Юзеф Игнаций Крашевский

Красная пара

(картинка из современности, нарисованная с натуры)

Роман

Józef Ignacy Kraszewski

Para czerwona. Obrazek współczesny narysowany z natury

© Бобров АС. 2017

Pani Paulinie Wilkońskiej na znak poważania i szacunku przesyła

B. Bolesławita. Warszawa, d. 29. Listopada 1864

Пани Паулине Вилконской в знак уважения и почтения шлёт

Б. Болеславита

Том 1

В эту благословенную эпоху, между тридцатым и шестидесятым годами, когда российское правительство душило несчастную Польшу, пользуясь беспорядком, беспокойством и бессилием Европы, хозяйничало в ней по-своему, славный генерал Абрамович был одной из тех угнетающих сил, перед которой должны были дрожать самые смелые. Зажиточный литовский обыватель, некогда отважный польский солдат, постепенно опустился он до инструмента тиранического гнёта и служил русским, не спрашивая уже совесть о значении своих поступков. Кабинет Абрамовича в Театральном здании, директором которого и владыкой он был, знают все, кто хоть на мгновение прибывал в Варшаву во время какого-нибудь беспокойства. Достаточно было, чтобы в Европе перевернулся или накренился один из тех хрупких стульчиков, которые называют тронами, тут же увеличивалась бдительность полиции в провинции и Варшаве, а каждый прибывающий получал приглашение появиться в назначенный час у генерала Абрамовича. В десять часов нужно было идти во фраке, задобрить лакеев, а потом ждать в узкой приёмной, пока генерал соблаговолит допить чай с ромом и выйдет красный экзаменовать несчастного пришельца.

Была это только естественная церемония, предназначенная для удержания в строгости, солдатской покорности и уважения власти несчастного народа страны. Генерал принимал личину всеведущего министра полиции, от которого ни одна из тайн человеческого сердца не закрыта, магнетизировал глазами, изучал физиономию и давал почувствовать, что есть господином жизни и смерти.

Действительно, наилегчайшее подозрение могло привести в цитадель, малейшая видимость могла выслать в Сибирь, а в отсутствии обоих любой каприз можно было оплатить тюрьмой, полицейским надзором или высылкой в провинцию.

Во главе почти всех отделов управления стояли такие Абрамовичи, Окуневы, генералы и экс-генералы с неограниченной властью, одной целью и желанием которых было ликвидировать бунтовщический дух. Ликвидировали его также, невзирая на средства, в старых и молодёжи, управляя Королевством по-военному, то есть бесправно, сурово и не объясняясь в деятельности. Муханов приказывал журналистам в недостатке политических новостей писать о морском гаде, объединяя насмешку со скорбью, в школах изучали польскую историю, написанную русскими, в покоях князя-наместника были видны склонённые только спины, но в позолоченных кафтанах.

Есть, однако, Провидение, что бдит над угнетёнными народами, в самой тирании вкладывает оно против неё противоядие; позорное угнетение слабых делает послушные инструменты из подлых, но души, более сильные, закаляет. Оно создаёт отвращение, укрепляет ненависть к плохому, в итоге доведённый до крайности обращается против угнетателей. Эпоха, которая предшествовала сегодняшним часам, интересна для изучения, как её родительница. Едва бы мы не должны быть благодарны, что нас ко сну не укачивали, что разбудили мучением, что раздражали неразумным гнётом.

Во время царствования либерального Александра I мы видели уже тем либерализмом вскруженные самые здоровые головы, Осинский писал оды русским, достойный Сташиц – речи о необходимости мирных отношений с ними, а честный Купринский сочинял героические полонезы на въезд того воскресителя Польши, который в действительности много убил, а ничего не воскресил.

Царствование Николая стоило нам много слёз, но для дела страны было, в действительности, благословением. Александр имел в себе хитрость грека, Николай – дикость монгола, из двух первая была для нас наиболее опасная. Кто знает наш народный характер, испугается скорее мнимой сладости, чем искреннего и жестокого преследования поляков, которые уже в царствование Александра I готовы были с русскими помириться, при Николае – настроились на яростный смертный бой. Спокойные сны и мечты улетали, революция 1831 года разбудила, давление уже больше уснуть не давало. Молодёжь старались одурачить, осолдатить, зацепить распутством, а выработали в ней мощный дух сопротивления, который, не в состоянии объявиться снаружи, набирался скрытых сил в глубине. Недостаток образования возмещали краденные книги, краденные умы, краденные люди и, разломленная как просфира, сохраняемая как святыня, любовь, любовь к несчастной родине. Основывая эти благородные институты и кадетские корпуса, Николай думал заключить детей в железные милитаристские клубы, на нашей земле выросли они в революционном очаге.

Можно их было сравнить, с позволения, с теми гончарными печами, в которые кладут тысячи на вид одинаковых горшочков, из которых сильнейшие выходят камнем, а слабейшие только черепками. Так было и с молодёжью; кто имел в себе какую-нибудь капельку яда или врождённый недостаток, тот в этой печи испепелялся либо шёл на мелкие кусочки, но что лучше – сформировывалось в великие характеры, не моралью привитые, но те, которые находили инстинкты в антитезе того, что им приказывали. Каждый из колыбели вынес неверие к хищным притеснителям, недоверие ни к ним, ни к тем, что были ими назначены, ни к тому, чему они учили. Всё запрещённое представлялось заманчивым и жадно хватаемым, то, что наказывали, отвратительным.

В поисках принципов, которых им не хватало, молодёжь могла часто ошибаться, бросаясь в антиподы того, что официальная мораль подавала за правду, но в глубине человеческих душ есть врождённое чувство правды, которое к ней ведёт.

В последние годы своей службы генерал Абрамович, сытый страхом, который сеял, почестями, достоинствами, деньгами и театральными восторгами, немного впавший в детство под правлением Гвоздецких, ослабел, и случалось иногда, что при виде поляка болел. Приходили к нему давние военные воспоминания, что удивительней, пытался заслугою своей, как директора театра, стереть память службы обер-полицмейстером. Бывал вежливым и мягким и, как позже пан Марграф объяснял свою роль социализмом нашей революции, так этот оправдывался делом общественного порядка.

Тема эта, впрочем, не была новой, играли из неё разные вариации все наши великие люди, утверждая, что когда Россию победить мы не можем, лучше встать на колени, поцеловать кнут, забыть о прошлом и стать спокойно в шеренги.

В одно из тех утр, когда генерал-директор театра, после чая с ромом и свидания с панной Гвоздецкой, был в каком-то розовом настроении, объявили ему о полковнике З. с сыном. Генерал сначала заколебался, принять ли, потому что был обременён просьбами и не любил общества тех, которых муштровать и ругать не имел права.

– Что же там за полковник З. и чего он может хотеть от меня? – бормотал он под носом, беря понюшку табаку и отталкивая ногой фаворита-пёсика. – Фамилия мне не незнакома; может ли это быть капитан З., с которым мы вместе служили? Да, это, пожалуй, он. Но с сыном? Зачем же там этот сын? Или хотел поступить в театр? Не понимаю, просить, – сказал он служащему.

Через мгновение потом на пороге показался мужчина, несомненно, седой, но с отлично подкрашенными в каштановый цвет волосами, с усиками, подкрученными наверх, во фраке с букетом орденов в петлице, маленький, пухлый, в целом похожий на большой арбуз. На его улыбающейся физиономии, в маленьких глазках и округлых щёчках, словно от скрытой улыбки, видны были довольство самим собой и та уверенность, что весь свет от обладания им должен был чувствовать себя счастливым.

За ним шёл прямой, как струна, несмелый, запуганный, но вылощенный, нежный, ладный молодой человек.

При виде Абрамовича, который стоял, приняв выражение застывшей и неподвижной мумии, улыбающийся полковник остановился и, не говоря ни слова, ждал как бы вспышки радости с его стороны. Однако он грубо его разочаровал, так как Абрамович сделал кислую мину, почти испуганную, и ждал официального приветствия, которое ему следовало. Полковник, видно, не глупый человек, догадался, чем это светит, изменил выражение лица, скрыл неудовлетворение от разочарования, которое испытал, и, приняв покорнейшую личину, приблизился, не как к бывшему товарищу по оружию, но как к видному николаевскому сановнику.

– Господин генерал, – сказал он с великим смирением и вынужденной вежливостью, которой хотел заплатить за первую свою неудачную физиономию. – Пусть мне будет разрешено после долгих лет как подчинённому и товарищу по оружию напомнить о себе.

– Да! Я сразу вас припомнил, когда мне фамилию назвали, звали вас в полку картечью?

– Милый Боже! Что же у вас за память, господин генерал! Ей-Богу, столько лет!

– Ну, садитесь же, – сказал генерал холодно, но вежливо.

– Сперва буду иметь счастье господину генералу моего единственного сына представить.

Мальчик низко поклонился.

– Прекрасный мальчик, а почему вы не отдаёте его в войско?

– Ах! Потому что его мать выхолела в неженку, хрупкого здоровья; если бы ему пришлось переносить то, что мы перенесли, дьяволы бы его взяли.

– А что думаете с ним делать?

– Вот именно за тем я привёз его сюда, закончив обучение, чтобы пообтёрся в городе и к гражданской службе приложил руку. Помещу его в Кредитном обществе или куда-нибудь в бюро, а поскольку он должен остаться в городе, я хотел его рекомендовать взглядам и опеке господина генерала.

Генерал посмотрел исподлобья на мальчика, взял понюшку, сперва ничего не отвечал.

– А где он получил образование? – сказал он потом.

– Окончил школу на родине, немного потом путешествовал, – сказал тише полковник.

Последние слова тучей явно заволокли чело Абрамовича. В эти времена, когда хотели китайской стеной отделить Польшу от Европы, когда паспорта были обложены огромным налогом, а выезд молодёжи полностью запрещен, каждый, что вдыхал воздух, не насыщенный московским дёгтем, был уже сразу в сильном подозрении. В их убеждении из заграницы приходило всё плохое, плохие книжки, плохие принципы, плохая несдержанность, плохая цивилизация – всё хорошее и благословенное родилось и текло из России. Юноша, несмотря на свой скромный вид, выдался уже Абрамовичу подозрительным; будучи где-то за границей, он мог прочитать какую-нибудь запрещённую книжку и потерять уважение, которым был почти обязан власти, генерал даже не утаил своей мысли.

– Зачем же вы его высылали за границу? Вы знаете, что эта молодёжь оттуда привозит?

– Но за своего сына я ручаюсь, – живо подхватил полковник, который чуть не упал со стула, желая выразительным движением поддержать своё утверждение, – ручаюсь за моего сына, что не испортился. Он воспитан в добрых принципах, а прежде всего, в уважении правой власти и старших, которые я ему привил, могу им похвалиться.

– Вот именно этого больше всего нашей молодёжи не хватает, – сказал Абрамович, снова доставая золотую табакерку, – пока нас, сударь, за малейшую провинность сильно лупили, всё было хорошо, теперь мир вверх ногами, молодёжь думает только о революциях.

– Ручаюсь за моего сына, господин генерал, воинской честью, что в этом отношении может служить образцом для молодёжи.

– Пусть же стережётся в этом городке, чтобы с уличной чернью не имел сношений, потому что ему тут сразу голову заморочат.

Разговор продолжался ещё какое-то время, деликатно переплетённый воспоминаниями прошлого, которые господин полковник так подбирал, чтобы слишком с настоящим не сталкивались. Абрамович, убедившись, что старый товарищ ничего от него, кроме какой-то идеальной опеки, не желал, наконец, вполне раздобрился, развеселился, на следующий день полковника с сыном на обед к себе пригласил, обещал ему когда-нибудь балетный шедевр и, принимая к сердцу надзор над сыном старого товарища по оружию, объявил ему, что каждые два воскресенья по долгу он должен был появляться у него и бывать на обедах. Полковник был обрадован, его благодарность дошла аж до слёз, с которыми, впрочем, ему не было трудно, потому что сколько бы раз не начинал смеяться, всегда ими обливался.

Съев тот обед у Абрамовича, от которого не привыкший к горячей кухне деревенский желудок позже сильно расстраивался, полковник, уверенный, что обеспечил сыну очень достойного протектора, отъехал на деревню спокойный в совести, а пан Эдвард остался в городе, прикреплённый к канцелярии Кредитного общества, позже милостиво помещённый при бюро Земледельческого общества.

В обоих молодой человек не имел много дел, оставалось ему достаточно времени для познавания света, людей и создания себе в городе связей.

Тем, которые читали «Ребёнка Старого города»[1], пан Эдвард уже чужим не является; они знают, с каким благородным порывом пытался он втиснуться на восковые полы, не различая ног, которые по ним ступали.

Эдвард принадлежал к тем молодым людям, которые самыми большими жертвами готовы окупить доступ к так называемым лучшим обществам. Это нам, увы, напоминает очень правдивую историю того молодого человека, которого близкая родственница нашла в Париже, неслыханно выхоленного, но дивно бледного и похудевшего.

После некоторых симптомов, которые не могли уйти от опытного женского глаза, она узнала, что кузен был почти до бесчувствия голодным.

Испуганная, сперва накормив его, начала расспрашивать о причинах его бедности, будущих в таком дивном противоречии с прекрасной внешностью юноши.

– Тётя благодетельница, – сказал прижатый денди, – если бы я не морил себя голодом, за что бы я на сегодняшний бал купил белые перчаточки?

История этих белых перчаток повторялась разными способами не один раз перед нашими глазами. Одни их покупали работой, другие – голодом, иные – унижением, хорошо, если не совестью ещё.

Молодёжь, болеющая панычами, как аристократией, элегантностью, львиностью, хорошим тоном, французишной не раз допускала тихие проступки, великие и малые подлости, лишь бы попасть туда, где было избранное общество. Среди этого отбора были действительно редкие и избранные люди, но в целом складывалось из великого разнообразия моральных калек, умственных паралитиков, недотёп и дур, которым французишна и красивый наряд придавали вид приличных людей. Хорошее общество, хотя не отталкивало польского имени, имело патриотизм sui generis[2], покровительствовало народному искусству, немного литературе (если напоминала французскую), переодевалось в контуши на маскарады и живые образы, хвалилось предками, но гнушалось всякой революцией, которая могла сделать жертвой, потребовать денег, высушить мешки и замутить то благое счастье, которое давали дружеские отношения с замком, балы для Горчакова и милость наияснейшего пана. Высшее общество жестоко гнушалось демагогией, социализмом и во всём высматривало их следы. Заражённый этой болезнью был из него навеки исключён. Вообще сверх доброй французишны, приличной одежды и каких-то таких находок, больше для допуска в салон не требовалось, но свидетельство об условиях, принимающих кандидата, для частого появления в высших обществах было условием необходимым. Социализма и демагогии страшились все, как дети – волка, достаточно было, желая какого-нибудь отпихнуть, бросить на него подозрении в новаторских убеждениях. В делах обычая, совести, личной жизни лишь бы не было что-нибудь слишком кричащего, высшее общество оказывалось очень снисходительным, но не прощало никому, кто не был монархистом и католицистом, не обязательно в жизни, но в громко объявленных принципах. Вольно было жить как желают, но следовало показываться на мессах, помогать фелицианкам и уважать аристократию, как выразительницу и символ монархизма и любви общественного порядка. Якобы отдавая честь прогресс у и христианской любви к людям, строили дома призрения и деревенские школы, чтобы в них прививать спасительные принципы, послушание и уважение к старшим, и самим Богом построенное на веки веков неравноправие сословий.

И были верные признаки, по которым узнавали скрытых демагогов, аристократия, как правительство, имело в подозрении длинные бороды, длинные волосы, эксцентричную одежду, словом, всё, что, лучше характеризуя индивидуум, слишком обращало на него глаза толпы.

Со стороны правительства и этих панов была в том некоторая инстинктивная логика; человек, который не слушается законов моды, может, и другими быть неудовлетворён. Отсутствие французишны давало догадаться о каком-нибудь низком таинственном происхождении, потому что известно, что обедневший полпанек может ребёнка пустить в свет без польской орфографии и без всякой графии, но ему французишну должны дать в приданое. Сколько людей женилось одной французишной, этого посчитать невозможно; разрешено самые большие глупости говорить, но нужно их повествовать красивой французишной.

Старая это история – наши упрёки в галломании, этот язык, однако же, нужный, но не должен заменять всего образования. Англичане вообще говорят очень плохо или вовсе не говорят по-французски, однако им в высокой цивилизации отказать нельзя. Эдвард словно родился для занятия места в этом высшем обществе, которым так искушался. По дороге в Варшаву он только мечтал, как о старании взобраться на самый верх, о балах в замке и вечерах у Августов Потоцких. Из этих двух крайних слов можно уже догадаться, что для него высшее российское или польское общество стояли полностью наравне, от отца или от матери, этого не знаю, наследовал он характер, главной чертой которого было, если так годится назвать, – кокетство.

Эдварду было необходимо понравиться всем вообще, не восстанавливать против себя никого, и готов был на самые большие жертвы, лишь бы быть хорошо видимым. Разумеется, что эта сладость характера только применялась к людям высших сфер. Что касается толпы, черни, уличного сброда и тому подобных (потому что Эдвард тем, с кем не жил, оскорбительных имён не жалел), был к ним более чем равнодушным, презирающим и холодным. Зато не было более молчаливого, гладкого, сладкого человека для тех, в которых он нуждался, чем пан Эдвард.

Природа дала ему инстинкт льстеца, холодность придворного, нищенскую кротость и медовую улыбку, которой приветствовал часто даже горечь, если её сверху сливали. Такой человек не мог не нравиться, особенно там, где всякая независимость характера считается смертным грехом; трудней для него, что был немножко слишком мягким, но хвалили как очень доброго юношу.

Прибыв в Варшаву, хотя какое-то время развлекался за границей, а слово развлекался имеет здесь узко определённое значение, Эдвард не привёз с собой ни одного определённого мнения о людях и свете. Было это tabula rasa[3], готовая принять всё, что на ней напишут, разбирался в устрицах и винах, но не в понятиях. Оракулом служило ему то высшее общество, на которое он решил так усердно взбираться, поэтому принял от него цвет ортодоксии и консерватизма, самым жестоким образом гнушался всем, что дышало общественным переворотом. Чтобы не быть принятым за демократа, брил бороду, оставляя только усики и английские бакенбарды.

Мы говорили уже, кажется, что Эдвард был совсем ладным юношей, его физиономия действительно слишком напоминала восковые фигурки модников, но созданной была для салонов, среди которых вовсе не поражала. В душе он считал себя Антиноем, и был уверен, что все великие дамы должны в него влюбиться, обещая себе этой красотою, по крайней мере, миллионное приданое.

Не знал бедный о том, что, как минимум, за сто лет все панны постарели и также гоняются за богатством, как кавалеры за приданым. Между тем мечтой пана Эдварда было быть любимым великой любовью, чистой, безумной, страстной, страшной, трагичной. Смотрясь в зеркало, при старательном причёсывании волос и завязывании платка, он сильней утвердился в том убеждении, что пробудит какую-нибудь страсть.

Иногда на улицах он пробовал бросать взгляды, в уверенности, что каждый нанесёт смертельную рану, однако же жертвы его обаяния страдали в такой скрытности, что виновник ни об одной узнать не мог.

Поэтому в итоге пан Эдвард опустился аж до дочки профессора Чапинского, где ему также не посчастливилось. Отец Эдварда, которого мы видели в смиренной позе перед Абрамовичем, был старый вояка, не дальше видящий, чем конец своей сабли. Кругленьким и ладным состояньицем был обязан женитьбе, сидел на деревне, занимался фермерством и любил рассказывать о битвах, в которых принимал участие.

Соседи знали уже историю его походов на память, но он им их всегда повторял под видом каких-то забытых подробностей. Как вояка, привыкший к субординации, сыну он также привил первые принципы поведения, как человек, что сам всего добился с помощью разных протекций, помощи, подталкиваний и милостей ясно вельможных, научил его придерживаться лжи и с уважением переступал панские пороги. Мы видим, что с этим запасом принципов и понятий юноша мог смело идти в свет, не подвергаясь никаким опасностям.

Отцу было срочно вернуться в деревню, отвёз, поэтому, сына ко всем будущим его протекторам, не минуя тех, которых видел только раз в жизни, представив его генералу Абрамовичу, двум или трём военным сановникам, графу Замойскому, одному или двум Потоцким и в нескольких более богатых домах, двинулся с трубочкой в деревню, сказав при прощальном объятии, выходя от Позёмкевичовой:

– Как себе постелишь, так выспишься.

Эдвард стелил себе очень осторожно, но с решимостью, удобное послание. Во всех домах, в которые его ввёл отец, не обращая внимания на то, холодно или горячо их там принимали, Эдвард начал бывать упорно, сначала в день, в который всех принимали, потом, становясь более приятным и более нужным, всё чаще. Эдвард служил им как шпиц на двух лапах, был это un homme a tout faire, которому отплачивали скромным повседневным обедом, чаем en familie и лишь бы какой сигарой. За это Эдвард перед теми, которые в большой свет допущены не были, имел право называть графов и князей доверительно по имени, младших даже без церемонии нежней.

Я был у Гутия, говорил мне Германек, Стась приехал, Владзо выезжает и т. п.

Отношения с великим светом подвергли его убыткам, но Эдвард придерживался системы того юноши, что постился ради белых перчаток, предпочитал нормально не поесть, а выступить, где было нужно. Мог иногда не иметь чистой рубашки, но всегда имел свежий воротничок, могло ему не хватать целых чулков, но, упаси Боже, лакированных ботинок. Мне кажется, что мы достаточно охарактеризовали одного из актёров романа; узнать его немного ближе нам даст дальнейший его ход.

* * *

Дивные есть иногда и судьбы у зданий, которые, как люди, проходят через разные колеи; так тот скромный старый отель Герлаха, из которого спекуляция сделала гигантский Европейский отель, был сперва пристанищем шляхты, приезжающей из деревни, потом огромным вроде бы Европейским караван-сараем, потом кладбищем, в котором сложили тела жертв 27 февраля, наконец, сегодня – московская кордегардия. Перед февралём он вмещал в себя самые разнообразные общества, как все отели, похожие на берега, на которые волна и водоросли, и красивые скорлупки, и неприглядные камешки выбрасывает.

В одном из покоев внизу, в скромной комнатке размещались литераторы и художники, вечерние заседания которых продолжались недолго и так как-то несчастливо клеились; на верхних этажах жило много панычей, сверху поглядывающих и на эти литературные вечера, и на то, что делалось на улице. В самом начале, когда патриотические чувства начали показываться явственней, в Европейском отеле собиралась уже горстка оппозиции, тихо ропща против выходок на улицах, позже, при правительстве Маркграфа[4], за вкусными ужинами, создался клуб великопольчиков. Счастьем, был он такой немногочисленный и так позорил сам себя, что ни для кого не мог быть опасным. Но в пору, о которой речь, Маркграф ещё не повлиял на эти колебания, а те, что его радостно должны были принять, ждали только ожидаемого Мессию.

Кто не мог иметь, как пан Эдвард, изящного и обширного холостяцкого жилища, очень охотно размещался в Европейском отеле. Было это как-то в хорошем тоне, стульчики, обитые бархатом, множество занавесок на окнах, очень приличный вид. Поэтому Эдвард не преминул сразу там поселиться. Движимости он имел немного, а дело было в том, чтобы в случае, если бы ему какая достойная фигура хотела бросить визитку или почтить посещениями, иметь, где всё-таки её принять. Он мог гораздо скромней и удобней разместиться в частном доме, но на третьем этаже, или, может быть, с тыльной стороны и интерьер бы так пышно не выглядел. Остановился, поэтому, в отеле, постоянно, как на ночлег, но имел ловкость наделать там много знакомств со знаменитостями, которые прибыли в родину из-за границы.

Он знал, как выглядел прусский генерал, который за чем-то был выслан к Горчакову[5], какой мундир имел полковник австрийский, ехавший с депешами в Петербург, сколько покоев занимал какой-то лорд, который посетил Варшаву и т. п. Более скромная шляхетская молодёжь размещалась в Саксонском отеле, Виленском или Римском, а как раз та, знакомство с которой было для пана Эдварда наиболее дорогим, наплывала в Европейский отель. При table d’hote делали иногда весьма приятные знакомства.

Было это как раз вечером 25 февраля после той катастрофы в Старом Городе, которая упала как искра в порох народного чувства. Отель Европейский по причине наплыва членов Земледельческого общества был полнёхонек. Спустя какое-то время, когда уже всё окончилось, а рынок был пуст, когда по улицам начали проходить густые патрули, закрыли заседание Общества, и шляхта посыпалась в разных направлениях, спеша домой. Значительнейшая часть тиснулась в отель Европейский, в котором жила, иные шли на ужин к Bouquerela, другие к Francois и в Рим. В зале уже знали о том, что произошло в Старом Городе, но, или тот, что принёс весть, принёс её такой приправленной, или её общее расположение таким образом заправило, большинство земледельцев, расходясь, показывало не возмущение случившемся, но неудовлетворённость им. Общество считало себя одним законным представителем страны, его желаний и мнений, а тут кто-то смел выступить с манифестацией без его разрешения! Мы позволим себе сделать тут маленькое отступление.

Хотя первое наше повествование вышло очень недавно, мы уже слышали, как главное обвинение против него, что смело судить беспристрастно о такой важной для страны институции, каким было Земледельческое общество. Во-первых, ни самые святые, ни самые лучшие и благородные институции от суда человека и общества не избавлены; всё следует разбирать, потому что всё поддаётся разбору.

Мы не отказываем ни Ренану в праве писать жизнь Господа Христа, ни себе в свободе суждения о Земледельческом обществе. Это общество, очень хорошо переведённое с итальянского Кавура, отдало стране великие, отличные заслуги; но как много людей и много обществ не хотело понять в решительную минуту, что его роль была окончена. Вина этой ошибки, несомненно, тяготеет не на членах общества, но на его Комитете, который уже осторожно считал себя будущим пореформенным министерством страны. Даже, кажется, что министерские портфели были уже поделены; ничего странного, что этому кабинету ln spe уступать площадь перед незнакомой горсткой молодёжи не хотелось. Мы имеем великое уважение к заслугам человека и людей, которые создали Общество, но это не мешает говорить правду.

Пан Эдвард уже в зале услышал, что было какое-то замешательство, какой-то шум и драка на рынке Старого Города, и он, и иные панычи неслыханно возмущались на ту так называемую улицу, которая смела нарушить покой рождающегося шляхетского сената.

Уже в то время вырисовывались две противоположные партии: одна, которая хотела законными средствами добиваться реформ, другая – восстанием независимости. Посередине между ними стояли люди примирения, которые хотели отложить революцию ad calendas graecas[6], а тем временем сидеть себе спокойно.

