судьбу, которая встретила Ленчицу, обещают не только Гнезну, но и Сродзе и околицам, Серадзе потом, Варте и… кто их знает! Пойдут, может, и на Познань! А мы должны им помогать, когда наши собственные дворы грабить и жечь будут!

– А ну, так! – крикнул Жегота Силач. – Поэтому мы и шли, и такой красивый с ними воевода союз заключил, лишь бы до завтра не ждать, будем сами из шкуры лезть.

– Он говорил нам, – прибавил Огон, – что через это мы спасём наши земли и край. А теперь? Что! Сдал нас как невольников – мы пропали.

– Пропали! – повторили другие.

– Мы должны погибнуть, – воскликнул Климш, – и он живым не уйдёт… Пусть погибает.

Ремиш приказал молчать.

– Не ловите рыбу перед неводом, не может быть, чтобы нас и себя губил, человек быстрый, умный.

– Но потерял разум, потому что его гнев охватил, – вставил Огон, – мести ему вкусить хотелось, и сам сдался из-за неё.

– Подождём-ка, – сказал Ремиш.

– Чего ждать? Что было бы после? – подхватил Силач. – Нет! Вот, как мы стоим, пойдём с ним поговорим ясно и искренне.

Ремиш сидел неуверенный.

Все посмотрели на него.

– Идёте с нами? – спросили они.

– Я должен, – отпарировал он коротко.

Таким образом, они собрались в кучку, немного пошептались, построились, согласно старшинству, приняли важные физиономии и стали не спеша шагать к шатру воеводы, который как раз из него вышел, и видел их собирающихся и направляющихся к нему.

По дороге к этой кучке начали присоединяться иные, из десяти человек вскоре переросла в двадцать. Приходили все, кто только проведал куда и зачем идут. Прежде чем дошли до шатра, воевода, на глазах которого это происходило, заметил и догадался, что шли к нему командиры, а о цели этого выступления легко ему было догадаться, потому что уже несколько дней его люди по отдельности жаловались, он остро им должен был отвечать. И теперь, видя также, что его, несомненно, прижмут, чтобы объяснился, он решил поблажки не давать и, не сгибаясь, стоять твёрдо.

Чем больше он чувствовал свою вину, тем менее мог в ней признаться. Кости были брошены, отступать невозможно.

Медленно шагая, Наленчи совещались, кто будет говорить, Огона и Носала боялись из-за их горячности, выбрали Ремиша.

Когда уже не сомневался, что идут к нему, Винч встал с поднятой головой, опёршись на меч, и вызывающе их ждал. Ремиш шёл впереди. Они холодно поздоровались.

– Мы пришли к вам на совет и с жалобой, – отозвался выбранный. – Что-то плохое нам обещает экспедиция. Немцы не делают из того тайны, что из-под Калиша на Гнезно хотят идти – тогда и околице не пожалеют. А что станет с нашими деревнями и поселениями? Все пойдут в пепел. А для чего же мы здесь?

Воевода открыл рот.

– Всё-таки и я в этом, как вы, могу быть пострадавшим, – отозвался он. – Оставьте же мне о том стараться. До Гнезна далеко.

– Не очень, – пробормотал Огон. – А мы теперь в их руках.

– Магистр мне обещал, – сказал, задыхаясь, воевода, – что нас пощадит.

– А маршал пойдёт по своему усмотрению. Война, как вода, – говорил Климш, – пустить её легко, но остановить и управлять ею мудрено.

Винч сурово взглянул, в нём всё сильнее кипело, он кусал бледные губы, его глаза заволокло каким-то кровавым туманом.

– Вы доверили мне командование, – начал он, напрасно сдерживаемым голосом, в котором чувствовался ужасный гнев, – я тут наивысший вождь. Ваше дело – за мной идти и меня слушать.

– А кто не захочет?

Он поднял руку, как если бы кнутом угрожал.

– Хо! Хо! – муркнул Огон. – Хо! Хо! Землевладельцы не рабы, подожди!

– Солдаты не землевладельцы, – ответил, подскакивая к нему, воевода. – Кто тут не слушает, подлежит суду, а кары иной не будет у меня – только смерть! Слышите!

Он вдруг развернулся, как бы к шатру хотел идти.

Вовсе не испуганный, Огон затем воскликнул:

– Вы уже так с нами говорите? Уже так! Вы продали нас немцам? Гм?

Воевода подбежал к нему, хватаясь за меч, но Ремиш схватил его руку и как в железном обруче её остановил.

– Слушай, воевода, – сказал он, – не подливай масла в огонь. Возьми себя в руки, давай посовещаемся, как свои, как братья одного рода.

– Ни рода, ни братства нет на войне, – начал воевода, – одно есть – приказ и послушание.

– Держатель земли и на войне быть держателем земли не перестаёт, – ответил Огон.

Из-за него один из Наленчей, неосторожный, крикнул:

– Знаешь, Винч, ты, хоть воевода, если нас предашь, как предал короля, то голова с плеч!

И блеснул меч.

Винч достал свой.

– Будет, кому мне отомстить, – воскликнул он, смотря на немецкий лагерь.

Его заглушили окриком, все были возмущены.

– Так хорошо! – кричали стоящие с тыла. – Добка надо было слушать, а не его. В ловушку нас привёл, на гибель… Возмущение разгоралось. Ремиш едва мог удержать воеводу, так он метался и бушевал.

Тем временем в немецком лагере, заметив эту суматоху и спор, крестоносцы начали вставать, двигаться, и давать друг другу знаки, не спеша приближаясь к польскому лагерю.

Климш на это указал своим, все взяли себя в руки. Сам воевода остыл немного и с Ремишем и двумя другими выбранными ушёл в шатёр. Остальные в ожидании расположились вокруг, садясь на землю. Из шатра были слышны громкие, горячие голоса, но мало кто мог расслышать обрывки слов; землевладельцы приближались, настораживали уши, кивали головами, давали друг другу знаки. Спустя минуту воевода понизил голос, беседу вели тише. Продолжалась она достаточно, и когда Ремиш с товарищами вышел из шатра, в котором остался воевода, пошептался со своими, которые повставали, и довольно кислые и хмурые стали расходиться.

Какими были последствия разговора, знали только несколько старших, иных заверили, что воевода с крестоносцами остро поговорит и край их защищать будет, потому что вместе и свой.

Таким образом, до времени внешне умы успокоились, Ремиш с несколькими, которые от него не отступали, прежде чем дошли до своих возов, увидели, как воевода, приодевшись в лучшую одежду и нескольких человек беря с собой, направился прямо в красный шатёр. Сделалось темно, но под маршаловским шатром, где принимали гостей, было ясно. Как красные звёзды, вдали блестели разбросанные огни. Ветер колыхал большую хоругвь, которая каким-то дивным голосом ему отзывалась, скручиваясь и растягиваясь над шатром, дёргаемая, как какой-то горячкой, которая вперёд её гнала.

Размеренным шагом шёл воевода в шатёр, а когда проходил тевтонских рыцарей, даже кнехтов и их сержантов, ни один с его дороги не отошёл и не показал малейшего уважения, хоть знали его, что был вождём, и оруженосец перед ним нёс меч.

Но что для немцев значил поляк?

Усмехнулись, поглядывая на него искоса, словно уже был связанным и в неволе.

Рыцарство очень громко разговаривало под шатром, когда у его входа показался Винч. За ним шёл неотступный товарищ Петрек Копа. Поглядев на Винча, все крестоносцы, графы, и пилигримы, сидящие у стола, вдруг замолчали. Никто с приветствием не спешил. Только стоящий вдалеке маршал, когда молчание ему объявило, что что-то должно было его вызвать, повернул голову и важным шагом, как бы от неохоты, по обязанности, приблизился к воеводе. Легко склонил голову и и указал на незанятую лавку у стола.

Кто бы не знал, каким тут оком и сердцем смотрели и принимали воеводу, в приёме легко мог заметить. Мерили его недоверчивыми глазами, злыми, презрительными. Одни отворачивались, другие казались занятыми тихим разговором между собой.

Маршал должен был сам обратиться к Винчу:

– Из Калиша нам пришли вести, что мещане уже поняли, что им угрожает и, глупцы, думают защищаться.

Он смотрел, дожидаясь ответа.

Воевода молчал.

– От короля хоть нет новости, но под Калиш, небось, прибудет, я послал к нему, чтобы поспешил, – сказал Теодорих. А о вашем краковском короле вестей нет, – добавил он. – Сбежал в леса.

На упоминание о Локотке воевода зарумянился.

– Мой король – Ян, – отпарировал он, – того уж не знаю.

Говоря это, он дал знак маршалу, что было необходимо поговорить с ним наедине. Теодорих довольно неохотно, немного поколебавшись, пошёл вперёд. Они прошли стол, от которого за ними гонялись глазами. В конце этой как бы обширной залы, за занавесью, отделённая от неё, но сросшаяся с обширным шатром, была спальня маршала вместе с часовней.

Теодорих поднял ковёр, которым завешен был проход, и вошёл первым, указывая воеводе, чтобы шёл за ним. Тут он остановился и ждал молчащий.

– В лагере ходят плохие вести, – начал Винч. – Мои люди очень беспокоятся. Ваш сброд плетёт о походе на Гнезно.

Воевода говорил это ломанным языком, ему нужен был переводчик и он показал на дверь. Маршал дал позволение. Вошёл Копа.

– Да, – шибко подтвердил Петрек, – в нашем лагере великий страх. По дороге Наленчи имеют деревни… все опасаются…

Маршал пожал плечами и покрутил усы, флегматичность его не оставляла.

– Ведь на Гнезно и Великопольшу не пойдём? – спросил воевода, всматриваясь крестоносцу в глаза, который стоял неподвижно.

– Я вовсе не могу сейчас говорить, куда мы пойдём, – отозвался он равнодушно, – король Ян прибудет, захочет, наверно, захватить Познань, захочет взять Гнезно, мы этому сопротивляться не может, это его край… он король над ним, отобрать его должен.

Винч вытер лицо.

– Если бы он хотел захватить эту Польшу, не нуждается в её уничтожении, отдадим ему её, – проговорил он, – я…

– А если гроды будут сопротивляться? – отпарировал Теодорих.

Воевода опустил голову.

– Верь мне, палатин, – начал маршал, – не прогнозируй излишне и не тревожься. Война и захват без ущерба обойтись не могут.

– Но мы, ваши союзники, мы идём с вами, будем смотреть на уничтожение нашего имущества?! – спросил Винч.

Теодорих в молчании потёр руки, его брови поднялись верх, уста задвигались и скривились, казалось, говорит молчанием:

– Этому помочь не могу.

Он немного отошёл в глубь маленького шатра.

– Палатин, – сказал он, медленно рассчитывая слова, – король Ян и орден сумеют вам показанную добрую волю отблагодарить. Найдётся, чем вознаградить потери, но ради избежания их портить свой поход мы не можем. Да, – оживляясь, говорил он далее, – мы должны краковскому королику привить страх и показать, что на войну с нами нарываться опасно. Пойдём огнём и мечом.

– Но это край не краковского пана, а Яна! – ответил живо воевода.

Маршал заметил, что выдал невольно то, что в Польскую корону Яна не очень верил – и живо вставил:

– Мы не знаем ещё ничего… не знаем. Впрочем, палатин, вашу собственность мы пощадим и будем стараться её обойти.

– Мою? – отпарировал воевода. – Я бы за неё не столько стоял, но других Наленчей, что со мной, и возмущаются.

– Возмущаются? – подхватил маршал. – Возмущаются? Отдайте их в мои руки, я успокою.

Издевательская усмешка сопровождала это обещание.

Через мгновение задумчивый воевода начал снова:

– Магистр мне обещал…

Маршал, который сел на послание, встал.

– Магистр не командует походом и не отвечает за него, – сказал он. – По возвращению поговорите с ним.

Он не садился уже и старался показать, что разговор считал оконченным. Воевода сидел – был измученный и униженный.

– Войдите в моё положение, – сказал он приглушённым голосом, – прошу вас, благодарен вам буду.

– Ваше положение! Да! – отвечал Теодорих. – Я понимаю, что оно неприятно, но я его подсластить не могу. Все его последствия вы должны принять. Этого следовало ожидать.

Они смерили друг друга глазами, возмущённый холодом, в котором немного пробивалась насмешка, воевода встал. Он стянул брови, хотел показать себя грозным, устрашить, обеспокоить – но Теодорих смотрел на это его раздражение и гнев с таким хладнокровием, с каким слушал оправдание.

Воевода был в их власти…

Маршал, не дожидаясь, пока он выйдет, сам первый поднял заслону и медленно вернулся к своим гостям, ведя за собой, как осуждённого, с приговором, проявившемся на лице, воеводу.

Копа тащился за ним.

Оставшаяся тут старшина и гости, которые ожидали возвращение Теодориха, приветствовали его издалека полуулыбками.

Винч, не желая сразу же отсюда уходить, задумчивый, упал на лавку, но скрыть ему было трудно, что в частном разговоре могло для него плохое выпасть.

– Жаль, палатин, – возвысил голос комтур торуньский, который говорил ломанной полчишной, – что вы этому молокососу королевичу дали из Познани уйти! Если бы нам его удалось взять, краковский королик дал бы нам за него, чего бы мы живо потребовали.

Воевода ужаснулся.

– Осторожный был, – шепнул он коротко.

– Аж в Пыздрах, – добавил комтур, – когда мы точно его ожидали, он задней дверкой от нас выскользнул.

– Это ваше было дело, не моё, – сказал воевода. – Вы одни там были.

– Его и ту язычницу жену нужно было в Познани схватить, – прибавил комтур эльблонгский. – Вроде бы христианским монархом зовётся, в Рим совершил паломничество, в Авиньон теперь шлёт жалобы, прикидывается набожным, а сына поженил на язычнице этого рода идолопоклонников.

– Она крещённая, – вставил Петрек Копа.

Комтур рассмеялся.

– Кто-нибудь когда-нибудь из язычника становился через крещение христианином? – сказал он насмешливо. – Разве что одновременно с водой его и кровью облить, дабы не имел времени вернуться к собственным верованиям! Доброе крещение есть только мечом. Окрестили её, говорите, а я знаю, что по сей день самые отвратительные языческие обряды тайно проделывают и в леса ездят дубам кланяться, дьяволу служить!

Крик ужаса разошёлся среди пирующих.

– Они тут весь свой край именуют христианским, – говорил эльблонгский комтур. – Имеют вроде бы костёлы, монахов, но язычники. Всё это прикидывание, ложь.

Воевода отозваться не смел, Копа отошёл и молчал. Маршал не вмешивался в разговор. Винчу по его приказу подали вино в кубке, который он нетронутым оставил на столе.

Посидев какое-то время, встал он со своего места, слегка приветствовал сидящих, которые не отдали ему поклона, и, ведя за собой Копу, вышел из шатра.

Его преследовали насмешливыми глазами. Молчание продолжалось, пока он не удалился.

– По моему мнению, – забормотал комтур торуньский, – я бы не советовал ему верить. Иметь его нужно на виду.

– А чего же мы можем от него опасаться? – спросил маршал. – Если бы он хотел вернуться к краковскому королику, меч его ждёт, потому что тот не простит. Он на нашей милости. Обозный также знает, что его людей надлежит держать в центре и нашими опоясывать. Был нам, ежели не страшным, то неудобным, пока месть в нём не заварилась – а теперь! – презрительно оборвал Теодорих.

Некоторые разделяли его мнение, иные сидели молчащие.

Через открытый вход большого шатра видно было чёрное небо, усеянное звёздами, и чёрную землю, усеянную огнями. С другой стороны на фоне ночи полыхало огромное зарево, движущееся, как бы шло и приближалось, и преследовало войско.

Вдали ржали кони и слышались пьяные песни, слышны были неожиданно прерываемые ссоры. Иногда ветер с опустошённых сторон прилетал с посольством смерти, с запахом пожарищ и трупов.

– Как только наступит день, в Калиш, – отозвался маршал, – чтобы не имели времени укрепиться и слишком долго нас тем не задерживали.

Комтуры обратились к своим соратникам, выдавая приказы, пирующие пошли к своим шатрам отдыхать.

IV

Не было времени развернуть шатры под Конином, воевода укрывался от слякоти под шалашом, наскоро сооружённом из ветвей. Он присел, опираясь на его стенку с противоположной стороны от бури, укутанный в опончу, с головой, повешенной на грудь, не поднимая глаз, опасаясь взглянуть перед собой.

Не тот это был человек, которого мы гордым, сильным, уверенным в себе видели в Поморье, вызывающим короля, готовым сражаться со всем миром. Была это жертва собственной несдержанности и бесчестия людей. Исхудалое лицо, впавшие щёки, увеличенные болью глаза, смотрящие дико, дрожащие руки, уши, раздражительные на малейший шелест – делали его страшным и достойным сожаления. Он сидел один, оставленный всеми, потому что даже служба приближалась к нему с опаской, неохотно, с отвращением.

Правая его рука, Влостек, сидел где-то в стороне.

Землевладельцы, которые на него напали, ища у него спасения, теперь уже, убеждённые в его бессилии, совсем покинули. Угрожали местью, но никто не рвался к ней – каждый должен был думать о собственном спасении. С нападения на Ленчицу и Калиш прошёл значительный отрезок времени. Великопольша в значительной части была уничтожена, обворована, огнём и мечом обращена в пустыню.

Те, что шли с крестоносцами, собственными глазами должны были глядеть на свои пылающие сёла, на разграбление своих усадеб. Некоторые поуходили из лагеря, других уходящий крестоносцы хватали и связывали.

Все худшие прогнозы сбылись… Калиш был взят, за ним широким поясом пошли пожарища и смерть.

Никогда крестоносцы большего зверства не показывали…

Маршал, который мало говорил, а вёл безжалостные свои отряды, никого не оставляя, раз только отозвался:

– Пусть краковский королик папе жалуется, посмотрим, что пожелает…

Упрекали короля, который вдалеке и как бы несмело шёл за победителями-грабителями. О нём было слышно, не показывался нигде.

Несмотря на свою силу и победы, которых ни одно поражение не отравило, крестоносцы были беспокойны. Этот призрак короля, постоянно ходящего за ними, неуловимый и незаметный, не давал им уснуть на пепелищах.

Польский отряд воеводы, казалось, идёт с ним, для того только, чтобы смотреть на уничтожение своей земли. Они тащились, окружённые, как невольники, бессильные.

Воевода напрасно взывал и просил милости, плакал кровавыми слезами – маршал равнодушно его слушал, а, в конце концов, и слушать перестал. Отказывал ему в разговоре, посылал к нему подчинённых. Отделывались от него иногда ледяным словом и издевательством.

Предатель, от которого все отворачивались, искупал вину, нося в груди ад и мучаясь, как отверженный. Не было для него спасения – каждый день, каждая добыча и новое уничтожение падали всё более тяжёлым бременем на неспокойную совесть старца.

Зрелище той мести, которую он вёл с собой на владения Локотка, уже его не рассеивало и не радовало. Это чувство давно было насыщено и погашено. Перед ним стояло такое страшное будущее, что смерть казалась освобождением.

В маленьких стычках, при взятии городов, которые защищались, он подставлялся выстрелам, искал той смерти и найти её не мог.

Иная судьба была ему предназначена и такая, быть может, какую заслужил. В лагере под Конином уже мера горечи, какую мог выпить человек, казалась ему переполненной. Ему говорили – он не слышал; погружённый в себя, он искал только способа, как бы ускорить свой конец.

Вечер был поздний, приближалась ночь, под шалашом воеводы сделалось темно, из его службы никто не приходил, она сидела подальше, прижимаясь друг к другу от дождя, под возами. В начале, когда разбивали лагерь, челядь хотела ему послужить, спрашивала приказа, раз и другой воевода её прогонял.