Смело можно сказать, что в Земледельческом обществе люди законной и откладывающей партии перевешивали. В толпах, которые в этот туманный сырой вечер около десяти часов выезжали с Наместниковской площади, были слышны шёпоты недовольства. Некоторые пытались уменьшить значение происшествия и представить его как шалость малой важности. Во всех превозмогал страх, что Обществу великой его работы докончить не дадут. Одно из двух: или Общество должно было завладеть народом и управлять им, или отречься; первого не сумело, второго не хотело.

Эдвард шёл вместе с двумя молодыми людьми, внешность которых была в отличной гармонии с его физиономией. Старший, граф Альберт, высокий брюнет с лицом худощавым, жёлтым и бледным, издавна болел политической экономикой и как экономист содрогался на весь общественный беспорядок; другой – блондинчик, маленький, улыбчивый, bon vivant, не терпел сброда и всего, что регулярный импорт устриц и шампанского может подорвать. Близкие звали его Дунием, хотя никто не знал, какая была этимология этого ласкового имени, потому что Дунио звался попросту паном Марцином Клепинским.

Проходя улицей между дворцом наместника и отелем, молодые люди очень горячо разговаривали, но потихоньку, чтобы их какой патруль не принял за заговорщиков.

– А пусть их всех возьмут дьяволы, – воскликнул Дунио, – так нам они спокойно нашу работу докончить не дадут, а добьются того, что Общество распустят.

– Явная вещь, – отпарировал граф Альберт, – что это может быть дело, сделанное полицией, потому что полиция ищет предлог.

– Уж, что есть, то есть, – докончил Эдвард, – но фатальными делами пахнет…

– Несчастье, – вздохнул Дунио, – человек, прибывший в Варшаву, обещал себе как-нибудь развлечься, а тут всё в голову возьмёт.

Так разговаривая, вошли они в отель, в его дверях уже и по коридорам встречая группы особ тихо между собой шепчущихся.

– Как живо, нет никого убитого, – говорил один, – нескольких там побили саблями плашмя, немного арестовали, остальные разбежались, не нужно из этого великих вещей делать.

– А я вам, сударь, говорю, что будем ли мы что делать или нет, тут что-то страшное клеится. Нужно собирать манатки и на деревню убегать, – прервал другой.

– Ради Бога, – добавил какой-то усач, немного седоватый, который мог быть солдатом с тридцать первого года, – если тут действительно есть какая-нибудь работа, шляхта к ней должна быть причастна, хотя бы голову сложила! Что же снова, если бы эти мещане одни манифестовали, а мы смотрели, болтая о грязи, – тогда бы мы уже до грязи опустились!

– Тихо! Тихо! – прервал другой. – Потому что тут везде полно московских шпионов, ещё нас в тюрьму заберут.

– Но там лилась кровь! – воскликнул усач. – Польская кровь! Наша кровь!

– Где там! Немного шишек, немного синяков, бабы горшки набили, и всё! Что же ещё! Авантюристы, ничего больше.

– Что же на улице?

– Везде тихо и спокойно.

– Как думаете, что будет?

– Везде глухо, везде тихо, глупость была, глупость будет, – добавил с великой серьёзностью входящий граф Альберт.

Около десяти особ с ним вместе находилось в маленьком салончике внизу, в котором был заказан ужин. Вся поверхность стола объявляла, что его должны были есть не демократичные рты. Посередине стоял букет бессмертников, по обеим его бокам – два графина шампанского в серебряных посудинах, при каждой тарелке по четырнадцать рюмок разного роста и полноты, зелёных, жёлтых и белых, на отдельном столике стояли очень изысканные закуски.

Граф Альберт взял голос, обращая внимание на вопросы, вытекающие из экономического положения.

– Пока Европа не очистится от этих революционных элементов, нормальный прогресс и развитие всех сил общества будет невозможен. На каждом шагу мы встречаем эти бунтующие дела, которые ничего начать и провести упорно не дают. Посмотрите же на Англию…

– Но прошу вас, граф, почему в Англии эти бурлящие элементы ничего плохого сделать не могут? – прервал маленький человечек, рябой и грязный, который неведомо как оказался в таком отборном обществе.

Мы должны объяснить, что, хоть незаметный, хоть сын доктора и внук цирюльника, пан Генрик Грос был очень богатым, получил прекрасное образование, женился на шляхтенке и популярностью получил себе места в наилучших обществах. Было это ходящее противоречие, знали его по тому, что непрестанно полемизировал.

– Почему? Потому что их там разум государственных мужей притормаживает, а мы, к несчастью, ни мужей, ни государства не имеем.

Это якобы остроумие очень понравилось, а граф говорил дальше, не обращая внимания на то, что Грос шепнул: «Если бы было правительство, нашлись бы мужи».

– Люди порядка должны взяться за руки.

– Мой дорогой, – прервал рябоватый Грос громче, – как возьмёмся за руки, то уж этими руками ничего сделать будет нельзя. Об этом ли речь?

Начали смеяться.

– Но конец концов, что было в Старом Городе? – спросил беспокойный Дунио.

– Говорил мне прямой свидетель, – начал Эдвард, – что их очень побили… подавили…

– Вот это тебе глупые москали! Наделают мучеников, посеют энтузиазм и покоя уже не будет, – сказал, серьёзно приближаясь к водке, граф Альберт, – я говорил о том с Замойским, толкают нас в невесть какую дорогу, Бог знает кто, вслепую, и загоняют в пропасть.

На лице рябоватого человека нарисовалась саркастическая усмешка.

– Дорогой мой, – сказал он, – мне кажется, что вы ошибаетесь в оценке людей и вещей, измеряете наше положение и России европейской меркой, а для них должна быть мерка особая. С москалём вашей легальной оппозицией никогда ни к чему не придёт, обмануть его трудно, внушить ему уважение почти невозможно, сделать его искренним и честным не думай. Кончится на том, что, или нужно есть тот хлеб, политый слезами и посыпанный пеплом, или борьбой иного добиваться. Если бы ты, граф благодетель, как Даниил в пещере со львами, находился в неприятном товариществе диких зверей, сомневаюсь, чтобы тебе тогда хватило законной оппозиции, а москаль есть и будет ещё долго простым скотом. Или его надо бить, или есть с ним из одного корыта.

На эти простые слова пана Генрика Гроса граф сильно скривился, покрутил уста и замолк. Все другие, посмотрев друг на друга и на рябоватого, также сжали уста. Пан Генрик предчувствовал, что нужно исправиться, и добавил:

– Я надеюсь, что вы не принимаете меня за революционера, но с русскими самый порядочный человек, побуждённый их примером, имеет охоту сделать авантюру.

Дунио приблизился к Гросу и сказал ему нетерпеливо, таща его за полу:

– Оставьте в покое, много шпионов, ещё нас тут всех заберут. Сядем за ужин, котлеты стынут…

Послышалось несколько вздохов, когда беседующие занимали места, лица были нахмурены, разговор не клеился, все сидели как приговорённые. Продолжалось это до тех пор, пока не начали кружить первые рюмки, тогда уста снова открылись и граф Альберт, беря слово, как если бы говорил с трибуны общества, сказал следующие слова:

– То, что сегодня произошло в Старом Городе, несомненно, маленькая вещь, но великий симптом. Какая-то манифестация прошла без нашего ведома, против нашей воли, поэтому, если и та сила, что это делает, возьмёт верх, мы будем не во главе народа, но под властью незнакомых нам людей.

– Кто? Как? Где? Могут взять верх? – прервал Дунио нетерпеливо. – Зачем о том говорить? Что нам принадлежит? Оставил бы в покое.

– Но прошу тебя, сиди же тихо и дай мне докончить, – огрызнулся Альберт, стуча рюмкой. – Мы не относимся всё-таки к революционерам, мы за развитие законной институции, мы можем о том говорить громко. Здесь речь идёт о нашей шкуре, много веков шляхта была во главе Польши, теперь её думают свергнуть.

– Подумай только, – сказал Генрик, – разве сама она когда-нибудь не отречётся? Мы сидим в картошке и грязи, что же удивительного, что иные за штурвал схватились?

Когда Грос это говорил, на слово во множественном числе сидим Альберт сделал значительную мину, другие посмотрели друг на друга.

– Значит, потому, что иные хотят героически выстраивать авантюры, шляхта должна бежать за ними бараньим галопом?

– Но есть ли это только авантюры? – спросил Генрик.

– Как мне это иначе назвать, – ответил Альберт, – если такая горстка людей устремляется с кулаком на превышающую силу миллионов?

– Геройством, – сказал Генрик, – но не обязательно авантюрой.

– О чём у вас речь? – прервал другой. – Тут нужно выбрать одно из двух: или сносить, что терпим, или добиваться лучшего.

– Но ты не отрицаешь, – подхватил Альберт, – что есть по крайней мере два, если не больше, способа добиться этого лучшего, не обязательно кулаком… можно и разумом.

– Да, добавь ещё и Валленродизмом! – засмеялся Грос. – Всё это отлично для тех, кто хочет на людей действия походить, а ничего не делать, и никаких жертв приносить себе не желают. Мы видели таких Валленродов, покрытых звёздами, получающих по несколько десятков тысяч пенсии и хранящих в тёмной каморке портрет Костюшки или конфедератку; вздыхали они до смерти, вытирали слёзы при воспоминание о родине, но сохранили святую веру тому, кто им платил.

– Слово чести, – произнёс Альберт, – что при таком расположении умов, как ваш, ничего серьёзно обсуждать нельзя.

– Но кто же за ужином плетёт такой бред? Граф Альберт, добропорядочный человек и достойного света, поведай, что ты сказал бы тому, кто подал бы тебе портер с десертом или старое венгерское вино после супа? Вот как раз так ты потчуешь нас при лёгком ужине своей тяжёлой беседой. Ужин имеет свои права. Во Франции высмеяли бы человека, который хотел бы при нём вести экономико-философскую беседу.

– Но он прав, он прав, – прервало несколько голосов. – Поговорим о чём-нибудь другом.

– Естественно, о чём-то таком, что пристало ужину, – триумфующе добавил Дунио.

– Поговорим о конях, – сказал усатый, – это будет предмет не слишком тяжёлый для ужина и не слишком чуждый духу времени.

Говоря это, он закашлял и огляделся, но панычи, что его окружали, как-то хмуро этот намёк приняли.

– Или о женщинах, – шепнул Дунио с улыбкой.

– Господа, знаете анекдот о дукате? – спросил усатый. – Время бы уже из этого выйти.

– Ну, почему же о женщинах говорить нельзя? – спросил Дунио. – За это, по крайней мере, в тюрьму не возьмут.

– Вопрос! Если бы при Пашкевиче ты осмелился болтать о его романах, ты поехал бы, несомненно, охотиться на соболей.

– Но сегодня нет этой опасности, – воскликнул Грос. – И когда уже о том речь, граф Альберт, я предлагаю выпить за здоровье прекрасной Иды!

Граф Альберт немного смешался, что удивительней, несколько панычей, сидящих за столом вместе, покраснели, поглядывая одни на других. Грос с издевательской усмешкой налив себе полную рюмку, встал и, поднимая её вверх, воскликнул:

– Здоровье прекрасной Иды! В руки графа Альберта.

– Почему в мои руки? – сказал холодно Альберт. – Принимаю тост, но этой чести объяснить себе не могу. Панна Ядвига меня вовсе особенными взглядами не удостоила. Если это обозначает, что ты, пан, высоко ценишь моё к ней уважение, в этом, по крайней мере, не ошибёшься. Следовательно, здоровье панны Ядвиги!!

Эти слова, сказанные с хладнокровием и серьёзностью, привели к минутному молчанию, усатый, к которому имели много уважения, произнёс:

– Мои паны, вижу, что это какая-то новая звезда на варшавском горизонте; будьте же снисходительны к старому, которому уже глаза смотреть на этот блеск не позволяют, объяснить это явление.

– Отлично, – рассмеялся Грос, – дорогому капитану кажется, что в двух или трёх словах мы можем описать ему этого сфинкса с лицом женщины.

– Я думал, что вы – великий художник, потому что мастер несколькими штрихами угля на стене может идеальную красоту увековечить.

– Мы не ожидали тут среди нас мастера найти, – ответил Грос, – а если бы был, ручаюсь, что поломал бы карандаши и кисти, прежде чем взялся за такую трудную задачу. А ты, пожалуй, не знаешь, пане капитан, что такое панна Ядвига? В большом свете называемая Идой, для избежания польской какофонии, в близком кругу именуемая Ядзей, а, как я слышал, уличной толпой, которая её отлично знает, окрещённая именем дорогой Ягни.

– Но кто же это? Что? Откуда? Как? – спросил усатый капитан. – Скажите по-человечески, и прозой.

– Прозой? О Ядвиге! – отозвался голос из-за стола. – Ты требуешь невозможного.

– Ну, тогда стихами, и по-польски, – сказал нетерпеливый капитан.

– Кто имеет голос? – спросил Генрик. – Так как нужно, чтобы это кто-то порядочно продекламировал капитану. Все эти паны, – прибавил он, – более или менее влюблены, поэтому ни один из них не квалифицируется на рисовании портрета. Я старый, некрасивый, женатый и по натуре насмешник, могу вам сделать её карикатуру.

– Уж хотя бы карикатуру, – сказал капитан, – а не утомляйте меня только.

Дунио ударил по столу ножом, позвонил вилкой по рюмке и воскликнул:

– Милостивые господа, утихните! Пан Генрик Грос нарисует вам карикатуру панны Ядвиги Жилской.

– Что? Ядвизия Жилская? – крикнул капитан. – Эта золушка вышла на героиню? Но я её ребёнком на руках носил, неприглядную! Или так похорошела? Потому что девушка, как была сердечно милая, живая, остроумная, так же и необычайно невзрачная!

– Что ты говоришь, капитан? – возмутился пан Эдвард, который до сих пор молчал. – Это замечательная красота, но изысканная и оригинальная, не каждый её понять может.

– У меня есть голос и напомню о нём, – прервал пан Генрик, – и заверяю, что пока карикатуры не закончу, никто мне в локоть не смеет толкать и прерывать речи.

– Слушайте! – воскликнул повторно Дунио.

– Поскольку ты, капитан, знал её ребёнком, знаешь о её семье и происхождении; для иных моих слушателей добавлю, что панна Ядвига Жилская является единственной дочкой пана Иеронима Жилского, который на арендаторах и на тучных волах сколотил себе огромное состояние.

– Настоящая карикатура, – крикнул, раскрасневшись, граф Альберт, – а что хуже, клевета. Жилские – старинная шляхта в Несецком, а Иероним был женат на панне Потоцкой, рождённой от Сапежанки.

– Я просил не прерывать, – сказал Генрик, – не отрицаю, что миллионный торговец волов женился на Потоцкой, но вскоре, пока добрёл до Вены с волами, хорошо набил кошелёк и бросил торговлю, купив огромные земли. Притом не вижу, чтобы его то умаляло, что на волах заработал, шляхтич или не шляхтич? Панна Ядвига смолоду очень осиротела, взяла её одна из добрых тёток на воспитание, но сама бездетная, с сердцем мягким и полным любви, дала этому ребёнку аж страх пробудить! Сейчас также панна Ядвига, Ида, Ядзя, Ягна есть самой эксцентричной из женщин под солнцем. Одни говорят – идеал девушки, – другие – прообраз женщины. Капитан, ты говоришь, что помнишь её некрасивым ребёнком. Сказать по правде, я бы её сейчас красавицей назвать не смел, если красивыми есть греческие статуи и классические черты, но очарование, но обаяние, но неслыханные чары.

– Опиши же мне, как она теперь выглядит! – сказал капитан.

По меньшей мере, десять голосов сорвалось для ответа, но граф Альберт заглушил других и сказал:

– Не позволю Генрику делать карикатуру из образа панны Ядвиги, оставлю ему оборотную сторону медали, но позвольте мне хоть малюсенький эскиз нарисовать капитану.

Панна Ядвига не является красавицей в материальном значении этого слова, особенно лицо её совсем не есть классическим, не есть это Юнона из Вилла Людовизи, не профиль греческой медали, но, всмотревшись в эти дивно горящие глаза, в это белое чело, по которому играют олимпийские мысли, в эти уста, немного большие и выдающиеся, но столько говорящие; во всю фигуру, помазанную неслыханным очарованием, невозможно челом перед ней не ударить. Лицо – полное характера, энергии, жизненной отваги; что касается фигуры, строения, рук, ног, бюста, показал бы мне кто что-нибудь равно стройное и по-настоящему красивое. Поглядев на эту женщину, сразу видишь, что красоту ей придаёт дух, что её освящает. Я знаю тысячи, похожих на неё как две капли воды, а вполне некрасивых, её красоту представляет слово… душа.

– Ну, а, может, и те два или три миллиона, которые будет иметь в приданом, – сказал капитан, – не считая наследства, которое будет после бездетной тётки, – добавил он, смеясь.

– Прошу прощения, – отозвался как всегда с великой серьёзностью граф Альберт, – Ида и без миллиона была бы очаровательна.

– А с миллионами, – рассмеялся Дунио, – так, как каплун с трюфелями, не хуже.

– Но какую же она играет здесь роль? – спросил усатый.

– Могу ли я докончить карикатуру? – спросил Генрик. – Мне кажется, что я имею на это право.

– Заканчивай, но быстро, – шепнул кто-то сбоку. – Чёрт их знает, полиция бдит, готовы подумать, что мы какие заговоры здесь замышляем, нужно бы расходиться…

– Значит, закончу быстро, – говорил Генрик, – панна Ядвига с тёткой живут тут год. В полутонах я должен нарисовать тётку, самую прекрасную из тёток, но самую независимую из женщин. Бедняжка после смерти мужа, которого очень оплакивала, – потому что, кого же она не любит и по ком не плачет? – так незмерно пополнела, что с трудом может двигаться. Дома возят её в кресле, к карете ведут, по крайней мере, два лакея. Ничего не делает, только плачет, разваливаясь при Ядзи, пьёт кофе, шьёт на холсте, не допускает, чтобы с её обожаемым ребёнком произошло что-нибудь неприятное. Догадываетесь, как удобно с такой безвластной мастерицей такому человеку, как Ядзя. Поцелует тётку в лоб и, прежде чем та сумеет её задержать, уже сбежала, куда хотела.

– А очень обвиняет? – спросил капитан.

– Между нами говоря, – отпарировал Грос, – только миллионной панне так разрешено себя вести. Я очень сильно верю, что в этом ничего плохого нет, но видимости для клеветы больше чем нужно. Во-первых, она знается со всей молодёжью, даже с такой, которой ни в одном салоне не увидишь, потому что много из них не верит в перчатки и не носит калош. Под видом художников и учёных, и разного рода знаменитостей панна Ядвига принимает таких людей, какие составляли евангелический пир. Но это не препятствует ей бывать в самых лучших обществах, ездить верхом с молодёжью, джентельменами, когда хочет выступить как княжна и богача впечатлить как испанская королева. Это поистине особенная женщина, имеющая особенную власть ассимиляции, с каждым обществом есть как дома, понимает язык каждого, умеет всем понравиться, а что там в глубине сидит, один Господь Бог знает. Что благородная и достойная, не сомневаюсь, но что немного безумная, никто из вас не будет отрицать.

– Браво карикатуристу! – сказал капитан. – Насколько припоминаю её ребёнком, очень на что-то подобное смахивала. Иногда засиживалась в салоне при важных гостях часами, аж её должны были гнать на детские игры, а иногда её из шкафа и гардероба вытянуть было невозможно.

Какой-то странный стук послышался в коридоре, Дунио подскочил, взглянул за дверь и воскликнул с великим испугом:

– Бог мой, жандармы!!

Сделался великий переполох, некоторые поспешно вскочили из-за стола, иные побледнели, капитан с усмешкой покрутил усы, а Грос насмешливо сказал, берясь за рюмку:

– Господа, живо! Чтобы нас за что-нибудь не посадили, предлагаю громко тост за здоровье наияснейшего пана и всей императорской семьи!

От этой шуточки как-то опомнились трусы, только Дунио от двери повторял:

– Ей-Богу, вошли жандармы!

– Наверное, узнали, что ты устраивал манифестацию в Старом Городе, – сказал ему Грос, – и идут к тебе.

– Но прошу оставить в покое! – с гневом огрызнулся Дунио, топая ногой. – Готовы ещё услышать… это не шутки!

Он, однако, остановился, увидев на всех лицах выражение почти доходящее до презрения. Всё-таки и беседа, и ужин, отравленные этими жандармами, быстро как-то окончились. Самые изящные панычи по одному крадучись вышли, Грос и капитан остались, беседуя немного дольше, разговор их был тихим, серьёзным и полным вздохов. Окончил его усатый этими слова:

– Погибнет Польша или будет жить, я спокоен о том, что великой ли возродится или умрёт геройской смертью.

* * *

Там, где Краковское предместье сходится с Новым Светом, стоят бок о бок два больших дворца Замойских, сейчас обращённые в московскую кордегардию, в результате неслыханного насилия, напоминающего то китайское правосудие, где за одного виновника вся провинция отвечает. Из двух этих сурово и важно выглядящих здания, первое занимала почти вся семья Замойских.

Интерьер этого дворца, часть которого примыкала к улице Святого Креста, был таким же скромным, как и его внешность. Сегодня, после почти уничтожения этого исторического здания, после осквернения московским сбродом, годится припомнить, как выглядело раньше. Его физиономия хорошо отвечала характеру мужа, жилищем которого было. Там было больше книжек, образцов сельскохозяйственных орудий, ресурсов для ума, материалов для работы, нежели панского выступления и магнацкого рисования. Начиная от сеней до салона повсюду встречаешь следы серьёзного ума и обывательских занятий. Это тихое и почти бедное жилище, рисующее человека, который о внешнем представлении не заботился, несколько раз в году стягивало почти всех варшавян с поздравлениями пана Анджея, а раз в неделю, что было более известного – на тихую вечернюю беседу. Было время, когда граф Анджей голосом публичного мнения был назначен представителем всей страны.

Невозможно отрицать его великих заслуг для Польши, этот муж, в то время, когда все были бездеятельными, один нашёл область, в которой работать было разрешено, можно, и для будущего благотворно. История, к которой имеет отношение пан Анджей, точнее укажет характер его работ и их значимость. Мы, вспоминая его как человека, отдаём честь стойкому и правому его характеру. Всё-таки или мало, или вовсе мы не имели равных ему. Те, что его окружали, и считали себя гораздо выше него, частички его не стоили. Рядом с той простотой обычая, который через него распоряжался всем жилым домом, какими же убогими и бедными казались элегантность и роскошь подпанков! Этот старый швейцар, скромно одетый, этот старый слуга в покоях, и вещи, помнящие более давние времена, этот тихий и немного мрачный интерьер, какое приятное и успокаивающее производили впечатление!

Рядом более обширный второй дворец Замойских был населён множеством постояльцев, которых после тех бомб Берг, ограбив, выбросил на улицу. Более самодостаточные и менее богатые семьи размещались тут в большом числе, а верхние этажи здания занимала бедная достойная молодёжь. Комнатки были недорогие, аккуратные, а положение в центре города очень удобным. Сюда также теснились жильцы, которые никогда недостатка в жилье не испытывали. В одном из апартаментов, расположенных со стороны улицы, с утра 27 февраля в обширном салоне прохаживалась молодая женщина, держа в руке книжку, но обрадованная больше своими мыслями, чем занятая ею. Ежели правда, что жилище придаёт черты к характеру человека, салон, о котором речь, как-то довольно непонятно представлялся.

У окна стоял ткацкий станок, а на нём видна была начатая подушка с польским Орлом и Погоной. На кровать была брошена, видно, недавно купленная картина без рамы, представляющая карпацкую околицу, на столе в беспорядке лежало множество книжек, гравюр, клубочков, очень красивый мундштук для лошади и красивая плётка с серебряной головкой. На одном из стульчиков была шляпа из зелёного войлока, на другом – огромный старый фолиант, на полу – какая-то отлитая статуя, а на ковре при канапе отдыхал очень красивый белый пудель в коричневом ошейнике, спящий словно после великой усталости. В удобном кресле при другом окне сидела за ткацким станком немолодая женщина, очень полная, красивой и мягкой физиономии. Она прервала свою работа ради книжки, которую листала с великой заинтересованностью, иногда только из-под очков поглядывала на прохаживающуюся молодую особу, на лице которой явно рисовалось какое-то беспокойство.

Читатель легко догадается, что имеет перед собой ту знаменитую панну, Ядвигу Жилскую. Для описания её лица и фигуры, очерченных вчера паном Генриком, не добавим ничего, кроме того, что была одета с большим вкусом. На ней было одето лёгкое платье кармелитского цвета, чрезвычайно широкое, со складками и красиво драпирующееся по фигуре, против обычая, никаким кринолином не охваченное, толстый шёлковый пояс с длинными концами охватывала её в поясе. Белые гладкие манжетики и такой же воротничок очень дополняли скромный, но к лицу, наряд. Волосы у неё были сплетены греческим способом в большие косы, обёрнутые вокруг головы и искусно уложенные узлом. Красивые тёмные глаза, простой нос, немного широкие румяные уста поражали в этом немного загорелом и зарумяненном здоровьем лице.

В очень красивой белой ручке она держала книжку, но её не читала, лихорадочно срывалась несколько раз к окну, как бы что-то ожидая, потом, задумчивая, ходила снова, давая матери признаки нетерпения. Тётка, поглядывая на неё, иногда пожимала плечами. Какое-то время продолжалось молчание, когда в дверь салона постучали. Ядвига быстро к ней подбежала и, поговорив в течение минуты с кем-то стоящим на пороге, поскакала вся зарумянившаяся к тётке.

– А видишь, тётя, – сказала она, – почему мне было не разрешить пойти на это богослужение у Кармелитов, я слышала, толпы были огромные, но час утренний и женщин почти не было. А уж и мы польки, и мы имеем для родины обязанности, и мы должны идти с братьями! А! Никогда себе не прощу, что послушала тебя, нужно было обнять, поцеловать и сбежать. Ты бы меня не догнала. Самая замечательная на свете вещь, всё наше достойное гражданство, вся наша сердечная шляхта, которую город приветствовал с криками. Говорят, что прямо оттуда должна была выйти большая процессия через Старый Город, Свенто-Яньскую, Замковую площадь до дворца Наместника, чтобы по-братски соединиться с земледельцами, которые сегодня уже совсем иначе расположены. А! Как это будет чудесно! Нужно там обязательно быть, я знаю, что иду ко дворцу Наместника приветствовать эту процессию… немедленно.

Тётка аж отодвинула станок и, хотя с тяжестью, двинулась к племяннице, заламывая руки.

– Ядзя, дитя моё! Заклинаю прахом твоей матери, смилуйся надо мной, не делай этого! Чувствую, хоть ничего не знаю, что какая-то буря висит над нашими головами, не отпущу тебя, не позволю, не могу…

В глазах Ядвиги стояли слёзы, она опустилась перед тёткой на колени, обняла её руками, начала целовать колени и просить, тётка даже расплакалась.

– Ты знаешь, дитя моё, что меня, слабое существо, всегда своими слезами победишь, но годится это, из фантазии такой тревогой наполнять моё сердце.

– Тётя, не из фантазии, но туда нас зовёт долг!

– Весь долг женщины – в доме, сердце моё!

– Я не вполне с этим согласна, тётя, у меня насчёт этого свои теории, ты знаешь, это было хорошо в те времена, когда женщины были невольницами. Впрочем, в обычные времена пусть уже женщина сидит взаперти дома, но в горячие часы борьбы, почему же мы, как матери рядом с черногорскими сынами, как жёны греков с мужьями, сербские сёстры с братьями, рядом стоять не в состоянии? Женщина, тётя моя, – добавила она с запалом, который прояснил всё её лицо, – женщина есть больше, чем человек, должна быть человеком и женщиной. Женщиной у колыбели ребёнка, у плеча любимого мужа, но библейской героиней в великие часах народной жизни…

Тётка обнимала её и плакала.

– У тебя голова кружится, моя Ядзя, не знаешь, что плетёшь, если бы женщина выполняла только свои обязанности: дочки, жены, матери, уже очень было бы достаточно.

– Да, для обычной женщины, но я обычной женщиной быть не хочу!!

– А! Ты моя дорогая героиня, из сострадания, по крайней мере, не отлетай от меня, пока я жива, уж потом унесёшься себе в небеса! Когда я о тебе думаю, всегда мне в голову приходит покойный Станислав Т., который считал себя великим поэтом, вдохновенным сочинителем. Влюбился в ладную Каролину С. красивое, милое, но тихое и непоэтичное создание, и вечно себя сравнивал с орлом, королём птиц, влюблённым в гусыню, которая за ним в облака лететь не может, вот я есть эта гусыня, моя Ядзя, а ты – тот орёл. Если бы орёл имел сердце, сидел бы при гусыне и был бы счастлив!

Ядзя немного усмехнулась, немного в её глазах появились слёзы, закрутилась и грустно добавила:

– А, может, также я немного эгоистка, моя дорогая тётя, но в чём же я виновата, что я эту страну так люблю, что рада бы быть везде, где что-то для неё делается! Что же там, в конце концов, могло бы со мной стать? Что же русские могут сделать безоружной женщине?

– А! Ты не знаешь русских, они с безоружными больше всего любят бороться! Разве уважают молодость? Или смилуются над слабостью? Есть ли для них что святое?

Когда она так говорила, вдруг пудель вскочил, подбежал к окну, опёр лапы на стекло и начал показывать великое беспокойство; с улицы послышался какой-то ропот и шум. Тётка с Ядвигой подбежали к окну и по необычному оживлению, по бегающим в разных направлениях людям поняли, что в городе должно было что-то произойти. Мужчины живо летели в сторону дворца Наместника, женщины, словно встревоженные, убегали к Новому Свету, жандармы со всей силой летели к замку, дрожки гонялись одна за другой, множество людей, лихорадочно встречаясь, бросали друг другу слова.

По их движениям можно было понять, что о чём-то друг другу рассказывали. Какое-то время прошло в удручающем беспокойстве ожидания, никто не приходил, угадать, что делалось, было невозможно, Ядвига, заломив руки, с вызванными горячкой румянцами летала по салону, пудель бегал за ней, глядя в глаза, словно её понимал, тётка потихоньку молилась.

На лестнице послышались быстрые шаги, Ядвига отворила немного дверь и, не в состоянии удержаться, спросила мужчину, который как тень промелькнул перед её глазами:

– Ради Бога, скажите, что делается в городе?

– Стреляют в людей, – живо ответил незнакомец и полетел на третий этаж.

Тётка не услышала ответа, но о нём догадалась по побледневшему лицу племянницы, обе женщины замолчали, глядя друг на друга с ужасом.

Бесконечно долгим показался им час одиночества, который даже приход какого-нибудь слуги не прервал. Ядвига почти всё время стояла у окна, но из того, что можно было через него увидеть, не угадала сцен кровавой драмы. Русские, как бы пристыженные и встревоженные, сновали по улицам, мрачный и разъярённый, но сдерживающийся от взрыва народ, с отвагой и важностью проходил молчащий, более живыми шагами бегала там молодёжь, экипажи сановников пересекались в разных направлениях.

Прилично за полдень показалась горстка людей около Святого Креста, приблизительно двадцать мужчин скромно и бедно одетых, посередине несколько из них на досках, кое-как сбитых, поднимали над головами труп, запятнанный кровью.

Вид этого бледно-синего тела с застывшими чёрными шрамами, пронял Ядвигу почти отчаянным безумием.

– Смотри, тётя! Труп! Мученик! Эти варвары посягнули на безоружных! Как это народ может выдерживать? Почему не бросится весь на этих убийц! Я женщина, но чувствую, что убивала бы без милосердия!

– Да! – ответила тётка, плача. – Пока бы твой москаль не расплакался.

Спустя какое-то время потом дверь отворилась и молодой человек с огненным лицом, запыхавшийся, вбежал в салон. Он был хорошо знаком обеим дамам, сын их соседа, который приехал из деревни, как член общества на общее собрание, звали его Мечислав Скорупский. Не принадлежал он полностью к обществу панычей; сын солдата, сам готовый к бою, он кипел нетерпением. События этого дня заметно отразились на его лице. Ядвига, которая обычно видела его спокойным, несмелым и тихим, едва могла узнать. Вошёл, как пьяный, закачался, бормоча что-то непонятное, ему не хватало дыхания, так что должен был немного отдохнуть, прежде чем начал говорить.

Ядвига как можно живей подала ему стакан воды, над которым, может, более необходимым был бы стакан вина, но, оживлённый ей Мицио наконец восстановил речь.

– Смилуйся, пан, над нами, отшельниками! – воскликнула, садясь, Ядзя. – Говори, говори, говори, что делается, если бы не тётка, я бы сто раз уже выбежала на улицу. Из окна мы видели труп.

– Жестокости! – сказал Мечислав. – Вы, должно быть, знаете о процессии, которая шла из Лешна, русские напали на неё перед замком, разбивали кресты, разбивали образы, разогнали похоронную процессию, которая должна была везти умершего из Бернардинов, наконец, выстрелили в безоружный народ и положили трупом много людей. Не знаю, много ли раненых, часть убитых схватил народ и обносит по городу, некоторых положили в Европейском отеле. Возмущение в городе чрезвычайное, русские сами не знают, что предпринять, кажется, что все потеряли головы, однако, до сих пор дело неизвестно, как кончится… много особ арестовали.

Он говорил это прерывающимся голосом, давая какие-то знаки панне Ядвиге, которая только то из них могла понять, что имел что-то поведать ей лично. Но бедная тётка притащилась к самому стулу, на котором сидел Мицио, и, плача, его слушала. Невозможно было от неё избавиться.

– Вижу, что вы умираете с голоду, а ничего не говорите, – сказала Ядвига быстро молодому человеку, – хотя и мы не ели обед, найдётся что-нибудь в буфете, пойдёмте со мной, пан.

Скорупский понял и поспешил за своей проводницей. В другом покое Ядвига остановилась и вопросительно на него посмотрела.

– Ваш знакомый, Юлиуш, опасно ранен, надо его спрятать, чтобы не был схвачен, вы живёте одни, никто его тут искать не будет; имеете какой уголок, чтобы его принять?

– Цыц! Цыц! – живо отрезала Ядвига. – Мой покой на втором этаже, поэтому тётка туда по лестнице зайти не может, отдам ему свою комнату.

– Вы в самом деле ангел, пани.

– Я полька, ничего больше, – отвечала Ядвига.

Говоря это, она достала из кармана ключ, кивнул молодому человеку, чтобы вышел другими дверями, а сама вернулась к тётке.

Её честное сердце не испытывало иного волнения, чем сердечное милосердие и чувство долга, каждая жертва от себя казалось ей простой и естественной вещью, из которой самой маленькой гордости вытягивать не годилось.

Она не задумывалась даже над тем, что, будучи молодой и независимой, притягивала к себе какое-то подозрения в чувстве, которого к раненому Юлиушу не имела, не подумала, что её это компрометировало, говоря обычным языком света. Этот раненый Юлиуш не мог выйти у неё из головы, так героизм его не был на него похож. Она знала его как салонного юношу, легкомысленного и мота, который достаточно настойчиво навязывался ей со своими любезностями, не могла его вообразить себе героем уличного боя, потому что никогда в нём не видела ни малейшего запала.

Однако она сказала себя, что должна была ошибаться, и искренне жалела, что так его оскорбила. Задумчивая, она вошла в салон, припоминая все сцены из романов и повестей, в которых раненые юноши приобретали сердца своих опекунш, и говорила себе, что такой обычной развязки сегодняшней сцены никогда не допустит.

В салоне она застала тётку всю в слезах и ещё молящуюся. Честный пудель Хохлик, который себе вообразил, что сумеет остановить плачь старой пани приятной находкой, очень забавно стоял перед ней на двух лапах и служил.

– Моё дорогое дитя, что же это будет? – воскликнула тётя.

– Тётушка, мы достаточно жили во времена мира и прозы, входим в эпоху поэзии, за это на судьбу гневаться не нужно.

– А! Ты моя орлиная натура! – с упрёком отозвалась тётка. – Тебе обязательно необходимо слёз, крови, убийств, геройств, стука и шума, чтобы почувствовать жизнь, а жизнь имеет свою поэзию тишины и блаженного успокоения, которого ты ещё не понимаешь!

– Вы забываете, тётя, что мне нет ещё двадцати лет, что я ничего не видела, ничего не знаю и всего желать имею право!

Когда они так разговаривали, а Хохлик ходил за своей пани, глядя ей в глаза, выглянув в окно, Ядвига заметила дрожку, которая заезжала во двор, мелькнуло в ней лицо довольно бледного Юлиуша, сердце непреднамеренно забилось, был это всё-таки один из героев этого дня…

«Но он такой несимпатичный!» – она мимовольно сказала себе в духе.

– Действительно, есть счастливые люди, вот незаслуженный, от одной пули становится героем, пули иногда безрассудные!!

На лестнице послышались тихие и осторожные шаги, потом ухо Ядвиги уловило щелчок знакомого ей замка, она едва не пожалела о том, что сделала, но устыдилась своего чувства.

– Тётя, – сказала она, – уже сегодня к тебе вниз переселюсь, видя тебя такой беспокойной, предпочитаю быть с тобой вместе.

– Но тебе здесь будет неудобно.

– А! Кому нет двадцати лет, везде удобно!

Слуги принесли обед, который прошёл без охоты к еде, в молчании, прерываемом грустным разговором и подбеганием к окну. Но серый грустный вечер тёмным влажным покровом затянул вскоре улицы города, какая-то зловещая тишина лежала на улицах, едва когда её прерывал стук шибко мчащейся дрожки.

Ядзя сильно беспокоилась полной неосведомлённостью о дальнейших событиях дня, но откуда ей было узнать?

На самом деле, был в этом самом доме где-то под крышей живущий человек, который лучше всех мог о том объяснить, но… был это очень молодой человек, к несчастью, симпатичный юноша, хоть очень приличный, в обществе совсем не салоновый. Одевался очень просто, говорил очень открыто и, как каждую честную душу, которую мир не сокрушил, не стёр и в свою форму не переделал, его немного боялись. Ни Ядвига, потому что для неё эта простая искренняя натура имела очарование дикого цветка, ни достойная тётя, привыкшая к аристократичным формам, не могли понять его.

Был это ученик творца, душа и сердце художника, влюблённый в искусство, счастливый в своём убожестве, независимости, бедный сирота, но с лучиком гения на челе. Не знаю, каким случаем познакомился он с Ядвигой, которая, попросив его бывать у себя, представила тётке. С той поры тётя ежедневно проговаривала вечером три здравицы Марии по той причине, чтобы с этого какой авантюры не было. Она воображала себе, что этой разновидности молодые люди есть самыми опасными, была, может отчасти права, но ошибалась в том, что боялась назойливости и настойчивости, где чаще всего встречала несмелость и самую дикую гордость.

Кароль Глинский, несмотря на показываемые ему панной Ядвигой уважение и симпатию, неизмерно редко показывался в салоне. Может, испуганный и холодный взгляд тётки его остерегал, может, боялся быть заподозренным в каком-то намерении, бедному сердцу несвойственном, может, наконец, было для него отвратительно общество наряженной молодёжи, легкомысленной и занятой бесстыдной охотой за приданым богатой наследницы. Инстинктом женщины, предчувствием сердца Ядвига знала, что Кароль не мог быть чуждым тому, что делалось в городе, что должен был ко всему принадлежать и всё знать. Ей крайне хотелось послать камердинера и просить его к себе под каким-нибудь предлогом, не знала только, как объяснить это тётке и позволение получить. Она долго крутилась с этой мыслью, а, не привыкшая к молчанию и прикидыванию, в конце концов выпальнула:

– Но как же мы так можем удержаться в полной неизвестности, по правде говоря, заснуть будет невозможно! Я обязательно должна узнать, хотя бы должна была послать за паном Каролем, – добавила она тише, немного зарумянившись.

– Но ты могла бы послать за кем-то другим, – отозвалась тётка, – за князем Л. или за графом К., признаюсь, что это было бы приличней.

– Когда ты так говоришь, тётя, – живо отозвалась Ядвига, – то пусть я однажды узнаю, что ты имеешь против Кароля?

– А! Я ничего против него не имею, может, это очень достойный молодой человек, но видишь, моя дорогая, это не вполне подходящее тебе знакомство. Молодой человек – бедный, не нашего света, не из нашего общества, ты его как-то подбадриваешь, готова вскружить ему голову.

– Будьте спокойны, тётя, скорее у всех франтов закружатся головы, чем у него, он более гордый, чем испанский гранд и потому что я богатая, а он бедный, никогда обо мне не подумает.

Тётка слегка усмехнулась.

– Ну, ну, делай как хочешь, я тебе не прекословлю.

Как стрела побежала Ядвига к колокольчику, Хохлик, лая, за ней, вошёл камердинер, которому велели пойти просить пана Кароля, пёс выскользнул за ним.

Спустя немного времени потом дверь отворилась и сперва показался Хохлик с очень триумфующей миной, тянущий за полу чамарки пана Кароля, за ним сам обжалованный. На лице прибывшего, мужественном, честном, энергичном в эти минуты отражалось всё беспокойство, всё волнение, каких события этого дня на каждом должны были оставить след.

– Я очень сильно извиняюсь, пан, – подавая ему руку, сказала Ядвига, – но невозможно выдержать в этой глухой тишине ничего не зная, ради Бога, что же произошло? Как это кончилось?

– Ведь вы знаете, пани, – сказал спокойно Кароль, – об утренних событиях, о стрельбе в людей?

– Только это мы и знаем, – ответила Ядвига, – а дальше?

– Трудно это объяснить, но кажется, что или Горчаков испугался, или пришли какие-то приказы, но смягчились, народ сложил тела убитых и стережёт в Европейском отеле, очень много, возможно, русские утопили, говорят о многих раненых.

Ядвига покраснела.

– Город в эти минуты выбрал делегацию, которая поехала к Горчакову, есть в ней купцы, мещане, духовные, журалисты, которые испугаться не должны. У Замойского обдумывают письмо императору, но это ни к чему не пригодится. Московское войско как бы получило приказы, сохраняет спокойствие и, кажется, ни в чего не вмешивается… остальное завтра покажет.

– Как это? – воскликнула Ядвига. – И всё это должно бы кончиться поцелуем согласия?

Кароль серьёзно усмехнулся.

– Не знаю, дела так сегодня обстоят, что ничего пророчить нельзя. Не кажется мне, однако, чтобы это великое волнение сердец и умов, дало себя какими-то половинчатыми средствами остановить. Страна раздражена не одной этой минутой, но призывом долгих лет; не удовлетворится чем-либо. На сегодня, однако, будьте спокойны, дамы, ночь пройдёт тихо.

– Но что же, пан, вы, пожалуй, считаете меня за трусиху, я вовсе не боюсь, для меня речь идёт о стране, о Польше, о будущем, вы мне как ребёнку колеблете надежду на тишину и мир!

– Потому что, в самом деле, ничего больше в эти минуты поведать не могу, а завтра тысячью заслон закрыто.

Ещё ненадолго её заняв, Кароль, который был прямой, как на шпильках, попрощался и вышел.

Ядвига повела за ним глазами, пудель, который к нему ластился и лизал ему руки, как бы хотел его вернуть и задержать, проводил его даже до двери.

– Видите, тётя, какой скромный, какой приличный, а я скажу, гораздо лучшего образования, чем те, что тут у нас парижанам уподобляются. Я имела ловкость убедиться, что больше благородных чувств и деликатности в людях, которых это мнимое хорошее образование не испортило, чем, увы! в тех, что к цвету общества себя причисляют.

Тётка вздохнула.

– Ты видишь в нём все совершенства, а меня это пугает!

Позже обе смеялись над этим страхом и над той симпатией, долго разговаривали, пока тётя не начала позёвывать, и после полуночи потребовала пойти почивать. Ядвиге приходило в голову проведать своего пациента, но какое-то странное чувство отвращения её сдерживало, послала только доверенную служанку и всё, что было нужно больному.

* * *

Панна Ядвига совсем не могла объяснить себе того отвращения, какое чувствовала к герою, запертому в её покоях. При своём эгоистичном и смелом характере она бы, наверное, сто раз побежала к нему на помощь; какая-то неведомая сила останавливала её. Обдумав всё, что было нужно для удобства больного, собрав свои вещи и найдя повод остаться при тётке, дала ему спокойно болеть, не очень о нём заботясь.

Может, также влюблённые раненые, которых столько встречается в романах, отвратительно ординарным делали для неё этот случай. Не хотела быть героиней из романа и то ещё банальной и избитой. На самом деле, и пан Юлиуш не очень заслуживал сочувствия, принадлежал к тому свету панычей, над которым Ядвига безжалостно насмехалась. Скорее француз, чем поляк, человек без каких-либо убеждений, изношенный и выжитый, был для неё идеалом антипатичного существа. Жить начал в очень молодом возрасте, в двадцать пять лет был уже старый, холодный, а, что хуже всего, лживый.

С горячим почитанием правды Ядвига в душе гнушалась всякой ложью, а находила её не только в словах этого человека, но в его движениях, физиономии, обхождении, взгляде. Сухой, высокий, блондин, пан Юлиуш, может, был бы приличным, если бы хотел быть собой, но, казалось, постоянно кому-то подражает, играет чью-то роль и невыносимо её перенимает.

Панна Целина, горничная Ядвиги, сразу неизмерно занялась судьбой больного, она бегала неустанно к пани, желая её также заинтересовать, совсем это, однако, не удавалось.

По прошествии десяти дней Мицио пришёл поблагодарить панну Ядвигу за схоронение, данное приятелю, который, хотя не вполне здоровый, должен был в этот день выехать в новое жилище, а позже сам прийти поблагодарить её за участие.

Возвращаясь в свои апартаменты, Ядзя нашла на столе гигантский букет и как бы забытый стих, ясно вдохновлённый самым нежным чувством. Поэзия была не очень плохой, а даже чересчур хорошей, чтобы её можно было приписать пану Юлиушу. Заподозрила его в плагиате, но, однако, стих сохранила.

Вся эта история какое-то неприятное произвела на неё впечатление. Почему? Этого не могла себе объяснить. Может, также и тот разговор в дни, когда все забывали о себе, казался ей неуместным… было в нём слишком много цинизма.

В день принесения пана Юлиуша она заметила, что у Целины были красные глаза, она была очень задумчивой и молчаливой, что странно, через две недели потом пожелала выехать к родственникам, а, несмотря на это, Ядвига видела её часто проезжающую мимо окон и до избытка наряженную.

О пане Юлиуше и его ране никто в городе, казалось, не знал, приятели так это держали в тайне, что благородная эта жертва от всего мира была закрыта. Даже тётя вовсе не догадалась об этом благородном поступке Ядвиги.

* * *

Среди той горячки, которая продолжалась до 8 апреля, редко кто мог удержаться в полном спокойствии духа. Наименее опытным глазам уже были видны последствия начатой борьбы. Временно дарованные свободы явно покрывали уже решённую сильную репрессию, самый лёгкий повод мог привести к ней. Были, однако, такие наивные, такие достойные и честные люди, которым казалось, что вынужденная Москва уступит без боя, а страна восстановит независимость без кровопролития… Сейчас, когда мы это пишем, это убеждение представляется нам смешным, однако же, мы записываем его, потому что его разделяло много самых серьёзных умов. Самые честные люди, не в состоянии допустить, чтобы правительство могло подхватить насильственные и беззаконные средства, оценивая его лучше, чем заслуживало, не видели иного конца, только добровольное отступление москалей. Слышали это пророчество из уст самых серьёзных, особенно старших людей, поскольку молодёжь видела перед собой неизбежность боя и стремилась к нему. Несмотря на то, что умы были взволнованы почти исключительно общим делом, людские дела шли своим чередом.

В частных домах, если шумно не развлекались, собирались с более живой, может, заинтересованностью на беседы, чем раньше на танец и музыку. Молодёжь горела, у старших струились слёзы из глаз, а пугливые боялись показать страх и прикидывались мужественными.

Салон панны Ядвиги был всегда полон, а как обычно в подобные времена товарищеские отношения были более лёгкими, знакомства более быстрыми, а здесь это чувствовалось в большем разнообразии личностей и свободе движений.

Миллионы панны Ядвиги всегда привлекали многих поклонников из того света, что для денег работать не умеет и не хочет, и рад бы их добыть хотя бы продажей. Не мало было панычей, но эти как-то с каждым днём чувствовали себя менее свободными.

Ядвига всё отчётливей притягивалась к иному свету, в котором находила больше огня и жизни. Приглашала не только Кароля, но его и товарищей и приятелей, лишь бы только о движении, о прогрессе патриотических усилий доведаться. Тётка, которая поначалу сопротивлялась этому, наконец, подхваченная чувством, смирилась. Почти ежедневно во время чая проскальзывало множество особ через салон панны Ядвиги, ибо она тут была настоящей хозяйкой.

Как раз в один из этих вечеров, о которых мы говорим, толпа была больше, чем в предыдущие дни; вокруг чайного столика засела вся молодёжь, известная нам уже и неизвестная. Красивый пан Эдвард, граф Альберт, уважаемый Дунио, пан Мечислав, бледный Юлиуш и много иных. Странным случаем рядом с этими надушенными людьми были и жители третьего этажа, Кароль Глинский, один ученик Школы Изобразительных Искусств, молодой аспирант на врача и несколько равно скромных личностей.

Естественно, общество в единое целое сбиться не могло, несмотря на попытки панны Ядвиги, которая желала заключить унию аристократии с демократией. Панычи были вежливы, но холодны, демократы – невежливы и горячи. Принуждённые сохранять определённые формы, выламывались из них тихими шепотами и многозначительными полусмешками. С некоторым превосходством паны соизволили разговаривать с молодёжью, но и эту милость тоном разговора давали почувствовать.

Правда, второе марта заложило условия этого великого воссоединения всех сословий, вер и убеждений, но гораздо легче было соединить шляхтича с израильтянином и холопа с паном, чем салоновых людей с улицей. На поле теории был это факт совершённый, но в жизни отзывались старые грехи, противоречили принципы, взгляды, вкусы, всё даже до фигуры и костюмов. Панычи плохо скрывали своё недовольство событиями, с каждым шагом упрекая их в преувеличении, страсти и детской горячке.

– Мои господа, – отозвалась Ядвига, поворачиваясь к Каролю, к которому имела особенные взгляды, – скажите мне, как это всё окончится? Простите, но я совсем как молодая панинка, которая, начав читать занимательный роман, желает как можно скорее узнать, пойдёт ли героиня за любимого.

Граф Альберт, которому всегда было важно поблистать великим умом и затмить всех речью, хоть вопрос совсем к нему не относился, первый взял голос; Ядвига с выражением удивления повернулась к нему.

– Мне кажется, – сказал он, – что эмпиричное суждение о событиях никогда не даёт удовлетворяющих выводов, нужно бежать к тем надёжным формулам, вытянутым из опыта, которым я, как таблице логарифмов, обязательно даю решение.

Мы не являемся ни исключением из правил, управляющих миром, ни находимся в совсем беспримерном положении, поэтому, найдя подходящие к ситуации слова, мы найдём решение вопроса. Наш век есть прежде всего эпохой спокойного развития всех внутренних сил, эпохой мирных работ, промышленности, торговли, искусства, наук. Таким образом, великие катаклизмы, которые бы стояли препятствием этой жизни, которые коснулись бы тысячи материальных и духовных дел, для нашего века невозможны.

Допущенное временное замешательство у нас или в другом месте (это в другом месте доказывало чрезвычайную осторожность говорящего), какие будет иметь неотъемлемые последствия? Вот угроза во всех органах европейской жизни, вот принуждение Европы к деятельному вмешательству в собственные дела. Предположим, что происходит восстание, которое может разбудить во всей Европе революционные элементы, вся Европа заинтересована, чтобы ему не дать продолжаться.

– В силу этой теории, – прервал Кароль, – видится, что, если бы у нас что-то сделалось, Пруссия и Австрия посодействовали бы удушению, а остальная Европа похлопала бы защитникам мира и порядка.

– Ты не вполне понял мою мысль, пан, – ответил граф Альберт, даже не глядя на того, кто говорил.

– Но и вы, граф, не вполне ответили на мой вопрос, – добавила Ядвига. – Речь о том, восстанет ли Польша, чтобы порвать свои узы или насыпать себе гигантскую могилу, о том, найдём ли мы, угнетённые, измученные, закованные, униженные, в себе столько сил, чтобы дать знать миру, что мы не труп. О последнем акте этой великой драмы не людей, я должна бы спросить, пожалуй, Бога, потому что он один знает, как кончаются эти героические бои. Или троянским уничтожением, или прозаично смешным возрождением Греции с Баварией, или чудесным воскрешением Италии. Я боюсь не этой смерти на кресте и в муках, что даёт апофеоз мученикам, но окончательного унижения и предсмертных конвульсий без стона и власти…

Эти слова она произнесла с таким запалом, что её глаза засияли от слёз, была прекрасна, как вдохновлённая жрица.

– Этим вопросом, – быстро сказал Кароль, – вы бы вырвали из души закрытый за семью печатями ответ, если бы он, пани, в эти минуты не был изменой. Пани! Не годится спрашивать об этом!