Таким образом, сидел он теперь одинокий, бесчувственный, безучастный, какой-то полусонный, полумёртвый, болеющий.

Тем временем Влостек, который был к нему милостив, не спрашивая уже приказа, в нескольких шагах приказал разбить шатёр, постелить ложе и приготовить ночлег.

Из всех, что были при воеводе, он один лучше, раньше других его зная, был наиболее смелым, и когда установили шатёр, обезопасив его верёвками от бури, Влостек вошёл в тёмный шалаш искать пана.

Ничего не говоря, он взял его под руку… Воевода встал и, не спрашивая, куда его ведёт, пошёл за ним. В шатре он бросился на ложе и, уставив глаза в маленькую лампу, кою Влостек приказал зажечь, остался безучастным. От еды отказался, выпил немного грязной воды…

Бросили его там одного, потому что никто с ним уже разговаривал и видеть не хотел. Со всеми был в ссоре…

Воевода от усталости начал дремать, но, едва сон сомкнул ему глаза, какой-то страх их отворил; вскочил, огляделся, встревожился.

Раз и другой он схватился за меч и отбросил его прочь. Затем около шатра что-то зашелестело, ограждения и заслона поднялись, высокий мужчина, укутанный в опончу со стоящим воротником, лицо которого было полностью закрытым, осторожно проскользнул в шатёр.

Вошёл, остановился на пороге, огляделся, и, видя воеводу, который дрожащей рукой схватился за меч, не двинулся, не испугался, остался равнодушным.

Винч сел на ложе.

Приход этого человека с закрытым лицом, казалось, страшит его; прибывший медленно отклонил воротник, который прикрывал ему лицо, снял шапку, натянутую на чело. Воевода узнал Добка Наленча, которого с последнего с ним разговора и разлада в Поморье не видел.

Добек не был с ними… Что же он мог делать в лагере крестоносцев?

Это был живой и страшный упрёк – этот человек, который не хотел пойти одной дорогой с ним, а теперь пришёл, может, упрекать его в подлости и падении.

Добек стоял и смотрел – но по взгляду трудно было изучить: сострадание или презрение, возмущение или милосердие…

Он подошёл к ложу, заломил руки и стал в молчании качать головой.

– Чего ты хочешь? – крикнул разгневанный от этого долгого глядения Винч. – Чего ты хочешь? Голову принёс под меч…

– А хотя бы… – отпарировал равнодушно Добек. – Потерять голову – это ничто, но потерять честь, осквернить имя, покрыть позором род – это хуже!

Воевода молчал, дрожащий.

– Зачем я пришёл? – говорил он далее. – Я пришёл спросить тебя о спасении… Чем ты заплатишь? Чему помог своим предательством и что на твою шею и совесть пало? Слушай!

Воевода хотел прервать, Добек велел ему молчать.

– Слушай! Вот имеешь лик твоих деяний… Ленчица сожжена и ленчицкие опустошены, Калиш взят… С ним захвачен Гнезно! Слышишь ты это? Гнезно… Замок, костёл, могила патрона, сокровищница святого, всё разворовано… Накло в пепле, Срода сожжена, Победзиска сравнена с землёй, Клецк, Кострзин, Серадз, Унеюв, Варта, Шадек… А деревни, а костёлы, а монастыри, а столько человеческих жизней, а сколько беглецов, что в лесах умирают с голода, а кровавые слёзы?

Мало тебе этого? Ты сыт? Нет ещё? Чего тебе ещё нужно?! Говори… – простонал Добек.

Что делалось, когда он говорил это прерывистым голосом, медленно, как капли кипящей смолы на голое тело, бросая эти названия на его совесть – что делалось с Винчем, Добек и сам не мог понять, его глаза были закрыты ладонью, а уста, которые были не прикрыты, искривила боль.

Молчание продолжалось долго, воевода не отвечал ничего.

– Говори, – отвечал Добек, – куда их ещё поведёшь и где мы с жёнами и детьми от тебя и от них спрячемся? Я не имею уже ни дома, ни лома, в яме укутывает меня моя бедность… мой позор, что я тоже Наленч, как ты… потому что люди на нас пальцами указывают.

Когда он это говорил, воевода вскочил на ноги, а Добек непреднамеренно отступил, думая, что он бросится на него с мечом.

Но Винч только гневно на него взглянул, развёл руками и склонил голову к земле.

– Ещё то не окончилось, что началось, – сказал он задыхающимся голосом. – Не видите ещё конца, обратится это иначе… С крестоносцами, с королём Яном, с магистром… буду говорить, сейчас с разъярённым солдатством нет возможности. Они одичали, не хотят слушать.

Добек насмешливо кивал головой.

– А разве они будут слушать, – прервал он гневно, – когда мы будем ещё более слабыми, чем сегодня? Разве это люди? Разве это христиане? Вы сдали себя и страну палачам… взяли вас – не пощадят нас… думаете, что они будут милосердны?

– Не закончено это! Не закончено! Рассчитаемся! – забормотал воевода. – Не ругайте меня. Я кровь и голову дам, а со злом этим справлюсь!

– Как? Чем? – начал Добек. – Вернёшь жизнь убитым! Отстроишь города! Отдашь нам потерянную честь!

– Чего ты от меня хочешь? – закричал выведенный из себя воевода. – Чего?

– Я хотел вам только показать одну из твоих жертв, – сказал Добек. – Она здесь… смотри на меня. Я, дети и внуки проклинать тебя будем, тебя, что ради своей гордости и мести нами всеми пожертвовал и край привёл к погибели. Будь проклят, безумный старик… проклятый…

Винч слушал его взрыв с опущенной головой – не ответил ни слова, отбивались от него эти слова, как горсть брошенного песка от железной брони. Он неподвижно стоял.

– Я пришёл, – сказал Добек, – чтобы кого-нибудь ещё вовремя спасти из твоих рук. Забиру Наленчей, которые стоят того, чтобы их спасти. Останешься один с милыми крестоносцами.

Отвернулся от него.

– Не посмеешь мне этого сделать! – крикнул воевода, ступая за ним. – Запрещаю; ты не знаешь, что будет завтра, они нужны мне…

– Чтобы ты сдал их всех немцам!

Винч хотел что-то говорить, бросил безумный взгляд и остановился.

Добек поглядел на него и выбежал из шатра. Он обернулся, держа над собой заслону.

– Одно спасение есть, – сказал он. – Хочешь? Иди с нами. Мы всем отрядом выскользнем из лагеря, и пойдём прочь… отобьемся, когда нужно.

Воевода нахмурился и ударил о землю ногой.

– И я не пойду, и ты у меня людей не смей забирать, будут нужны. Я скажу тебе – незаконченное дело. Я сумел зло учинить, сумею его исправить, но…

– Но хочешь, чтобы мы тебе теперь поверили? – засмеялся Добек. – Несомненно!

И оставил шатёр.

Воевода, который аж до порога за ним следовал, остановился здесь и, подумав, вернулся и упал на ложе.

Спустя мгновение он позвал Влостка, который всегда бдил поблизости, шепнул ему несколько слов и отправил. Несмотря на утомление, он не мог сомкнуть глаз и широко открытыми глазами смотрел на вход шатра. Он ждал. Влостек явился после долгого ожидания.

Поручили ему идти вслед за Добком и удержать тех, кто бы с ним хотел уходить. Но, как воеводу не очень слушали, так и его слуга сегодня прошлого мира не имел в войске.

Поэтому он напрасно искал Добка и хотел узнать, где он обращался, его грубовато отправили, не допустили в шатры – только днём обещал узнать, не ушёл ли кто из их отряда.

Винч, не отвечая на донесение, опустил голову, дал знать рукой и остался на ложе, но сон ему век уже не склеивал. Метался, бороля сам с собой. Проклятия Добка только теперь подействовали, повторяясь у него в ушах.

Вечерний ропот в лагере постепенно смолкал, дождь и ветер также прошли, небо немного начало очищаться. Наступала ночная тишина.

Воевода хотел отдыха – и найти его не мог, переворачивался с боку на бок, вставал, садился, ложился, стонал.

Из ведра, которое стояло в шатре, он зачерпнул несколько раз воды – словно горели его внутренности.

Затем холщовые стены шатра задвигались, словно или ветер на них подул, или неведомая рука искала вход в него.

Воевода, который знал, сколько имел неприятелей, а из проклятий Добка догадался, что жизни его могут угрожать, схватил меч.

Но на пороге показалась вся покрытая чёрной вуалью женщина, которая, колеблясь и шатаясь, несмело входила; подняла руки, словно искала и нуждалась в опоре.

Хоть воевода не мог разглядеть её лица, он вздрогнул, по нему пробежали мурашки…

Движениями и фигурой она напоминала ему жену, его Халку.

Бледной и похудевшей рукой она медленно подняла часть вуали и открыла лицо, изменённое заботами и побледневшее.

Это была она.

После стольких перенесённых страданий, после внутренней борьбы, после той жизни адских мук, воспоминание, которое ему это женское сердце принесло, было таким оживляющим, что на мгновение он забыл обо всём.

С нежностью, бросив меч, он приблизился к ней.

– Ты тут… моя Халка…

Привязанная к нему жена, послушная некогда женщина, любовь которой к себе знал, вместо того чтобы броситься в его объятия, на шаг отступила.

Казалось, говорит, чтобы не приближался.

Униженный Винч остановился.

Халка не могла ещё говорить, руку прижала к груди, тяжко дыша, заслонила себе заплаканные глаза.

Гордость не позволяла ему говорить больше.

– Да, я, я… я пришла ещё раз к тебе, – начала Халка тихим голосом. – Продралась сюда, не глядя на опасности. Винч… спаси себя и нас!

Воевода что-то понуро забормотал.

– Что вам, бабам, вмешиваться в наши дела, – отозвался он отчётливей. – Что вы понимаете? Ждите… Ещё не конец.

Он блеснул глазами и тяжко вздохнул, не знал что говорить.

– Не жди конца, – прервала жена, – каким он может быть? Окончательная погибель.

Она заплакала. Винч бушевал.

– Говорите о спасении! Какое теперь может быть! Война не окончена… Мне тут не с кем говорить. Короля Яна не дождались, магистр в Мальборге – это глупая дичь.

Халка оглянулась вокруг, как бы опасаясь быть подслушанной, заломила руки.

– Брось их, – сказала она, – отступи…

– И что я тогда предприму с собой? – насмешливо воскликнул воевода. – Выбьют нас до ноги. К кому я вернусь?

Халка ещё раз огляделась.

– К королю Владиславу! – шепнула она. – К нашему королю.

Воевода в гневе и возмущении бросился аж в конец шатра.

– Я? К нему? Я должен был бы кланяться, чтобы меня ногой толкнул? Тому, который мне позор нанёс, которого ненавижу… никогда в жизни!

Жена смотрела на него, давая ему побушевать. Она знала его точно и знала, что первому порыву нужно было дать остыть.

Винч срывался и яростно бросался, сам себе говоря, – она не отзывалась, преследовала его только глазами.

– Лучше умереть, лучше погибнуть! – воскликнул он.

– А чем смерть поможет? – начала медленно Халка. – Нарекут тебя после смерти предателем, как сегодня называют. Пойдя к королю, ты сотрёшь это предательство, совершённое в воодушевлении.

Винч стоял мрачно задумчивый, дёргая кафтан на себе.

– Нет, не может это быть, – проговорил он. – Я моей головы ему не понесу. Он меня простить не может, потому что в ваших только мозгах роится такое примирение. Это не мужская вещь. Нет. Нет. Я знаю себя – не прощу ему никогда моей кривды, я его знаю – он никогда не вернёт мне милости. Я должен погибнуть…

Он не окончил.

– Король простит, – после минуты молчания уверенным голосом отозвалась Халка.

Винч всмотрелся в неё.

– Откуда ты это знаешь?

– Знаю, конечно, – повторила она, – простит.

Воевода приблизился, неспокойный.

– Говори, – начал он торопить, – откуда ты прибыла? Кто тебе поручил? Говоришь это от себя?

Воеводина немного постояла, как бы искала в себе вдохновения, что должна была поведать, что смолчать. В неё вступила отвага, щёки слегка зарумянились.

– Я еду оттуда, – сказала она, – где могла несомненно узнать о том, что думает король. Не поручали мне ничего, потому что я не знала, попаду ли сюда, но своей головой ручаюсь – простит! Будешь ему, как был, советом и вождём… забудет, что ты согрешил. Езжай за мной, езжай… умоляю.

Она заметила колебание мужа и начала настаивать.

– Мой Винч, ты знаешь, как мне дорога твоя честь. Заклинаю тебя, не связывайся с ними. Тебя гнев ослепил, ты кроваво заплатил за это. Ещё есть время – езжай за мной… мы всё исправим.

Эта неожиданно сверкнувшая воеводе надежда ввела его в ступор – боролся сам с собой. Халка приблизилась к нему и, кладя на плечо руку, более мягким голосом начала потихоньку:

– Лагерь короля недалеко, крестоносцы о нас не знают, опьянённые своими лёгкими победами. Напились крови. Король их преследует, гонится за ними, выжидая только минуты. Езжай со мной… Ночь черна… Вернёшься раньше наступления дня.

Винч едва мог поверить своим ушам – значит, Локоток был так близко! Преследовал крестоносцев! Не боялся их и поджидал их.

Безумие могло перевесить!

Если бы не жена, которой он доверял, едва ли это ему было возможным.

С интересом, он начал спрашивать о короле Владиславе, но Халка, не будучи уверена в обращении, имела то решение, что оборотов его выдавать не хотела. Она опасалась, не станет ли невольно причиной его гибели.

– Я пришла сюда за тобой, чтобы тебя из их когтей вырвать, – сказала она, – хочешь со мной к королю? Поедем… нет?.. Зачем тебе знать о том, будет ли тебя преследовать? А я бы тебя разве отдала его мести!

Она отступила, сама возмущённая этой мыслью, и стиснула уста.

Выждав минуту, Халка упала перед ним на колени, начала обнимать его ноги.

– Слушай, едем со мной. Я за твою жизнь и безопасность отвечаю. Вернёшься целым, договоришься с ним или нет. Мне дали на это слово. Королевское слово – свято… езжай со мной.

Сквозь ум воеводы прошло всё, что он выстрадал от крестоносцев, от своих, проклятие Добка, упрёки собственной совести; вдруг с такой порывистостью, как бы сам себя опасался, схватил шлем и плащ, ничего не говоря. Халка живо, словно в неё с надеждой вступила новая жизнь, начала помогать ему одеваться.

Она уже не нуждалась в словах, она знала человека… решил ехать. Сердце её билось невыразимой радостью, глаза блестели слезами счастья.

Воевода с лихорадочной поспешностью припоясывал меч, брал и набрасывал на себя одежду, глаза его летали по шатру – но не говорил ничего.

Не звал даже Влостка, потому что и ему доверять не хотел. Он задул догорающую лампу, подал жене руку… Шли уже из шатра прочь… не спрашивал даже, как выйти из лагеря, как должны были достать до короля, доверял жене, а терять ему уже было нечего… не заботился ни о чём.

Когда вышли из шатра, Халка немного заколебалась, ища кого-то глазами; две неподвижные тени стояли неподалёку. Они пошли к ним.

Ночь была чёрная – ветер, который успокоился, минутами срывался снова, перелетал, вдруг, шумя, и падал, небо закрывали тучи, среди которых кое-где показывались бледные звёздочки и исчезали.

Халка шла смело даже до того места, на котором заметила двух неподвижно стоящих мужчин.

Один из них подошёл к ней ближе и, узнав, двинулся вперёд, указывая дорогу. Другой остался за ними в тылу.

Воевода, который не спрашивал ни о чём и давал себя вести, опережая эту таинственную фигуру, что их сопровождала, бросил на неё взгляд и ему показалось, что узнал одного из своих. Только таким образом объяснялось, что Халка в лагере попала в его шатёр.

Были тут такие, что ей помогали. Ведущий их шёл осторожно впереди, обходил шалаши, а прежде всего, недогоревшие костры, свет которых мог их выдать. По-прежнему шли через лагерь, занятый военными людьми… и не было необходимости в прибытии крестоносцев, среди которых находиться было небезопасно.

Это пешее ночное шествие продолжалось довольно долго, потому что крики и шум неподалёку вынуждали их останавливаться, ждать, оглядываться, чтобы не попасть в руки слуг и сброда, которых были полны обозы.

Так наконец вырвались на луг, посреди которого привязанные кони более бедных людей паслись под надзором челяди. Но та спала уставшая…

Сбоку стояли кони и люди. Ожидали, или нет, воеводу, но иноходец для него ждал осёдланный. Халка, которая раньше не раз в счастливые времена сопровождала мужа на охоту, первая оседлала поданного ей коня; двое человек, сопровождающие их до сих пор, вскочили в сёдла. В молчании, тихо ступая, двинулись от границ лагеря, лугом, над речушкой, к чёрной лаве лесов, стоящей вдали. Сведущий проводник, несмотря на ночь, вёл с такой уверенностью, словно с завязанными глазами мог туда продраться.

Когда цокот копыт в лагере уже услышанным быть не мог, пустили коней более живой рысью. Воевода, едущий рядом с женой, с повисшей на грудь головой, не отворяя уст, весь в себе замкнутый, давал вести себя, не показывая признака жизни.

Халка, с открытым лицом, по которому стегал ветер, напрасно смотря вдаль открытыми глазами, словно хотела победить темноту, спешила, то немногословно торопя ведущего, то обращаясь к тому, который ехал за ними.

Она была взволнована – давала приказы, чувствовала себя вождём…

В лесу стало ужасно темно и дорога была почти не различима. Тут уже самый лучший проводник не мог ничего, но стал за него инстинкт животных; кони чувствовали место, из которого вышли и где остались другие. Их свободно пустили…

Тесная тропинка не позволяла ехать иначе, как гуськом, и жена пустила воеводу перед собой, сама оставаясь в тылу.

Грезящему о том, что произошло, воеводе, казалось невозможным, чтобы на таком небольшой расстоянии от крестоносцев находился Локоток. Безграничное доверие, какое он складывал на одну жену, его успокаивало.

Он думал, будет ли возможно попасть к Локотку и, прежде чем рассветёт, вернуться незамеченным в шатёр?

Не спрашивал, однако, не говорил ничего – ждал…

Затем вдалеке послышалось ржание коней, а те, на которых ехали, весело на него отвечали. Ничего ещё, однако, видно не было, их окружала лесная темнота, а пуща была непроходимая и густая…

Нескоро они почувствовали в воздухе дым, это был второй признак приближения к людям… наконец появились какие-то мерцающие огоньки между ветвей. Едущий впереди замедлил шаг.

Они остановились на опушке леса. У их ног внизу была долина у речки, разложившаяся широко, в которой можно было догадаться о лагере.

Они потихоньку направились к долине…

Тихо лежал на вид спящий, но в действительности бодрствующий и как бы притаившийся лагерь. От шатра к шатру сновало много пеших людей, в доспехах, при мечах, следящих за порядком.

Это не был тот шумный и пьяный лагерь крестоносцев, но что-то наподобие засады, выжидающей подходящей минуты, чтобы броситься на неприятеля.

Воевода заслонил лицо капюшоном… ехал неспокойный, оглядываясь на Халку, которая, как только дорога позволила, поравнялась с ним.

Посередине был обширный плац, обведённый верёвкой, на нём большой серый приземистый шатёр и, как несколько грибов, выросших из земли, несколько меньших шатров по бокам.

Тут ходила более плотная стража. В большом шатре через полотно был виден свет изнутри.

Проводник спешился, а по его примеру слезла с коня воеводина. К ним навстречу уже шёл мужчина высокого роста, которому женщина шепнула несколько слов, и, таща за собой поспешно мужа, подошла с ним к шатру.

Он давал делать с собой, что хотела… не говорил ничего…

Сопровождающие их люди остались в некотором отдалении.