Он замолчал, Ядвига покраснела и подала ему руку, как бы хотела попросить прощения. Кислая улыбка пролетела по устам графа Альберта, который позавидовал плебею в этой белой руке и сказал с иронией:

– Предостережение, которое вы, пани, получили, такое важное, как ответ, вы правильно его поняли?

– Так хорошо, – отпарировала Ядвига, – что ни о чём больше не спрашиваю.

– А вопросов эпоха поставляет тысячи, – живо подхватил граф Альберт, – чтобы не потерять ловкости обсуждения.

– Например? – спросила Ядвига.

– Что же это? Мы играем в вопросы и ответы? – с некой насмешкой, приближаясь, сказал с расстановкой пан Юлиуш. – Это очень забавная игра, а так как траур в моде и танцы запрещены… les petits jeux innocents[7] весьма вовремя.

Тон, какой с некоторого времени давал Юлиуш, совсем не нравился Ядвиге, видимо, своим обхождением он пытался дать понять обществу, что имел в этом доме некоторые права, попросту говоря, что был или нареченным, или очень близким к браку с Ядвигой. Она заметила эту странную перемену в Юлиуше с того времени, как он выздоровел, ей на мысль пришло, что он мог воспользоваться благородно разрешенным пребыванием недостойным образом, её это так сильно возмущало, что она всевозможными способами старалась ему показать не только равнодушие, но почти отвращение, Юлиуш, однако, словно этого не видел или вовсе не понимал, не изменил поведения, принимал он то какой-то странный фамильярный тон, то важный и покровительственный, то почти насмешливый, то преувеличенно любовный и нежный. Ничто его не отталкивало, как если бы был слишком уверен в чувствах Ядвиги, и на такие мелочи или временные странности вовсе не обращал внимания. Его поведение было так дерзко рассчитано, что легко могло ввести в заблуждение.

Гордая душа Ядвиги возмущалась этому натиску, этому коварству, со странным макиавеллизмом выдуманным. С давнего времени она решила дать ему почувствовать в окружении чужих неправильность его поведения, подходили хорошие обстоятельства, свидетелей было достаточно, а состояние души располагало к смелому слову.

Юлиуш оперся о подлокотники её стула, а лицо его вызывало у мужчин оскорбления, у женщины, по крайней мере, равные ему слова. Ядвига зарумянилась как вишня, её глаза воспламенились гневом, стиснула уста, но выходка Юлиуша не была ещё достаточной, чтобы вызвать выговор.

– Действительно, – отвечала она, – игра в вопросы и ответы – отличная, я её очень люблю, если бы мне, однако, пришлось вам задать вопрос, относительно вас, не могла бы спросить вас ни о чём ином, как о том, где вы, пан, были воспитаны?

Юлиуш сильно зарумянился, всё общество услышало ответ Ядвиги и в демократичной кучке послышались лёгкие смешки, как сгорающий пороховой заряд. Паныч чувствовал себя обязанным отразить удар, но в первые минуты не нашёл слов.

– Вы, пани, находите это воспитание недостаточным? – сказал он, заикаясь.

– По крайней мере, очень оригинальным, – ответила Ядвига.

– Оригинальность является такой редкой, – сказал Юлиуш, – что это может сойти почти за похвалу.

Говорил он это стульчику, потому что Ядвига, не дожидаясь ответа, повернувшись к нему спиной, пошла к тётке. Юлиуш остался довольно смущённый, склонившийся над подлокотниками и выставленный на смех. Каждый иной, менее выжитый и немного более чувствительный, взялся бы не спеша за шляпу, вышел бы потихоньку из салона и больше в него не вернулся.

Юлиуш, разгневанный, побледневший, но отличный актёр, побежал, делая вид, что смеётся, за Ядвигой, что-то шепнул ей в очень фамильярной позе и придал этому всему исключительный характер маленькой ссоры любовников, которые так часто не взвешивают слова и не бояться между собой поведать что-нибудь острое, зная, как любят друг друга.

Этот поступок затронул Ядвигу почти до слёз, сказала про себя: «Кто же меня освободить от этого человека?» А глаза её невольно обратились в сторону Кароля, лицо которого выражало одновременно возмущение и сострадание.

Ядвига, не долго думая, пошла прямо к нему и почти вынудила его, беря на прогулку по салону для долгого разговора один на один. К несчастью, эта стратегия поначалу не была успешной, для холодных свидетелей могло это походить на каприз для пробуждения ревности в нареченном, – Юлиан этим воспользовался и с великим уважением приласкался к тётке, приобретая себе её милость. Однако же через минуту, шепнув что-то графу Альберту, он скромно вышел из салона. Вечер был поздний и другие тоже постепенно ушли. Товарищи и приятели Кароля собрались у него на весьма скромный холостяцкий перекус. Панычи, приглашённые Юлиушем, пошли в Английский отель на заказанный им ужин; но та судьба, которую незаслуженно называют слепой, пожелала, чтобы почти одновременно с панычами и Кароль был вызван прибывшим из провинции обывателем в Английский отель, бросил своих гостей и побежал по обязанностям.

По дороге будет нелишне набросать тут характеристику этой гостиницы, некогда наследства Гусировских, которая имела счастье быть временным пристанищем императора Наполеона, возвращающегося из Москвы. До сих пор внизу показывают комнату, у камина в которой он отогревался после московских морозов. Аж до постройки Европейского отеля Английский считался за очень faschionable и comfortable, и даже после постройки Европейского, кухня Букерела оставалась самой изысканной в Варшаве. Может, поэтому, москали, которые и любят поесть, и рады бы убедить мир, что сырым мясом не живут, несмотря на дороговизну кухни, тут чаще всего собирались на обеды и ужины. Люди, любящие покой и заботящиеся о том, чтобы их полиция видела добрым оком, также сюда охотно прибывали; есть у Букерела относилось к хорошему тону. Потихоньку нужно добавить, что под крылья хорошо установленной репутации Английского отеля иногда прятался не один, что от подозрительных глаз правительства желал уйти. Секретные агенты не догадывались, что рядом со столиком, за которым пил шампанское офицер гвардии, создавали заговоры как можно лучше при бутылке красного вина.

Именно, когда панычи пировали при открытых дверях в последнем кабинете от столовой залы, Кароль на пороге совещался с молодым человеком, одежда которого указывала недавно прибывшего из провинции крестьянина.

В прилегающем покое Юлиуш, рассевшись в кресле, в очень хорошем настроении приглашал своих гостей на каплуна с трюфелями, которого триуфально внесли. Вокруг стола сидели граф Альберт, Мицио, Дунио, пан Эдвард и недавно приглашённый Генрик Грос.

– Ну, – сказал последний, наливая себе бокал вина, – что скажете о событиях? Мы, старые, ничего этого не понимаем, расчёты обманывают, а самые непостоянные надежды реализуются как бы чудом.

– Я не удивляюсь, – ответил Альберт, всегда жадный до речи, – что самые серьёзные умы дают ввести себя в заблуждение случившимся. Впечатление настоящего такое сильное, что временно на будущее ослепляет; но всё-таки для умов более благоразумных будущее есть страшным. Я в сотый раз повторяю: нужно было идти постепенно, скромно, удерживаясь в границах возможного, нужно было как умные венгры ждать, терпеть и всего на карту не ставить.

– Ты сто раз прав, – сказал Юлиуш, – это всё работа молокососов и борцов с идеями, незрелая, недожаренная, которая нам всем может дорого стоить. Не знаю, слышали вы, паны, приехал сюда из Хробра маркграф Вилепольский с сыном Сигизмундом. Человек, как известно, сильной интеллигенции, настоящий государственный муж, может, единственный в Польше, привёз с собой очень разумный проект, предложил сам ехать с ним в Петербург; Сигизмунд мне его читал. Что скажете, господа? Не приняли его, требовали поправок, и маркграф, разгневанный, выехал опять в Хробру.

– Невелика проблема! – сказал Генрик. – Нечего о том говорить.

– Как это? – отозвался Эдвард, первый раз отваживаясь на публичное выступление со своими убеждениями. – Есть о чём говорить; ежедневно овладевает страной какая-то неизвестная молодёжь, спихивает более серьёзных людей и тянет народ за собой в пропасть.

– Но не нужно снова преувеличивать, – сказал Альберт, – всё это окончится на сильных побоях, которые эти паны получат. В любой день выступят против них и раздавят…

Генрик начал сильно смеяться, посмотрели на него, но, спрошенный о причине, пожал плечами и ничего не отвечал.

– Между тем, – сказал Юлиуш, – это есть для нас вещью очень неприятной, эта суматоха, которая смешивает человеку все его занятия и проекты. Люди приличные и спокойные терпят, а, в конце концов, и зрелище этих безумств невыносимо. Меня это раздражает до наивысшей степени.

– Я понимаю это, – сказал Грос, – все поклонники панны Ядвиги, которая, как слышал, больше родиной занята, чем ими, должны проклинать дело страны ради дела сердца. Но, раз о том говорилось, – добавил он, поглядывая на сидящих за столом, – как же там мои паны? Кому счастье служит?

Глаза собравшихся направились на пана Юлиуша, который сделал мину скромняги нежелающего хвалиться, но уверенного в себе.

– Потому что разное по свету болтают, – продолжал далее Грос, – одни утверждают, что панна Ядвига влюблена в пана Эдварда и старательно скрывает это чувство, дабы о нём свет не догадался, другие подозревают пана Мечислава, что вкрался в её сердце, иные говорят, что читает Рошера, чтобы понравиться графу Альберту, а есть те, что утверждают, что пан Юлиуш уже после обручения, ну, как же? Будем искренними?!

– Тогда мне кажется, – сказал не спеша Альберт, – что дело сердца панны Ядвиги, как дело страны, до сих пор неразрешено.

– Ты хотел бы через это дать понять, – подхватил Грос, – что и тут также овладеет какой-нибудь плебей?

– Не ожидаю, – сказал Альберт, – это возвышенный ум…

– Но любят не умом, – ответил Грос, – а, по крайнем мере, не одним умом, рычагом к любви будет всегда сердце; иногда на этом рычаге только сгорит и дальше не пойдёт, а настоящая любовь должна прийти в итоге и к уму, только с него не начинает.

Во время этого разговора Юлиуш подпевал, насмешливо поглядывал, казалось, что хотел что-то сказать и удерживал слова, наконец решительно сказал:

– Действительно, это особенная вещь, как слепы люди, когда видеть не хотят.

Эти слова, выходящие из его уст, были полны значения.

– Но, – сказал обиженный граф Альберт, – случается, что пожелаешь, видится то, чего нет, и чего только требуется.

– Ты так думаешь? – сказал Юлиуш и снова сильно стал смеяться.

Его молчание и полуслова на более равнодушных, может, такого не произвели бы впечатления, но, за исключением Гроса, все были более или менее влюблены в панну Ядвигу и немного надеялись.

Каждому казалось, что ледяное сердце растопится. Граф Альберт больше рассчитывал на помощь Бастиата, Мицио был покорный, и думал, что энергичной женщине он пригодится как мягкая подушка, Дунио рассчитывал на своё остроумие, ловкость, смекалку, Эдвард – на красивые личико, белые ручки, элегантность, хороший тон и прекрасную фигуру, какую бы имел, сев в карету за кринолином жены. Каждый из этих панов заблуждался, что сможет её покорить каким-то очарованием, это внезапное выступление Юлиуша как бы с некоторым триумфом задело всех.

– Мой Юлиуш, – сказал Альберт, – кажется, как если бы ты уже имел панну в кармане, признаюсь, что меня это очень удивляет, но если так, позволь тебя поздравить и открой же нам искренно это твое счастье…

Граф Альберт не докончил, ужин уже дошёл до шампанского, в головах немного шумело, Юлиуш молча много пил, был, поэтому, может быть, в том состоянии возбуждения, в котором не так рассчитываешь слова.

– Господа, вы понимаете, – сказал он, – что галантность иногда вынуждает к молчанию особенными соображениями.

– Мы отлично это понимаем, – воскликнул Альберт, – когда речь идёт о браке, потому что я уже не надеюсь, что он мог бы быть морганатическим.

– Но до определённого времени, – отпарировал Юлиуш, – может быть нужна тайна.

– В таком случае, – произнёс Грос, – разреши тебе поведать, что её немного лучше следует хранить. Хоть не говоришь ничего, но поведал всё.

– А мне кажется, – прервал порывисто Эдвард, – который аж раскраснелся, – что то, что пан Юлиуш рассказал, и что смолчал, есть просто шуткой над всеми нами.

– Я никогда не шучу, – сказал Юлиуш серьёзно.

– Ежели так, – ответил Эдвард, вдруг вставая из-за стола, – то меня, пан, вынуждаешь сказать, что, то, что даёшь нам понять, попросту – неправда.

– О! Это грубо, – сказал Грос, смеясь.

Юлиуш закусил губу, глаза его загорелись, он посмотрел на Эдварда и медленно произнёс:

– Я мог бы страшно возмутиться на обвинение меня во лжи, но молодость пана Эдварда является оправданием его неблагоразумия, не буду даже гневаться. Я вынужден отнести к неделикатности обвинение меня во лжи, а поэтому прошу закрыть двери, я приведу убеждающие доказательства, что, говоря с такой уверенностью о моих отношениях с панной Ядвигой, я имел на это полное право.

Именно, когда Юлиаш проговорил закрыть двери, глаза собеседников обратились к ним и увидели на пороге стоящую фигуру Кароля, серьёзную и грозную.

– С вашего позволения, – отозвался Кароль, – двери останутся открытыми, как были, когда вы, господа, говоря плохо и неосторожно о женщине, допустили к вашим секретам всех гостей трактира и даже кельнеров. Не я один, но несколько особ, вовсе не думая подслушивать, слышали обвинение пана Юлиуша. Я имею счастье быть допущенным к этому дому, о котором была речь, чувствую обязанность, как расположенный к нему, вмешаться в это дело и потребовать объяснений.

Эдвард, который был не без некоторого расчёта, сам метил в защитники, был очень недоволен, что нашёлся другой. Кароль казался таким грозным, что дело лишь бы чем окончиться не могло.

Юлиуш, однако, попробовал по-пански дать ему отказ.

– Что же это? Я требую? – проговорил он. – Я вас не знаю и не от кого ни наук, ни приказов не принимаю!

– В таком случае, – сказал Кароль спокойно, – ты можешь быть вынужден принять то, что будет болезненней, чем наука и предостережение.

Юлиуш вскочил, яростный, со стула, и воскликнул:

– Я не нуждаюсь в объяснениях, всё-таки Ядвига будет моей, должна ей быть! У меня тут за столом свидетель, которого вызываю на честь, чтобы ответил мне на один вопрос: так или нет? Я жил в комнате панны Ядвиги, укрытый в течении десяти дней, да или нет? Пане Мечислав?

Мицио побледнел, схватился за голову, опустил глаза и сказал только потихоньку, берясь за шляпу:

– Конечно!

Кароль, который стоял на пороге, страшно побледнел, явно притормаживал себя, но, в итоге, не в состоянии сдержаться, воскликнул громовым голосом, бросая перчатку под ноги Юлиуша.

Хладнокровие человека, на которого так нападали, было по-настоящему удивительным.

– Поединок – это обычай чисто шляхетский. Разве ты шляхтич? – спросил он Кароля.

– Нет, – отвечал Кароль, дрожа, – но в обычае мещан, как я, есть палка, которой клеветникам голову раскалывают.

Говоря это, он плюнул, пожал плечами и помаленьку ушёл.

Юлиуш за ним не гнался. Эдвард стоял, думал и сказал наконец:

– Я, я – шляхтич.

– Но ты сопляк, – сказал презрительно Юлиуш, – впрочем, если хочешь биться, то пришли мне своих секундантов, поговорим.

В эти минуты они уже остались почти один на один, потому что остальные, видя неприятное дело, которое из прилегающей залы прослушивалось и просматривалось, втихаря вышли.

Назавтра говорили, а пан Эдвард умел с этим очень ловко соглашаться, что между ним и паном Юлиушем произошла встреча в леске под Маринионтом. Самым несчастливым на свете случаем пан Эдвард был легко проткнут шпагой в ногу, а Юлиуш ушёл целым.

Этот случай, несмотря на занятость всех общим делом, разошёлся в самых разнообразных рассказах по всей Варшаве, обратил внимание на Ядвигу, дал повод для слухов и поднял пана Эдварда больше, чем заслуживал. Легко догадаться, что Кароль из своего поведения вовсе славы не искал, что о нём замолчали, что вся благодарность панны Ядвиги лилась на того элегантного Эдзия, который с великой скромностью скрывал поединок и рану, но таким образом, что всем о них рассказывал под самым строгим секретом.

Друзья дома, испуганные оглаской, прибежали к тётке с советом и утешением. Можно себе представить, какое впечатление это произвело на слабую женщину, она чувствовала, что вина этого всего падает большей частью на неё, донимала её собственная непутёвость, которую чувствовала, а выйти из неё не могла, для бедной женщины было это страшным мучением – чувствовать свою слабость и не уметь с нею справиться, видеть за ней наказанным невинное существо и не мочь, хотя бы пожертвованием жизни, выкупить её счастье и покой.

Но насколько тётка была прибитой и несчастной, настолько Ядзя холодной и более возвышенной над ударом, который её достигает!

Ни одной женщине равнодушными быть не могут её добрая слава и уважение света, но только слабые умы, не чувствуя вины, бояться клеветы. Ядвига снесла холод, который её отовсюду охватывал, с улыбкой сожаления и геройской бесчувственностью. Юлиуш, который, может, рассчитывал, что, оставленная всеми, позволит ему объясниться в великой любви, простит и подаст руку, сильно в этом сомневался. Раз и навсегда ему запретили доступ домой. Пана Эдварда Ядвига поблагодарила как вежливого ребёнка, который хорошо выучил лекции. О Кароле она ничего не знала, через несколько недель, когда тётка ещё плакала в уголке, Ядвига с сияющим лицом пришла поцеловать ей руку.

– Вы знаете что, тётя, – сказала она серьёзно, – прошу меня только терпеливо выслушать. Разными дорогами судьба ведёт человека к его предназначению, всё, что случилось, случилось отлично. В одну минуту из легкомысленной девушки я стала взрослой женщиной, я узнала, что тот свет и люди, в кругу которых я должна жить, не созданы для меня; более благородные, более высокие чувства, нежели старание о моём собственном будущем, всю меня охватывают. В таких случаях, как сегодняшний, роль женщины может быть неизмеримой, она свободна от подозрений, почти всегда свободна от наказания, всюду может войти, делать секреты, влияние своё на людей использовать для страны, красоту, какую имеет, обратить для приобщения остывших, свой запал влить в грудь равнодушных. Не хочу быть громкой героиней, но тихой работницей быть должна. Чувствую, что это моё предназначение. Те люди, причиняя мне вред, сделали много хорошего. Ясно вижу мой долг к Польше, у меня есть молодость, сила духа, состояние, я подаюсь в ряды заговорщиков, и пусть живёт Польша! Хотя бы мы должны били погибнуть!

Говоря это, она испугалась, взяла крестик, висевший на груди, поцеловала его и решительно воскликнула:

– Тётя, ничто меня от этого не отведёт! Клянусь!!

* * *

Действительно, трудной будет задача историка, который захочет нарисовать историю этих нескольких лет. Мы, что были живыми их свидетелями, что вдыхали ту вулканическую атмосферу, сегодня уже не уверены в своих впечатлениях; был ли это лихорадочный сон, или реальность, полная чудес и удивительных вещей? Человек, немного отдалённый от этого времени, знающий о нём только по рассказам и сухим книжным отчётам, никогда не сможет обрисовать живей физиогномию, такую переменчивую и подвижную, такую полную метаморфоз и чудес. Из скелета той истории о её характере совсем ничего нельзя будет ни узнать, ни через аналогию угадать.

Этот исторический период такой необычный, что подобного мы бы напрасно искали с своей и чужой истории. Когда палачам могло показаться, что этот народ столькими безрезультатными ударами наконец добили, он встаёт из могил, безоружный, но с грудью, которая пышет местью, встаёт живой, сильный, непобеждённый и добивающийся нового мученичества. Кроме того чуда воскресения, есть другая, не меньшая: глупости и бессильной ярости палачей.

Россия, о прогрессе которой, росте могущества, прилежности образования и силах всякого рода, столько писали и говорили, что наконец её приняли в Европе за аксиому, Россия в связи с этими событиях показывает себя неэффективной, слабой, по-детски гордой и во всём своём варварстве, как если бы Пётр Великий не брил ей бород и сарафаны не обрезал. Её великие мужи, статисты, вожди, всё, что противостоит Польше, есть таким бедным и плохим, таким дико-варварским, что нужно удивляться ничтожеству этой мнимой силы, которая ясно олицетворяется в её первейших представителях.

Мы бы сказали, что теряют голову, если бы можно было потерять то, чего нет; но, по меньшей мере, выглядят татарами, которые завоевали страну своей цивилизацией и жизнью, совсем для них непонятный. Татарская гордость при татарском варварстве, татарская дикость и слепота. Рядом с этим в каком-то блеске выступает народ, вдохновлённая молодёжь которого начинает отчаянную борьбу; какой чудесный инстинкт сопротивления, какая неслыханная настойчивость действия, что за инстинктивная точность в выборе средств, какой подход в развитии всего дела! Есть в этом больше, чем гнётом приобретённая сила, есть явное провиденциальное дело, Божье; есть неумолимая справедливость судеб, которые ни одному преступлению уйти безнаказанно не дают. Несмотря на все эти победы, которыми хвалится Москва, по её дикой мстительности видно унижение, какое испытала, по её варварскому безумию, которое издевается над безоружными, мстит на старцах, женщинах и детях, видна беспомощность и неверие в своё будущее.

В первых начинаниях никто ещё не понимал великой важности фактов, каждую минуту казалось, что силы исчерпаются, что после великого их напряжения наступит полная прострация, не привязывали также чрезвычайного значения множеству мелких, но характерных признаков. Одинаково правительство, как и партия умеренных, были уверены, что, давая немного, удовлетворяя самые сильные потребности, обещая на будущее что-то туманное, а в то же время сурово наказывая и пугая преследованием, вводят всё в рамки прежнего порядка. 8 апреля премилой французской речью адъютант Горчакова, барон М. заклинал его, целуя руки, чтобы хоть кварту крови больному для оздоровления пустить! Пускали эту кровь вполне с таким эффектом, как итальянские доктора Гавору, потому что с каждым её приливом эта болезнь увеличивалась.

Маркграф Велипольский, впечатления которого о 8 апреля («В кровавом столкновении спасённый порядок!») останется в истории наравне со словами Себастьяна; маркграф с каждым расстрелом и повешением льстил себе, что это будет последнее. Его придворные приносили ему вести об утешающих симптомах, он сам заблуждался уже успехом и триумфовал в начале стычки, когда вспыхнуло восстание.

Несмотря на чрезвычайные усилия и неслыханное выискивание средств российским правительством, события шли тропой неумолимой фатальности. После торжественных похорон 2 марта, которые до высшей степени подняли народный дух, Горчаков[8], вымолив мир прокламациями, в которых первый раз за долгое время появилось правительственное признание Польши и поляков, пытался потерянную красоту власти восстановить, но напрасно ласкали и грозили попеременно, отпускали поводья и натягивали их, всё было безрезультатно, дух покорить себя не давал, народное дело развивалось и росло. Признаки состояния умов были такие многочисленные и такие разнообразные, что, когда правительство одним ставило преграды, вся сила переходила в другие. Когда закрывали улицы, отворялись костёлы; когда запрещали говорить или петь, когда не разрешено было поднять голос, говорили одеждой, цветами её, трауром. Тут можно было выучить, как много языков имеет боль и любовь!

Постепенно в самые боязливые сердца входила отвага, сразу маленький кружок горячих расширялся и распространялся, все сословия, всякий пол и возраст приносили сюда дань к нему, согласно возможности. Цветок, пристёгнутый в день свадьбы, пальмовая ветвь, принесённая в день воспоминаний мученичеств, венок бессмертников, брошенный через штыки на могилу невинных жертв, начали женскую борьбу, в которой более слабая половина оказалась сильной и равно горячей, как мужи. Была это сначала война песни, богослужений, цветов, платьев, символов, странного оружия народа, у которого всякое другое отобрали.

Эта борьба из выметенных силой улиц переносилась в костёлы, в синагоги, на кладбища, в дома; но не переставала. После тридцатилетнего ярма и безвластия москали не могли понять этого внезапного вызова к бою, глумились над ним, верящие в видимость своей силы; всё, что когда-либо рассказывали о силе духа, для них было потеряно, потому что дух у них никогда не входил в расчёт, привыкли управлять подкупом и страхом, видимости справедливости хватало, идеи закона ещё до сего дня не выработали в себе.

С 8 апреля до 22 января сколько фаз прошло это наше дело, сколько поглотило людей, сколько в ничто превратила теорий! Сперва боялись использовать слишком строгие меры, чтобы не раздражать Польши и не будить Европы, упрекали горстку возмутителей, сбрасывали вину на заговоры и революционный терроризм, но факты придавали словам ложь, выводили тысячи людей, а не могли эти горстки схватить. Нужно было свирепствовать над людьми всех состояний и конфессий, чтобы этих революционеров найти.

После правительства Горчакова, в котором, несмотря на бесчеловечные выстрелы в безоружных измученных старцев через его советников, было ещё много человеческого чувства и хоть немного стыда, короткое правительство Сухозанета[9] вовсе смешно выглядело, ему совсем не везло, даже в его борьбе с Велипольским, впрочем, не имел он охоты серьёзно браться за дела, знал, что он тут временно и не надолго, для него речь шла о вытягивании как можно большего количества денег, не подвергая своей особы. Не было ничего более забавного и одновременно героического, чем празднование Люблинской унии, несмотря на чрезвычайный страх, какой тогда хотели бросить.

Геройство населения Варшавы иным образом, но равно великолепное, нарисовалось этого дня 2 марта. Войско стояло на всех площадях и улицах, заряженные пушки с зажжёнными фитилями, рядом с ними тянулся народ, весёлый, свободный, спокойный, украшенный в национальные цвета, улыбающийся весельем, светящийся победой.

Неприятель первый раз почувствовал себя бессильным рядом с мощью духа, запретили иллюминацию, но все дома внутри были ярко освещены, в окнах полно цветов и венков, из них звучала музыка. Более бедные женщины, которые, ходящие в принятом национальном трауре, уже даже цветных платьев не имели, пожертвовали в этот день элегантность долгу, надели старые, но яркие, чтобы ими согласную мысль всего народа выразить.

Полиция могла запретить трёх сплочённых народных королев, но как было прицепиться к трём девушкам, идущим друг с дружкой под руку, из которых одна была убрана в белый цвет, другая – в голубой, третья – в розовый?