Когда они так ждали у двери шатра, воеводина приблизилась к мужу, схватила его руку и, прикладывая её к устам, воскликнула, взволнованная, голосом, в котором слышалось рыдание:

– В твоих руках наша судьба, наша честь… жизнь… всё…

Затем подняли заслонку, изнутри вырывался свет, и на светлом фоне выступила маленькая знакомая воеводе фигура короля, который сам выходил к нему на порог.

V

Молчащие, они приближались друг к другу; король, такой, каким бывал в наиболее тяжёлые минуты жизни, каменный, неподвижный, окаменелый и сильный, воевода – взволнованный, беспокойный, униженный, возбуждённый борьбой с самим собой, неуверенный, что предпринять, пришибленный и гордый одновременно.

От одного слова, от звука его голоса могло зависеть всё…

Винч также не спешил говорить, а король смотрел на него терпеливо и ждал. Мерили друг друга глазами. Локоток своим спокойствием победил его, воевода был вынужден опустить взор.

Не в состоянии дождаться от него слова, потому что Винч, как виноватый, стоял с опущенной головой, немой, уже не смея поднять к нему глаз, король шепнул тихо, голосом, в котором звучала храбрая и неустрашимая боль:

– Не так мы с тобой должны были встретиться, не так!

Из груди Винча вырвалось что-то невразумительное, как рыдания и запутанные слова.

Локоток вытянул к нему руки.

– Ты пришёл сюда, поверил мне, это уже большой шаг сделал – с Божьей помощью и остальное доделаем.

Говоря это, король пошёл на середину шатра, скромно и почти убого, как всегда, устроенного, – воевода поплёлся за ним.

Затем, подняв глаза, заметил вдалеке стоящего рыцарской и панской фигуры, но с мягким выражением лица, молодого Казимира – и побледнел от его вида.

Припомнил ему унижение, он, что был причиной всего инцидента.

В эти минуты облитый кровью, которая выступила на его лице, воевода, быть может, отступил бы, если бы королевич не подошёл к нему с протянутой рукой. Не сказал ничего, но показал, что не помнил вины и готов был её простить.

Воевода, который чувствовал себя виноватым, был сломлен добротой обоих, склонил голову, показывая себя готовым на всё, послушным.

– Слушай, Винч, – отозвался король, когда молодой пан немного отступил, не желая вмешиваться в начало разговора, свидетелем которого стал, – слушай, Винч, ради ран Спасителя, из-за любви к этой короне, которую ты помогал мне добыть и присоединить, из-за прежней твоей привязанности ко мне, заклинаю тебя, – шаг свой несчастный исправь! Мы (тут он указал на сына), обо всём забудем, я торжественно тебе в этом клянусь! Спаси, не меня, не нас, но Польшу. Я ради этой короны ни один раз жизнью рисковал и сегодня готов её отдать! Ты её не губи и не отдавай в руки чужим.

Винч положил руки на грудь и простонал:

– Мой пане!… – голос ему изменил.

– Видишь, что эти злодеи, с которыми ты в союзниках, делают с нами. Ты уже испытал их, – говорил король. – Уничтожили эту твою и мою Великопольшу, растоптали её, опустошили, обокрали. Никому они не простят, и тебе. Погубишь страну, погибнешь ты!

– Пане! Милосердный пане! – начал воевода. – Ах! Виноват… но вы меня, старого, в самое сердце пронзили, унизили и оскорбили… Я обезумел от боли.

– Я? Чем? – прервал король. – Винч, ты сам взвесь и посуди! Я сам готов сыну место уступить, а ты хотел, чтобы я дал тебе приоритет перед ним? Всё же он, даст Бог, удержит его на голове, будет корону носить; а то, что ты будущему королю главенство должен был уступить, – разве это было унижение?

– Воевода, – отозвался Казимир издалека мягким голосом, – я уважал тебя и был бы рад слушать твои советы, как отцовские. Злые люди подстрекали против меня… и они есть виновниками ссоры. Я тебя оправдываю.

Затем король, помолчав, добросил:

– Слышишь, Винч! Мы прощаем тебе оба! Возвращайся к нам, возвращайся…

Воевода выдохнул из глубин груди.

– Пане, – шепнул он, колеблясь, – что же сегодня делать? Я в их руках – увы! Захочу вырваться, вырежут нас до ноги эти убийцы. Со мной почти весь мой род…

Король, прислушиваясь, стал не спеша приближаться к нему.

– Лишь бы наименьшее подозрение возникло, это им нужно, – продолжал далее воевода, – окружат нас, как зверя в лесу, наши силы с ними не сравняются – погибнем все. Что кому после этого!

– Погубить себя было бы неразумно, – прервал живо Локоток, – этого я от вас не хочу, не думаю этому подвергать. Конечно, останься с ними, иди. Вовсе не выдавай то, что будешь иметь в сердце и мысли. Я давно их преследую, шаг за шагом следую за ними – близка, мне кажется, минута, когда брошусь на них, в то время, когда будут меня менее всего ожидать. Ежели не до решающей битвы, которой я им давать не думаю, дойдёт до резни и мести. Когда заварится… тогда ты будь готов; нападёшь на них одновременно со мной с другой стороны, и справим им такую ванну, что ноги их не уйдёт отсюда.

Заплатят за кровь моих землевладельцев и холопов!

Король, говоря это, весь задрожал.

– Заплатят! – повторил он холодно и настойчиво, – заплатят!

Воевода медленно поднял глаза, поглядел на короля и головой дал знак согласия с его мыслью. Локоток говорил дальше:

– Хотели меня запугать и устрашить уничтожением моей земли, жестокостью вынудить, чтобы я отдал им в добычу Поморье, ещё и поклонился… но не реализовали, чего хотели. Зуб за зуб, буду и я жестоким, мы не простим ни белым плащам, ни золотым цепям, ни панам гостям, что на нас, христиан, как на охоту приезжают.

Король весь встрепенулся, но тут же начал остывать.

– Минута близка, – говорил далее Локоток, глядя на изумлённого и как бы недоверчивого воеводу, – я верю в моего Бога, Он не может допустить, чтобы безнаказанно преследовали христианский народ. Мы отомстим за наши кривды, а тех солдат раздавим. Ты не будешь ждать долго, я уверен! Нападу на них, когда знать обо мне не будут… и ожидать; но ты, воевода, должен быть мне помощью. В их крови сотрёшь свою вину.

Король замолк, вытягивая его на ответ.

– Милостивый пане, – начал Винч, – даст Бог, чтобы ваше пророчество сбылось. Пусть будет, как вы сказали. Но я боюсь их преимущества, надо напасть на разделённых. Численностью и бронёй преобладают над нами. Как тут посягнуть на эти ходящие железные колоды, от которых наши бессильные стрелы отпадают. А сколько притащилось их сюда на добычу.

– Не беспокойся, – отвечал король, – выбрать час – моя вещь. Подожду его, но на главный отряд я должен покуситься, чтобы самые достойные командиры головы положили… оруженосцы мне нипочём… Стяну их легко, комтуров и графов их алчу – и буду их иметь…

Они сами научили меня, что без шпионов войны нет. Найду их в лагере, они снуют около него, иду за ним… Смотрю и из глаз их не выпущу. Ты подожди, когда я начну, а услышишь наши сурмы, бросайся на отвратительных разбойников – в живых не оставлять никого… У меня также есть горсть солдат, которые их немецкому не уступят и так же окованные, храбрые и находчивые. У меня есть также венгры, что и чехам не уступят поля.

Король улыбнулся.

– Я должен только выждать минуты.

Локоток, докончив, смотрел ещё на молчащего. Обе свои сильные руки, жилистые, вспотевшие, он вытянул к нему.

– Дай же мне слово, Винч, мне и сыну.

Тут Казимир приблизился, тоже вытягивая руку.

– Воевода, – сказал он, – забудь же раз и вернись к нам… Мы спасём Польшу… помоги нам в этом. Просим тебя оба.

Воевода был взволнован, низко склонил голову, обе руки скрестил на груди.

– Сделаю, как приказываете, – сказал он коротко. – Сделаю, так помоги мне Бог. Я провинился, вы простили мой порыв, пусть Бог вам за это заплатит… Я ваш… ваш…

В голосе чувствовалось волнение. Он сложил пальцы двух рук в форме креста, вытянул их и, как знак креста, поцеловал, складывая на него клятву.

– Так помоги мне и спаси, Боже!

Король взял со стола стоящий крестик и, показывая на него, воскликнул возвышенным голосом:

– Винч, ты знаешь меня не с сегодняшнего дня! Я также клянусь простить тебя и в милости моей уверяю. С твоей головы не упадёт волоса. Ты спасёшь эту корону… С тобой я их преодолею, выгоню и кроваво запишу своё возвращение…

Казимир также живо подошёл и начал обнимать воеводу, который склонился ему до ног.

Когда таким образом соглашение было заключено, король, пользуясь временем, стал живо расспрашивать о силе крестоносцев, о дальнейших их намерениях, куда думали пойти: вернуться ли снова к Калишу? Воевода в немногих вещах мог объяснить королю – потому что знал только, на что смотрел, а, впрочем, немцы от него утаивали и молчали.

Между великополянами и немцами, хотя шли вместе, всё меньше было договорённости и согласия. Война, в которой они часто пытались защищать своих атакуемых и обижаемых братьев, всё больше раздражала с обеих сторон. Иногда должны были разделять лагерь, дабы не дошло до кровавых столкновений.

Горячей крови Наленчи часто возмущались, доставали меч, а немцы, уверенные в своей силе, напирали на них кучами, и должны были вмешиваться командиры; так их разнять было трудно.

Не один труп ночью с разбитой головой лёг потом и нашёлся утром под польскими или немецкими шатрами, так, что его днём стражи должны были выволакивать за ноги, чтобы никто не видел. Исчезали люди, а ненависть росла.

Маршал, согласно рассказам воеводы, всё меньше имел на него взглядов, принимал его холодно, никогда не приглашал, а когда являлся среди их пира, показывали ему, не скрывая, как он мало значил.

Сколько бы раз воевода не спрашивал о дальнейшем походе или хотел защитить свою землю, от него избавлялись насмешками и общими фразами. Ему ничего не доверяли и не слушались ни в чём.

Король слушал эти жалобы с великой радостью, видя из них, что великополяне в духе были приготовлены к отступлению от крестоносцев. Для этого был нужен только кивок.

Воевода, который той же ночью должен был вернуться в лагерь, собрался прощаться с королём и королевичем, не так, как их приветствовал, с опаской, но по-старому до колен их сгинаясь. Король обнял его, Казимир с улыбкой вытянул руки.

Вели его так к выходу.

– Не вырывайся сам, – добавил Локоток, – не выдавайся ни с чем, жди, пока я на них не ударю, а услышишь мои сурмы… Ты их знаешь, потому что тебя не раз на бой вызывали. Не играют они мягко, кричат, потому что к мести взывают! Маршалу кланяйся до последней минуты, чтобы те доверяли… Не будешь уже ждать долго, я верю в Бога – пусть Он тебя счастливо ведёт.

Воевода вышел из шатра, как пьяный, возродившийся, чувствуя себя очищенным – совсем другим, чем сюда входил.

Воздух для дыхания казался ему легче.

На шаг от порога его ждала неспокойная жена; он подошёл к ней и, обхватив руками, начал целовать, растроганный благодарностью.

– Бог платит! – шепнул он. – Я тебе этим обязан, верная моя, достойная Халка. Сталось, как ты вымолила у Бога, и хорошо сталось…

– Возвращаешься туда? – спросила воеводина, видя, что он хотел идти и глазами искал коня.

– Должен, немедленно, – сказал коротко воевода. – У меня есть панский приказ и я там больше необходим.

– А я? – несмело спросила жена.

Винч опустил руки – задумался.

– Нет, сейчас в наш лагерь взять тебя не могу. Домой возвращаться опасно… кто же знает, какой мести и кто для меня захочет искать? Ты должна тут остаться…

– В монастырь? – спросила Халка.

– Разве собаки уважают монастыри, – вырвалось у воеводы. – Нет, останься, где была, мы вскоре соединимся, король тебе опеку даст. Кто опекал тебя? – спросила он в конце.

– Многие для меня были помощью, – отвечала воеводина, – а самым лучшим приятелем – Флориан Шарый из Сурдуги, тот, что на родственнице моей женился.

– Шарый? Тот вроде бы ко мне в Поморье от Хебды был прислан. Так ли? Он не говорил о том?

– Так точно, он.

Воевода огляделся.

– Где же его искать? – спросил он.

Воеводина обернулась, чувствуя, что этот опекун должен быть недалеко, потому что он её с одним из Наленчей к мужу водил.

Действительно, Флориан стоял в нескольких шагах. Винч подошёл к нему, когда она на него указала.

– Отдаю вам в опеку жену, – отозвался он, вытягивая к нему руку. – Бог даст, когда-нибудь всё хорошо отблагодарю.

Флориан склонил голову, давая знать, что принимает то, что ему доверили.

– О благодарности и говорить нечего, – ответил он резко. – Делается то, что человек должен, не для неё, а для милости Божьей и людей. Не беспокойтесь о вашей пани. Мы стеречь её будем, а сейчас хотели бы быть у себя под шатром, прежде чем немцы проснутся. Поедем. Спешить нужно.

Жена бросилась Винчу на шею и так долго держала его в объятиях, пока из них на повторное напоминание Флориана сам не вырвался.

Тут же втроём они сели на свежих коней и рысью погнали к лесу. Ночи ещё хватало достаточно, чтобы отбыть дорогу, но к лагерю нужно было приближаться осторожно, дабы немцы не выследили этой вылазки.

Дело воеводы теперь шло о том, чтобы не притянуть ни малейшего подозрения. Мстительный человек, он равно желал отплатить за пренебрежение и презрение крестоносцам, как сперва королю хотел отомстить за своё унижение. Душа его радовалась от той мысли, что гордых монахов будет резать и давить без жалости.

К королю, который оказался таким милостивым к нему и принял его, как блудного сына, с отцовской любовью, он пылал благодарностью. Не унизил его он, не покорил – напротив, притулил. Стало быть, всё могло стереться, а дерзкий Добек должен был убедиться, что воевода Наленчей не погубил и не оскорбил.

Снова лучшее будущее улыбалось воеводе, но должен был ещё пройти тяжкие колеи, прежде чем добился цели.

Молча в этих мыслях, со своими товарищами он проехал лес. Выехали на равнину, среди которой вдалеке от города тянулся лагерь.

Ещё была ночь, но со стороны востока небо начинало принимать ту серо-жёлтую краску, которая предшествует рассвету. В долине огней ещё видно не было, движения не слышно – на лугу паслись кони, а слуги ближе к рассвету спали ещё крепче, так что проезжающие миновали их незамеченными. Шарый остановился тут и попрощался с воеводой.

Дальше он был ему не нужен.

– Помни, друг, что я тебе доверил, – шепнул Винч.

Въезд в лагерь, в результате поспешности и невнимательности, не обошёлся без случая. Воевода, разогнавшись, взял чуть дальше вправо, вместо того чтобы проехать прямо между своими; он очутился среди шатров крестоносцев. Около них кружила заспанная стража. Подскочил сразу немец и схватил коня за уздечку.

– Wer da?[8]

Товарищ воеводы и он сам начали ругаться по-польски, что ухудшило дело. Поднялся шум, воеводы знать не хотели, немец не отпускал узду его коня и с мечом на него рвался. В шатрах проснулись другие и прибежали. Их окружили.

Поднялся почти весь встревоженный лагерь, а маршал Теодорих, который вставал рано утром и уже был в доспехах, подошёл со своими двумя спутниками.

Воевода издалека уже начал его звать с упрёками и жалобой на его стражу, что знать не хотели, кто был.

На лице Теодориха видно было некоторое изумление и недоверие.

– А где вы были ночью? – отозвался он.

– Свой лагерь всё-таки должен был осмотреть, дабы беспорядки не устраивались. Моих людей каждую ночь убивают.

Маршал подъехал к нему.

Начинало постепенно светать. Он всматривался в воеводу, хмурил брови.

Так они вместе подъехали к началу лагеря, где стоял красный шатёр и крутились люди, и зажигали костры… Маршал то молчал, то напряжённо смотрел на Винча и коня его, по которому можно было понять, что совершил не маленький объезд лагеря, но приличным бегом был изнурён.

Спешившись перед шатром, Теодорих пригласил к себе воеводу, который отдал коня и вместе с ним вошёл в пустую теперь залу, в коей только был виден вчерашний стол с помятой скатертью и заставленный кубками. В более хорошем расположении, чем обычно, маршал привёл воеводу в свою спальню.

Тут ещё горела ночная лампа под золотистым образком Божьей Матери.

Они сели.

– Вы, должно быть, делали вылазку за лагерь, – спросил быстро, поглядывая на него, маршал, – потому что конь ваш был прилично утомлён.

Воевода пожал плечами.

– Да, – сказал он, – вы не ошибаетесь. Со вчерашнего дня я был неспокоен. Мне донесли о краковском короле поблизости, а, ежели кто, то я боюсь неожиданного его нападения.

– И мне о нём доносили, – прервал живо Теодорих, – знаете что-нибудь больше?

– Я хотел лучше проведать и расспросить, – говорил Винч, – ваши немцы с нашим народом не справятся, и из них шпион нехороший. Всполошат холопа, тогда говорит, что слюна к устам принесёт.

– Что же вы разузнали? – всё более неспокойней допрашивал Теодорих.

– По крайней мере, знаю точно, – докончил воевода, – что так скоро бояться нечего. Локоть, заслышав о вашей силе, бросился в сторону и двинулся в леса. О том, чтобы дать битву, не думает.

С уставленными в говорящего глазами, словно хотел исследовать до глубины души, Теодорих слушал. Винч спокойно и послушно продолжал дальше:

– Нет никакого опасения, поэтому я также ездил даже в поселение, известное мне в лесу, чтобы достать информацию.

– Я, – прервал Теодорих, – я с радостью бы наконец встретился с ним – и побил его, а если бы удалось, обоих взял, потому что, слышал, и сын с ним вместе.

Винч покрутил головой.

– Есть ли с ним сын, не знаю, – сказал он, – но, что его в битве не будет, это точно. Он хотел бы, отец его не пустит, заслоняет его и стережёт, потому что это единственная надежда рода.

Маршал прошёлся по шатру.

– В которую сторону направился король? – спросил он.

– Люди хорошо не знают, так как он осторожен, – говорил Винч, – но, наверное, вдалеке от нас держаться будет. Силу имеет слишком маленькую, мериться с вами не хочет.

– Поэтому я бы как раз с радостью с ним встретился, – закончил маршал.

Разговор был прерван появлением комтура эльблонгского, который, посмотрев искоса на воеводу, что-то шепнул Теодориху и удалился.

– На ваших невыносимых людей постоянные жалобы, – отозвался по его выходу маршал.

– Я также должен бы жаловаться, но, так как напрасно требовать у вас справедливости, молчу, – произнёс воевода. – Обходитесь с нам хуже, чем с наёмниками.

Теодорих обернулся к нему и слушал, снова усердно всматриваясь.

– С обеих сторон нам трудно, – сказал он, – удержать порядок среди солдат, что раньше привыкли биться с теми, с которыми сегодня идём вместе.

Воевода вздохнул и встал, поклонился Теодориху, который долго за ним смотрел, и вышел.

Спустя мгновение потом комтур эльблонгский вернулся, позванный.

– Ночью он ездил за лагерь, – сказал маршал живо, – говорит, что выслеживал передвижения Локотка, что информацию искал… Подозрительная вещь…

Комтур, казалось, не разделяет этого убеждения и презрительно добавил:

– Не может ничего, хотя бы хотел…

– Готов сбежать от меня с людьми и скрыться в лесу, – отозвался Теодорих. – Он как он, но его солдат ропщет, постоянные ссоры, знаю, что они очень возмущены.

– В самом худшем случае, – отпарировал комтур, – ежели двинутся, мы окружим их и легко избавимся.

Маршал покачал головой, показывая, что этого не хочет.

– Вы знаете, – сказал он, – мы должны почитать короля Яна и не портить с ним отношений. Вы его знаете, у него свои рыцарские фантазии, он не любит, когда сразу много людей падает жертвой. Помните, как он нам несколько тысяч язычников приказал крестить, когда мы их в пень вырезать хотели. Зовётся королём польским, если бы мы этот отряд, который якобы называется войском, были вынуждены…

– А! – отпарировал комтур эльблонгский. – Вы знаете короля Яна и говорите это? В наихудшем случае жертвой гривен мы вернули бы соглашение…

– И гривен не хватает, – проговорил маршал, – мы должна выкупить Поморье, оплатить наёмных солдат, питаться и одарять гостей.

– Казна ордена, благодарение Богу, не пуста, – добавил комтур.

– Прикажите следить за воеводой, – начал через мгновение Теодорих, – не верю ему, зло смотрит из его глаз, а из того, что приобрёл, рад быть не может… Поручите обозным, чтобы их всегда посередине размещали, – закончил маршал, – так будет безопасней.

Разошлись, потому что начинался день.

Воевода в своём шатре бросился на послание и, хотя тяжёлые мысли оплели ему голову, невольно уснул крепко.

Крестоносцы в этот день не двинулись, потому что и не знали, куда повернуть, разграбив значительную территорию страны. Теперь было их целью короля, о котором постоянно слышали, о котором им то тут, то там рассказывали, встретить и в решительной битве сокрушить.

Искали его, не в состоянии найти, и чувствуя, что шёл за ними. Когда о нём объявляли, они сворачивали на указанную околицу и заставали только следы лагеря с потухшими кострами.

Весь этот день прошёл на высылке отрядов в разные стороны на разведку, на экспедиции в деревни, которые ещё уцелели.

Тевтонские наёмники безумствовали таким безжалостным и варварским образом, что история записала их поход на нашу несчастную землю кровавыми буквами.

Комтур эльблонгский, когда при взятии Серадзя, входил в город, согласно обычаю, не пропуская никого, приор доминиканского ордена, который поначалу был в Эльблонге и хорошо знал нечестивого Германа, пал на колени перед ним, умоляя его, чтобы невинных людей приказал не убивать, спас монастырь и костёл их от грабежа, куда до сих пор много людей под опеку креста прижималось.

– Спаси дом Божий! – кричал он со слезами.

Комтур насмешливо посмотрел с коня на бедного монаха и, упрекая его, крикнул ломанным языком пруссаков:

– Ne prest![9]

Напали потом на костёл и монастырь, который, начиная от алтаря, обокрали подчистую.

Доминиканцев в костёле раздели донога, женщин и мужчин унижали, убивали, преследовали.

Комтур смотрел на это, вовсе не сдерживая своей толпы.

Можно себе представить, что делалось тогда с польским отрядом, который должен был на это смотреть и был как бы сообщником этих преступлений.

Также с каждым днём росла в Наленчах ненависть к крестоносцам и к воеводе, который их выдал в эти руки, невинной кровью осквернённые.

Винч хотел хоть искорку надежды дать своим, чтобы от него не разбегались, так как с каждым днём число их уменьшалось.

Он думал, каким образом мог это сделать, когда, проснувшись, увидел перед собой Влостка, объявляющего ему с опаской и колебанием, что в лагере взяли Добка…

Ничего лучше не могло быть на руку воеводе.

– Привести его ко мне, – сказал он, – и пусть люди не очень об этом разглашают.

С гордостью и равнодушием к судьбе, какую мог встретить, Добек, приведённый в шатёр, вошёл и остановился в молчании.

После вчерашнего вечернего разговора говорить уже было не о чем…

Громыхнула по лагерю новость, что Добка схватили, когда подговаривал людей к побегу. Много его друзей начало грозно сосредотачиваться, опасаясь какого-то суда и – жестокости…

Бормоча, они долго стояли толпой у шатра, у которого Влостек отправил стражу, ни кого не желая допустить.

Каждую минуту ожидали конца разговора и показа гневного воеводы. Между тем, Добек оставался с ним вместе так долго, что приятели его, вконец утомлённые ожиданием, начали расходиться.

Уже поздно вечером Добек показался снова, свободный, среди своих. На него смотрели, он был молчаливый, но спокойный и почти весёлый.

Те, которые имели охоту уходить вместе с ним, окружили его, настаивая.

– Знаете, что? – отпарировал он им. – Вместо того чтобы вам идти со мной, я останусь с вами… Подождём… Мне кажется, что дождёмся здесь лучших времён.

На него смотрели с недоумением – он подмигивал одним глазом.

– Уж верьте мне, – прибавил он, – что я на мякине не дам себя взять. Нужно до времени сносить тут беду и унижение, чтобы они нам сторицей отплатили.

Он положил на грудь руку.

– Доверьтесь мне – будет лучше. Подождём вызова… Я с вами… Вы имеете заложника…

Хотели его допросить, он закрыл им уста.

– Когда пора придёт, скажу, – сказал он, – сейчас не время…

И на том кончилось.

Наленчи сбегать перестали.

VI

Тевтонские отряды шли по Куявии, как заблудившиеся, ища, что могли бы ещё ограбить и спалить…

Давали им знать о Локотке то сбоку, то за ними, то поблизости, то около Радзиёва, то около Бреста.

Двадцать шестого сентября, осенним вечером, уставший магистр и отяжелевшее войско дотащились под Блево, маленькое поселение королевича, которое также называли Пловцами, потому что несло весть, что там некогда половцев, взятых в неволю, поселили на королевской земле. Из этих пленников значительная часть сбежала и едва несколько хаток лежало на голой равнине.

Маршал Теодорих, несмотря на то, что тут все отряды удобно могут расположиться, приказал разложить лагерь при Блеве.

Только миля была от местечка Радзиёва, где бы его люди предпочли стоять, чтобы и поселение устроить, и лучший найти приют. Тут, в диком поле, где даже деревни нигде не было и с водой для стольких коней трудно, – роптали на неудобное логово.

Но спорить с Теодорихом даже великий комтур не смел.

Зигард, комтур копживицкий, когда уже начинали раскладываться, шикнул, оглядевшись, и на коне поскакал к маршалу.

– Должны ли мы провести ночь в этой пустыне, в мокрой низине, где ни хорошего пастбища, ни воды нет?

– Мы останемся здесь, прикажите разбивать шатры, – ответил нахмурившийся маршал. – У меня есть причины, из-за которых мы должны тут собрать наши силы. Я жду Оттона из Лютебурга и тех, что на Брест пошли, не надо рассеиваться. Хотя воевода мне ручается, что король далеко и что о нас не думает и уходит, – я не вполне этому верю. Наши отряды разделены… Здесь нужно собраться.

Маршал посмотрел на говорившего и этим взглядом показал ему, что приказ не может быть изменён.

Зигард молчал.

– Мне сдаётся, что боязнь краковского короля напрасна, – ответил он тихо, долго помолчав. – Он рад бы избежать встречи – это явная вещь, а должен знать, что и король Ян наконец придёт, чтобы Познань осадить. Наши братья уставшие, а тут им стоять не будет отдыхом.

Теодорих равнодушно пожал плечами и повторил:

– Дайте приказ, чтобы сюда стягивались отряды.

Не могло быть уже о том спора; Зигард повернул коней и послушно поехал к своим братьям, которые роптали, как и он, на неудобный ночлег в мокрой низине, даже хворостом для костра не могущей их обеспечить.

Тевтонские военачальники, осмелевшие от безнаказанного преследования польского края, нигде до сих пор не встречающие неприятеля, перестали уже верить в него.

Немного вдалеке от большого шатра, который поспешно разложили, вбивая колья, которые должны были его удерживать, на конях стояли Зигард Копживицкий, Герман Эльблонгский, комтур, Альберт, Оре Гданьский, несколько гостей и более значительных комтуров, несколько графов, принадлежащих к ордену.

Они составляли кружок, во время войны привыкший проводить время вместе, пировать, охотиться и мучить людей.

Герман Эльблонгский особенно в минуты безумия был шутлив и со зверством мог совмещать циничное остроумие.

Рассказывали о его изощрённых и свирепых способах издевательства над язычниками, потому что поляки для крестоносцев были язычниками.

Этот кружок добрых дружков уже немного охотой на людей, поджогами и преследованиями был изнурён. Лагерные запасы, взятые из Торуня для похода, исчерпались, вино было всё хуже, приправа пигмента всё менее пряная, кухня всё более запущенная… Осенние ночи были холодными, а дни слякотными. Страна стояла большой выгоревшей пустыней, даже людей для забавы не встречали, поэтому все голосовали за то, чтобы с лёгкой и полной победой вернуться в Торунь.

Лица большей части этих достойных панов были насуплены, Герман зевал, ему было скучно. Прибывший Зигард, бормоча, донёс, что Теодорих упирается стать под этим захудалым поселением. Комтур эльблонгский пожал плечами.

– Мы преследуем какого-то призрака, – сказал он. – Этот маленький королик не имеет ни малейшей охоты встречаться с нашими копьями, его не видно и не слышно. Польский наш пан-палатин первый бы его почуял, потому что боится попасть в его руки, а тот ручается и клянётся, что в околице снова его нет. Зачем мы ещё тут таскаемся?

Альберт, комтур гданьский, фигура очень достойная, большого рода, великой гордости, оглядел равнину.

– Правда, что тут места достаточно хотя бы на вдвое больше солдат, но стоять в этом болоте – вещь не очень приятная.

– Маршал сказал! – немного насмешливо склоняя голову, отозвался Зигард.

– Ни огня быстро не будет из чего развести, – сказал Альберт, – ни чистой воды тут достать.

– Нет другого способа, – сказал комтур эльблонгский, – только в ту деревню, которая уже, должно быть, пуста или через мгновение такой быть должна, послать и приказать разбирать эти халупы.

Деревня, действительно, видимая в некотором отдалении, так бедно выглядела, что из неё едва костра можно было ожидать. За исключением хаты солтыса[10], остальные наполовину сидели в земле. Тевтонский отряд уже там крутился, ища жертв, но население сбежало заранее. Нашли двоих бессильных старцев, одного в глиняной избе на подстилке, другого – сидящего возле избы, с тем равнодушием к смерти, какое даёт пожилой возраст. Одного убил солдат, вбив ему в сердце копьё, другого крестообразно привязали на забор, чтобы медленно догорал. Были это обычные игрушки солдатни. Младшие жаловались, что для лучшей забавы не нашли женщин и… детей. Деревня была, как вымершая, люди – в лесу, скот и кони с ними.

Кучка наших достойных рыцарей стояла ещё на маленьком пригорке, ожидая, когда разобьют шатры, когда в некотором отдалении показался польский отряд воеводы, ища тут же места для себя. Был он предметом постоянного издевательства немцев. Легче вооружённый, немного распряжённый походами, менее дисциплинированный, представлялся он иначе, хоть гордости у него было хоть отбавляй. Согласно немецким понятиям, это был не солдат, каким они его себе иметь хотели. Впереди, со своим окружением, довольно нарядно и блестяще ехал воевода, справа и слева Добек и Влостек.

Винч, который на протяжении довольно долгого времени имел грустный и подавленный облик, теперь глядел весело, смело и голову поднял выше.

Зигард это заметил.

– Смотрите-ка, – шепнул он, – как ожил поляк, уверившись, что с королём не встретится! Только днём не многим в глаза смотрит веселей!

– Не терплю этого человека, – отозвался комтур эльблонгский, – он ни в чём не провинился, но, как для собаки сам запах кота и форма отвратительны, так для меня – каждого поляка, этого же больше, чем других.

Иные рассмеялись.

– И я их не выношу, – прибавил комтур гданьский, – варвары они, а притворяются христианами, предпочитаю уж пруссаков.

Польское войско шло свободно, издали поглядывая на крестоносцев. В рядах молчали, но это молчание людей было каким-то многозначительным и красноречивым, людей, вынуждающих себя прикрывать то, что делалось в их душе. Молчали – но лица их говорили; тот из них, кто думал, что не будет замеченным, глазами и устами показывал отвращение при виде немцев, подталкиваемый к взрыву.

Командующие придерживали суровыми взглядами и мало значащими движениями, наказывающими молчание.

Не имея что делать, крестоносцы делали как бы осмотр проходящего отряда. Обратились к нему лицами, усмехались, шептались, показывали пальцами более оборванных и менее красиво выглядящих, у которых часто целой брони не было и оружие было очень плохое.

Комтуру эльблонгскому, который всегда делал важное лицо, любил насмехаться – хотелось зацепить Винча, который избегал глядеть на стоящих кучкой рыцарей.

Он не мог сдержаться и тем голосом, в кажущейся серьёзности которого прогремела насмешка, воскликнул:

– Здравствуйте, палатин.

Винч склонил голову без ответа и хотел идти дальше.

– О королике ничего не слышно? – спросил Герман.

– Нет его, – ответил воевода, – можем спать спокойно.

– Никогда он нам сон не портил, – рассмеялся Герман, – но всегда безопасней знать, что к нам не придёт – день добрый.

Эти слова, посланные воеводе, Винч хорошо услышал и немного задержался. В глазах его засветился какой-то огонёк, блеск – вроде бы тоже насмешливый.

– Всё-таки такому сильному войску, как то, которое ведёт маршал, – сказал он, – нет причин бояться того краковского пана – это правда, однако же тот человечек иногда бывал счастливым, и всегда ловок. Нельзя им пренебрегать.

– Особенно вы, что его лучше знаете, не можете, как мы, мало о нём заботиться, – отпарировал комтур эльблонгский. – Мы о нём лестного убеждения не приобрели, уходить умеет – это правда…

– А в войне – и это искусство, – ответил воевода.

– Не много чести приносящее, – прибавил комтур гданьский.

Воевода поглядел вокруг и закусил уста. До сих пор молчащий старый рыцарь ордена Макс фон Хохлбург, который прославил себя личным мужеством, пробормотал, как бы невольно:

– Не хотел бы я сейчас с ним встретиться. Солдат храбрый и вождь хитрый, а наше рыцарство, изнурённое бродяжничеством, добыванием городков, сказать правду, и добычи – отяжелевшее…

Скоро закрыли ему уста, потому что не хотели, чтобы воевода это слышал. Винч, часть отряда которого уже прошла, потащился за ним.

– Что вы говорите, – прикрикнул на него комтур эльблонгский. – Наш утомлённый и изнурённый солдат всегда больше стоит их свежего. Никогда и ни в коем разе он нам не страшен. Никогда! Посмотрите на этот отряд воеводы, такие они все… Люд как люд, но ни оружия, ни военного искусства не имеют.

Макс погладил седую бороду.

– Не следует, – прибавил он, – никогда пренебрегать неприятелем.

Герман рассмеялся и сплюнул.

– В одном только случае они могут быть нам страшны, если бы их в десять раз было больше, чем нас; Литва, пруссаки, они, только кучей и натиском сломить нас могут.

Макс что-то промурчал, закрутил ус, спорить не хотел. Вокруг поднялся сильный шум, вбивали колья, растягивали верёвки, ставили желоба для коней, выпрягали возы. Обозные бегали, назначая границы каждому полку. Оруженосцы из не слишком отдалённой деревни уже тащили дерево из хаток, хворост и разрубленные вещи на костёр.

Затем среди лагеря показалась фигура, которая обратила внимание старшин. Был это нищий с кривой головой и сломанным позвоночником, который с трудом поднимая немного глаза, разглядывался вокруг и передвигал ноги, идя с великой тяжестью.

Откуда он здесь взялся и как его безнаказанно пропустили? Как ушёл от нападения солдатского зверства? Это трудно было понять, потому что по одежде было видно, что принадлежал к польскому племени – а этого не прощали. Инвалидность, пожалуй, давала ему так безнаказанно блуждать.

Казалось, что он совсем не боится этих чужих лиц и речи, и от неосведомлённости об опасности иногда вытягивал руку…

Остановился, искал чего-то глазами… увидел красный шатёр, стены которого как раз разворачивали, а рядом с ним уже развивалась воткнутая в землю хоругвь ордена. Он направился в ту сторону, но очень медленно.

– Это Збик, – шепнул потихоньку комтур эльблонгский, – иной бы сюда не отважился. Служит нам…

Посмотрели на него.

Збик, увидев маршалака, который со спутниками стоял при шатре, подошёл к нему.

Один из товарищей Теодориха, на данный им знак, бросил ему милостыню. Можно было догадаться издалека, что они поспешно обменялись несколькими словами.

Нищий, бормоча и постоянно поднимая искривлённую голову, потащился на пустое место неподалёку, опустился на колени на землю и с трудом лёг.

Шатры стояли так, что между ними оставались маленькие улочки. Одна из них вела прямо к польскому отряду, так что нищий мог быть виден им.

Постепенно темнело, рыцари не спеша разъезжались каждый к своему шатру, дабы сложить доспехи и отдохнуть. На нищего не смотрел никто. Оруженосцы были заняты разжиганием костра и хозяйством около возов.

Збик, лежавший на земле, медленно поднялся, осторожно, и, оперевшись на палку, пошёл. Казалось, что блуждает или плохо видит – сновал туда и сюда, возвращался. Как бы случайно оказался в тесной улочке и в ней исчез.

Польский лагерь в этот день лежал на обочине; он представлял пятый отряд войска, которого, кроме него, было четыре отряда. Воевода предназначенного ему болотистого грунта не принял, поссорился с обозными и расположился немного дальше, упрекнув их, что в болоте людей ставить не будет.

Маленький незаметный шатёр уже был готов, но воевода в эту ночь с возов ничего снимать не велел, ничего для себя приносить. Бросили для него горсть соломы.

Он был нетерпелив, запретил складывать костры, приказал снимать доспехи, ходил, кажется, не нуждаясь в отдыхе.

Добек сидел тут же в седле, снятом с коня, Влостек постоянно сновал, то заглядывая в шатры, то доходя до своих людей. Воевода, также не в состоянии усидеть в шатре, неустанно поднимал стенку у входа и выглядывал…

Сюда медленно притащился Збик, немного поднял голову, долго всматривался и приостановился у шатра.

Он подошёл так близко, что, когда воевода снова выглянул, око в око с ним столкнулся.

Они, вероятно, знали друг друга, потому что воевода не слишком удивился, и он не испугался грозного панского облика. Минутку молчали.

Винч посмотрел в даль и дал ему знак, чтобы вошёл в шатёр.

Очутившись здесь, Збик из кривого стал простым и голова оказалась на своём месте, на шее. Рукой он поклонился до колен воеводы.

– Видел тебя маршал? – спросил Винч.

– А как же? – отпарировал Збик. – И милостыню мне дал. Всё-таки я ему служу…

Говоря это, он дико усмехнулся.

– Но кому я служу сегодня? – добавил он. – Разве я знаю… Служил вам, вы приказали мне служить им, что дальше – разве я знаю? Я обязан вам жизнью – вас слушаю.

Он уставил глаза на воеводу.

– Маршал спросил тебя? – сказал коротко и нетерпеливо Винч.

– Спросил.

– Что же ты ему ответил?

– Как вы вчера приказали, – сказал нищий. – Слушаю приказания – не знаю, кому служу…

Он будто бы глуповато рассмеялся… и повторил:

– Вам я обязан жизнью, поклялся за это служить.

Уставил глаза в воеводу, который нагнулся к нему.

– Как далеко? – спросил он.

– Тут, в лесу, – сказал нищий.

– Стражей поставили?

– А как же… Ночью или утром придёт, наверное, туман, – говорил Збик равнодушным голосом, – человека на расстоянии шага увидеть будет нельзя.