Правительство так постоянно то уступало, то ударяло со всей силой, не получая пользы ни от поблажки, которая усиливала дух, ни от суровости, которая поднимала его мощь. Видно, ещё колебались в Петербурге, что предпринять, после нескольких бесплодных попыток казалось, что отправка человека мягкого, как граф Ламберт, снисходительного, вроде бы либерального, могло приобрести правительству партию умеренных, на которую могло опереться.

Граф Ламберт, прибыв, хотел объясниться, попросил совета, вызвал к себе разных людей и обещал им множество красивых вещей, но когда наиболее умеренные письменно и устно дали ему почувствовать, как много было нужно, чтобы хоть наполовину удовлетворить желания народа, он усомнился, что справится с задачей. Рядом с ним стоящий Герштенцвейг, который рассчитывал только на силу, а совсем забыл, что в его жилах текла польская кровь, приложился к выведению из строя как-то так настроенной машины. В течении всего правления Ламберта под прикрытием выборных прав, которые ещё вроде бы уважали, сила народной агитации сделала гигантский прогресс, улица стала театром давно не виденных сцен, снисходительность уже была непонятна тем, что не предчувствовали, что за неё ждало крадущееся насилие, высматривающее только свой час. Эта минута свободы при капельке безумия и опьянения была несравненного очарования. Все симптомы свободной жизни, от которой страна вполне отвыкла, пробовали выбиваться наверх, тайные печатные издания сыпались сотнями, ежедневно прибиваемые на дверях костёлов приглашения на богослужение, отчётливо иллюстрированные, плакаты всевозможных цветов, трибуны, говорящие народу на улице, бурные городские выборы, всё это знаменовало пробуждение от сна, к которому уже укачать себя тихой, мягкой песенкой было невозможно.

Похороны архиепископа Фиялковского, на которых выступили эмблемы соединённых народов, деревенский пир в Европейском отеле, прощание прибывших по очереди и проезд их с хоругвями через Варшаву были окончательной датой. Началось такое же насильственное преследование, какой дивной была мягкость, окружили костёлы в день годовщины Костюшко, пало множество жертв, но рядом с ними Герштейнцвейг и Ламберт. Та ночь в соборе Святого Иоанна относится к самым великолепным картинам эпохи; было это что-то как бы из времени татарских наездов, насилие, неслыханное в цивилизованной Европе. Пьяное солдатство, оскорбляющее святыни, нападающее на женщин, эти часы ожидания смерти, проведённые при катафалке, в костёле, не поддаются описанию. Торжественное закрытие всех костёлов, которое потом наступило, снова подняло дух до высшей степени. Средство, которое должно было остановить, раздражило.

Русские уже должны были убедиться, что этими обычными маленькими способами совсем себе не помогут, но их умные власти ничего иного придумать не могли. Возвращались как те библейские создания к прошлым ошибкам, кружа в этом круге ошибок, из которого выйти не умели, единственным их универсальным средством всегда был штык.

Когда с их стороны слабость очевидна, народное дело ежедневно приобретает, укрепляется, набирает силу, отвергает всякий мир с неприятелем. Как раз в минуты, когда после этих событий, после преследований, после нового притеснения российское правительство решается на последнюю ещё попытку и высылает нам Телемака великих надежд с Ментором великого разума, мы начинаем вторую картину нашего романа.

Мы хотели хотя бы бегло обрисовать то значение событий, к которым в следующих повествованиях нам ещё придётся вернуться.

Наша героиня в течении этого времени не была бездействующей, вовлечённая во все работы, посвящённая в ориентацию дела, посвятила себя ему с тем упорством и полной своей жертвой, на какую только способны женщины. Во время, когда великий князь Константин въезжал через Прагу, приветствуемый неизвестно как собранной уличной толпой, у панны Ядвиги собралось несколько особ обычного её товарищества.

* * *

В течении какого-то времени Ядвига сдерживала обещание. Несмотря на мольбу боязливой тётки, которая не рада была, видя её выступающей с тех повседневных дорог, какими привыкли идти миллионные панны к прекрасному браку, племянница не изменила решение. Брак, коий она заключила, в её мыслях связывал её так сильно, как если бы дала обет Богу перед алтарём, становясь монахиней. Она с улыбкой говорила, что принадлежит к ордену полек, говоря по правде, непризнанного апостольской столицей, не запертого в монастырские стены, но распространенного по всему пространству этой разорванной земли, в которой каждая частица тяготеет к давнему объединению. Несмотря на великий запал, а, может, в результате силы чувства, Ядвига сурово обдумала своё поведение. Когда встревоженная тётя почти на коленях удерживала её от более смелого шага, она отвечала ей с ясным челом:

– Моя дорогая мама, не бойся, любовь к родине, так, как я её чувствую и понимаю, есть самым лучшим щитом против всех опасностей света, она вынуждает к старанию о всех добродетелях, к отречению от всякого непостоянства, потому что малейшее пятнышко на одежде защитницы страны отразится и на могильном саване матери, и на триумфальном облачении воскрешения. В чём же мы виноваты, что должны в тишине, мраке, как первые христиане в катакомбах, работать на возрождение родины? И этих первых христиан, и наше дело обернут в тайну, будут порочить и презирать, но кто посвятит себя родине и вступит на порог самоотречения, тот одежду грешника должен бросить на пороге! Правда, дорогая тётя, что наш орден осуждает много вещей, которым мир потакает или аплодирует, но мир – это старичок-неудачник, которому лишь бы тихо, тепло было и спокойно, готов чёрное белым называть.

Так говорила Ядвига и так поступала.

Тридцатилетнее спокойствие и страшное моральное угнетение отразились и в обществе. Более мягкие, поддаваясь насилию, постепенно сближались с русскими, устыдившись, позволяли угадывать в себе Валленродов; между народом и верными его детьми и преследователями, с теми, коих сумели притянуть к себе, завязались такие отношения, что непрерывная цепь разнообразных оттенков объединяла самых фанатичных преследователей с наиболее горячими их врагами.

Встречались в нейтральных салонах, говорили о вещах безразличных, знакомились, бывали друг у друга и взаимно проявляли толерантность. Публичное мнение притеснением и принуждением объясняло некоторые слабости, наиболее подлые, продажные в некоторых общественных кругах покупали его каким-нибудь нескладным предательством, якобы любовью к родине.

Неожиданно с того съезда монархов в Варшаве, который дал знак пробуждения, нужно было всем выбирать и быть с родиной или против родины. Очень недоумевали те, которые в течении двадцати лет безнаказанно ездили на балы в замок, когда в их кареты попадали осуждающие камни! С этой минуты, хотя много осталось бесцветных слонов и двухцветных людей, всё сильней вырисовывались партии и убеждения. Мы не хотели видеть их здесь больше, чем две, то есть предателей и верных детей, может, было их больше, но посередине стояли толпы язычников, как их называла панна Ядвига, которые было нужно обращать. А эти язычники были всевозможного рода, в груди идолопоклонников – верное чувство к родине, но с ним боролась то любовь к золоту, то привязанность к какой-то такой власти, то страх революции, то боязливость и непостоянство.

Салон Ядвиги и через её фамильные связи и как наследницы миллионов, был, естественно, открыт для множества особ, которые, не будучи ни красными, ни белыми, ходили пепельными. Ядвига этих серых и холодных принималась обращать, сделала себе из этого задачу. Не избегала, поэтому ни тех домов, в которых на всё тогдашнее оживление потихоньку ворчали, не закрывала дверей своих перед теми, что грешили равнодушием. Её достойное сердце с по-настоящему благородным христианским чувством верило в обращение всех аж до палача, который вешал, и судьи, что подписывал приговоры.

– Это есть только делом времени, – говорила она, – однако же, от маленького пламени разгорается великий огонь, сухие же ветки загораются скорее, когда сырые ещё сохнут, в конце концов, и те мокрые и скользкие люди, что сегодня только шипят, должны загореться.

С этой глубокой верой она шла, неизменная, своей дорогой, хоть часто в её салоне встречались самые противоречивые элементы. С женским тактом она умела вести это дело обращения, не обижая никого. Иногда её притормаживали, шепча ей, что те, которых собиралась обратить, были прямо противоположных мнений.

– Значит, тем лучше, – отвечала она, – как раз для этого нужно работать, чтобы их обратить. Если бы мы смотрели на противоположные мнения с холодным отказом, мы бы или противоречили великой возможности обращения или признавались бы в слабости наших убеждений. Нужно уметь признавать свою веру публично.

В этот день общество было довольно многочисленным и, как обычно во время чая, который тянулся от семи до одиннадцати, одни входили, другие выходили и возвращались, принося какую-нибудь новость или сдавая отчёт в поручении.

Ядвига с большей частью Варшавы была убеждена, что столица во время въезда великого князя будет держать себя с достоинством, что не даст ему фальшивого представления о состоянии умов угнетённой толпы, и ничем, что в это время могло быть принято за энтузиазм. Чтобы не обманывать прибывающего и не вводить его в заблуждение тем, что сам его приезд нас осчастливил, нужно было принимать его без признаков пренебрежения, но и без радости. Велико было удивление всех, когда узнали, что какой-то таинственной силой собравшееся на Праге простонародье приняло князя великими криками, что какие-то незнакомые субъекты вышли из-под земли, цеплялись к каретам, гонялись за ними, восклицая: «Ура!» Всё это было так не по-польски, так явно подделанное, такое унижающее весь народ, что каждый почувствовал себя обиженным. Маркграф, который известными ему средствами приготавливал эти овации, в некоторой степени вынудил к энергичному протесту против них, был это фальшивый шаг и тяжкие потянул за собой последствия.

Салон панны Ядвиги, наполненный множеством людей, был разделён во мнениях насчёт будущего поведения: Ментора или Телемака. Все панычи и то, что принадлежало к так называемому хорошему обществу, сильно настаивали на примирении с русскими, которые, очевидно, льстили себе, речь шла только о том, куда их поцеловать. За исключением Маркграфа, к которому было всеобщее отвращение, новые урядники, которых привёз великий князь, пробуждали надежду и по крайней мере не были ненавистными; отсюда люди порядка, то есть те, что презирали революцию, найдя новую возможную комбинацию, резко за неё цеплялись.

Граф Альберт, Эдвард, Мицио, Дунио и несколько иных представляли среди молодёжи тот элемент, желающий тишины и покоя на отцовском лоне Маркграфа. Кароль, товарищ его Млот, известный нам из первого романа, и их приятели открыто смеялись над надеждами тех, предсказывая их падение.

Ядвига, принадлежа сердцем к последним, не хотела порывать с первыми, всегда в надежде обращения.

– Что до меня, – отвечала она на вопрос Кароля, – я думаю смело войти даже в покои Маркграфа, как христиане входили на двор Нерона, чтобы там делать неофитов. В большой толпе, которая его окружает, ты признаёшь, пан, что я имею право надеется найти больше всего слабых людей. Уже одно то, что в эту новую комбинацию могут верить, доказывает их слабость, а поэтому улов мне может удасться. Маркграф, которому люди, желающие мира, делают гигантскую славу государственного мужа, уже имел время убедить нас, что им не является. Все его выступления, рассчитанные на великий эффект, были неудачные и цели не достигли. Это есть Дон Кихот силы, который только о том заботится, чтобы за ним признали такую широкую энергию, какие широкие имеет плечи.

– Не годится так говорить, – прервал Альберт, который приблизился к беседующим, – всё-таки Маркграф есть последней пробой, которую чинят русские, с отвращением используя его посредником для примирения; если он падёт, придёт после него обнажённый московский кнут в руке казака.

– Тем лучше, – живо отпарировала Ядвига, – мы выиграем на том, если они сбросят маску, прежде всего, мы приобретём морально. Маркграф с ними – это деспотизм, убранный в законные формы, которые баламутят мнение Европы. Объявляют нас неисправимым народом революционеров, не ведающим, чего хочет, всем неудовлетворённым, а русских – защитниками законного порядка. Вынудить их сбросить эту фальшивую одежду, дабы обнажить их татарскую шкуру, из которой вовсе не выжили, есть чистым выгодой для нашего дела. Маркграф – это ширма, заслоняющая правду. Наше святое дело должно желать ясности.

– Но, – прибавил Альберт, – будем логичными, это всегда в итоге революция…

– Ежели нас к этому вынудят, – сказала Ядвига, – а, может, только борьба и героический подъём сил духа с силой кулака.

– Что мы сами придём к революции, – добавил Альберт, – это не подлежит сомнению. Мы на склоне, который к ней ведёт… не знаю, сумеем ли мы уже остановиться.

– Я это не отрицаю, – сказал Кароль.

– И я, – добросила Ядвига, – грустная вещь – каждая такая социальная встряска, но неизбежная. Кто не хочет революции, тот должен принять и распадающуюся нашу родину такой, какая есть, и российское правление на веки веков.

– Прошу прощения, пани, – прервал Альберт, – я не принимаю, но допускаю революцию, только не сейчас.

– Значит, это для вас вопрос времени? – сказал Кароль. – И я не скажу, чтобы минута очень ей способствовала, но, подумайте, пан, что завтра, через год, спустя десять лет найдём ли мы более подходящую? Россия, наученная сегодняшним движением, отберёт у нас для неё все средства, сломает дух, смягчит сердца, сделает женоподобными будущие поколения.

Альберт молчал. А Ядвига с улыбкой добавила:

– Мы не боимся, мученичество имеет свои наслаждения, а лучше умереть мучеником, чем опустившимся. Дать себя поглотить той туше варваров, это святотатство – отречься от своего будущего, всего труда веков, тысячелетний работы предков, это отступить в тыл и отречься от себя.

– Ещё слово, – произнёс Альберт, – горстка греков преимущественно повлияла на цивилизацию миллионов римлян, почему бы мы не могли полонизировать Россию?

– Мой граф, – проговорила Ядвига, – эта горстка греков была как капля дорогого нектара, влитая в большой сосуд с водой, на мгновение её вода приняла аромат, но капля исчезла и растворилась навеки… вы хотели бы для нас этой судьбы?

Млот, который беспокойно прислушивался к разговору, такой отчётливый бросил взгляд на панну Ядвигу, что та в итоге поняла, что у него дело идёт о чём-то более срочном, чем дело обращения.

Оставляя, поэтому графа Альберта с Каролем на дальнейший разговор, она одна выскользнула и, очень ловко кружа, подошла к молодому парню, ожидающему её с видимым нетерпением.

– Имеете, что поручить мне? – спросила она потихоньку.

– Ничего для поручения, но просьбу о совете, дело идёт о Кароле…

Панна Ядвига несколько зарумянилась, но Млот этого не заметил.

– Мы привыкли, – сказал он шутливо, – считать его нашим товарищем и пособником по работе, поэтому я скажу вам искренне, что я испуган, хотя бояться не привык. Кароль так нам нужен, что мы бы предпочли потерять десятерых избранных, чем его одного, никто его заменить не сумеет; это человек железный и в то же время самый мягкий из нас, когда мы имеем дело с профанами, разрезает как заострённая сталь без боли, не почувствуешь, как твоё сердце распадётся на части. Таких нам людей нужно, а, к сожалению, мы можем его потерять.

– Как это? – крикнула Ядвига. – Что ему угрожает? Он такой осторожный.

– Он не столь осторожен, как мы его оберегаем, но сложились странные обстоятельства. В начале предприятия мы не видели так ясно, не отличали друзей от недругов, говорили с разным людьми, которые, казалось, имеют какое-то чувство к родине; тем временем несколько из них перешло в неприятельский лагерь. Мы с уверенностью знаем, что один из тех людей подал Маркграфу письмо с особами, которые могут иметь наибольшее влияние. Старались их привлечь на свою сторону, некоторые поддались, Кароля признали непобедимым, я точно знаю, что на этих днях под каким-то самым простым предлогом его посадят в цитадель.

– Тихо! Тихо! – воскликнула встревоженная Ядвига, беря Млота за руку. – Нужно ему дать денег и устроить побег.

– Прошу прощение, пани, – сказал Млот, – он может быть полезным за границей, но никто не заменит его в Варшаве, нужно подумать, где и как его укрыть. Наши схоронения не слишком надёжны, прошу, пани, о совете и помощи.

– Послушай, пан, – отозвалась Ядвига после минуты раздумья. – У меня есть мысль. Нужно добыть одного из тех панычей штурмом глаз, лаской, улыбкой, и вынудить его, чтобы укрыл Кароля. Те паны все верно посещают салон Маркграфа, никто их не заподозрит, Кароль будет в безопасности.

– Но, Боже мой, кто же поручится за опекуна?

– Но я, я! – шепнула Ядвига. – Я!

– Позволь, пани, признать, что эти проекты слишком смелые.

– Значит, что же предпринять? – немного заколебавшись, сказала женщина, но вскоре с новой силой вернулась к своей мысли. – Дай мне, пан, четверть часа, – сказала она, – придержи здесь Кароля; ты не будешь отрицать, что граф Альберт, человек честный, имеет тот недостаток, что слишком граф и, кроме того, экономист, пойду с ним в другой покой и приведу его вам готового на всё. Он, должно быть, наверное, какой-нибудь кузен Маркграфа, графы и маркграфы все родственники, у него Кароля искать не будет: между тем я поеду в Брюловский дворец и потребую там, чтобы Кароля не трогали.

– Как это, пани? – спросил Млот недоверчиво.

– Ты веришь мне?

– Больше чем себе.

– Теперь другой вопрос: веришь ли, пан, в меня?

– Я ещё не видел, чтобы вы совершили чудо, но когда захотите! Кто знает?

– Ты, по крайней мере, знаешь, что я не предам, и дело, за которое берусь, не испорчу; ты позволяешь мне попробовать с графом Альбертом?

– Полагаю, что следовало бы спросить Кароля, но нужно бы ему всё рассказать.

– Мне кажется, что, говоря с ним открыто, не испугаешь его, пан.

В эти минуты Ядвига увидела, что Альберт брал шляпу, и задержала его от ухода одним словом.

– Останься, пан, мне необходимо с тобой поговорить.

Тем временем Млот отошёл с приятелем в сторону и начал с ним живую беседу. Кароль отскочил от него и побежал к Ядвиге. На лице молодого человека рисовалось наивысшее беспокойство.

– Ради Бога, заклинаю, пани, – сказал он с самым большим запалом, – прошу забыть о том, что Млот ей поверил; никакой опасности нет, у меня есть двадцать самых отличных укрытий в случае необходимости, в течении нескольких месяцев никогда не ночую дома, я спокоен и умоляю вас, пани, чтобы меня под опеку графа не отдавали. Это был бы также вид ареста, в котором научился бы, может, политической экономике, но умер бы от скуки. Не хочу и не могу.

В красивых глазах Ядвиги блеснула слеза, которая растаяла где-то под веками.

– Ты бы напрасно меня успокаивал, я не могу быть за тебя спокойной, ты слишком дерзкий. Смилуйся, пан, подумай о себе или разреши, чтобы твои друзья о тебе подумали.

Тут она явно смешалась, голос её изменился и слов не хватило; Кароль заметил волнение, это не был первый признак чувства с её стороны, но честный парень, ступая на порог этого дома, предвидел опасность и поклялся, что ей не поддастся. Он был слишком гордым, чтобы тянуться за сердцем женщины, оправленным в такую дорогую золотую раму, знал, что Ядвига быть его женой не может, запретил, поэтому, себе её любить. Это решение, исходившее из благородной гордости, не защитило его от смертельной любви к Ядвиге, но любовь эту погребал в сердце, как в гробу, и также заботливо её скрывал, как иные ею рисовались. Боясь невольно её не выдать, Кароль старался быть не только холодным, часто был резким и пренебрегающим. Входил обычно в салон, защитившись самыми торжественными решениями холодного и резкого поведения, но вскоре влияние Ядвиги смягчило его, прояснило лицо, открыло уста и вынудило забыть о себе. Часто в течении беседы поддаваясь двум противоположным чувствам, доходил вдруг до странно кажущейся жёсткости. Тогда глаза Ядвиги, уставленные в него с удивлением, смущали его и направляли в одинаково необъяснимую весёлость. Эта добродушная неловкость человека, который не умел играть комедию, не могла уйти от глаз женщины, Ядвига, скорей, догадалась, чем узнала.

В этот раз Кароль признал правильным быть с Ядвигой почти невежливым, на её умоляющие слова отвечал живо и жёстко:

– Не опекайте меня, пани, умоляю и прошу! Что сегодня значит один человек по отношению к обществу, следует ли обо мне думать, когда нас каждый день к жертвам призывает родина? Я признаюсь, что мне даже неприятно, что так защитился от случая, который каждый день может встретить тысячи более достойных. Прошу, пани, ни слова о том.

Ядвига зарумянилась, но привыкла к подобным странностям, отвечала почти с покорностью, подавая ему руку:

– Извини меня и позволь дружбе быть такой горячей, как должна.

Кароль в свою очередь устыдился своего поведения и на его глаза навернулись слёзы, но прежде чем имел время произнести, к Ядвиге подошёл слуга с таинственной миной и шепнул ей, что какой-то солдат ждёт её в сенях.

Под московским правительством достаточно мундиров, чтобы людей пугать; эти защитники родины есть, наверное, более грозные в собственной стране, чем в отношении к неприятелю.

Само упоминание о солдате в минуты, когда ей дали знать об опасности Кароля, ужасало, не могла только понять, почему этот солдат хотел с ней увидеться.

Она живо выбежала и нашла в сенях худого человека, одетого в серый солдатский плащ, с болезнью, выступившей на лице. Он несколько раз ей поклонился, а Ядвига ещё этого понять не могла, только когда он начал говорить, она узнала его по голосу.

Был это Томашек, бывший дворский паробок, взятый в войска по принуждению с последним набором, о котором с той поры слышно не было.

Это тот страшный налог кровью, когда детей отбирают у матерей, мужей у жён, у детей отцов, но когда его простой человек, не понимающий святого долга, оплачивает собственной землёй, имеет хоть то утешение, что её грудью заслонит.

Что же, когда пришелец уводит народ, чтобы истощить страну, когда каждый, ими схваченный, знает, что идёт на смерть, что к своим не вернётся или придёт хромающим старцем, когда их могилы порастут дёрном. Что же должно происходить в душе тех людей, когда им оглашают тот приговор, такой же страшный, как этот: Идите, осуждённые на вечный огонь! Сколько же должны были сойти с ума, сколько умирать от тоски, а сколько засохнуть от отчаяния! С воспоминаниями этой покинутой родимой хатки, в служении ненавистным людям, голоде и нужде, что это за доля изгнанников!

И бедный Томашек принадлежал к этим мученикам московской тирании и он, пожелтевший и побледневший, служил где-то за Волгой, скучая по Мазовии. Перебрасываемый из лазарета в лазарет, из полка в полк, наконец попал в тот, который нёс службу в Варшаве. Неоднократно всё, что в душе начало зарастать плесенью, в ней резко ожило. Молчаливый, ошеломлённый он ступил на эту землю, на которой родился, аромат которой, краски, звуки, всё напоминало ему его молодость. Уже из наполовину сломленного солдатской жизнью человека-машины достойный мазур снова сделался грустным и счастливым. Ничего не понимал, что делалось вокруг него, но после тех церквей, измазанных дикими красками, после тех индуистских пагод серые костёльчики показались ему восхитительными, он плакал под всеми крестами, которые встречал по дороге, каждый тёмный облик Божьей Матери Ченстоховской напоминал ему хату, в которой висел подобный образок. И на его груди, ещё семьёй повешенное в колыбели, дрожало такое же изображение. Дабы не выдать себя, бедняга молчал среди товарищей-русских, но когда его не видели, здоровался со своей землёй, целуя её и горстями прикладывая к страдающему сердцу. Томашек, может, в результате болезни и изнеможения был чрезвычайно жалок, вспоминал и панский двор, на котором ему было так хорошо, и маленькую панинку, которая им делала полдник. Настоящей удачей он узнал, что панинка с тёткой живут в Варшаве, и воспользовался первым позволением отлучиться, чтобы напомнить им о себе.

– А! Вы меня не узнали, панинка, – сказал он ломанным языком, – но это правда, много лет, как меня русским сделали! А это я, Томашек Чуприна, что был паробком в усадьбе в Залесье…

– Что же тут делаешь? – с удивлением воскликнула Ядвига.

– А что ж? Куда солдата толкнут, туда и идёт, человек своей воли не имеет, прикажут есть, тогда ест, прикажут спать, тогда спит, а стрелять, тогда стреляет. Приказали мне с полком в Варшаву прибыть, в цитадель, вот и притащился.

– Давно?

– Эх! Уже несколько недель, но я и не ведал, что паника тут есть, и не очень нас выпускают, потому что эта служба – та же неволя.

Не зная, что с ним делать, Ядвига, как-то странно взволнованная видом исхудавшего человека, ввела его за собой в салон, чтобы напомнить тётке.

Она нашла её также уже в дверях, несмотря на тяжесть, идущую узнать, какой там солдат её звал. Тётка гораздо лучше себе припоминала Томашка, его матушку, бедную коморницу, которая пряла в усадьбе, дядю, который какое-то время был смотрителем. Томашек аж заплакал, слыша о своих. Ядвига принесла ему чашку чая, а всё общество обступило солдата, слушая его красноречивые вздохи и нескладные выражения. Паробок, который не ожидал такого приёма, был сердечный и приветствовал своих, как потерянную семью. Ядвиге сразу блеснула мысль, чтобы его обратить и использовать как инструмент обращения. Была, поэтому, чрезвычайно заботлива с ним, расспрашивала его о здоровье, напоминала ему, как их лечили в усадьбе, и сильно рекомендовала, чтобы часто к ним приходил.

– Если бы я мог, – отвечал Томашек, – но, панинка, хоть мы там других заключённых охраняем, сами словно невольники; выйти из цитадели, упаси Боже, не разрешено, пожалуй, только с позволения и с письмом коменданта, а ещё, так как докопались, что я поляк, то на меня глаза обратили, как на предателя, и тут с поляками не вольно ни в какую дружбу вдаваться, приказали быть бдительным, а даже следить за панами офицерами, чтобы они ни в какие сговоры не входили. Когда раз в неделю разрешают человеку вылезти в город, то ещё великое счастье!

– Значит, хоть раз в неделю ты можешь к нам прийти, – сказала Ядвига, – по крайней мере, ты бы тут у нас лучше подкрепился.

– А! Прошу, панинка, – сказал, вздыхая, солдат, – если бы вы видели, кушая белые булки, чем мы не раз, бедные, живём. Хлеб затхлый и плесневелый, выпеченный из горькой муки, немного тёплой воды, в которой крупа плавает, иногда твёрдый сухарь, иногда сырой картофель, а человек живёт, потому что должен; как его стиснет голод, водка кормит, когда нет воды, водка поит, когда больной, водочкой лечится, когда у него сердце трещит, то ею память заливает.