– А ты дорогу найдёшь в потемках? – спросил воевода.

– Я? – рассмеялся своим тонким и писклявым голосом нищий. – Куда?

– К ним…

– Не большого на это ума нужно, – сказал нищий, – я тут свой между Радзеёвым и Брестом.

Он тяжело вздохнул и, тут же поднимая глаза, как верный пёс, что ожидает кивка, уставил их на воеводу.

– Куда, панку? – спросил он тихо. – К ним? Сейчас?

– Ночью, не дожидаясь дня! Понимаешь?

– С чем?

Воевода нагнулся к его уху.

– С чем? – начал он живо и нетерпеливо, жестикулируя руками. – Скажешь: сейчас или никогда. Теперь, завтра… Часть их отошла от Бреста, часть не дотянула до ночлега. Те, что есть, отяжелевшие, сонные… и вовсе не ожидают.

Збик слушал эти слова с великим вниманием, повторяя их себе потихоньку, вытаращив глаза, как бы делал великое усилие для запоминания всего.

Воевода ещё раз подтвердил поручение.

– Завтра на рассвете…

Збик живо поцеловал его руку и тут же съёжился, скривился, пригнул голову, калекой вышел из шатра и исчез.

Наступала ночь.

Как предвидел нищий, по земле начал стелиться густой туман, мокрый, пронизывающий, насыщенный тем характерным запахом, который приносят с собой осенние туманы – неизвестно, из земли его получая или из облаков.

Дым разожжённых костров, прижатый его тяжестью, падал также к земле и расстилался как серое покрывало над лагерем.

Поэтому ни малейший порыв ветра не затрагивал эту атмосферу, мокрую, выгрызающую глаза, сжимающую дыхание.

Из польского лагеря не видно было немцев, крестоносцы не могли также заметить людей воеводы.

Оттуда до немецких солдат долетали обычные окрики, вокруг воеводы шло тихо, как никогда.

Весь люд сидел какой-то нахмуренный и неспокойный.

Воевода шепнул что-то Добку, тот встал и направился к шатрам старшины Наленчей.

В одном сидели Ремиш, Огон, Жегота и все те, которых мы видели недовольными воеводой. Теперь дивное согласие царило в этом кружке. Из маленькой бочки наливали каждый в свой роговой или деревянный, серебряный или латунный кубок, попивали и тихо шептались, как бы боялись сами себя.

Когда увидели входящего Добка, глаза всех обратились к нему.

Он головой дал им какой-то знак.

– Правда? – спросил Силач.

– Правда, – сказал Добек.

Ремиш потёр руки так, как если бы для использования их приготовил.

– К чёрту! Сегодняшняя ночь будет долгой! – воскликнул он.

– Лишь бы наши не проспали, – проговорил Климч.

– Ни один ока не зажмурит, ручаюсь, – шепнул Ремиш, – то же, что мы, чувствуют все. Из кожи бы повылезали… так им срочно…

Он поднял руки кверху.

– Боже милосердный! Боже всемогущий, Боже великий, – воскликнул он, – дай же нам дожить до этой минуты и…

Он не докончил.

– Лишь бы король, – сказал Добек, – не колебался на этот раз. Потому что в другой раз, как тут, мы их не поймаем, и туман ужасный… не увидят его, пока им на шею не сядет.

Ремиш снова потёр руки.

– Повторите-ка приказание, – отозвался Огон, – что говорит воевода?

– Быть в готовности и не спешить, пока король сам не даст знака, нападая на них.

– А ежели в тумане на нас первых нападёт? – спросил обеспокоенный Ремиш.

– Не может этого быть, потому что он знает, где мы находимся и почему воевода в долине не хотел разместиться, хоть ему там назначили.

– Так помоги мне Бог, – начал Ремиш, – жизнь бы отдал, чтобы суметь комтуру эльблонгскому за серадзкий монастырь и костёл заплатить.

Он весь содрогнулся – иные молчали.

Добек, поглядел на молодого, в углу на земле сидящего Наленча и сказал:

– Пройди от шатра к шатру, посмотри, что делают, напомни, чтобы доспехи никто снимать не решался, коней не пускать… Сёдел не снимать.

– А что если подсмотрят, что мы так бдительны? – спросил Огон.

– Сегодня не увидят ничего, срочно им подниматься, а ничего не опасаются, – сказал Добек.

Однако он постоял минуту молчащий.

– Кто из вас немного говорит по-немецки и о немца потереться не боится? – спросил он.

Встал другой юноша, у которого едва ус показался, сын Ремиша, которого жгла жестокая лихорадка.

– Я! – сказал он.

– Иди к шатру маршала и великого комтура, раскрой глаза и гляди, что делают, пьют ли хорошо, сняли ли доспехи, напилась ли уже челядь.

Сандо схватил шлем и вышел.

Старшие сидели.

Нетерпеливое ожидание продолжалось какое-то время – вечер полз как черепаха… иногда казался нестерпимым. Смотрели друг на друга, то один, то другой вставал, прохаживался, садился, вскакивал снова и вздыхал. Приподнимали заслону, всматриваясь в темноту.

Ночь была чёрная, а из-за густого тумана на расстояние шага всё исчезало.

В той части лагеря – тишина смерти, а дальше – глухой ропот и шум.

Ждали возвращения Славка и Санда.

Добек поглядел на свой меч, висящий у ремня, и при светильнике проверил острие. Другие, увидев это, бросились также к своим.

Редко у которого вырывалось слово… невыразительно шептали…

– В лагере даже петухи не запоют, – сказал Ремиш, – а в Блеве, по-видимому, не только петухов, но и крыс нет! Как тут человек узнает, когда утро приближается?

Первый вернулся Сандо – глаза его смеялись.

– У маршала насмерть пируют, – сказал он. – Только сели есть, а выпили уже достаточно… Слышно это из песни, потому что, пока трезвые, поют набожно, а уже теперь начали распущенно. За каждой песней раздаётся жестокий смех.

Все поглядели друг на друга.

– А у других спокойно? – спросил Добек.

– Везде весело, – отпарировал Сандо.

– Чем дольше будут бдить, тем днём лучше заснут, – добавил Ремиш.

Вбежал Славек, обратились все к нему – он сперва показал рукой, что всё как надо.

– Никто даже не раздевался, – сказал он, – а всем так срочно, как нам дня ждать. Сидят по шатрам и под возами, как на часах, каждый держа в руке меч.

Старшие усмехнулись.

– Как вам кажется? – спросил Ремиш. – Есть ли уже полночь?

– Кто его сейчас знает, – рассмеялся Огон, – я по опыту то знаю, что дни в жизни не равны, – когда человек хочет сократить, это растягивается, а когда рад бы продлить, сокращает.

Заглядывали в бочку, пока последние из неё капли не вылил Климаш. Ремиш нашёл другую, но не все согласились на то, чтобы в неё заглядывать.

– С мутной головой идти на бой нехорошо, – отозвался Добек.

– Или-или, – возражал Ремиш, – иногда в бою трезвый чересчур видит, а лучше слепым быть.

Начали понемногу наливать. До утра было далеко.

Тот и этот достали сухого хлеба и засохшего мяса, но с разговором не шло – мысли кружились вокруг одного: скоро ли придёт утро.

Тот, кто приоткрывал заслону шатра, чтобы увидеть ночь, её затем опускал – темнота была непроницаемая. Туман сгущался, хоть ножом режь.

Климчу было скучно.

– Если бы нам кто-нибудь хоть сказки рассказал, – отозвался он.

– Тогда бы мы их не слушали, – отпарировал Добек, – во мне одно говорит и я только то слышу: Месть! Месть!

– Я бы готов в кости играть, – рассмеялся Климч, – чтобы эту ночь как-то пережить.

Все задвигались, но Ремиш положил руку на щит, что служил столом.

– Сохрани Боже! – воскликнул он. – Скорей бы молиться! А всё-таки это торжественный день, как канун праздника.

– Правда, – ответил Огон, – кости для другого времени…

Он отклонил заслону шатра. Темно было – и тихо.

Даже от лагеря тевтонцев не доходило уже ничего, кроме двигающихся коней при желобах и лая собак, которых крестоносцы привели с собой.

В шатре залегло молчание. Долгое ожидание превращало в камень… но каждый боялся замкнуть глаза… и те, что сидели немного вдалеке и мимовольно задремали, затем вставали, чтобы не дать себя захватить снам.

То один, то другой заглядывал во двор… не видя ничего.

– Пожалуй, ночь никогда не кончится, – воскликнул отчаявшийся Ремиш. – Как жив, даже ближе к праздникам такой ночки не помню. Крестоносцы её, пожалуй, специально для себя сделали.

Он замолчал… Все насторожили уши, Добек шибко отдёрнул заслону у входя. Где-то вдалеке что-то было слышно… вроде бы тяжёлые шаги в мягких облаках, вроде бы приглушённое качение чего-то по земле…

Не ошиблось их ухо, в глубине этой ночи что-то двигалось, медленно, осторожно, далеко…

Движение это переставало, замолкало, исчезало и возобновлялось…

Старшие задвигались…

– Славек, по шатрам! Пусть не спят, уже что-то слышно…

Сандо и Славек оба выбежали. Из открытого шатра выглядывали любопытные головы, прислушиваясь.

Глухой этот грохот возобновлялся, но ни дня, ни рассвета на небе видно не было…

Ночь не имела конца.

VII

Рассветало, но была ещё ночь, только из чёрной темнота переменилась в белую. В этом сером покрывале глаз также разглядеть ничего не мог, как раньше в чёрной ничего не видел.

День приходил неизвестно откуда, а туман казался всё больше оседающим, а холод пронимал до костей. Влажность обливала всё, свет был мокрый, словно погружённый в воду.

В польском лагере, казалось, всё спит – но ни одни веки не закрылись ни на мгновение. Немцы пировали долго и спали крепко.

Даже их стражи сели на землю, завёрнутые в плащи, и каменели от усталости.

Над шатром маршала большая хоругвь ордена висела также, как спящая, промокшая… и исчез с неё тот крест, которым позорила мир. Порезанная в чёрные и белые полосы, она казалась траурным вымпелом, повешенным над могилой.

Вдалеке по-прежнему что-то было слышно… как если бы разбуженное море шло заливать землю… и этот приглушённый шум именно так, как волны, был прерываем.

Немцы спали – кроме Теодориха, который молился перед образом Богородицы. Два спутника стояли у его двери.

Наконец он встал с коврика для молитв, и, набросив на плечи плащ, пошёл через пустой шатёр к выходу. Ухо его ухватило тот шум волны… тот какой-то глухой топот.

Он остановился, выпрямился и побледнел.

Он открыл выход – и глаза его остановились…

В лагере на расстоянии шага ничего не было видно, а наполовину окутанная туманом ближайшая стража, сидела как окаменелая.

Его брови грозно стянулись…

В эти минуты медленный топот начал так отчётливо доходить до него, что стоящего спутника он схватил за руку.

– Побудка! – крикнул он. – День! Всё спит… Ударить побудку…

Среди тишины голос маршала раздался глухо и, заглушённый в воздухе, который идти ему далеко не дал, погас у порога.

Спутники побежали за стражей…

В долине ржали кони и как бы звенело оружие. Откуда? Чьё? Свои глаза – чужие? Маршал распознать не мог. Он почувствовал в сердце тревогу и какое-то предчувствие – угрозу опасности, в которую до сих пор не верил.

Призрак Локотка встал перед его очами. Он был почти уверен, что это приближается он, пользуясь туманом и тяжестью его людей, долгими ограблениями безоружной страны утомлённых и обессиленных.

– На коня! – воскликнул он, хватая за плечо подходящего тевтонского полубрата в сером плаще, Юргу. – На коня и в галоп за Оттоном Лутербургом, чтобы мне в помощь поспешил. Поляки подходят.

Юрга стоял задумчивый, потому что никто их не слышал, не видел. Теодорих их предчувствовал.

Как стоял едва наполовину и легко бронированный, первого коня, который ему попался, он схватил и оседлал. Был это иноходец одного из стражей лагеря, спящего под шатром.

Маршал вскочил в седло, а было это знаком для двух его компаньонов, которые никогда его покидать не имели права, чтобы, также схватив коней, направились за ним.

Теодорих погнал в ту сторону, из которой доходил более отчётливый цокот копыт. День всё более очевидно прояснялся, но оседающий на землю белый туман не давал ничего видеть в нескольких шагах.

Маршал проехал сквозь шатры и возы и отважно пустился в долину… Здесь топот коней и лязг доспехов слышался отчётливей; но напрасно он напрягал взгляд… нигде никаких передних часовых заметить не мог.

Боязнь за судьбу отряда, который бы, потеряв в нём вождя, легко мог распоясаться, не позволяла ему слишком далеко идти. Он замедлил шаг…

Затем из густого тумана начало выныривать несколько всадников.

Хорошо вооружённые, в железных шлемах, с лёгкими копями в руках, на конях, покрытых железной сеткой, они медленно двигались… наполовину ещё покрытые туманом.

Для маршала достаточно было их вида, дабы то, что объявлялось в нём как предчувствие, стало для него очевидностью.

Краковский король подходил к их лагерю!

Теодорих развернул коня и стремительно бросился назад, и, добежав до первых шатров, начал кричать громким, отчаянным голосом:

– На коня! На коня!

Люди, схваченные этим призывом среди сна, выбежали, неодетые, из шатров, потеряв присутствие духа, хватая и бросая, на что натыкались.

Командиры, пробудившиеся быстрей, крутились среди лагеря с поднятыми мечами, колотя плашмя ими медлительных, нанося удары по шатрам, приказывая трубить и крича:

– К оружию! На коней!

Непередаваемый переполох в мгновение ока затронул весь, ещё минуту назад покоящийся в глубоком сне, лагерь.

Неприятеля видно ещё не было, но все чувствовали его на шее.

Теодорих, не спешиваясь, скакал по кругу.

Он приказал свой обозик опоясать железными цепями, которые могли выдержать первый натиск, чтобы дать рыцарству время вооружиться и встать в шеренги.

Солдат, который так долго имел дело с безоружным людом и набрался безмерной наглости, схваченный неожиданной опасностью, – частью в неё не верил, частью оказался рядом с ней беспомощным.

Отвык от боя…

Нападение на него, которое готовилось в лоне той белой темноты, имело в себе что-то загадочное, непонятное, страшное тем, что не давало ухватить себя – что неприятель пришёл незамеченным, и нельзя его было вычислить.

Часть крестоносных войск, сложенная из наёмников, ещё не протрезвела после вчерашнего вечернего хмеля – не верила в панику… считала её каким-то развлечением или вымыслом.

Только комтуры, иностранные гости, старшина с большим хладнокровием одевали доспехи и выступали на середину лагеря, созывая к себе солдат, которые из-за спешки едва могли вооружиться.

Кучки складывались неодинаково, не так, как привыкли идти. Лагерный шум не давал услышать подходящего неприятеля.

Комтуры эльблонгский и гданьский, которые высунулись за цепь, уже опоясывающую часть лагеря, видели его – польские стрелки выбегали из тумана к лагерю… показывались и исчезали.

В маленькие более тихие перерывы маршал мог ухватить отдалённые голоса польских сумр, пронзительные, дикие и смелые… казалось, что они жаловались на крестоносцев.

Эта дерзость, с какой король так долго избегающий встречи, теперь сам на неё вызывал, было для Теодориха унижающим.

Она объявляла, что осторожный Локоток, должно быть, был уверен в себе и своём преимуществе.

Та же самая мысль отняла мужество у комтуров Германа и Альберта, но вдохновила их отчаянным безумием.

Они чувствовали, что честь, а, может, и жизнь могли потерять. Хотели её, по крайней мере, купить жестокой борьбой.

Герман, что не прощал никому, знал, что и ему не простят. Собранную горсть он привёл к опоясывающей лагерь цепи.

Теодорих объезжал по кругу шатры и рассеянных людей посылал туда, где, как ему казалось, грозит первое нападение.

Он догадался о Локотке с одной стороны, от которой раньше слышались цокот копыт и сурмы – объезжая по кругу, он остановился, испуганный, видя в иных частях лагеря крадущихся с разных сторон польских часовых.

Тут и там играли сурмы, вызывая…

Итак, поляки без малого окружали.

Среди этого замешательства, которое царило среди немцев, никто не подумал о польском подкреплении воеводы. Если бы немцы посмотрели на этих своих союзников, могли бы уже теперь догадаться по ним, если не о предательстве, то умышленной медлительности.

Когда тут же рядом бегали немецкие солдаты, разгорячённые и хладнокровные, беспокоясь о броне и коне, чтобы как можно быстрей быть в готовности к обороне, в польском лагере царили молчание и покой.

Тут никто не испугался. Медленно выходили уже в полных доспехах бледные фигуры, неторопливо собирая копья, воткнутые в землю, осматривая коней и не спеша выступать. Тут всё, казалось, было в готовности и в лучшем, чем обычно, порядке.

Поглядывали к шатрам воеводы, который не показался.

Добек с белым платком, привязанным к шлему, который себе, несомненно, для знака прицепили и другие Наленчи, сновал поблизости от немецкой позиции, радуясь зрелищем беспорядка, какой тут царил.

К счастью для воеводы, забыли ли о нём, или так мало на него рассчитывали, или не имели времени заботиться о поляках, не заглянул сюда никто.

Цепь, которой опоясывались второпях немцы, по приказу маршала, не захватила польского лагеря, который остался за её пределами.

Неприятель, едва объявляющий себя издалека сурмами, в минуты, когда половина крестоносцев не была готова, а значительная часть беспорядочно бродила, скапливаясь в одних местах, другие оставляя без обороны – вдруг выступил из заслон, которые его скрывали, и везде великим лесом копий обрушился на рыцарей, стоящих у цепи.

Крестоносцы выдержали этот первый удар, отражая его своими тяжёлыми копьями – несколько всадников было повержено – с одной и с другой стороны началась яростная схватка.

Теодорих, находящийся посередине, видел уже, что был отовсюду опоясан, и что тем силам, которые сосчитать не мог, противостоять не мог.

Он с тревогой подумал, удалось ли посланцу проскользнуть в Хелминск, приведёт ли комтур ему помощь.

В этом была вся надежда…

Только теперь, когда стали звенеть доспехи о мечи и бой у цепи завязался неудержимый, взор его упал в ту сторону, где стоял отряд воеводы.

Он вспомнил своих пренебреженных союзников с радостью, поскольку рассчитал, что Винч, защищая главу, биться будет отчаянно.

Несколько десятков шагов отделяло его от этих шатров, он побежал к ним. Цепь отделяла их от немцев. За туманом он заметил опустевший уже лагерь, перевёрнутые шалаши, поваленные возы и вдалеке воеводу на коне, людей в шеренгах, словно только ожидающих знака.

Его удивило то, что вместо того чтобы быть обращенными лицами к неприятелю, они стояли, наставив копья на немецкий лагерь, лицом против него.

Маршал хотел дать какой-то приказ, когда среди тумана увидел подъезжающего на коне рыцаря с белым платком в руке, который указывал воеводе крестоносный лагерь.

Земля загремела и с диким окриком радости, с взрывом безумия отряд воеводы пустился с той стороны, которая была ещё свободной от нападения, на лагерь крестоносцев.

Теодорих минуту стоял окаменелый, глядя на это новое поражение, и ускакал к большому шатру.

Напротив него развернулся бой, о каком сегодняшние сражения представления дать не могут.

Две железные стены нажимали одна на другую, цепь была давно разорвана, поляки шли плотно и опоясывали сражающихся с великим мужеством крестоносцев.

Ломались о доспехи копья, падали на землю рыцари, а тех из них, которые падали с коня и своей силой подняться не могли, затаптывали.

Самым главным оружием было копьё. Стрела редко попадала в обнажённые от доспехов, целиком покрывающих тело, части, меч ломался от толстых блях. Тяжёлые топоры и страшные железные палицы на цепях разбивали шишаки и нагрудники.

Больше падало крестоносцев, раздавленных тяжестью собственной брони, поляки, легче защищенные, чаще получали раны… и больше крови проливали.

Нападение воеводы с той стороны, которая должна была быть ими охраняема, решило жребий этого дня. Но… крестоносцы нелегко сдавались… Рыцарская честь сдаться им не позволяла… сражались, дорого продавая жизнь.

Таким показалось теперь это сражение, виденное из немецкого лагеря.

Совсем иным оно было с польской стороны… Орден, может быть, ставил самых лучших наёмных солдат, король бросал на весы жизнь и своё королевство.

Но королём этим был поседевший в боях и муках Локоток, неустанного ума и великой веры в предназначение и опеку Божью. Он чувствовал себя посланным для спасения этой короны и земли.

Ещё днём ранее он выступил из лесов, зная хорошо о положении неприятеля, о его силах, об удалении комтура хелминского… Войско шло в тишине, прикрытое туманом, даже на расстояние около десяти стай от лагеря неприятеля.

Тут король выступил сам, созывая к себе воевод и хорунжих, которые его окружали. Он был бледный и взволнованный.

Днём раньше из страха за судьбу сына, он вынудил его с Трепкой удалиться, запретил ему участвовать в этом смертельном бою.

– Это последний, может, раз Господь Бог мне дозволил стоять в битве с вами, – сказал он своим, – пусть же позора не понесу! Неприятель силён, но, обременённый добычей и табором, не ожидает нас… Мы победим его…

Его голос прерывало учащённое дыхание. Он посмотрел на воевод, называя их по имени, позвал к себе хорунжих, обещая им свою благодарность.

– Последний раз я с вами иду, – повторил он, – мы верим в Бога и победим.

Все подошли к нему, обещая сражаться до последнего.

Король в этот день надел свои старые, испытанные, во многих местах погнутые и порубленные доспехи, шлем без каких-либо знаков, потому что и так его рост делал легкоузнаваемым и неприятеля на него вызывал.

Воевода краковский начал вместе с иными просить его, чтобы стал в стороне, не вмешиваясь в бой, а им позволил столкнуться с неприятелем – но никакая сила на свете остановить старца не могла. Рвался в первые шеренги с юношеским нетерпением.

Добавили ему нескольких человек к боку, чтобы его, по крайней мере, заслоняли.

– Не бойтесь за меня, – сказал он Хебде, – даст Бог победить, буду целым, – но если нас встретит поражение, не хочу живым выйти с поля!

Сказав это, король вместе с другими бросился на лагерь крестоносцев.

Цепи, которые его опоясывали, при первом ударе были порваны. Польские отряды вторглись в лагерь, смешались тут крестоносцы с поляками, а где шеренги разрывались, одиночный бой аж под шатрами и в центре лагеря распространялся.

Туман долго не позволял ничего разглядеть, кроме постоянных сражений, конных, пеших, и, наконец, лежащих уже на земле, отступающих и наступающих противников.

Около полудня, когда ещё по-прежнему кипел бой, солнце прорвалось через серые покрывала… и открыло глазам страшную картину – самих сражающихся.

Поле боя было устлано трупами и ранеными. Среди них, на них сопротивлялись ещё крестоносцы, зная, что спастись не могут, а сдаться не хотят ещё.

Маршал разогревал остатки, собирая разбежавшихся, обещая прибытие комтура хелминского и подкрепления.

Рядом с ним, окружённый избранным рыцарством, стоял с орденской хоругвью Иван, солдат великой силы и мужества, которому из-за этой фигуры и представленных уже доказательств отваги на поле боя, доверили самое дорогое знамя.

Воевода Винч с Добком бросились на кучку и, отовсюду её опоясав, стиснули так, что, поражённый топором Добка, гигант пал, хоругвь увлекая за собой на землю.

Маршал, который увидел это издалека, закрыл глаза, рука его бессильно опустилась. Стоял, не думая уже о сражении, и новый отряд, который на него напал, вместе с товарищами забрал его в неволю.

Перед вечером битва была почти окончена и, однако, король рыцарству ни оружия не давал сложить, ни лечь на поле боя. Он был уверен, что с прибытием позванного подкрепления бой начнётся ещё раз.

Пленников связали верёвками, затащили в шатры, окружённых стражей. Войско не вытерло мечей и не дало отдохнуть коням.

Действительно, из-под Бреста подошли подкрепления под командованием Плауена. Когда увидели его приближающегося, пленники были уже под стражей, а король был готов к новому бою.

Это был бой в широком поле, со свежими солдатами, согретыми местью, когда король имел с собой уставших уже полнодневной битвой, но победой поднятых духом.

Раненый в этой второй встрече, но согретый тем, что ему этот день платил на каждом шагу великим счастьем, Флориан Шарый, который уже трёх знаменитых рыцарей ссадил с коня и отдал в неволю, бросился со своими несколькими соратниками прямо на великого комтура, Плауена.

Самые храбрые братья крестоносцы защищали последнего командира. Шарый с такой яростью напал на них, ведя за собой серадзян, что три копья одновременно, проткнув лёгкие и уже помятые в бою доспехи, вонзились в него.

Он упал, не издав стона, ужасно разодранный, на поле боя, в минуту, когда следовавшие за ним бросились на Плауена и взяли его в плен.

Шарый весь этот свой поход отбывал на верном сивом коне, который издавна ему служил. Были это неразлучные товарищи и друзья, конь знал голос, походку – чувствовал пана издалека. В походе они казались каким-то единым кентавром, в котором душа и ум обоих были общими.

Когда окровавленный Флориан упал, обеими руками хватая разодранное тело, из которого выходили внутренности, над ним стоял конь, копытами он врылся в землю и покрыл его собой. Он охранял, чтобы его не растоптали и не раздавили, жертвой чего падало столько же людей, сколько от меча и топора.

Шарый был воспитан и закалён, как подобает рыцарю. Каждую минуту готов умереть, каждый час готов страдать, чувствуя в себе жизнь, вспоминая дом, жену, детей; обеими руками нажимал он на внутренности и оставался под конём среди кипящего вокруг боя, ожидая, что устроит Провидение.

Он выполнил свой человеческий и рыцарский долг до конца. Теперь должна была выступить та Божья опека, которая распоряжается жизнью и предназначением человека.

В душе своей он вздохнул к Богу.

Мог ли он быть спасён от Его приговора? Нужно было мужественно ждать минуты, в которую могло прийти спасение. Предназначено ли ему было умереть? Должен был с мужеством дождаться смерти.

Конь всё время стоял над ним, от иных, вырывающихся и скачущих галопом по полю боя и наезжающих на него, защищая и заслоняя пана.

Флориан не знал уже, что делалось около него, слышал только крики своих победителей. Кровь из ран лилась обильно, обеими испачканными в ней руками он чувствовал как бы кипяток – не мог их отнять на минуту, потому что разорванное тело… вместе с кровью выбросило бы внутренности.

Пот выступал на его лице, он спокойно молился… Он рассчитывал, скоро ли может явиться помощь, хватит ли ему сил ждать долго…

Обморок временами, как бы облаком застилал ему очи, но великая сила воли победила его – он стряхнул эту пытку… спартанской силой, силой тех мучеников, в жизни которых возрастала вера.

Перед его глазами стоял его дом, семья, старый отец… и тот страшный сосед, жертвой которого могут стать самые дорогие, если бы он туда уже не вернулся.

Он не потерял ещё надежды. Кровь, в самом деле, утекала, но сильные ладони держали разодранные раны соединёнными. Рукой запихивал внутренности и… ждал…

Бой, казалось, отдаляется от него… приблизился раз снова, отошёл и для него наступила тишина, почти более страшная, чем битва… Конь с опущенной головой, нюхая вытянутые его ноги, то стоял спокойный, то нетерпеливым ржанием, казалось, зовёт на помощь людей.

Насколько мог увидеть Шарый, живого вокруг никого уже не было. Наполовину вбитый в землю, лежал при нём крестоносец, придавленный собственной бронёй, с обнажённой головой, с которой упал шлем, со знаком конской подковы на черепе и разбитом челе. Немного подальше умирающий конь напрасно пытался встать на ноги, передними копытами рыл землю, наполовину поднимался и падал.

Дальше видны были разбитые копья с острыми наконечниками, торчащим вверх, поломанное оружие, кучи грязи, в которых уже стёртых в месиво тел различить было невозможно. Вечерний сумрак медленно опускался на поле битвы, к которому издалека, с места, где был лагерь крестоносцев, доходил шум и крики победителей.

Шарый чувствовал, что король удержал поле, что там его братья радовались спасённой рыцарской чести.

Среди шума и смеха вдруг наступила тишина…

Затем какой-то один голос начал костёльную песнь: «Тебя, Бога, хвалим…», и огромным хором всё, что жило, потянулось за ним.

Шарый имел на глазах слёзы…

– Если бы пришлось умереть, – думал он в духе, – я не напрасно пролил кровь. Да будет воля Твоя.

Руки его немели, силы исчерпывались.

Что, если никто не заглянет на поле битвы?

Наступала ночь.

Шарый знал о том военном обычаи, что лагерные слуги одетым трупам долго лежать не позволяли, спеша за добычей. Часто ночью с факелами спешили они схватить, что им бой оставил после себя.

Песнь прозвучала… после неё наступил шум, минуты тишины, крики, призывы и аплодисменты.

Но слух его становился глуше… глаза всё меньше видели; он чувствовал, что конь, стоящий над ним, дрожит и шатается. Ржал всё слабее, всё реже, наконец осторожно двинулся, отошёл на шаг, опустил голову, ноздрями касаясь его лица.

Казалось, смотрит, жив ли он. Флориан слабым голосом позвал его, как обычно… Сивый вздрогнул, но и его оставили уже силы – медленно лёг при пане.

Надежда в сердце Шарого начала слабеть… Чувствовал, что не выдержит долго, что оцепенелые руки ран не удержат и – жизнь унесут с собой внутренности. Чело обливалось холодным потом. Он молился, поручая душу Богу… Закрыл глаза…

Затем конь вскочил на ноги, вытянул шею и отчаянно заржал. Ему показалось, что услышал людские голоса, что мелькнул свет, что земля застучала от человеческих шагов.

Он медленно открыл ослабевшие веки.

Над ним с ясным лицом, окружённым неземным блеском, стоял король в своих помятых доспехах и сером плаще… смотрел на него…

Рядом – престарелый мужчина в облачении священника. Дальше – кучка людей.

– Боже мой, что он за страшную муку терпит…

Этот голос вернул Шарому жизнь, он собрал остаток сил, и с мученической улыбкой ответил слабым голосом:

– Милостивый пане, гораздо худшая мука – сносить под боком злого соседа, какого я имел и имею!

Король подошёл на шаг ближе. Встал перед ним Хебда и воскликнул:

– А это мой Флориан из Сурдуги!

– Думай о хорошем, – отозвался король, – ежели вылечишься от этих ран, я тебя избавлю от злого соседа.

Хебда тут же приказал людям взять его на носилки и нести в лагерь, где королевский лекарь должен был осмотреть и перевязать раны.

Флориан, дотерпев до этой минуты больше силой духа, чем тела, когда почувствовал уже себя под опекой, потерял сознание.

Он едва имел время, чувствуя упадок сил, воскликнуть, обращаясь к воеводе:

– Сивого моего заберите!

VIII

Той ночью никто на поле боя не заснул, кроме тех, что уже никогда не должны были встать.

Там, где недавно был лагерь крестоносцев, разбили шатры для короля, где развевалась большая орденская хоругвь с чёрным крестом и орлом, ветер уносил красный королевский вымпел с белым орлом.

На поле, как поглядеть, лежали трупы частью уже обнажённые, частью в доспехах и одеждах, смешанные вместе с лошадьми, разбитые возы, поломанные доспехи.

Когда последняя битва с Плауеном, взятым в неволю, закончилась разгоном его людей, которые в беспорядке разбежались, согнали в кучи всех невольников, взятых утром и вечером, рыцарей, кнехтов, которые сдались или были недавно схвачены.

Это была толпа, в которой самые достойные смешивались с самыми плохими, пытаясь спастись, делаясь маленькими.

Но по остаткам доспехов, по лицам и фигурам легко было распознать командиров, остатки белых порванных плащей выдавали их.

Пятьдесят шесть рыцарей попало в руки к полякам, около четырёхсот легло на плацу.

Толпа, которая окружала невольников, грозно рычала. Не хотели им простить – взывали к мести за своих. Некоторые бросались на безоружных, так что стражи до прибытия короля едва могли их заслонить.

Когда Локоток спешился и поглядел на позорно связанных верёвками своих неприятелей, среди которых находился и маршал Теодорих, с холодным отчуждением ожидающий смерти, комтур эльблонгский Герман, бледный, как труп, Альберт, ком-тур гданьский, великий комтур Отто фон Бонсдорф и наконец взятый Русс фон Плауен, смерил их заискрившимися очами, не говоря ни слова.

Самые дерзкие из них боялись разъярённой толпы, но с прибытием короля они были уверены, что краковский пан не осмелится раздражать мстительного ордена, наказывая их смертью. По их взглядам это было видно. Герман высокомерней поднимал голову, Альберт смело отпихивал нажимающую толпу.

Но великополяне, которые были свидетелями, как бесчеловечно издевались крестоносцы над безоружными, в костёлах оскорбляли женщин, обкрадывали капелланов, убивая старцев у алтарей, под опеку которых они схоронились, сбежались в кучу, очень фанатично требуя не мести, но законного наказания.

Локоток только что маршала Теодориха, которого ему указал подходящий Винч, приказал отделить и отдать под отдельную стражу, когда Ремиш с окровавленной головой подбежал к нему, опасаясь, чтобы и другим не даровали жизнь.

– Милостивый пане! – начал он выкрикивать. – Милостивый пане, послушайте нас, мы наилучшие свидетели.

Король, указывая на немцев, спросил:

– Что это за люди?

– Мы вам скажем, милостивый пане, что это за люди, – воскликнул Ремиш, – убийцы, изверги, что ни креста на костёлах, ни женщин, ни старцев, ни капелланов не уважали.

Он указал на комтура эльблонгского, Германа.

– Вот палач, что детей приказал убивать, а стоящему перед ним на коленях приору доминиканцев насмешкой отвечал на мольбу.

Герман, в котором опасение за жизнь сломилось гордостью, ответил поднятым голосом, силясь говорить лишь бы каким польским языком, обращаясь к королю:

– Вы лучше всех знаете, будучи вождём, отвечает ли он за солдатские выходки.

Слыша это, Ремиш подбежал к нему с кулаками и ударил в лицо.

– Ne prest! Проклятый немец, ne prest!

За ним все великополяне начали покрикивать:

– Смерть им всем! Смерть!

– Мечом, по-рыцарски, не стоит убивать разбойников, – кричал Ремиш, – верёвками их, на верёвку.

Едва он докончил эти слова, а король не имел ещё времени ни ответить, ни задержать, когда толпа бросилась лавиной на крестоносных пленников и, верёвки набрасывая на шею, начала душить. Одним из первых пал комтур эльблонгский, тело которого вытащили прочь, сняли броню. За ним пошли другие. Из командующих не щадили никого. Ярость была невыразимая.

Король, не в состоянии предотвратить взрыва этой мести и не желая на неё смотреть, вошёл в свой шатёр.

Обильную добычу из лагеря маршала стягивали теперь отовсюду, бросая его в кучи перед королевским шатром.

Ночь прошла на подсчёте людских потерь и обдумывании эффективного противостояния ордену, в мстительном наступлении которого, как скоро весть о поражении дойдёт до Мальборка, не сомневались.

Стоять тут долго старый король не имел ни охоты, ни времени; доносили ему, что король чешский, Ян, с довольно значительной силой шёл на Познань. Не был он теперь таким страшным, потому что надеялся на поддержку крестоносцев, в которой ему должны были отказать.

Локоток хотел идти против него с юношеским нетерпением, уверенный в победе. Познань отдать ему не годилось.

На завтра, однако, уйти с поля боя под Пловцами было невозможно; король должен был свои полки стянуть заново, отослать добычу; спешил отправить послов к жене и сыну с радостной новостью о победе.

Утро проходило на этих приготовлениях.

Было уже около полудня, когда на тракте от Бреста Куявского показался маленький конный отряд, медленно направляющийся к шатру короля. Во главе его медленно ехал мужчина, согнутый возрастом, седой, с чётками в руке, в меховой шапке на голове и крестом на груди.

Начатая молитва застыла на его губах, а глаза были уставлены в грустный вид поля боя, на котором лежали обнажённые, синие, оборванные тела убитых.

Ночь, во время которой слуги не бездельничали, уже все эти трупы избавила от одежды, стаи воронов летали над ними, то опускаясь на поле, то поднимаясь и испуганно кружась…

От лесов сновали как бы тени, показывающиеся и исчезающие в долинах… собаки или волки?

Старец ехал, глядел, и слёзы стояли в его глазах. Не знал даже, когда конь его довёз до королевского шатра и остановился перед ними.

Этим старцем был Матиаш, епископ Куявский.

Локоток в своей серой опонче вышел ему навстречу. Поглядел на епископа, улыбаясь, но этого взгляда хватило, чтобы убедиться, что епископ прибыл сюда не от радости победы, но с болью над столькими людскими жизнями, которыми она была оплачена.

Король видел в этом триумф, духовный плакал над жертвами.

Матиаш склонил седеющую голову перед приветствующим его паном.

– Видите, – произнёс король, – Бог это устроил. Он мне дал победу над гордым врагом, пусть ему навеки будет хвала, что сжалился надо мной.

– Тот же Бог, – спокойно отозвался епископ, – привёл меня сюда, милостивый пане, чтобы я, слуга его, исполнил христианский долг, – врагам также, как и своим, надлежит погребение и молитва… Позволь мне, чтобы я мог похоронить эти тела и показать врагам, что мы – христиане и исполняем свои обязанности.

Король молча склонил голову.

– Понёс и я ощутимые потери, – проговорил он. – Погиб мой верный Жегота из Моравицы, нет Кристиана с Острова, Прандоты и Якоба из Шумска… защищали мои хоругви и положили головы.

Епископ с грустью поглядывал на обнажённые трупы убитых крестоносцев, на шеях которых были ещё заметны верёвки, которыми их придушили.

– Дал бы Бог, чтобы за это дорого и долго не заплатить! – сказал он. – Они могущественные, они сильные, мстительные и жестокие! Остался кто-нибудь живой из их вождей? – спросил он тихо.

Локоток с неприязнью вымолвил имя маршала.

– Одного его я мог спасти, – сказал он, – остальных убили те, которые на их зверские убийства смотрели.

Епископ, тут же слезши с коня, с кучкой своих людей и добавленной ему лагерной службой, пошёл, следя, чтобы все тела собрали и копали могилы.

Утром из лесов притянулся оставленный в них королевский обоз. С ним вместе прибыла жена воеводы, которая со страдающим сердцем пошла искать мужа.

Воевода со своими стоял в стороне. Весь люд его охотно мешался с королевским, он один остался в одиночестве. В его лице не столько было видно радости, как беспокойства.

Среди войска короля находилось немало землевладельцев, имения которых уничтожили крестоносцы. Вину этого опустошения приписывали воеводе. Также его и Наленчей, хоть теперь они присоединились к Локотку, не очень любезно приветствовали. Многие отворачивались с угрозами и грубой бранью. Наленчи рады не рады указывали на Винча.

Простили его было – но те, что пострадали, потерь своих простить не могли.

Винч также после первой встречи с королём, упрекаемый полусловами и взглядами, пошёл с горьким чувством схорониться в свой шатёр и сидел, страдая над тем, что прошлое не стиралось.