Он вздохнул, а в глазах слушателей стояли слёзы; все потянулись в карман, чтобы скинуться ему на какой-нибудь маленький подарок, но Ядвига упросила, чтобы это предоставили ей.

Образ этого ребёнка нашей деревни, так подло переделанного в страдающее и несчастное существо, говорил сердцам, может, сильней, чем другие московские притеснения. Плачут над трупом, но отчаиваются над живым, которого из невинного существа переделали в инструмент и прислужника без воли.

С таким чувством мы не раз смотрели на этих бедных наших детей, закованных в мундиры российских кадетов, отравленных дыханием порчи, выученных, как попугай, катехизису против собственного Бога…

Томашек так разговорился, что ему как-то уходить не хотелось, из его глаз лились слёзы и минутами шалел, когда вспоминал ясные годы свободы, расчувствовался и, наконец, ушёл, целуя руки панинки и тётки, кланяясь всем и обещая, что вернётся…

Всё общество не спеша начало расходиться с тем чувством сострадания, которое пробуждает каждая непоправимая недоля.

Один Эдвард вышел, сильно задумываясь, не компрометировало ли его часом его присутствие в салоне, в котором явно баламутили русского солдата?

Со времени прибытия Маркграфа был он ещё сильней orthodoxus, чем когда-либо. Салон панны Ядвиги казался ему наполненным всё более худшим обществом и если бы не её миллионы и не та рана, которую получил в обороне её чести, дающая ему уже некоторые права, совсем бы отступил. Ядвига обходилась с ним вежливо, но рассматривала его сверху и немного как студента. Самолюбие, которое в нужде умеет себе всё объяснить на свою сторону, рисовала пану Эдварду его положение в этом доме самыми прекрасными красками. Нужно было его безделье и тщеславие, а отчасти и глупость, чтобы так ошибаться. Однако в этот вечер пан Эдвард, выйдя грустными испуганным, начинал догадываться, что в убеждениях и мнениях никогда не согласится с панной Ядвигой, наконец-то созрел, что она как-то очень близка была с Каролем, а Кароля инстинктивно не терпел. Двое этих людей не могли никогда друг с другом быть в согласии, потому что стояли на двух противоположных краях.

Эдвард был создан для слепого послушания, которое избавляло его от размышления, Кароль – для самостоятельной работы. Эдвард родился достойным урядником, добивающимся пенсии и дружелюбного отношения своих начальников, Кароль – республиканцем.

Последний считал Эдварда, с позволения, телёнком, Эдвард смотрел на него, как на страшно красного… демагога.

Вместе с Маркграфом прибыл в Варшаву, распущенный им, как будто бы знающим страну, ужасный призрак червоности; объясняя себе, не желая признать, что собирался бороться с родиной, Маркграф представился как защитник общественного порядка. Все, которых он вёз с собой из Петербурга, были заранее напоены тем убеждением, что всё польское движение – это одетые в контуш и жупан социализм, коммунизм, революция и т. п. Эта аксиома так укоренилась в головах маркграфского двора, что едва позднейшие события более здоровых и менее предубеждённых сумели обратить. Слово красный означало тогда всех наиболее горячих, а в устах брюловских судий было безоговорочным осуждением. Всё, что сближалось с Маркграфом, должно было, вторя ему, верить, что в Польше речь шла не о Польше, но о каком-то общем деле европейской революции. Верил ли сам в неё автор той сказочки, ловко пущенной, а скорее слуха, – этого мы не знаем, но он до самого конца пытался всех убедить, что боролся с гидрой социальной революции. Говорят, что пан Олифант умело отвечал на это обвинение, учинённое Польше.

– Очень может быть, что это есть социализм, – говорил он, – везде, где плохое правительство, он должен родиться; в Англии мы его не опасаемся.

Эдвард, обеспокоенный тем, что соприкасался с красными, подозревая и панну Ядвигу в яркости, повернул к себе в Европейский отель, на пороге которого столкнулся с несколькими знаменитостями брюловского флигеля. Он был неизмерно счастлив, когда эта группка людей порядка потянула его за собой на ужин. Среди них он дышал как-то вольней, чувствовал себя более безопасным, очень находил вкус в доктринах и остроумиях Чешникевича и считал его известным гением, а, что смешней, за доброго поляка. Поэтому он с радостью пошёл наверх с великопольчиками, чтобы отмыться от впечатлений, которые вынес от панны Ядвиги, из салона её выходил всегда испуганный и дрожащий, грезя о цитадели; среди этих панов он испытывал блаженное чувство спокойствия. Мы не видим необходимости говорить, что он всем сердцем разделял их убеждения.

Этим вечером немного возбуждённый шампанским энтузиазм маркграфят доходил до наивысшей степени.

Один из собравшихся встал и, убедившись, что все двери защищены от подслушивающих, имел следующий спич.

– Паны, – сказал он, – законопослушные поляки и люди, которым дорог общественный порядок, должны взяться за руки и пойти все под штандарт Маркграфа! Ежели он не избавит Польши, Польша погибла! Мы не должны отступать перед самыми тяжёлыми гражданскими обязанностями; если нужно, я готов выдать родного брата. Каждый из нас должен сделать подобное!!

Мы не пишем этого из домысла, мы слышали это собственными ушами, утверждаемую подобную теорию: были люди, которые это делали с бараньей доброй верой.

Эдвард почувствовал себя таким взволнованным, восхищённым и счастливым принятием в общество достойных мужей, что выпил одни за другим четыре бокала шампанского и дал слово чести, что иначе как в цилиндре (символе уважения законной власти и общественного порядка), никогда на улице не покажется.

Глупого парня охватило ещё большее безумие, когда после ужина известная (ростом) фигура взяла его под руку, отвела в угол и начала доверительный разговор. Эдвард, который давно желал сблизиться с этими звёздами нового неба, готов был (как госпожа Севинье после того минуэта) выкрикнуть, что Маркграф есть великим мужем!

Разговор, явно очень ловко ведомый высоким мужчиной, начинал походить на инквизицию и допрос.

Эдвард был в таком расположении, что дал бы из себя вытянуть внутренности, как св. Варфоломей.

– Скажи мне, пан, – сказал медленно товарищ, – ты, вроде, бываешь и принимаем близко в салоне панны Ядвиги? Это собрание красных?

– Действительно, – сказал Эдвард, – разные туда люди приходят, товарищество очень смешанное…

– Ты встречал, пан, когда-нибудь там некоего Кароля Глинского?

– Я встречаю его там каждый раз!

– Говорят, что это очень опасный человек!

Эдвард легко мог понять, что, говоря с такой значительной фигурой, имеющей в руках власть и тогда почти всемогущей, посодействовал осуждению, приговору человека, на которого в правительстве уже плохо смотрели; в ином случае он, может, закрыл бы уста либо воздержался от объяснений, но от вина он был в приподнятом настроении, взволнованный речью и вежливостью того пана, с которым говорил. Желая отплатить ему откровенностью, он совсем забылся. Притом в его сердце пробудилась ненависть к Каролю, поэтому он начал шептать с запалом.

– Несомненная вещь, что это очень опасный человек! Я уверен, что он или стоит во главе какого-нибудь заговора или к нему принадлежит, постоянно какие-то махинации, беготня, совещания, секреты, постоянные посланцы. Обо всём в городе он лучше всех осведомлён, как если бы имел свою полицию. О! Это очень опасный человек!

– Но, как вы думаете, если бы его схватили, нашлось бы что-нибудь при нём?

Только теперь Эдвард догадался, как далеко зашёл и что стал доносчиком; ему сделалось как-то холодно, но отступать было невозможно.

– Этого не знаю, – сказал он тише, – потому что никаких более близких с ним отношений не имею, вижусь только у панны Ядвиги.

Высокий мужчина поглядел на эту жабу сверху, усмехнулся и фамильярно добавил:

– Нужно его заключить под стражу, как отсидит реколлекции, может, остынет.

И добавил на ухо Эдварду:

– Завтра его схватят, тут нечего церемонии делать, не будем повторять ламбертовских ошибок! Нужна энергия.

На этом разговор окончился, все начали расходиться, высушив до дна бутылки. В похвалу Эдварда нужно признать, что, совершив предательство, хоть из убеждения, что выполнил какой-то общественный долг, он почувствовал себя как будто отравленным. Обливал его холодный пот, начал дрожать и едва дотащился до своего жилья. Не запалив свечи, ходил он с час, натыкаясь в темноте и думая над тем, не подобает ли пойти предостеречь Кароля; но это честное решение поверг страх, как бы не раскрылось его предательство. Промучившись до белого дня, он наконец уснул с убеждением, что приложил руку к спасению общества под угрозой.

* * *

Несколько последующих дней прошли для панны Ядвиги в беспокойстве, которое должна была утаивать. Хотя Кароль жил в том же доме, повседневное оживление двора было так велико, что среди него трудно было понять, не случилось ли что на третьем этаже. Однако на следующий день вечером Кароль на минуту пришёл, но явно отвлечённый и смешанный, перед Ядвигой делал вид весёлого, и быстро исчез, словно её избегал. Назавтра в обычный час чая собрались каждодневные гости, даже Эдвард, бледный и неспокойный, только Кароля видно не было. На лицах собравшихся рисовались грусть и озабоченность, говорили о нейтральных вещах.

Физиономия и побелевшее лицо Эдварда так поразили Ядвигу, что она даже пришла спросить, не болен ли. Он пробормотал, что-то объясняя и благодаря, но глаза его имели такое дикое выражение, почти безумное, что Ядвига подумала о какой-то таинственной болезни.

Действительно, Эдвард, как человек, который первый раз в жизни совершил проступок, испытывал в совести неописуемые угрызения. Видел себя уже на улице, закиданным грязью и камнями, повешенным на фонаре, стыд обливал ему лицо, лихорадка сжигала уста, крутился, как бы желал укрыться, думая, что все на его лице читают клеймо позора.

Эдвард уже в течении нескольких часов знал, что на Кароля на улице было совершено нападение жандармов, которые его преследовали, был арестован и отвезён в цитадель. Он чувствовал себя причастным к этому, напрасно хотел перед собой оправдаться, что сделал услугу обществу, что Каролю ничуть заключение не угрожало; упрямо представлялся ему образ несчастного, увозимого в Сибирь, и себя с петелькой на фонаре. Он мучился, желая говорить, спотыкался, ходя, смеялся без причины, был бессознательным. Самое поверхностное знакомство с человеком показывало в нём неудовлетворённую совесть.

Из друзей Кароля и обычного его общества не было никого, это также поразило Ядвигу, она оглядывалась на двери с каждым их открытием, но напрасно: он не приходил! По меньшей мере половина гостей знала уже о его судьбе, никто этого грустного предмета коснуться не хотел.

Было уже около десяти, когда двери отворились и вошёл совсем незнакомый мужчина. Был это молодой человек, суровой наружности, бледного лица, грустного выражения. Представился панне Ядвиге как друг Кароля и просил её о нескольких словах разговора. Она живо побежала в другой конец зала, имея уже страшное предчувствие.

– Что вы мне скажете, пан? – спросила она.

– Прошу прощения, пани, за мою навязчивость, есть немного бумаг и несколько книжек, которые мы бы хотели перепрятать, может, вы, пани, были бы милостивы принять их на несколько дней к себе.

– Очень охотно, – отвечала Ядвига, – но пан Кароль…

– Мы надеемся, что его освободят.

– Как это? – крикнул Ядвига, ломая руки. – Он под стражей?

– Вы ничего не знаете?

– Ничего! Что же произошло?

– Жандармы схватили его на улице, отвезли в цитадель, в его доме ничего не нашли, кроме нескольких книжек, которые есть везде.

Ядвига была так взволнована, что не могла говорить, бледнела, дрожала как лист, но старалась показать себя спокойной. Эта минута только убедила её, как он был ей дорог. Она чувствовала, что этого не должна была выдавать, но одно усилие на мужество неизмерно ей стоило.

– Дай мне, пан, эти бумаги и книги.

А через минуту добавила:

– Вы не боитесь за него?

– Настолько, насколько сегодня можно не бояться за кого-нибудь, кто есть в цитадели. Могут и должны его выпустить, нет никаких доказательств вины; но могут также вывезти в Сибирь, приговорить в солдаты, потому что достаточно быть подозрительным, чтобы быть виновным.

Говоря это, он подал ей небольшую пачку, которую Ядвига бросила на кресло, поклонился и не спеша вышел. Оглядев салон и лица тех равнодушных людей, которые были свидетелями её боли, Ядвига сердечно пожелала как можно быстрее от них избавиться, не хотела показать по себе, как ужасно страдала, хотела собрать мысли, хотела быть одна. К несчастью, почти всегда, когда люди нас обременяют, мы чаще всего имеем их около себя. Гости легко догадались о полученной новости и жадно следили за выражением её лица. Прежде чем прошла через салон, стоя под позорным столбом этих глаз, она сумела овладеть собой, девичья гордость ударила ей в лицо, геройское мужество наполнило грудь.

«Он в тюрьме, – сказала она в духе, – разломаем тюрьму, раскуём кандалы, он должен быть свободен!»

Какая-то дивная надежда вступила в неё, почти спокойная и улыбающаяся, она подошла к собравшимся. Все глаза были обращены на неё, ничего из неё вычитать, однако, было нельзя, кроме выражения нерушимой отваги.

– Пани, ты несомненно уже знаешь, – сказал граф Альберт, – что того пана Глинского, которого я имел удовольствие узнать здесь, возможно, сегодня взяли…

– Я знаю об этом, – отвечала ему Ядвига живо, – но надеюсь, что он будет свободен.

Тётка, которая ни о чём не знала, услышала имя Кароля; честная женщина уже как-то с ним смирилась.

– Что же это там произошло с паном Глинским? – спросила она.

– То, что всех каждую минуту может встретить: заключили его в цитадель; одним мучеником больше, одним правым человеком меньше при жертвенном алтаре, но Бог над нами!

Она произнесла это с таким достоинством и спокойствием, что тётка испугалась её неестественного холода, чувствовала, что под ним скрывается какое-то гигантское решение.

– А! Боже мой! Боже мой! – сказала она. – Как мне его ужасно жаль!

Во время всего этого разговора Эдвард стоял и улыбался, сам не зная чему, но нижняя его губа конвульсивно дрожала, а со лба катился каплями холодный пот.

– Тётя, – хмуря брови, отвечала Ядвига, – сегодня все достойные люди должны пройти через цитадель, извините, господа, но я имею надежду, что все без исключения мои слова вы оправдываете. Да, – говорила она с видом большей горячки, – это время жертв, от которых никто уклониться не может, беда тем, что захотят остаться холодными зрителями драмы, мы противостоим им все!

И она бросила взгляд на своих гостей, на лицах которых видно было недоумение, многие из них даже не желали себе роли статиста играть в такой трудной пьесе.

Этим мужеством она покрыла настоящее беспокойство, но её экзальтация объявляла о глубоком чувстве, все молчали, кто-то бросил несколько слов сожаления, тётка начала плакать и должна была подать ей стакан воды, гости медленно стали расходиться. Эдвард вышел почти последним и забежал в ближайший кабак за рюмкой араки, которой добавил себе мужества.

Когда дверь закрылась за последним, Ядвига упала, сломленная, у ног тётки и расплакалась как ребёнок.

– Тётя! Матушка! Я напрасно бы тебе лгала, он был моим единственным, моим любимым, буду засыхать без него, моё сердце слезами истечёт, взяли его изверги, но я им его не отдам!

– Дитя, что ты плетёшь, ради Бога, тихо! Чем же ты можешь ему помочь?

– Я, если не я, то никто! Ежели такое чувство, как моё, не совершит чуда, то это чудо – невозможно.

– Но тихо! Но успокойся же! Ты знаешь, у них всё можно сделать деньгами, заплатим, что хочешь, только тайно, чтобы ты не скомпрометировала себя.

– Я? – дико смеясь, воскликнула Ядвига. – Я хочу быть скомпрометированной, я об этом не забочусь, дело в нём, не во мне! Рассчитывать не умею, но пожертвовать собой смогу.

Не будем рисовать этой отчаянной сцены, которая протянулась далеко за полночь. Ядвига попеременно то слабеющая от женской боли, то охваченная экзальтацией, геройскими мыслями самопожертвования, немела, наконец пробудила в себе отвагу к борьбе тем более трудной для её характера, что без фальши, прикидывания и подхода обойтись не могло. Напрасно тётка старалась её задержать, обещая со своей стороны всё возможное, Ядвига никому того, что считала своей обязанностью, доверить не хотела. Обе женщины, сломленные, плачущие, разошлись едва перед утром, но светающий день застал ещё Ядвигу как сконфуженную, сидящую на кровати с распущенными волосами. В течении этих нескольких часов через её голову прошли воспоминания обо всех чудесных побегах из тюрьмы; а чтобы ознакомиться с цитаделью, бросилась к мемуарам Гордона, к Руфину Петровскому. После долгих размышлений она пришла к убеждению, что железной воле ничего противостоять не может, что из-за стен и стражи можно освободиться, когда освобождению хочешь пожертвовать собой, но вместе сказала себе, что нужно быть холодной, и вместо бессильных слёз заставить себя на рассчитанные действия. Эта борьба с женской природой была наиболее тяжёлой для Ядвиги, она смогла бы яростно броситься на палачей, но улыбаться им, но пятнать уста ложью и равнодушием потребовало бы почти нечеловеческого усилия!

Встала на колени, молилась, почувствовала себя подкреплённой и встала с готовым уже планом.

Она думала прикинуться двоюродной сестрой Кароля, пойти сначала проведать его в тюрьме, завязать отношения с теми, кто бывали или могли входить в цитадель, а потом будь что будет, каким-нибудь способом вырвать оттуда любимого узника.

Подобный проект мог только появиться в сердце неопытной женщины. Из всех тюрем Европы российские твердыни, в которых запирают политических заключённых, лучше всего охраняемы. Не говоря уже о стенах, замках, положении казематов и тюремных зданий, природа русского солдата лучше всего их защищает. При глупости, которая всегда есть слепо послушной и боязливой, этот притесняемый и угнетаемый солдат приобретает варварский инстинкт мести, исполняет он обязанности стражника con amore, напивается страданием людей, над которыми издеваться имеет право. Это существа более слабые и несчастные, чем он, рядом с ними чувствует власть и силу, мстит на них за всё, чем его доела солдатская неволя. Обобранный до гроша узник лишён единственного средства, которым бы с этими обыдлевшими охранниками мог говорить. Побег в дороге, хотя труден, однако, строго говоря, возможен, из крепости почти совсем невозможен, но есть ли невозможное для сердца, которое любит?

* * *

Кто не дышал тюремным воздухом, кому непережитые часы тоски не пели убивающей песни молчания, кого неволя не задавила пыткой, медленной и более суровой, чем все иные, тот о себе говорить не может, что знает себя до глубины. Знали о том мужи Божьи, которые добровольно отделялись от людей, шли в пустыню, закапывались в скалы, закрывались в тесных кельях. Только в долгом одиночестве испытывается ум людской и сердце. Тогда сил для жизни мы не черпаем из внешнего мира, мы должны их брать из самих себя и хилый человек вскоре умирает, но сильный в себе становится гораздо сильнее. На всех, что претерпели долгое заключение, великая эта проверка наложила нестираемое клеймо. Как те стражники на высоких башнях, которым мир сверху кажется малюсеньким, так эти отшельники, даже выпущенные на свободу, всё уже видят дробным и маленьким. Но чтобы заключение было лекарством и тем чародейским флиртом, что омолаживает душу, нужно в неё войти с чистой совестью, с незапятнанной мыслью. Угрызения в одиночестве есть как ржавчина среди влажности, они растут и пожирают. Давние средневековые тюрьмы, эти глубокие подземелья, в которых прикованный невольник наполовину гнил, наполовину сох в ужасных муках, имели в себе что-то варварско-поэтичного, сегодняшние, похожие на неудобную комнату, прозаичные, затхлые, принимают цивилизованную физиономию, на вид удобную, чтобы узник, умирая в них, даже пожаловаться не мог.

В одну из таких келий, номер которых над дверью становится именем заключённого, ввели Кароля после того как схватили на улице. Обычно пользуясь первым запугиванием, не давая узнику опомниться, сразу тащат его на допрос; ибо убедились, что самый сильный иногда от внезапного вторжения может встревожиться и, не имея времени к размышлению, запутаться в ответах. В этот раз, однако, Кароля даже не допрашивали, не имея никаких доказательств вины и приказа для учинения допроса. С иными, менее важными узниками, допрашивающие часто позволяют себе самые изощрённые испытания, на ветер давая обвинения, притесняя угрозами, уверяя, что всё знают, либо вынуждая к добровольным признаниям обещанием простить. С Каролем не смели так поступать, знали, что ничего не скажет, нужно было ждать, пока найдётся обвинение, а, главное, продержать как можно дольше узника, о влиянии и моральном преимуществе которого подозревали.

В минуту, когда он был схвачен на улице, в его доме состоялась тщательнейшая ревизия, зная человека, все были убеждены, что там ничего не найдут, но если кого пожелали погубить, можно воспользоваться всем, даже излишней осторожностью. Так как во дворце Замойских нескольких особ потянули к ответственности за то, что у них нашли узелки, готовые к дороге, можно было обвинить Кароля за любой свиток, который бы нашёлся в его комнате на полу. Невзирая на великую внимательность, среди бумаг и книжек нашли архитектурные заметки, которые имели шифр таинственных цифр, в маленькой библиотечке несколько томов запрещённых трудов. Всего этого хватало, если не на суровое обвинение, то по крайней мере какое-то такое объяснение заключения. Не спешили, поэтому, с допросом, потому что главным было держать его под ключом. Когда после жизни свободы и движения молодой человек, с горячей душой и расшатанным сердцем вдруг очутится среди тишины, прерываемой звоном карабинов и однообразной ходьбой стражи, сначала ему кажется это сном, который скоро должен пройти. Каждому заключённому грезится, что на следующий день его освободят, рассчитывает на своих приятелей, связи, рассчитывает на судьбу, наконец, не верит, чтобы ему так всю жизнь приказали сохнуть.

Комнатка, в которую привели Кароля, была подобна всем тем, в которых заключают политических узников, щуплой, грязной, запылённой и веющей какой-то неописуемой тоской. Через зарешечённое окно, непрозрачное стекло которого покрывали пыль и грязь, проходил дневной свет, принимая тот туманный тон, который даже время суток распознать не даёт. Топчан с грязным и плохим покрытием, простой табурет и сосновый столик были всеми предметами интерьера этой грустной тюремной кельи. В углу кафельная печь без дверок, потрескавшаяся, закопчённая, также казалась каким-то окаменевшим от тоски узником. Стены покрывала некогда какое-то серо-зелёная окраса, но влажность и пыль сменили её на грязные цвета. Кое-где на стенах в долгие дни мечты и боли предшественники Кароля написали свои имена, даты, отрывки поэзии, которые странно отражались на сером фоне стены. Заботливые стражи постирали надписи, которые могли выдать тайну московской Бастилии; но при наибольшем старании тут и там сохранились незамеченные слова страшного значения. В первые минуты заключения Кароль он с жадным любопытством бросился на эти свидетельства жизни, кою сам начинал.

По углам, в тени, на вершинах стен было полно этих ужасных материалов истории наших страданий. Тут и там маячили инициалы и известные имена, люди, что вернулись к жизни, или которых поглотила могильная тишина. После многих из них ничего уже не осталось, кроме этих нескольких наполовину стёртых виршей, которые чертились дрожащей рукой. Практически весь день Кароль ходил, ища эти частички, как у берега моря после кораблекрушения снуют люди, поджидающие остатки, которые выбросит волна. Некоторые из этих надписей говорили болью и тревогой, иные поражали ужасной иронией. Были там и прощания, и надежды, и тайные цифры, и даты, значение которых угадать было невозможно. За печью, несомненно, чтобы скрыть от глаз охранника, кто-то нарисовал виселицу и под ней несколько этих виршей написал:

Виселицы не стыдят,

Позор не обливает лица,

В виселице видят крест,

Крестом будет виселица.

Той же самой, кажется, рукой, но менее смелой и дрожащей, начертано было ниже: «Мария, будь здорова!»

Широкие белые пятна позволяли догадываться о гораздо более длинных и интересных стёртых тюремных хрониках. Не от одной остался только восклицательный знак или незамеченное слово, выглядывающее, как кость от скелета на кладбище.

В какой-то сказке говорят о голосах замёрзших у Северного полюса, которые с весной тают и улетают в воздух; такое же впечатление, как те отрывочные фразы, производили на Кароля эти частицы рассыпанных мыслей и дневников страдания. На столе было два чуть заметных стиха, написанных малюсеньким шрифтом, видимо, каким-то деревянным остриём, смоченным капелькой крови. Он жадно его прочитал: «Кто бы ты ни был, приветствую тебя, прохожий! Не скажу: не имей надежды, но желаю тебе иметь терпение».

Пробежав всё, что могло его развлечь, Кароль заметил ещё один след своих предшественников: на грубом и грязном полу из конца в конец комнаты светилась вытоптанная их ногами тропинка, как те скользкие полосы, которые дикие звери в клетках вытирают нетерпеливой стопой.

Он подумал, что и он вскоре на этой стене оставит свои следы. В первый день заключения ещё всегда жизнь, подчеркнутая прошлой жизнью, приносит с собой запас, который потом медленно исчерпывается, тогда человек отступает всё глубже в своё прошлое и грызёт с голоду сухие кости воспоминаний. Кароль вошёл сюда с мужеством и сильным решением не дать себя сломать тоске и одиночеству. Он уже не раз допускал, что его может встретить эта судьба, и на всякий случай вооружился. Таким образом, он начал неволю с готовой программой, решив суровей и дольше задуматься над многими задачами, которых не имел времени до сих пор глубже рассмотреть, но когда пришлось эту красивую теорию применить, он заметил, что заключённое тело и мысль также сковывает. Напрасно он желал оторваться от реальности, горячие воспоминания стягивали его, совсем не давая ему покоя; он боролся с ними, но, в конце концов, почувствовал себя побеждённым и сказал себе, что, прежде чем начнёт работу, он должен врасти в эти новые формы жизни.

Мы уже вспоминали о той прозе тюрьмы, которая, может, делает её во стократ более несносной, чем какая-нибудь поднимающая душу великая пытка. Эта грязная комнатка, эти вонючие солдаты, приносящие отвратительную еду в отколотых и немытых тарелках, эта еда, к которой отвращение прикоснуться не позволяло, есть на самом деле, мелкими аксессуарами неволи; но её делают, поначалу, по крайней мере, как бы выдуманной и рассчитанной пыткой. Все лица этих сторожей, на которых, не суровость, но лисья хитрость и наивысшая моральная испорченность рисуется, кажется, упрекают узника; милосердие, сочувствие для них совсем незнакомы. Только издевательски поглядывают, как бы следя за результатом заключения, на невольнике. Збиры знают из опыта, которого дня исчезнет храбрость, когда придёт утомление, тоска, болезнь, бессилие, отчаяние; каждый их взгляд, кажется, ищет симптомов, по которым умеют угадать состояние духа.

Кароль, не прикоснувшись к принесённой еде, в первый день обошёлся сухим хлебом, потому что, хотя привыкший к очень простой жизни, не мог ещё прикоснуться к еде, гнушаясь одним тем, что её разделяли грязные руки солдафонов; но голод всемогущ, на следующий день нужно было что-то взять в уста, а поэтому справился даже с антисанитарией и грязью. Один и второй день миновали взаперти, ничем не прерываемой, только медленно в этом бездеятельном одиночестве учился распознавать по малейшему шелесту разные моменты однообразной жизни цитадели; смены караула, ревизии начальников, принесение завтрака и обеда были как бы часами, обозначающими время суток. Размеренная походка солдата, как секундная стрелка, отмеряла более мелкие мгновения; иногда зарешечённое окошко в двери, оборудованное заслонкой, отворялось от коридора, чтобы стража могла следить за каждым движением узника и подсмотреть, если бы он взобрался к окну, чтобы немного больше увидеть неба.

Книга была бы дорогим товарищем в этой пустоши, но не каждому они разрешены, а выбор их зависит от власти, которая их, как корм, осторожно выделяет узникам. Перо и чернила, эти убийственные инструменты, очень подозрительные правительству, выделяются мало. Странные также иногда отыскиваются средства, когда ум, жаждущий занятия, постоянно грезя, свои мысли хочет сохранить; одни пишут капелькой крови, выжитой из пальца, на кусочке накрахмаленной рубахи, другие – капелькой сажи, растворённой в воде, иные – на ломтиках хлеба с помощью маленькой дощечки. Кто же не видел в последнее время этих хлебных работ узников, которые от своих уст отнимали пищу, лишь бы найти какое-нибудь занятие?

Кароль ещё не дошёл до этого состояния утопления, но спустя несколько дней тишина и одиночество уже его тяготили и он много бы дал за бумагу и карандаш. Ежедневно он ожидал допроса, постоянно к нему готовился, но день за днём проплывали в непрерывной тишине. Каждый, кто вкусил этой жизни, знает о том, какими дивно долгими кажутся непрожитые дни. Эта серая ткань не имеет нити, что бы в неё продели, длину её измерить памятью невозможно, потому что мысли не на чем задержаться.

На четвёртый день пришли солдаты, чтобы отвести его к следственной комиссии, между их штыками он прошёл пустые коридоры, потом довольно долго ждал в отдельной комнатке, пока его, наконец, не поставили перед трибуналом.

Главное место в нём занимал бледный мужчина средних лет в генеральском мундире. Достаточно было поглядеть на это пожелтевшее от злости лицо, чтобы иметь представление о человеке, которому ни характер, ни талант, ни темперамент не дал право к положению, кое занимал. На этот раз господин генерал признал подобающим быть серьёзным, суровым, и почти вежливым.

После обычных вступительных формальностей он налегал на разновидность моральной науки, которую наполовину по-русски, наполовину по-польски с видимым мастерством отчитывал. Заданные вопросы, впрочем, свидетельствовали, что не в чем было обвинять Кароля, были это общие положения, довольно ловко составленные, но из них Кароль убедился, что всё покоилось на домыслах и глухих вестях. Генерал заверял, как обычно, что правительство обо всём уведомлено, но желает признания, как доказательство покаяния и сожаления, под этим условием обещая прощение. Обвинения легко было объяснить себе, но когда ответы записали в протокол, Кароль увидел на столе более десяти книг, лежащих, как corpus delicti[10], забранных в его комнате. Они все были запрещённые, и хотя они везде найдутся, всегда можно, когда пожелается, приговорить к высылке в Сибирь.

Когда Кароля спросили, откуда они у него, он сказал, что не помнит, но что привык, не имея много денег на книжки, покупать их на улице у евреев, наконец он прибавил, что список запрещённых книг никогда оглашенным не бывает, поэтому нельзя с уверенностью знать, какие наименования относятся к этой категории.

Генерал кивал головой, не удовольствуясь этим ответом, наконец спросил заключённого, знал ли он, какой подлежит ответственности за хранение таких бунтовщических и вдохновляющих сочинений, и, не дожидаясь ответа, добавил с важностью:

– Я надеялся, что вы захотите быть искренним, вижу, что вам нужно более долгое заключение, чтобы убедиться в необходимости послушания, таким образом, вы сами продлеваете заключение, которое могло бы быть более коротким. Если вы, поразмыслив, пожелаете сделать более искреннее признание, прошу дать знак комиссии, которая будет его ждать. Иначе, – добавил он тише, – прошу скорого освобождения не ждать, а очень неприятных последствий…

Кароль на эту предлинную инструкцию не видел нужды отвечать, поклонился и солдаты отвели его в камеру, в которую вернулся почти весёлым, полагая, что за общие обвинения, ничем не доказанные, и за хранение запрещённых книг ничего такого страшного ждать не может.

После этого короткого допроса наступили те же долгие дни тоски и грусти, так похожие друг на друга, что их ни посчитать, ни выделить какой-нибудь из них было невозможно. Кароль должен был отмечать их себе царапинами на стене, чтобы не забывать, как давно был в заключении. Вскоре и он начал прогулку по протёртой тропинке в середине комнаты и целыми часами с опущенной головой, машинально, погружённый в мысли, как конь в манеже, ходил аж до полного утомления. Защищался, как мог, перед этим упадком духа, который тянет за собой отрафирование тела и принуждённое безделье; он с ужасом заметил, что его иногда охватывал тот сон, сон тяжкий, без сновидений, угнетающий, следствием которого есть какое-то оцепенение мозга и тяжесть мысли; но не было чем в этой молчащей пустоши заняться воображению, развлечься хотя бы на мгновение. Через грязное окно не видно было ни неба, ни облаков, ни солнца. День делался серым и медленно расплывался в густой темноте, из мира никакой звук, никакое движение не доходили, однообразные шаги солдата за дверью были как бы отголоском маятника тюремных часов. Кроме шагов, кроме тихого шёпота солдат и более громкой смены караула, ничего больше не слышал.

Однажды, когда в обычную пору солдат-прислужник принёс ему плохую еду, Кароль, который уже отвык глядеть даже на холодные или насмешливые лица прислужников, мимовольно поднял голову, слыша со стороны двери чей-то кашель; почувствовал, что он был умышленным, но не мог понять, что бы он значил.

В дверях стоял побледневший, ничтожный солдат, поглядывающий на него милосердными глазами. Всматриваясь в него, Кароль напрасно хотел припомнить, где и когда его видел, черты, однако же, были знакомы, только память не сохранила обстоятельств, в какие его первый раз встретил. Он так в него всматривался, напрасно силясь вспомнить, когда увидел на его лице легкую улыбку доверия и какие-то движения, которых поначалу не понял. Солдат на что-то ему указывал на столе, а палец клал на уста, запрещая говорить и спрашивать. Неспокойный Кароль, поглядывая на солдата, хватал по очереди всё, что ему принесли, но тот качал головой, пока Кароль не взял в руку хлеб. Видимо, в хлебе было что-то скрыто, Кароль живо разломил его и нашёл в нём малюсенькую бумажку в трубке, которую охотно открыл. Незнакомой ему рукой, женским почерком написаны на ней были следующие слова:

«Мужества и терпения, и добрых надежд, скажи, нужно ли тебе что-нибудь? Подателю можно доверять».

Несмотря на это заверение, которое сразу ему на память привело, что солдат этот был Томашком, которого видел у паны Ядвиги, Кароль не очень доверял этому посреднику. Он знал, какие средства и хитрости используют в тюрьмах, чтобы добыть улики вины, или даже создать её; отношения с солдатом, а через него с внешним миром были уже преступлением в их глазах, впрочем, хоть по этому листку он догадался о руке Ядвиги, не был уверен, потому что почерка её никогда не видел. Поэтому он смял листок, а когда солдат забирал нетронутую еду, шепнул ему только:

– Благодарю, скажи, что ничего не нужно.

Когда он это говорил, Томашек из широкого рукава солдатского плаща вынул маленькую книжечку белой бумаги и карандаш, которые Кароль схватил и спрятал. Гремя тарелками, солдат добавил ещё:

– Если бы нашли, не говорите от кого.

– Будь спокоен, не предам, – сказал Кароль тихо.

Это мелкое событие, однако же, принесло узнику великое облегчение, доказало, что его помнили, и дало средство заполнения долгих бездеятельных часов. На страницах этой книжечки он мог записывать мысли, которые бросал, как те камешки в сказке, идущий через пустыню путник. Уже одно их чтение было некоторым видом оживляющего занятия. На выдранном из этой книжки листке, он приготовил ответ, который на третий день пришёл требовать Томашек.

«Мужества и терпения ещё хватает, а прежде всего, благодарность.»

Так проплыли первые мгновения этой новой жизни, одиночества и тоски.

* * *

Грозные позднейшие события стёрли из нашей памяти те минуты постепенной борьбы, которые ей предшествовали. Побледнели при них те сцены маркграфской трагикомедии, которые были прологом великой драмы сегодняшних дней.

Не меньше, однако же, эта минута заслуживала бы заботливого изучения. Не вдаваясь в то, каким дивным стечением обстоятельств Маркграф со своей системой сумел навязаться русским, была ли эта попытка с их стороны искренней или коварной, не заглядывая за кулисы, тайны которых нескоро откроются, сама внешняя сторона, сама физиономия этой минуты есть уже очень интригующей. С одной стороны – страна, поддерживаемая тысячью побуждений к неминуемому столкновению с правительством, с другой – вроде бы милостивое правительство, подающее руку через руки Маркграфа. Фигура великого князя Константина есть тут чисто дополнительной, как иногда выступающие в драмах на троне немые король и королева; показывается тут великий князь без мысли, без воли, непостоянным и незрелым, среди наиважнейших событий, со скрытой, может, мечтой о какой-нибудь голубой короне, но с опаской, лишь бы его не поняли, не заподозрили, не удалили. Не имеет он ни достаточно энергии, чтобы предать Россию, ни достаточно честности, дабы отказаться от фальшивой роли. Сдав всё на человека, о котором думал, что он его понимал, развлекался в Лазенках музыкой, прогулками, своим двором и тенью правления; в действительности, правит Маркграф.

Представим себе человека, в крови которого течёт вековая гордость польских магнатов, увеличенная ещё тем, что её не поддерживают ни земли, ни значение, ни общая вера в человека, чувствующего в себе энергию и нерушимое доверие к своим способностям. Даже тем, которые никогда близко не знали человека, его прошлое делает его понятным. Он происходит из семьи, которая никогда в истории страны значительной роли не играла, не выдала она ни одного мужа, чтобы сверкал особенным блеском на страницах истории, но, как очень много аристократических семей, чем меньше имеет настоящих заслуг и прав предводительствовать народом, тем больше к ним предъявляет претензии. Каждый другой обычного состояния человек тех же даров, что Маркграф, может быть, вовсе за знаменитость не выдавал бы себя, но рассудительность и энергия при имени, связях и красоте, какая к ним привязывается, давали ему, гораздо раньше, чем занял своё положение, славу мужа великих предназначений. Мы не видим её ничем оправданной, пожалуй тем, что, ничего не делая, не мог быть надлежаще оценённым.

Первые годы жизни Маркграфа проходят в деревенской тишине, на судебных тяжбах с кредиторами, посвящённых восстановлению очень разрушенного наследства. Говорят, что в выборе средств для восстановления, вовсе ни деликатным, ни разборчивым не был. В домашней жизни абсолютный пан своего семейного круга, окружал себя важностью средневекового магната, все устаревшие формы надлежащего уважения избранной голубой крови очень усердно дома были сохранены – и это красит человека. Немного книг, много процессов, полное обособление от света и жизни в кругу людей, которых за равных себе не считал, создали в нём тот характер, твёрдый и не терпящий дискуссии, хитрый и находчивый, с железным упорством придерживающийся раз избранной дороги, которую вера в собственный разум представила безошибочной. Первый раз он выступил деятельней как посланник революционного правительства в 31 году в Англии. Кажется, что уже в то время, совещаясь только с собой и управляя упорством, которое принимал в себе сам за энергию и других вводил в заблуждение, делал меньше, чем мог и был должен. Позже со всеми своими надеждами он обратился к российскому двору, отдал сына на военную службу, не без некоторой огласки и торжественных форм. Галисийские события усилили в нём ту идею панславизма, которую выражает его письмо к Меттерниху, достаточно оглашённое в своё время. Из этих нескольких проб видна нетерпеливость человека, который думает быть к чему-то способным и резко желает вырваться из тесных рамок частной жизни. Но всем этим усилиям не хватает или таланта, или счастья, и, несмотря на эту прославленную энергию и разум, Маркграф никогда повлиять на верхушку не сможет. Не удаётся ему в Англии, не делает его популярным письмо к Меттерниху, ни император Николай, ни князь Пашкевич не считают ему за великую заслугу жертву сына, в процессах не многим более счастлив, несмотря на чрезвычайные усилия, они больше делают ему хлопот, чем пользы. В это время на него неожиданно падает отчёт Свидинского и всё это дело, в котором он не хочет быть ни в чём ограниченным наследником и самовольно распоряжаться фидейкомисом. Дар, который Свидинский положил народу в его руки, становится предметом нового процесса, ещё больше увеличивающего его непопулярность. Велопольский сопротивляется, не считая себя правым, забрасывает оскорблениями людей, охраняющих публичную собственность, которую он пытается себе ухватить. Наконец, видя, что всё против него возмущается, добровольно отказывается от этого дара и в некоторой степени признаёт вину.

Из хода этого дела можно познать всего человека; тем же самым он будет, когда временно в своих руках будет держать судьбы страны, высокомерным, неумелым, упрямым, и, несмотря на видимую энергию, в действительности, слабым. Тот, кто чувствует себя по-настоящему сильным, умеет приспособить себя к событиям и выгадать даже на невзгодах, которые встречает; он, дабы не быть заподозренным в слабости, бьётся с тем, чего не может победить, у него речь идёт не о стране, идёт о том, чтобы кто-нибудь не усмотрел в нём мягкости.

Дойдя до лет бездеятельности, в которых неудовлетворённая амбиция сильнее всего толкает человека к тому, чтобы выбиться над другими, Маркграф, кажется, только высматривал кого-то, кто проберётся на сцену. Его мучает великая роль и великое значение Замойского, рад бы втиснуться хотя бы в Земледельческое общество, которое его почти с презрением отпихнуло; не в состоянии добиться не только популярности, но даже какого-то такого значения в гражданстве, Маркграф пользуется событиями, возмущением умов, приезжает с проектом адреса в Варшаву и предлагает ехать с ним в Петербург. Удаляется, когда адрес оттолкнули, но возвращается снова, уже прямо правительству предлагаю свои услуги, когда после 2 марта всё в замешательстве и неуверенности. Не отталкивает его всё, на что выставлен правительством, берёт на свои плечи кровь, пролитую 8 апреля, а памятная его реляция о том событии, указывает, каким образом будет объяснять миру свою роль. Раз выплыв на верх, чего так давно желал, Маркграф обеими руками хватается за власть, цепляется за неё, переносит очень неприятное с ним отношение Сухозанета, едет в Петербург, и, в том свете карьеристов оцененный как надлежит, наконец видит себя на пике могущества. Там, довольно ловко гордостью и видимостью независимости удивляет и покоряет. Не удивительно, что в подобной неположении при великом эгоизме и слабых способностях, при мощи, покрытой видимостью энергии, которую иначе как упрямством назвать нельзя, голова закружится и с великой задачей справиться невозможно. Маркграф до самого конца так хорошо умел играть роль государственного мужа, что мы видели действительно высших людей, обманутых этой его верой в себя. Как все фальшивые мессии, и он имел своих последователей, как всякая власть и сила, он нашёл придворных и подхалимов, но никто с ним до конца не выдерживал. В своей политической системе был это человек средневековой идеи, верил в силу, не понимал века и несколькими узкими формулками хотел со всем справиться. Был он подобен одному из тех лекарей, что верят в панацею от всех болезней, и, хоть слабый умирал от лекарства, он не переставал их вливать в него. Называли его доктринером ошибочно; ибо всей его доктриной, в которую сам, может, не верил, было то, что борется с революцией и может победить её только насилием. В том, чего требовал народ, он не видел действительных его нужд, которые следовало удовлетворить, но какие-то наущения социалистов, какие-то заговоры европейских демагогов. Хотя он дал российскому правительству доказательства своей самоотверженности для него, не приобрёл у него никогда полной веры. Он чувствовал это и поддавался ему, чтобы на нём заработать. Это его втягивало в ещё более фальшивое, если быть может, положение. Как в деле Свидинских, он пробирался упорством всё дальше, пока, от всех отпихнутый, не сошёл на изгнанника без будущего, от которого отвернулся народ, и, убедившись в его бессилии, отправило презрительным поклоном правительство.

Но во время, которое изображает этот роман, Маркграф был ещё у власти и при самых прекрасных надеждах.

Несмотря на грубые ошибки, какие Марграф уже раньше совершил, захватывая директорство вероисповеданий и просвещения, среди других, возмущающей речью духовенству, спокойных людей оживляла надежда, что его разум из критической доли сумеет поднять страну. Когда, с триумфом волоча за собой куклу великого князя, он прибыл из Петербурга, тысячами посыпались визиты в Брюловский дворец, но Маркграф, победивший в Петербурге, унизивший Адельбергов, впечатливший своим умов столицу Петра, уже Польшу и Варшаву считал за сказку, прибыл более гордый, чем когда-либо, уверенный в себе, с решением вовсе не способствовать ни народному чувству, ни народному достоинству. Сколько бы раз он не говорил от имени правительства, только дразнил, а вместо того чтобы принести ему расширение свобод, нёс только большее притеснение и произвол. То кредо прусского консула и всех московских генералов, убеждённых, что Польшей управлять невозможно иначе, как николаевским способом, было также убеждением Маркграфа.

Это выдавало всё его поведение. Когда в силу давнишних добрых отношений приходили к нему люди за советами, отпихивал их с гордостью Иова, с издевательской улыбкой, замыкаясь в презрительном молчании, или, выражаясь ироничными недомолвками, как бы он один имел великую тайну в своём распоряжении.

При непомерном тщеславии вдруг завоёванная власть опьянила его как простого смертного; мало есть людей, которым эта амброзия не вскружила головы. Действительно, только великие люди не сходят с ума, приходя к власти, становятся серьёзными, но в то же время не доверяющими себе и покорные. Маркграф сразу вырос на сатрапа, забыл, что в Берлине слушал либеральные лекции и походил на человека, уважающего свободу равно с законом. Трение о деспотизм, императорские полномочия сделали из него деспота. Не умел уже уважать ничего, что было не по вкусу. Указом приказывал надеть цилиндры, насмешкой преследовал траур, и даже в мелких вещах приобрёл уже обычаи московского урядника.

Так, для украшения дома в Ботаническом саду он велел перенести красивейшие гипсовые скульптуры из кабинета литья, принадлежащего Школе изобразительных искусств, так поздней дорогие экземпляры редких деревьев и кустарников из оранжереи Ботанического сада перевезли, не думая о том, что они могли быть повреждены, для украшения залы в Брюловском дворце. Был это нехороший пример неуважения публичной собственности, но уже Маркграф равно во всём считал себя выше закона. В начале он прикидывался, что его уважает, говорил, что будет предвестником эры законности, но, возвратившись из Петербурга, так хорошо верил уже только в одну силу, как другие.

Именуемый гражданским начальником (что было как бы половиной наместничества), Маркграф принял тон почти монархичный, а его дворня с удовольствием ему в этом подражала. И он, и семья окружились всеми формами высокого достоинства, отгородились от обычных людей гордостью без меры.

Вечера понедельника и шикарные обеды по четвергам, на которые он приглашал только избранных, представляли очень интересную картину со всех взглядов. Несмотря на аристократическое происхождение, Маркграф, который провёл жизнь на деревне с евреями, экономами и мелкой шляхтой, так в Варшаве обходился со своими гостями, словно это были его смотрители. Очень многих хорошо служащих урядников он удалил и столько же других создал своей рукой, сделал себе круг прозелитов, смирение которых в его салоне иногда действительно было смешным; но маркграфский кружок высмеивал его, почти открыто вице-хозяин, президент города, показывая на согнутые спины придворных и смеясь над этим унижением, едва кому соизволил кивнуть головой, Маркграф шутил над теми, которые ему подавали руку, когда он никому вытянуть свою не соблаговолил, иногда специально доставал носовой платок, чтобы приветствующего обмануть и готовую вытянутую руку оставить пустой в воздухе.

Когда в понедельник наполнялись салоны, великий муж рассчитывал каждое слово, которое собирался поведать, каждое своё сближение, поклон и улыбку, которой одарял. Он знал, что кому сказать, а к самой сладкой вежливости приписывал щепотку насмешки. Именно на один из таких вечеров понедельника собиралась выбраться Ядвига, желая использовать для защиты Кароля всевозможные средства.

Салон Брюловского дворца не изобиловал женским обществом, нельзя было иначе там показаться, как отказываясь от траура, потому что Маркграф эти манифестации всего народа не терпел. Раз уж он захватил власть, он думал, что повсюду должна была наступить радость. Во-вторых, семья Маркграфа не имела больших связей в стране и вовсе их не искала. Годится догадываться, что эти бедные женщины, поднимающие из долга ярмо величия Маркграфа, может, не рады ему были; но, как страна, так и семья, должны были исполнять волю всемогущего деспота.

Вынужденная показаться с тёткой на одном из вечеров, Ядвига с надеждой вызволить Кароля пожертвовала даже трауром. Но оделась так, дабы что-то из него осталось. Она надела полностью чёрный наряд, украшенный пурпурными лентами, чёрный с пунцовым стоик в волосах и препышные колье, браслеты, кольца и броши из коралла, которые некогда тётка привезла из Неаполя. Этот костюм, который был как бы тем же трауром, воспоминанием, только кровью облитым, очень подходил ей к лицу. Тётка надела фиолетовые ленты, и так одетые около девяти часов они поехали в Брюловский дворец.

Уже в то время около него хватало средств осторожности: в воротах стояла стража, полицейские и жандармы, в сенях была также полиция; впрочем, не знаю, не сбросила ли половина многочисленной службы также в этот день мундиров, заменяя их на фраки. Салоны сверкали огнями, толпа была великая, а Маркграф с заспанным и хмурым лицом не спеша прохаживался тут и там, бросая словечки, которые чаще всего на следующий день обегали весь город. Они были также рассчитаны и на это обращение. Надо было видеть, как прояснялись лица, на которые упал блеск величия Маркграфа, с каким воодушевлением гнули плечи, склоняли спины, как не приготовленные пытались дать ответ, который бы пан Начальник мог проглотить с удовольствием. Хотя, поскольку он зарекался, что популярным быть не хочет, а когда ему говорили об известности, какую приобрёл, отвечал, что, наверное, должно быть, сделал какую-нибудь глупость, которой ею обязан, однако же, не раз потихоньку спрашивал и что там о нём говорят, и как о нём думают, а лесть производила на него приятное впечатление. Только стыдился этой слабости и угождал ей за ширмой. Ядвига отвыкла от таких обрядовых приёмов, от этого церемониала и пафоса, она почувствовала великое стеснение сердца, очутившись среди людей, большая часть которых стояла за народом и его жизнью.

Маркграф и его семья очень любезно её приняли, в лицах, однако же, было видно и удивление, и недоверие, и как бы подозрение, что пришла сюда не напрасно.

Разговор был сначала нейтральным, Маркграф продолжал дальше своё паломничество по салону, спросил тех, которых давно не видел, не ездили ли в Америку, другим внушал, что они, должно быть, были больны, давая понять, что только болезнь могла их избавить от сложения почтения в Брюловском дворце и т. п.

Ядвига тем временем, желая воспользоваться жертвой, какую из себя сделала (потихоньку называла это маленькой подлостью), искала глазами кого-то, кто бы тут мог ей служить посредником для единственного интереса, какой имела на сердце. Но найти его как-то не могла. Были тут, правду сказать, её многочисленные знакомые из круга панычей: граф Альберт, Эдвард, Дунио, Мицио, даже пан Генрик Грос, но ни один из них не выглядел тут очень близким и значительным. Ядвига подумала, что, может, лучше всего было бы поразить прямо Маркграфа, но в то же время посудила, что при первом посещении просьба была бы неприличной, и решила отложить её на потом. Однако же, сверх ожидания, случилось иначе, чем она, думала.

Во время чая сам хозяин соблаговолил сесть при ней, он очень хорошо знал о влиянии, какое Ядвига и её салон могли оказать на расположение масс, он слышал также о необычных способностях этой красивой пани, хотел и ей дать почувствовать свою силу.

– Я слышал, – сказал он, – что у вас очень много особ бывает, меня это очень радует, что снова открывают салоны, и этот детский траур прекращается.

– О! У нас, – отвечала Ядвига, – вечера очень скромные и тихие.

– Ваш ум, пани, умеет их, однако, очень прелестными сделать.

Тут, прервав как бы случайно разговор, он начал присматриваться к пунцовым лентам, и сказал странным голосом:

– Пани, как вижу, вы любите красный цвет, цвет времени, цвет времени…

В голосе, немного насмешливом, можно было уловить намерение; Ядвига немного забылась и не удержалась от ответа, равно многозначительного, как был вопрос.

– Я слышала, – сказала она, – что вы не любите чёрного цвета, и поэтому я оделась в красный…

– Символичный цвет, – шепнул хозяин, – сегодня его на одеждах слишком мало, но, возможно, в головах слишком много.

Ядвига сильно раскраснелась, не замешкалась, однако, с ответом.

– Я недавно читала в одной книжке, – сказала она, – о странной болезни глаз; есть люди, которым иногда всё видится в красном, в фиолетовом или зелёном.

Разговаривающий посмотрел на Ядвигу, глядел долго и начал говорить совсем о чём-то ином. Она сама вовсе не была рада обороту разговора, чувствовала, что Маркграфу он может не понравиться. Через мгновение воспоминание о Кароле склонило её снова к более мягкому обращению с хозяином дома, который в течении минуты молчания всю тарелку пирожных, стоящую перед ним, поглотил.

Спрошенная повторно и с некоторым давлением о своём салоне и особах, которые его посещали, Ядвига отвечала, что многих из них видит в салоне Маркграфа.

– Но там также много должно быть тех, что никогда моего порога не переступят, – ответил Маркграф, – потому что я слышал, не знаю, правда ли, что у вас даже в цитадели приятели.