Тут застала его жена, словно не победителем вышел из сражения, но почти как побитый и униженный. В молчании он обнял её. Она читала по лицу мужа, что страдал.

– Не дано мне было умереть, – сказал он, – хоть желал смерти… Тяжкая будет жизнь моя…

– Всё простили, – прервала Халка, – король милостив.

Воевода показал за пределы шатра, на кучки, которые сновали.

– А кто у них память отнимет? – сказал он. – Эти мне не прощают… Король, – прибавил он после паузы, – идёт к Познани, отстать от него не могу, пойду и я. Но там попрошу, чтобы тяжесть с плеч моих снял. Не хочу командовать – хочу покоя… Сядем на деревне.

Халка старалась его утешить, но его лицо было занавешено тучами. Он сам себе простить не мог.

Флориан Шарый, старанием Хебды положенный в его шатре, перевязанный каноником Вацлавом, в страшной горячке бредил о поле боя.

Помня опеку, какую он имел над ней, Халка тут же пошла его искать, проведав о жестоких ранах, какие ему нанесли.

Ксендз Вацлав поведал о нём, что может вылечиться от них, но требовалось много времени и стараний, прежде чем жизнь можно считать спасённой. Сам король, помня слова, которые услышал на поле боя от храброго рыцаря, поручил опекать его.

Прямо из-под Пловцев, Локоток, не теряя времени, вместе с воеводой должен был идти в Познань, дабы опередить чехов.

Епископ Матиаш, сострадательный к умершим, к раненым также имел отцовское сердце; Флориану и другим, тяжело покалеченным, раны которых нуждались в покое и беспечном духе, пожертвовал схоронение в своей усадьбе в Бресте Куявском. Сюда легко их даже было перенести на носилках.

Воеводина, которая должна была ждать с возвращением домой, пока закончится война в Познаньском, была вынуждена по воле мужа схорониться в Бресте.

Таким образом, Шарый, который раньше опекал её, теперь приобрёл в ней заботливую опекуншу.

Брест и Радзеёв наполнились ранеными, численность которых была значительной.

После первого осмотра ран каноником Вацлавом и после окончания горячки и немощи, какая наступила после неё, Шарый, против всяких лекарских прогнозов, дивным образом быстро начал восстанавливать здоровье.

Обещание короля, в которое он свято верил, нетерпение возвращения домой, желание увидеть жену, детей, отца, давали ему чудесную силу, которая с каждым днём росла.

В комнате епископского дворца лежало их трое, порубленных, которых воеводина каждый день навещала. Один из них, Стажа, был молод и имел только порезанную руку, сильный и здоровый, всё-таки раны его терзали и страдал больше, чем Шарый.

Другой, в возрасте Флориана, с раздробленным ногами, жить себе обещал, но на коня уже сесть никогда не надеялся.

Шарый, хоть так ужасно покалеченный, сильно верил в то, что лишь бы зашитые раны срослись, должен быть здоров…

Практически каждый день грустил он так по дому и такое великое беспокойство его охватывало о соседе, что сорвался бы и ехал на возе, лишь бы к своим…

Не пускали его.

Епископ Матиаш, что хоронил умерших, ежедневно приходил к ним и учил терпению.

– Отец мой, – говорил Флориан, целуя его в руку, – я для себя имел бы терпение, но для жены и детей, для старого отца, которых бросил там на милость Бога и родни моей, трудно мне тут вытерпеть. На повозке бы дотащился…

– Дороги плохие, ужасно холодно… раны незажившие, – говорил епископ. – Подождите…

Воеводина, перед которой страдал и жаловался Шарый, наконец сжалилась над его беспокойством.

У неё был воз и хорошие возницы, предостаточно людей; сама, вынужденная сидеть тут, очень грустила. Когда Шарый начал, весь обвязанный, двигаться и резко вставать, чтобы силы свои показать, сказала однажды:

– Ничего с вами не поделаешь, если ксендз Вацлав позволит, отвезу вас жене.

Если бы мог Шарый упасть ей в ноги! Но с ложа ему тяжко было подняться. Руки ей только поцеловал.

В этот день каноник осмотрел раны и на настойчивость отвечал, как то лекари и духовные привыкли, грозным словом и резко:

– Непременно хочешь погубить себя, трудно запретить, – сказал он, – вместо радости жене и детям грусть доставишь. Подожди, пока скажу… Не задержу ни на один день, когда увижу, что дорогу сможешь перенести.

Флориан смолчал, а в глаза ксендза смотрел каждый день, а тот улыбался.

Одного дня, наконец, он махнул рукой, когда воеводина его спросила потихоньку, – дал понять, что с бедой можно было ехать.

Выслали тогда наилучшую повозку, покрыли её шкурами, Шарого одели, и после прощания и благословения епископа Матиаша, воеводина двинулась с ним в дорогу.

Осень была поздняя, поспешить с раненым, хотя бы и хотели, не позволил лекарь, должны были волочиться нога за ногой. Воеводина, вместо того чтобы отдыхать на другом возе, почти всю дорогу шла пешком с чётками в руках, как бы благочестивое паломничество отбывала. Было также это паломничество милосердия.

Флориан лежал прикрытый, всё больше потихоньку расспрашивая людей, когда были, как назывались места, сколько дорог сделали. Путешествие показалось ему бесконечным, а чем больше приближались к Пилицы, тем больше росло беспокойство.

Здоровье в дороге не ухудшилось, потому что его удерживала надежда. Иногда на бледном его лице появлялась улыбка – то её прогоняло беспокойство. Воеводина, сама в беспокойстве о муже, подкрепляла его как могла.

– Моя милостивая опекунша, – сказал ей одного вечера Флориан, когда его на ночь люди внесли в избу, – я постоянно думаю о жёнушке и детях… Кто там знает, дошло до них уже о битве, а обо мне, небось, никакой вести не имеют. Что там с ними делается, ежели Домна знает, что столько наших пало? Как меня туда на возе привезёте, готовы подумать, что им труп отсылают с поля боя.

Полтора дня неспешной дороги ещё оставалось до Сурдуги, когда воеводина сказала:

– Хотите, я вперёд поеду к вашей?

Флориан отвечал только благодарным взглядом.

На завтра воеводина, старшего слугу оставив при Шаром, сама поспешила в Сурдугу, надеясь попасть туда за один день.

Люди, хотя им хорошо рассказали дорогу, немного заблудились и подошла ночь, а Сурдуги видно не было. Наконец, волочась по обширным дамбам и болотам, повозка сломалась, лопнуло колесо, и с одним из челяди Халка должна была идти пешком, ища схоронения.

Согласно рассказам людей, замок должен был быть недалеко.

Она очень обрадовалась, когда на пригорке увидела строения, а в них свет. Она не сомневалась, что это был гродек, к которому направлялась, и, добравшись по его дамбе до ворот, слуге приказала стучать.

В замке слышался какой-то шум, из-за которого, наверно, удары по воротам не скоро услышали, пока не явился воротный, ругаясь, с осколком в руке, а за ним несколько страшных паробков, которые при виде одной женщины со служкой начали жестоко смеяться и тянуть воеводину внутрь.

В первые минуты она испугалась, видя, что, пожалуй, ошиблась, но храбрая и хладнокровная, она скоро вернула отвагу, грозно оттолкнув тех, что хватали её за руки, и начала наперёд спрашивать о Сурдуги.

– Ведь это! Вы как раз попали! Сурдуга здесь, – засмеялся один из холопов.

Воеводина стояла ещё на пороге, когда, распихивая эту кучу, появился мужчина с порубленным, диким лицом, при виде которого все расступились и умолкли. Она узнала в нём пана.

Таким образом, она смело к нему обратилась с вопросом, была ли это действительно Сурдуга.

Спрошенный не отвечал на этот вопрос.

– Скажите мне, кто вы и каким образом здесь очутились? – спросил он грубовато. – Я это первый имею право знать.

Спокойная и вовсе не показывая страха, воеводина отвечала:

– Я еду с раненым, с поля боя под Пловцами, где король тевтонскую мощь разбил на голову, а муж мой зовётся Винч из Поморья, воевода Вилкопольский.

Тот, который допрашивал, нахмурился, слушая, и покачал головой.

– Раненый? Кто же? – спросил он.

– Флориан Шарый.

Вопрошающий, Никош Бук, рассмеялся во всё горло.

– Значит, его не убили… – воскликнул он.

Воеводина из этого выкрика догадалась, в чьи руки попала, а достаточно ей о нём рассказал Флориан. Она, однако этим не встревожилась.

Вместо того чтобы вырываться прочь, она гордо подошла на несколько шагов.

– Вижу, – сказала она, – что попала не в Сурдугу, как хотела, но под крышу врагов. Всё-таки жене королевского воеводы и тут отдохнуть дадут…

Никош молча отошёл.

Напротив была открыта дверь, в которой горел свет.

Воеводина смело пошла к ней, насупленный Никош пошёл за ней, остальные люди проводили их глазами издали.

Комната, в которую вошла Халка, была вокруг увешена одеждой, оружием, шкурами убитых животных, имела большой очаг, в котором горел огонь с одной стороны, с другой было выстлано на полу ложе. Две собаки, вытягиваясь, ворчанием приняли гостью.

Никош, словно ещё был неуверен, что предпримет, указал место на скамье, сам стоя перед ней. Халка села.

– Король побил крестоносцев? – спросил хозяин.

– Победу великий Бог ему дал, старшины и рыцарства много погибло, – сказала воеводина.

– Шарый ранен? Гм? – пробормотал Никош.

– Ранен, но он поправится, дал Бог, – начала воеводина спокойно. – Бился как лев. Уже под конец дня, когда к крестоносцам подошли подкрепления, хотел собственной рукой комтура взять. Защищающие его крестоносцы тремя копьями брюхо ему распороли.

– Ха! – рассмеялся Никош.

– Подъехал потом король, – продолжала Халка, смотря на хозяина, – и увидев его так страшно покалеченным, воскликнул: «Что человек этот терпит». Шарый же имел ещё столько силы, что королю отвечал: «Я тут меньше страдаю, чем от злого соседа!»

Никош прервал таким выкриком и кулаки его вдруг сжались так грозно, что другая бы женщина испугалась его. Воеводина посмотрела на него только и добавила:

– Вот, король ему своё слово панское дал на поле боя, что его от соседа избавит.

Никош, у которого, казалось, глаза выскочат из-под век, закусил губы и отступил на шаг. Долго молчал…

– Король! Король! – выговорил он насмешливо, но по лицу и голосу понять было можно, что сам перед собой хвастался отвагой, которой вовсе не имел.

Стал всматриваться в воеводину, недоверчиво, но вместе с тем тревожно.

– Где же тот раненый? Здесь? – спросил он.

– Лечит его королевский доктор, Вацлав, в Бресте на Куявых, – ответила воеводина. – Король ему его сам поручил.

Никош поглядел исподлобья и снова начал бормотать:

– Король! Король!

– А что же тот король может сделать его соседу? – спросил он через минуту, задумчивый.

– Разве это женщина, как я, должна знать? Я взялась только дать знать жене, что жив – и с тем ехала к ней. Воз мой на дороге сломался.

Никош слушал, постоянно думая.

– Король! Король! – бормотал он под усом.

Но не по вкусу ему была, очевидно, эта объявленная панская опека. Вернулся от огня вглубь комнаты на несколько шагов, подошёл ближе и внимательно присматривался к воеводине.

Какая-то борьба в нём, видимо, происходила, которая ему была неприятна.

– Помогите мне, – сказала Халка через минуту, – попасть в Сурдугу.

– А что мне вы и Сурдуга ваша! – пожимая плечами, воскликнул вдруг Никош. – Может, это я тот сосед, на которого этот пёс, не добитый тремя тевтонскими копьями, жаловался королю? За то, что он на меня насадил короля, я буду вам помогать для него?

Он громко рассмеялся.

– Если бы вы это учинили, разум бы имели, не скажу уже больше… потому что лучше вам, видимо, короля не гневить и не раздражать. Он маленький, но руки длинные имеет…

– Если бы это всё была правда!.. – со смехом ответил Никош.

– Вольно вам верить или нет, – воскликнула воеводина, – делайте, как вам лучше.

И она гордо замолчала, Никош поглядел на неё. Странным ему казалось, что одна слабая женщина, будучи в его руках, казалось, вовсе его не боялась и такое мужество показывала.

Его это, очевидно, мучило, прошёлся в конце концов, задумчивый, по комнате, бормоча что-то сам себе.

Воеводина встала с лавки, потрясла немного промокшую одежду, повернулась к нему.

– Дадите мне людей в помощь? – спросила она.

Никош подумал снова.

– Людям и мне нужно за это заплатить, – сказал он грубовато. – В иное время и за вас мне бы выкуп следовал, потому что от меня никто так безнаказанно не вышел, – добавил он, смотря на неё, – но с бабами воевать не хочу. Заплатите – пошлю за возом людей.

– Заплачу, что же мне делать! Ежели у вас такое гостеприимство! – отозвалась воеводина.

– Я не холоп, чтобы бесплатно вёл, – огрызнулся Никош.

– Заплачу, – подтвердила Халка.

Никош, подойдя к двери, высунул голову и крикнул своим. Ждали они поблизости, может, иного ожидая конца, когда он приказал им взять свет и идти искать воз.

Сталось как поручил. Тем временем немного добродушный хозяин, может, пристыженный упоминанием о гостеприимстве, приказал подать еду.

Сам встал чуть вдалеке и снова начал расспрашивать о Флориане, о ране его, о приключении и разговоре с ним. Воеводина повторила ему, что поведала раньше, акцентируясь на том, что сам король очень старался о раненом.

Никош бормотал: «Король!», смеялся, но, однако, его охватывало беспокойство.

Дав воеводине подкрепиться, он начал рассказывать о себе с жалостью и великой болью, что сосед у него взял, что он имел самого дорогого, что, если бы не он, Домну получил бы он и стал таким же землевладельцем, как другие.

– Ужалил меня за кожу, так что я не мог ему отдать! – воскликнул он. – Король ничего не знает… пусть бы меня послушал.

Наконец он смягчился, только начиная жаловаться на свет и людей, когда служба воз воеводины привела. Не упоминая уже об оплате, Никош велел поправить колесо и дал проводника до Сурдуги.

IX

Радость и страх одновременно принесла с собой жена воеводы, прибыв ночью в замок, который, всё ещё в страхе за соседа, такой бдительной был окружён стражей, как во время войны.

Ворот ей поначалу отворить не хотели, хотя говорила им о себе и о Флориане – боялись предательства. Наконец на башню вышел старый отец, рассмотрел щуплый кортеж воеводиной, и её пропустили в замок.

Домна стояла уже тут с младшим ребёнком на руках, услышав о муже, нетерпеливая, чтобы что-то о нём узнать.

Новость о победе под Пловцами, глухая и неопределённая, дошла сюда, но из неё о судьбе тех, что сражались, ничего понять было нельзя.

Рассказывали, что пало их много, что победа была куплена дорого.

Поэтому тут все были в тревоге за Шарого, зная, с какой радостью он опасности искал и себя не щадил.

Воеводина начала с того, что объявила им о Флориане.

Домна живо к ней подскочила, с радостью и беспокойством, не умея себе объяснить, что воеводина в этих сторонах могла иметь за дела и почему оказалась здесь.

– Я также леливанка, – сказала прибывшая Халка, – и поэтому чувствовала себя обязанной опекать Флориана.

– А он! Он! Где? – спросила Домна.

– Вскоре прибудет, – отозвалась Халка, – вы – женщина мужественного сердца, поэтому не буду от вас скрывать, что он был ранен в битве.

Глаза Домны наполнились слезами, ребёнок прижался к груди.

– Был ранен? – шепнула она, внимательно всматриваясь в говорящую.

Старый отец дрожал, слушая.

– Сегодня уже раны значительно зажили, а так как ему, несомненно, нигде лучше не может быть, как дома, вскоре прибудет.

Всё это Домне ещё казалось не достаточно ясным – стояла, дожидаясь чего-то больше.

Вошли вместе в нижнюю комнату, в которой молодая пани со своими пряхами и детьми сиживала вечерами. Старик потащился за ними.

Воеводина огляделась вокруг, начала снимать дорожную одежду, но не спешила с повествованием, которого ожидали.

– Моя милостивая пани, – отозвалась, подходя к ней, Домна, которая положила ребёнка в колыбель, – не скрывайте ничего от меня, говорите мне о моём… всё. То, чем Бог пожелал его коснуться, я с ним должна разделить. Бог даст мне мужество. Я всё хочу знать! Я дочка отца, который в молодости был рыцарем; весь мой род не иным делом занимался – мы, женщины их, хоть доспехов не надеваем, должны вооружить сердца.

Воеводина её обняла.

– Сестра ты моя, – сказала она с нежностью, – мы, мы, действительно, ран не наносим, крови не льём, но отстрадать должны за всех – и в наших сердцах отбивается то, что они терпят. Бог с тобой. Флориан живой возвращается, здоров будет, но много выстрадал. Три тевтонских копья разорвали ему внутренности – он чудом был спасён… Едет он сюда и завтра будет с тобой. Король сам нашёл его на поле боя, а храбрый человек, когда над ним ещё сокрушались, имел силу ему пожаловаться, что от соседа страдал больше, чем от тех ран, которые ему нанесли копья.

Домна закрыла лицо руками. Старец заломил ладони, все молчали, воеводина говорила дальше:

– Король ему обещал избавить его от соседа, сам велел перевязать его и сейчас уже нет опасности.

С плачем бросилась молодая пани благодарить вестницу, потом, как бессознательная, побежала встать на колени и помолиться; потом хотела немедленно хотя бы сесть на коня и ехать навстречу мужу – но Халка не позволила это, отец сопротивлялся.

Воеводина ничего ещё не поведала о своём пребывании у Бука, и только теперь, когда Домна начала хлопотать, как бы мстительный сосед не напал в дороге на Флориана, стала рассказывать о своём приключении.

Все не могли надивиться, что она вышла из него целая.

– Сказала я ему, – прибавила воеводина, – о том, что король обещал Флориану и, кажется, что Никош, хоть усмехался над этим, должно быть, принял к сердцу королевское слово.

Домна всё же не успокоилась, пока навстречу мужу нескольких вооружённых мужчин не выслала.

Халка, которая, хоть издали, смотрела на страшную битву под Пловцами и из-за своего мужа, за которого боялась, допытывалась о самых мелких подробностях её, начала теперь рассказывать о том памятном дне, в котором гордость крестоносцев и их жестокость были наказаны.

Все, кто жил в усадьбе, теснились слушать в комнату, за дверь, и торжественное молчание, прерываемое только криками радости и знаком святого креста, царило во время рассказа Халки, которая сама не загорелась и не разволновалась.

Молодая пани за своего мужа и его богатырскую храбрость чувствовала себя гордой. Слёзы её высыхали от этого чувства радости и почтения к человеку, который умел быть таким простым, таким скромным, а так всю жизнь по-рыцарски себя вёл.

Рос в её глазах любимый муж, сильного духа, который, будучи близок к смерти, помнил только о том, чтобы королю покой своей семьи и будущее поручить.

При нём уменьшались иные, которые хотели быть великими, а не имели его железной добродетели, побеждающей страдание, упрекающий смерть.

– Мой Флорек! – повторяла она с бьющимся сердцем и красными от слёз глазами. – Мой!

Целовала детей и хотела было поведать им, как должны были почитать отца – на это её слов не хватало…

На следующий день с утра замок готовился, как к великому торжеству, к приёму своего пана.

Новость со двора пошла по деревням – с эхом королевских слов и обещаний.

Толпы собирались приветствовать возвращающегося на границе. Со всех деревень, наряженный празднично люд, тиснулся на дорогу, ведущую в замок.

Рассказывали друг другу и то, что было, и то, что каждый от сердца добавлял к повести о трёх копьях и злом соседе. История представлялась уже легендой, которая должна была выдержать века.

В замке Бука заметили это великое движение и беспокойство около Сурдуги, но отсюда никто не тронулся ни помогать, ни мешать. Из-за остроколов Никош неспокойно смотрел, приказав запереть замок, а людям – защищаясь, выходить из него.

Домна сразу дала знать в Лелов, откуда её брат и всё, что жило, вскочили также на встречу Флориана.

Со своей повозки, застеленной шкурами, Шарый, приближаясь к дому, выглядел всё более неспокойным. Знакомая околица позволяла ему вычислить время и расстояние, измерить биением сердца приближение к Сурдуги.

Он напрасно, однако, торопил и просил возниц, чтобы поспешили; был выдан приказ, чтобы раненого везли медленно, не давая повозки наклоняться. С обеих сторон шли слуги, на плохих переправах поддерживая его, чтобы не чувствовал тряски. Но о своих ранах и страдании забыл Флориан, так срочно ему было увидеть своих, обнять Домну.

Так они доехали до границы, где стоял крест, а около него кучка людей. Владелец с частью кучки из Ласек и Возников, подъехал первым к пану.

Старый слуга целовал его ноги, а группа радостно приветствовала, и шли с ней дальше. Он уже чувствовал себя сред своих.

– Милый Боже! – говорил он в духе. – Лёжа на поле боя, когда я думал, что мне уже пришёл последний час, разве я надеялся, что доживу до этой минуты?

Когда проезжали напротив замка Бука, дрожащей рукой Шарый немного отслонил шкуру и посмотрел на Вилчью гору. Стояла, словно на ней не было живой души – хоть много скрытых глаз смотрело из неё на этот кортеж, двигающийся низом к Сурдуги.

– Хей! Хей! – ворчал Никош из-за забора. – Провожают его, как с похоронами идут. Кто же знает? Может, ему немного осталось, а с ним, когда сдохнет, и обещание королевское пойдёт вниз.

Повозка внезапно остановилась, хоть до замка ещё кусок дороги был – перед Флорианом показалась седая голова отца и белый чепец жены, на руках держащей ребёнка.

Все плакали и пожимали руки, а говорить никто не мог.

Когда воз остановился на дворе, а люди, взяв Шарого на руки, внесли его в избу, он, держась за руку жены, весело улыбался ей и ребёнку.

– А ну! – воскликнул он. – Эту грусть и слёзы оставьте в покое! Есть чему радоваться и Бога благодарить.

Он поднял вверх другую руку и весело закричал:

– Дорогой отец! Кубок! Хоть каплю выпьем за здоровье короля и короны нашей.

Повернулся к жене.

– А вы прикажите что-нибудь весёлого. Песенку затянуть! Рыцарская вещь – всегда быть в хорошем настроении в плохой и выгодной доле одинаково.

Он взял поданный кубок и, обращаясь к отцу, сказал:

– Здоровье короля! Пусть нами долго и счастливо правит!

X

С возвращения Флориана, хоть в замке все по-прежнему стереглись соседа, Бук малейшего повода к страху не давал и не подавал признака жизни.

На Вилчей горе всё, казалось, спало, словно его в ней не было. Даже его люди, давним своим обычаем, не чинили никаких неприятностей.

Старый Далибор, вечно недоверчивый, утверждал, что, пожалуй, эти подлые людишки что-то очень недостойное готовят и имеют на печени. Однако это вовсе не чувствовалось.

Тем временем война окончилась, с крестоносцами вроде бы какие-то переговоры о мире начали, хоть в добрый их результат никто не верил. Теряли только время, которое они хотели приобрести, а до конца с ними справиться было нельзя.

Короля Яна отогнали от Познани, дома люди немного спокойней дышали до времени.

Шарый сразу после празднества начал вставать, ходить, с владельцем совещаться, на коня ему хотелось, но жена не позволяла выбраться, пока бы лучше не восстановил силы.

Часто вспоминали о короле, сдержит ли он также своё обещание.

– Король старый, а имеет на своей голове столько главных дел, что, наверное, забыл, что у него на поле боя из уст вырвалось, – говорил отец. – Не грех бы поклониться ему пойти и припомнить.

– Не сделаю этого, – произнёс Флориан, – Никош как-то тихо сидит, а идти к королю за платой за кровь – не дело землевладельца, но солдатское. Для своей земли и для короны Храброго это делалось – пусть будет Богу на славу! Мы столько сделали, что козла на шлем выправим, а мои три копья в щит вложим так, как они мне в брюхо воткнулись! Довольно мне этого!

Жена никогда мужу не противоречила, для неё он всегда был прав. Отец также замолчал, не настаивал.

Стал Флориан всё усердней крутиться возле дома, потому что как-то раньше времени начиналась весна, а на деревне, прежде чем она придёт, нужно быть готовым к её приёму.

Из Кракова, как не было, так и нет, ни одной вести.

Но начали по стране ходить слухи, что крестоносцы снова на Куявы собираются и на Брест хотят пойти.

Дороги едва начинали высыхать, когда одного дня в избу вбежал мальчик, крича сидящему на лавке пану, что в замок кто-то в несколько десятков коней едет.

– А ну! – отпарировал спокойно Флориан. – Как гость прибудет, ворота ему отворим, чем хата богата… Достойный пан или бедный человек, тем его приму, что имею – хоть бы и король сам, больше не дам, чем то, что могу.

Ещё так весело шутил, а жена к окнам бегала выглядывать, когда от ворот послышался шум. Кричали:

– Воевода!

Старик с Флорианом вышли ему навстречу.

Он как раз спешился, разглядывая замок, а лицо его было довольно весёлое.

– Охо! – крикнул он Шарому, смотря на него. – Вы уже на ногах?

– Благодаря Богу и, по-видимому, в самое время, – отпарировал Флориан с поклоном, – потому что о войне что-то поговаривают. Крестоносцы на Брест собираются идти. Нужно будет попробовать сесть в седло.

– Ну, вы ещё отдохнуть можете, – отвечал Хебда, – в той беде на Куявах, однако же, виноваты вы, что, когда о ней была речь у короля, старик вас припомнил и сразу наказал мне ехать, чтобы злого соседа купил, хотя бы очень дорого. И с этим я к вам прибыл.

– Бог заплатит королю-пану.

Привели воеводу в избу. Принимали его сердечно, но по-землевладельчески, как говорил Флориан, хлебом насущным, домашним достатком, не делая никакого избытка. После одного кубка, второго, Хебда сказал:

– А что, милый брат, у меня времени всегда мало, пригласить бы его сюда от имени короля…

Сын и отец оба покачали головами.

– Пока мы живы, этот убийца нашего порога не переступит. Простите, пане воевода, ни он не захочет, ни мы этого не допустим.

Старик вторил, Хебда задумался, не по вкусу ему это было.

– Мы слишком друг другу надоели, – говорил Далибор, – человек злой и мы с ним согласия не хотим, потому что с такими, как он, дружбы не может быть. Пусть идёт на край света, чтобы его наши глаза не видели – и только.

Не противился уже воевода. Часть своего двора он оставил в Сурдуги, велел привести коня и поехал сам к Буку.

У него всё ещё с возвращения Флориана было тихо и пусто. Даже люди из Вилчей горы не конфликтовали с холопами из Возник, как раньше – до драк на границе и по лесам не доходило.

Казалось, словно и сам Никош измучился этим и к миру призывал. Воевода вперёд послал своего урядника с белой тростью, чтобы о нём объявил, говоря, что был отправлен королём.

Когда он подъезжал, ворота уже были открыты настежь, а в них ждал Никош, одетый на скорую руку в богатую шубу, с цепочкой на шее, в соболином колпаке на голове. Он был ещё более страшным и омерзительным, чем обычно.

Лицо он имел жёлтое, как воск, а глаза его бегали, как у кота, когда собаки за ним гонятся.

Ввёл молча Хебду в избу, в которой, кажется, специально служба серебряных жбанов и кубков наставила больше, чем было нужно, чтобы богатством хвалиться. Это было собрание разностей, не одной матери детки, словно из костёлов и из усадеб это происходило – но блестело.

Воевода, прежде чем сел на лавку, сказал:

– Я приехал к вам с приказом короля. Вы должны уступить ему эту собственность, ни кому-нибудь, но самому королю.

Никош очень низко склонил голову, но издевательски смеялся.

– А если бы я не захотел её отдать? – спросил он.

– Тогда король найдёт, за что вас судить, потому что жалоб на ваши излишества достаточно. Поэтому и земля не выстоит, и голова вдобавок.

Бук поправил шубу.

– С королём и с епископом, – сказал он, – землевладельцу не припираться. Я знаю, откуда это всё течёт, за что на меня эта гроза. Долго бы говорить о том, но меня не послушают.

– Слово вам ничем не поможет, – прервал воевода. – Говорить можете, что хотите, а землю королю отдать нужно.

Никош затрясся только.

– Войну вести трудно! – буркнул он.

– Король ничьей кривды не хочет, – продолжал дальше Хебда, с любопытством к нему присматриваясь. – Вот знайте, что он даёт вам вдвойне больше земли около Нового Сундча. Есть и усадьба, и людей немного, и мельница.

Никош очень внимательно слушал, кланялся.

Воевода ждал ответа, но не получал его. Бук молчал, потирал рукой полу одежды и, уставив глаза в землю, двигал устами.

– Ну, что? – спросил Хебда.

– Что же мне делать! – забормотал Никош. – Когда должен…

– Затем, – подхватил воевода быстро, – чем скорей конец, тем лучше. Вы быстро переедете, а, осев в Сундечизне, с людьми будете жить в согласии; чтобы на вас предубеждений и жалоб не носили.

– Милостивый пане, – медленно поднимая голову, воскликнул Никош, – человек, если бы хотел, из шкуры своей не вылезет. Будут ко мне люди добрыми, буду им другом; преступит мне кто-нибудь дорогу, как тут Шарый, кровь не вода… Раз человек живёт и раз умирает.

Воевода должен был принять поданный кубок, хотя ему пить не хотелось. Никош начал рассказывать о горе, а сам пил, жадно и много. Его бледное лицо разгорелось и из жёлтого стало почти синим, видно было, что в нём всё возмущалось.

Хебда равнодушно слушал.

– Когда вы оставите ваш гродек? – спросил он. – Потому что я тут урядника моего для получения оставить должен.

Никош немного нахмурился.

– Выгоните меня, – сказал он, – не терпится им избавиться от меня.

И, минутку подумав, сказал со злостью:

– Через день, через два мои возы будут готовы, я бы сразу там землю получил… пойду отсюда, пойду без жалости.

– Землю король назначил, а приказы и письмо получите в Кракове, – сказал воевода.

Сказав это, Хебда сразу встал и, ещё торопя, пошёл к коню.

Вместе вышли во двор, когда урядник, который должен был остаться, уже ждал, чтобы ему был сдан замок.

Никош усмехнулся, поглядев на этого пристава, которого ему давали, – не сопротивлялся.

Проводив воеводу до ворот, с великой гордостью он вернулся в свою избу.

Хебде было срочно, но, едва заехав с доброй новостью в Сурдугу, несмотря на ночь, которая наступала, тут же потянулся дальше.

Радость была великая, словно со всех сердец упал камень – короля до небес превозносили. Только теперь начали наслаждаться свободой, отворять ворота, избавляться от постоянной тревоги. Флориан с отцом уже наперёд думали, как будут населять землю, площадь которой была значительной, где мельниц понастроят, как в лесах с бортями будут хозяйничать, потому что пчёл был достаток, а с них землевладельцу больше всего шло денег.

Домна, улыбаясь, говорила:

– Борти хорошие, но спокойный сон – ещё лучше.

Старый Далибор почти целыми днями стоял на вышках, всматриваясь, когда этот Никош начнёт собираться в дорогу. В течении трёх дней ничего видно не было, на четвёртый отворились ворота, начали выезжать телеги, потом стадо выгоняли, далее люди шли и ехали, всем лагерем, женщины и дети.

Самая простая дорога шла мимо Сурдуги, но специально выбрали себе более длинную и худшую, чтобы на них не смотрели и не упрекали.

До вечера всё ещё из Вилчей горы что-то тянулось – пока, наконец, и собаки не осталось. Урядник дал знать, чтобы прибывали, потому что никого не был.

Посланный фермер, так как отцу и сыну не было срочно, застал пустошь, как после татар, и урядника, который уже собирался в дорогу, не дожидаясь подарка, по той причине, что пребывание у Никоша ему наскучило.

Флориан не спешил в новую собственность, только людей выслал, дабы поселились в гродке и осмотрели все углы. Далибор хотел сам выбраться, но сын, целуя его руки, задержал.

– Дьявол там долго жил, – сказал он. – Пошлём сначала за ксендзем, пусть все углы осветит и очистит словом Божьим.

Итак, фермер немедленно на повозке поехал за викарием, и на следующий день это мерзкое гнездо покропили святой водой, дабы его для Шарых сделать доступным. Таким образом, они безопасно уже могли ехать, но Флориан и теперь не решился. Отложили до завтра.

Шли тогда отдыхать и Далибор в своей комнате собирался как раз ложиться ко сну, потому что всегда как можно позже шёл спать, а вставал очень рано, когда через щель ставень заметил какой-то лучик, словно на дворе что-то светилось.

Быстро открыл ставни – и стоял, ошеломлённый.

Огромное зарево горело на небе. Поначалу он не мог от страха опомниться – где начался пожар, и испугался за саму Сурдугу – но огонь, хоть близкий, показывался из-за валов.

Затем и сторожа начали кричать:

– Горит!

Горели постройки на Вилчей горе, к которым уже из деревень бежали на помощь люди.

Ни они, однако, ни те, что были в замке, не могли справиться со страшным огнём и даже приблизиться к нему.

Здания, подожжённые во всех четырёх углах, потому что пакли и смолу находили под стенами, горели так шибко, что те, что в избах легли спать, едва ушли живыми.

Не достаточно этого, халупы и сараи во дворе, которые должны были служить для новых поселенцев, также все горели, и до утра не осталось от них ничего, кроме кучи пепла.

Это была последняя месть Никоша Бука, который, отдав всё в целости, постарался о том, чтобы после него Шарый не взял ничего, кроме пустоши и пепелища.

– Чёрт его возьми! – воскликнул Флориан, глядя издали на пожарище. – Я на этой горе не построю ничего, пусть остаётся пустошь и свидетельствует навеки веков о милом соседе!

XI

Было это в следующем 1332 году, за несколько дней до рождества святого Иоанна Крестителя – Флориан с отцом и женой принимал у себя брата Леливу и нескольких землевладельцев.

Рассказам об этой победной экспедиции старого короля под Пловцы не было конца; потому что, где бы Шарый не показался, не давали ему покоя, спрашивая его о том, что видел, слышал, чего тогда был свидетелем.

Мы говорили уже, что эти три тевтонских копья, которые проткнули храброго рыцаря, взял он себе на щит, а свой старый велел в Кракове разломать. Оборудовали новый щит, обтянутый шкурой и обитый золотыми гвоздями, на котором довольно умело скрестили три копья – также девиз рода из Козларогов изменился на Елита… чтобы дети и внуки помнили, чем он оплатил свой новый щит[11].

Сотый, быть может, раз Шарый был вынужден повторять, как долго тайно король должен был ходить за крестоносцами, выжидая минуты, когда сможет отомстить за уничтожение страны; как воеводу Винча достойная жена отвела от измены, примирила с королём, склонила его бросить крестоносцев.

– Это святая женщина, – говорил Флориан, – не жалела труда, не обращала внимания на опасности, и мужа спасла от позора, а король с его помощью преодолел крестоносцев.

– То правда, – ответил Лелива, – что всё же понемногу то зло, которое сделал, он исправил. Король ему простил, вроде бы стёрлось, а вот великопольская шляхта не забыла ему, что с крестоносцами на их земли нападал. После того, что я слышал, в его коже до сего дня я не хотел бы быть.

– Брат мой, – отозвался Флориан, – у наших землевладельцев, правда, очень горячая кровь, и когда она в них закипит, рубить и убивать готовы, но также никто так быстро не остывает, как мы. Воевода вернулся домой, люди из лесов также вышли и заново сколотили хаты; потери понемногу забылись – оставят его в покое. Винч имеет то за собой, что тевтонского грабежа никоим образом предотвратить не мог.

– Но смотрел на него, но с ними ходил, – добавил Лелива. – Наленчи не Наленчи громы на него бросают – он во всём виноват. Он! Говорю тебе, что в его шкуре не хотел бы быть. Из хорошего источника знаю, что на него насели и что его убьют, а с ним всех, кто жив…

Беспокойный Флориан вскочил с сидения.

– Упаси Бог! – воскликнул он. – Если бы я знал, что ему действительно грозит опасность, ему и Халке побегу на помощь, потому что мне жаль эту женщину… жестокий…

Лелива покрутил головой.

– Ты не много бы помог, – сказал он. – Я знаю то, что на него заговор, что к нему принадлежит много людей и что от них не уйдёт!

Гримала, недавно воротившись со съезда землевладельцев, который был на Сроде, рассказал, что там поклялись неприятели воеводы свои кривды на нём возместить… Предателя обезглавить, из семьи никого не щадить и всё с дымом пустить…

Шарый вздрогнул.

– Ежели так, – сказал он, – завтра на коня с людьми сяду и в Поморье пущусь.

Бросились его все отговаривать, начиная с отца, но Шарый твёрдо стоял при своём.

– Не может того быть, чтобы я нашу родственницу, которая меня больного пеленала и домой везла, покинул… Помогу не помогу, долг исполню.

Домна не говорила ничего, умоляюще смотрела на мужа. Далибор раздражённого смягчил.

– Байки плетут, – шепнул он тихо, – напрасно сорвёшься, – и людей подвергать опасности нехорошо. Оставь это в покое. Пальцы в дверь вкладывать не нужно.

Флориан молчал, но после отъезда Леливов на другой день начал собираться в дорогу.

Подобрал себе несколько десятков вооружённых человек, попрощался с женой, с отцом и пустился самыми простыми дорогами на всю ночь.

На расстоянии шести миль от дома пришлось отдохнуть. На постоялом дворе сидели за пивом путники. Ехали к своим в Серадзу, а были они великополянами.

– Что там слышно около Познани? – спросил Шарый.

Усатый, толстый землевладелец начал дико смеяться.

– Хорошо слышно! Хорошо, – сказал он, подбочениваясь, – негодяев обезглавливают, чтобы другие покаялись.

– Каким? Кому? – спросил Флориан, немного побледнев.

– В самый канун рождества Иоанна Крестителя, – продолжал далее путник, – наши приехали на двор в Поморье и – свершилось правосудие, предателя воеводу изрубили на кусочки, не осталось живой души, усадьбу сожгли…

Божье наказание, хоть людскими руками. Пусть так со всеми предателями будет. Amen.

Koniec

1881 год

Примечания

1

Есть слёзы для бед (лат.) Из «Энеиды» Вергилия.

2

Слава Господу в вышних (лат.)

3

Высшая должность в средневековой Польше, фактически губернатор какой-нибудь её части; в данном случае Поморья.

4

Владислав I Локоток, король Польши (1320–1333). Прозвище Локоток (Локоть) он получил из-за маленького роста.

5

Связка чего-нибудь, особенно трав, цветов, род венка.

6

Пытающихся искоренить польское племя (лат.)

7

Папа римский Иоанн XXII с 1316–1334 гг. Резиденция римских пап находилась тогда в Авиньоне.

8

Кто там? (стар. нем.)

9

Не понимаю! (стар. нем.)

10

Представитель деревенского самоуправления.

11

Речь идёт о родовом гербе этого рода Jelita. Слово jelita на польском языке означает внутренности.

Content

Юзеф Крашевский
Варшава в 1794 году
Сборник

Варшава в 1794 году

Елита. Легенда о гербе из 1331 года

Том I

Том II

Примечания