– И это, может, наилучшие, – отвечала живо Ядвига. – За одного из них, – добросила она тут же, хватая возможность, – я собиралась даже просить и умолять.

На эти слова хозяин нахмурился и ответил:

– Это меня не касается, это относится к военным судам, я в это не вмешиваюсь.

– Но при такой великой власти и преобладающем влиянии как бы это легко пришло одним словом…

Маркграф не дал докончить, взглянул на красные ленты и неохотно произнёс:

– Тот приятель тоже, должно быть, любит яркие краски.

И, сказав это, он быстро удалился.

Неприятно задетая, Ядвига ещё не считала себя в проигрыше, лицо её горело нетерпением, она видела, что граф Альберт как-то очень хорошо и доверчиво казался тут поставленным; поэтому она кивнула ему, и экономист поспешил на приказ с великой радостью на лице.

– Мой граф, – сказала ему Ядвига, – я вижу, что у тебя тут лучшие отношения, нежели я ожидала, смилуйся, помоги мне в деле этого несчастного Кароля Глинского.

Граф Альберт с весёлого стал вдруг каким-то очень обеспокоенным.

– Вижу, – добавила Ядвига, – что с молодыми ты в хороших отношениях, смилуйся использовать своё влияние, спаси его, всю жизнь благодарна тебе буду… всю жизнь… – сказала она с глубоким чувством.

– Я сделал бы это с превеликим удовольствием, – отвечал тихо Альберт, – но позволишь мне, пани, быть искренним?

– Мне кажется, что эту добродетель моим примером я прививаю в друзьях, – шепнула Ядвига.

– Поэтому, пани, не обидишься, когда скажу, что не знаю точно почему, увидев вас, в салоне начали минутой назад говорить о пане Кароле.

Ядвига покраснела.

– Не удивляюсь, не гневаюсь на это, не скрываю вовсе искренней и живой приязни к нему, но что же тогда говорили?

– Я не хотел бы вас смутить, говорили именно таким образом, что отсюда никакой помощи и сочувствия ожидать нельзя.

– Ты в этом уверен? – спросила, вставая со стула Ядвига.

– Совершенно… это есть несокрушимые предупреждения, но… так…

– Своей искренностью, пан, ты оказал мне настоящую услугу, – воскликнула она живо, – искренность за искренность, я скажу тебе, что никогда бы сюда не пришла, если бы не имела надежды собственной жертвой унижения купить свободу друга; ты избавляешь меня, пан, от великой и напрасной неприятности, забираю тётку, немедленно уезжаю и вздохну легче, когда почувствую себя на пороге того дома, окружённого столькими жандармами и так заполненного мундирным товариществом.

– С позволения, – прервал Альберт, – ты не забывай, что эти люди безнаказанно не оскорбляются! Что, если не захотят помочь, то очень могут навредить. Знают уже, что ты интересуешься этим человеком, могут, поэтому, на нём отомстить за травму, какую иметь будут от тебя; как добрый приятель, рекомендую осторожность.

Ядвига вытянула ему руку и с чувством ответила:

– Благодарю; хорошо, что ты меня предостерёг, никогда не нужно забывать, что мало есть людей, кто бы, достигнув выше, отрёкся от людских страстей. Боже мой, – добавила она со вздохом, – как же больно с тем понятием, какое имеется о всяком превосходстве, смотреть им глаза в глаза, как же больно убеждаться, что в колоссальных фигурах большую роль играет высокий пьедестал, нежели сами фигуры. Впрочем, – она добросила через минуту, более свободный взгляд бросая по салону, – будь, граф, спокоен, не обижу никого, но уже не совершу этой ошибки, чтобы могла что-нибудь ожидать от этих людей. Гляди! – сказала она. – Если бы тебе для драмы понадобилась карикатура большого салона, рассудите, разве этот не мог бы служить тебе отличным образцом. Сразу видишь, как в плохом театре, кто тут играет роль силы, а кто имеет роль покорности. Как же отчётливо отделяется тут масло от воды, как легко рассчитать, кто правит, а кто служит! Смотри граф, что это за приплюснутые, подслащённые, засахаренные физиономии с одной, какое высокомерие и гордость с другой стороны! С каким угодничеством и поспешностью прислуживают эти паны этому индийскому божку!

Она прервала себя усмешкой, оборачиваясь к погрустневшему Альберту, и добавила:

– Признайся мне, что и этот длинный и худой, и тот толстый и надутый, отлично бы подошли для иллюстрации к «Махабхарате» Альберт был в очень неприятном положении, потому что, хоть видел много вещей в этом салоне, как панна Ядвига, однако же, иначе оценивал великого мужа, которого считал за истинного мессию Польши.

– Прошу прощения, пани, – сказал он, – буду невежлив.

– Будь, пан, невежлив, лишь бы искренен и открыт.

– Пани, – прибавил он, – у тебя к ним немного неприязни, ты судишь их по внешности и ты несправедлива, разве великим людям никаких уж изъянов не разрешено иметь? Или с изъянами ничего уж хорошего на свете нельзя сделать? Мы знаем множество смешных героев. Я, признаюсь, пани, верю в Маркграфа, несмотря на карикатуру, какую в нём вижу.

– А я – нет, – отвечала Ядвига.

– Почему?

– Потому, что сильные люди всегда ненастойчивые и не пренебрегают течениями своего времени, которые использовать и не задерживать есть задачей власти, это указания, из которых она должна выгадать.

– Ты сказала, пани, слишком великую правду, – сказал задумчивый Альберт.

– Несомненно, большую, – улыбнулась Ядвига, – нежели ты по размеру женской головы ожидал.

Альберт зарумянился.

– Ох! Что же снова! Немилосердно, пани, слова ловишь!

На этом разговор окончился, а Ядвига, поводив взглядом королевы по салонной мозаике голов, кивнула тётке, давая ей знак, что пришла пора уезжать.

Вежливо двинулись провожать, а граф Альберт шёл с ними аж до кареты.

– Я рада, – сказала, прощаясь с ним, Ядвига, – что раз в жизни я видела эту потешную сцену, которая напоминает мне Le bourgeois genthillomme[11] Мольера, отряхнула пыль со своих ног, выходя из этого дома и больше в нём, наверное, не буду.

* * *

На следующий день после этого посещения, которое быстрому уму Ядвиги по одной физиономии общества дало прочесть его характер, никакой уже надежды что-то получить для Кароля через влияние этих людей не осталось. Таким образом, она сказала себе, что нужно искать иные средства, иными дорогами стараться его освободить. Одна из наиглавнейших, которую указывал опыт, была преданность русских. В цивилизованных странах самый бедный урядник чувствует своё достоинство и великие обязанности, какие на него налагает общество, которое ему поверяет надзор за порядком и законом, взяточничество там редкое и случайное, когда в России всякая должность оценивается согласно доходу, какой даёт, а первой целью назначенного на неё есть всякими возможными средствами выманить себе денег. Власть, какую имеет урядник, служит ему только для притеснения и торговли ей с подчинёнными, что только с них можно вытянуть. Российский патриотизм никогда до кармана не доходит, карманом не правит ни император, ни совесть, карман – нейтрален, космополитичен, независтлив; никогда русский не откажется от дохода из-за любви к родине. В очень важных делах также нет сомнения, дадут ли подкупить себя, есть только трудность в способе подкупа так, чтобы, согласно русскому выражению, концы упали в воду, и в размера цены. Ибо русский имеет в подкупе некоторый пункт чести, не возьмёт мало, находя, что это бесчестит его ранг, а однажды обязавшись, старается держать слово.

Панна Ядвига, хоть не очень вовлечённая в эти дела, читала всё-таки Кюстина и переводы Герцена, читала горькую правду о России Долгорукого, знала, что деньгами почти всё можно сделать, но при самой сильной охоте пожертвования их, не могла понять ни через кого, ни кому эффективней дать бы их следовало. Она решила, однако же, изучить те тёмные дороги и, хоть с отвращением, использовать способ, который ей казался единственным. Она размышляла только, как это сделать, когда во время вечернего чая слуга дал ей знать, что в сенях ждал солдат Томашек.

– Боже мой, – воскликнула она себе, – есть Провидение, оно мне само его послало, я не привязывала никакого значения к приходу этого человека, теперь ясно вижу, что в этом было предназначение, милость Божья, которая мне даёт инструменты для его освобождения. Однако же нет на свете случайностей, всё так устроено, так, дабы что-то обозначало и для чего-то служило.

Хватаясь за эти мысли, она велела тут же просить солдата в салон, приготовила для него чай, и отправила слугу, чтобы свободней могла с ним поговорить.

Томашек был ещё больше измученный, чем первый раз, жаловался на болезнь, но в то же время признался, что она его избавляла от службы и что использован был только для некоторых услуг в цитадели.

– Значит, ты видишь тех бедных узников, что там заперты? – спросила панна Ядвига.

– Эх, не очень, потому что туда одного не пускают, пока человека не испробуют, а мне они и так не очень верят. Разносится там только еда в корытах или вода. Ну, иногда в какую-нибудь келью пускают, но разговаривать ни с кем не разрешено и нет особо времени к беднягам приглядеться.

Он колебался минутку, а потом, оглядываясь, добавил тише:

– Пригодилось ли это мне, но, когда я туда однажды ходил, я бы поклялся, что видел одного запертого пана, который был тут первый раз и очень вежливо со мной разговаривал. Такой высокий, с тёмными волосами, но бедняга теперь побледнел и погрустнел, а меня, наверное, не увидел.

У Ядвиги сильно забилось сердце, ещё сильнее теперь видела в нём Божье Провидение.

– А! Ты не ошибся, мой дорогой, – сказала она, – это очень достойный и добрый парень. Но ты помнишь, где он сидит, и узнаешь во второй раз?

– О! Уж это, не хвалясь, мне Господь Бог такую дал память, что, увидев раз человека, его всю жизнь буду помнить; и номер знаю, потому что его видел, а идя сюда, я подумал, что бы вам поведать. Мне очень жаль сделалось этого человека, потому что они всех таких молодых или в Сибирь, или в солдаты шлют, а уж эта солдатская доля для деликатного человека, я знаю, чем она есть.

И бедняга вздохнул.

– Только, милостивая пани, – сказал он тише, – не выдайте меня, что я вам говорил, так как они меня, как Бог Богом, по кивку расстреляли бы.

– О! Мой дорогой, – ответила обрадованная Ядвига, – никогда в жизни я никого не предала, а так тебе благодарна за твоё доброе сердце, что, пожалуй, признаться в этом не сумею.

– Если бы вы хотели, чтобы я ему доброе слово отнёс, то оно, может, могло бы к нему дойти так, что никто бы меня не поймал, но письма и иные вещи даже не думайте посылать, человека обыскивают, а, упаси Боже, нашли бы, тогда смерть.

– Однако же я знаю, что туда не раз бумаги доходили.

– Пожалуй, всё-таки очень маленькие, – сказал Томашек, кивая головой.

Так начатый разговор тянулся очень долго, потому что Ядвига с мельчайшими подробностями расспрашивала о той цитадели, из которой, согласно её убеждению, не был невозможным побег. Она, однако, так управляла своим расспросом, чтобы солдат не мог догадаться о цели.

О стольких чудесных побегах она читала в книжке, а свежо стоял в её памяти побег, который в своих мемуарах описал Орсини, что цитадель не казалась ей тем адом, из которого выйти уже нельзя.

Томашек рассказывал очень разумно, а из всего потока его соболезнований и речи чувствовалось такое утомление, такая тоска по деревенской жизни, что Ядвига догадалась, что обещанием избавления от солдатской неволи и жизни за границами края на купленном участке земли его можно будет побудить к наибольшим жертвам. В этот раз, однако, она не открыла ему своей мысли; старалась только ближе его узнать и пробудить в нём доверие.

Томашек так оживился и осмелел, что несколько слов, написанных на клочке бумаги, он взял с собой попытаться отдать их Каролю, а первого свободного дня обещал прийти и принести какие-нибудь новости о нём.

Щедро вознаграждённый, напоенный и накормленный, когда он уже собирался уходить, Ядвига его ещё задержала.

– Слушай, не над всей нашей землёй царит русский, много наших братьев живёт в Германии, там не намного лучше, но немного свободней. Кто знает, если бы ты только сумел вырваться, есть люди, которые тебе помогли бы бежать за границу, а там ты нашёл бы, может, кусочек земли, хату и святой покой.

У Томашка аж глаза заискрились.

– О, моя золотая панинка! – сказал он. – Что бы человек не сделал, дабы вкусить это счастье, но русские, как дезертира поймают, то его не расстреливают, но так его до смерти бьют розгами, что, прежде чем человек умрёт, должен снести адские муки… мясо кусками с живого отваливается…

– Всё-таки, – отвечала Ядига, – много сбежало и мало кого хватают, а есть добрые люди, что в таком случае спасают.

– Аж страшно говорить, – сказал Томашек, – но если человеку такая надежда улыбнётся, то ему уже покоя не даст, только постоянно в голове эта хатка, этот садик, как бы оно там жилось – по-Божьему, если бы сбросить этот московский ошейник.

– Вот, – шепнула Ядвига, – поразмыслите, а кто знает, может, и вправду сбудется.

– Только никто бы нас не слышал, – сказал Томашек.

На этом оба разошлись в надеждах.

Томашек, вернувшись в цитадель, иначе в ней стал рассматриваться, самая важная вещь теперь не ушла от его глаз, а, так как легко догадался, что главным образом речь шла о помощи этому узнику, нашёл способ и отдать ему записку, и принести бумагу с карандашом, и получить ответ. По правде говоря, он не всегда мог выйти в город и навестить панну Ядвигу, поскольку чаще всего вылазки могли пробудить подозрение, счастьем, офицеры, будущие на страже, нуждались в множестве вещей из города, которые не всякий солдат умел купить ловко и дёшево.

Томашек, всё исповедуя панне Ядвиге, напомнил ей и о том. Она дала ему денег, чтобы он мог, докладывая, немного дешевле и лучше выполнять поручения. По этой причине, не возбуждая подозрений, преимущественно Томашек был использован для походов в магазин, а при каждой возможности забегал к своей пани, чтобы поведать ей что-нибудь о заключённом. Тем временем также иными дорогами безрезультатно старались добиться освобождения Кароля, а, делая эти старания, узнали, что на него было обращено особое внимание, что его считали очень опасным человеком и освобождение пришло бы с великим трудом. Стало быть, тем более нужно было обдумать иные средства, прежде чем его не осудили на изгнание и не увезли.

Как кровная, с тёткой Кароля, достойной женщиной, женой мелкого урядника при складах соли, панна Ядвига взялась навестить узника, напрасно тётка, видя в том ужасный компромисс, старалась её от этого оттянуть.

– Душа моя, – восклицала она, ломая руки, – что свет скажет! Что свет скажет! Будут болтать, что ты в него влюблена! Разнесут! Очернят!

– Дорогая тётя, – отвечала Ядвига, – если скажут, что люблю его, то, по крайней мере, не солгут; не хочу, не думаю это скрывать. Впрочем, все эти паны, что добиваются моей руки и моего наследства, если бы даже сначала любила десятерых и была самым ужасным образом скомпрометирована, с позволения, такие подлые, что на всё глаза бы закрыли, лишь бы им за это заплатить.

Она горько усмехнулась и добавила:

– Об этом, на самом деле, и думать не стоит, замуж идти не собираюсь, а если бы мне пришла фантазия, выберу, которого захочу, и каждый на мне женится.

– Но тебя опозорят, – говорила тётка.

– Утешу себя тихим свидетельством моей совести.

Никакой мерой нельзя было оттянуть её от раз принятого решения навестить Кароля. В общем, доступ к узникам, запертым в цитадели, всегда был и есть довольно трудным. Не каждого дня впускают, не всегда можно получить желаемое позволение, а даже имея его, столько неприятных формальностей нужно пройти, чтобы на минуту при свидетеле увидеть побледневшее лицо, услышать равнодушное слово, что эта радость и дорого куплена, и наполовину становится пыткой.

Достойная тётка Кароля, хоть очень любила племянника, имела в доме столько дел с шестью собственными детьми, со своей бедностью и с довольно не любопытным мужем, что в её сердце было мало места для дальней родни, а в жизни мало времени на её опеку. Ядвига должна была ей помогать, ободрять, ходить и посылать, пока этого позволения не добились. С этой женщиной, которая под натиском ежедневной заботы только о своём муже, детях и хлопотах умела говорить, поехала скромно одетая Ядвига в цитадель, которую до сих пор только издалека видела.

Сердце её сжалось, когда она въезжала в эти стены, между которыми никогда не звучало слово милосердия, о которые столько напрасно выклянчивающих сострадания отбилось голосов. Всё, на что она смотрела, позволяло ей догадываться, что то, что было скрытым и невидимым, должно быть, было ужасным. Не столько, однако, стены, сколько лица людей говорили, каждое из них носило на себе пятно призренного служаки и жестокости. После долгого ожидания, после вынесенных страдающих взглядов этой массы, которая умеет во взгляде спрятать оскорбление, привели её, наконец, в залу, в которую не скоро вошёл бедный Кароль с солдатами. Старший офицер, как обычно, прислушивался к разговору, тётка, которая, не видя Кароля, довольно стоически переносила его страдания, при виде бледного лица первая расплакалась. Ядвига, хоть дрожащая и смешанная, делала вид спокойной и даже немного весёлой, чтобы ему своей грустью не увеличить ту, которую он имел в душе.

Кароль, хоть бледный, потому что люди и цветы взаперти бледнеют, имел мужественную фигуру и светлое лицо; уста его улыбались и Ядвига нашла его в сто раз более красивым, чем когда-либо. Когда его вывели из камеры, он вовсе не догадывался о том счастье, которое его встретило; вид Ядвиги чрезвычайно его пронял, но он должен был сдерживать чувства, дабы её не выдать. Зная положение и связи Ядвиги, он сумел оценить жертву, какую она для него сделала, догадался о трудности, с какой должна была бороться, на мгновение забыл, что он узник, и ему казалось, что ад перевоплотился в рай.

Сколько бы радости не могли дать её глаза, столько взор в сердце вливает. Свободный взгляд говорит непонятным для сбиров языком, когда из уст могут только политься слова равнодушные и обходящие правду. Рядом с урядником каждый узник должен был признавать себя почти счастливым, быть удовлетворённым всем, глазами только вольно на него пожаловаться и взглядом проклинать. Это посещение в цитадели, длительность которого была строго рассчитана, потому что сколько же бедных ждало такую минуту разговора, показались Ядвиге мгновением ока, вышла из него более грустная, погружённая в мысли, как если бы весь запас мужества и покоя отдала узнику, который вернулся в свою келью в действительности подкреплённый и более весёлый, чем из неё вышел. Кому-нибудь иному этот шаг женщины подал бы дерзкую надежду, Кароль, чувствуя живую благодарность, может, был чересчур гордый, чтобы тянуться мыслью в этот свет, выше которого себя чувствовал, хоть его не понимал. Но он оценил сердце Ядвиги и лучше понял эту женщину, которая не на словах только, но делом могла доказать чувства, и сказал себе, что если будет жить, никогда его сердце для другой не забьётся, что, отдалённый, останется верным ей до смерти. Тётка с неизмерным нетерпением, молясь, ожидала возвращение воспитанницы, а, когда вошла зарумянившаяся, взволнованная Ядвига, разгорячённая всем тем, что видела, тётка обняла её, словно она вернулась из очень дальнего путешествия.

На следующий день Томашек принёс записку, такую благодарную, такую очевидно написанную сердцем, что Ядвига почти устыдилась, что такой маленькой жертвой могла пробудить такое чувство. Поцеловав эту записку вместе с другими, сложила её на сердце и ни о чём уже не мечтала, только об освобождении Кароля.

Томашек, перед которым она не могла скрыть впечатления, какое производило на неё каждое его прибытие, догадался уже, какой таинственный узел связывал бедную девушку с этим грустным узником, который с такой добродушной улыбкой с каждым приёмом его встречал.

– Но вы знаете, – сказал он, – что я вас видел в цитадели, сперва не узнал, только потом уж, несомненно, догадался, как проведал, что паныча привели в зал.

– Где же ты меня видел? – спросила Ядвига.

– На дворе, я шёл с подносом и чайничками, почти с вами столкнулся, только не кланялся, потому что, пусть Бог убережёт, чтобы они узнали о моих знакомствах в городе!

– А ты их очень боишься? – спросила задумчивая Ядвига.

– Кто бы не боялся их кнута, – сказал Томашек, опуская голову, – суровые это бестии, как бы Бога над ними не было, но как человек с ними освоится, то так и видит, что это едва окрещённые медведи. Человеческим разумом и с Божьей помощью человек всегда с ними справится.

– А не слышал ли ты, – с опаской и бьющимся сердцем подбросила Ядвига, – что кто-нибудь из этих бедолаг, что столько там держат, убегал когда-нибудь из этой тюрьмы?

Томашек, не отвечая ничего, схватился за голову, поглядел на девушку, испуганный, и не скоро выпалил:

– Ещё, по-видимому, никогда такой практики не было, потому что человеку и в голову не придёт из-под стольких замков выбираться.

Панна Ядвига в этот раз особо не настаивала, но, прощаясь с ним, сказала ему только:

– Помните, Томашек, что, как этому пану хорошо служить будете, то уж я приготовлю вам хату и кусок земли в спокойном углу, куда не дойдёт московское око, и будете там сидеть остаток жизни, как у Бога за печью.

Томашек поцеловал ей руку, расчувствовался.

– А! Моя золотая панинка, – сказал он, – если бы это было правдой! Но в голове человека не поместится такое счастье. И где бы достать такую хату и землю, чтобы за них ничего не платить, и за них ничего не делать?

– Уж я тебе такую найду, только послужишь мне, Томашек.

Когда спустя несколько дней солдат пришёл снова, Ядвига пришла в недоумение от его лица, видя по нему, что он сильно о чём-то думал и над преодолением какой-то великой трудности работал. Когда все ушли, а в салоне осталась только тётка над работой в углу и Томашек с Ядвигой у двери, солдат потихоньку сам начал разговор.

– С той поры, как вы поведали мне о той хате, днём и ночью ходит по моей голове, и так я себе её ужу построил, что знаю все углы, а сердце моё к ней так бьётся, аж человек глупеет. Извините, панинка, страшное искушение, как дьявольское. Душа рада бы в рай, но грехи не пускают. Уж я догадался, о чём тут идёт дело, но бежать, к дьяволу, трудно!!

Сердце Ядвиги снова сильно забилось. Немного надежды блеснуло в её глазах, но как тут было положиться на такого Томашка, рассудительности которого в таком трудном деле хватить не могло? Незнание города и условий не позволяло ему помочь и указать средства, нужно было, сдаваясь Провидению, поверить неслыханному счастью и тому тщеславию русских, которое им даже догадаться не позволяло, что кто-то может предпринять намерение спастись из тюрьмы побегом.

– Я тут уже, простите, панинка, – сказал спустя какое-то время Томашек, – немного проведал, как бы это могло сделаться, но если бы человек и отважился на это дело, то это ужасно тяжело. Пусть только панинка внимательно послушает, что я скажу. В том же полку, что и я, служит русский, из далёких глубин России и, хоть русский, но это вроде бы человек не их веры, но из тех, что называют старообрядцами. Может, вы слышали, а, может, и не слышали, что они имеют своих ксендзев и свои отдельные церкви в лесах, и богослужение иное, а, так как обычные русские их не любят, так и они испытывают к ним отвращения. Это так, как у нас, униатов, так их там силой к той императорской церкви обращают. Но, хотя их вроде бы всегда обращают, так они своей веры придерживаются. Вот хотя бы и тот, о котором говорю, вроде бы такой же русский, как и другие, но уж предпочитает нас, католиков. Тогда мы с ним очень подружились. И он мне поведал, что якобы где-то под Пруссией, за границей, есть целые деревни его братьев, и так меня начал изучать, местный ли я, побегу ли с ним. Вот, – прибавил Томашек, – (то только беда, что я должен очень долго говорить, но иначе вы бы этого не поняли), тот русский, Никифор, очень умный человек, без него я бы в этом деле ничего не сумел, а как он в него вдаётся; пожалуй, всё хорошо сделает.

Ядвига очень над тем задумалась, безопасно ли было стольких людей допускать к тайне, боялась предательства, умышленного или из-за неловкости, могущей всё выдать. Поэтому, не отказываясь от самопожертвования Томашка, потребовала видеть этого Никифора, который мог быть спасителем Кароля. Но нужно было, не говоря ему ничего, привести его под каким-то другим предлогом.

Томашек взял это на себя и на следующей неделе пришёл с немолодым уже мужчиной, поражающая физиономия, полная серьёзности и суровости которого, припоминала, несмотря на отвратительный мундир, пустынников и аскетов. Какая-то глубокая грусть, на которую осуждает неволя, обливала его лицо, а на челе висела, как туча, забота, которая на нём вырылась глубокими морщинками.

Томашек, ведя Никифора, должен был сперва рассказать ему о своих дамах, о их связях и могуществе, заверяя его, что они одни могут поспособствовать их побегу и никогда на свете их бы не выдали.

Никифор долго колебался, но, привязанный к своей вере и множеству обрядов, взятых из старого закона, такое имел отвращение и пренебрежение к окружающему солдатству, так желал освободиться и присоединиться к староверам, которые под прусской властью должны были искать свободы совести, что, ведомый надеждой, он пошёл с Томашком к его пани.

Разговор со старым солдатом был чрезвычайно труден для панны Ядвиги, не знала она русского, а солдат не знал польского. Томашек же, который служил переводчиком, кроме служебного языка, немного знал по-русски. Однако же, шло это косо, и, взяв Бога в помощь, Ядвига должна была изречь великое слово, что дело шло о побеге узника из цитадели и что выкупом должно было быть не только безопасное препровождение старовера за прусскую границу, но довольно значительная денежная сумма. Русский на это улыбнулся.

– Вы привыкли, – сказал он, – к тем, что берут деньги, но мы не из таких, у меня своих достаточно денег для моих братьев, а что мне они, когда свободы не имею, когда на грязную жизнь этих язычников смотреть должен? Деньги, – добавил он, – за людскую душу я не возьму, но за свободу дайте мне свободу.

Он изрёк это с такой серьёзностью, с таким чувством, что пання Ядвига почувствовала к нему уважение и пробудила в нём доверие. Уже впоследствии было легче договориться об остальном, но и старому Никифору предприятие показалось очень трудным. Он хорошо знал цитадель, все её переходы и входы, охрану и стражу, и по его словам, было только одно средство выйти – переодеться в солдатский мундир. Следовало, однако, так всё устроить, чтобы не скоро заметили побег. Выбрать подходящий час, благоприятствующие обстоятельства и проделать всё быстро и отважно.

Солдат также утверждал, что на один раз побег таким образом может удасться, и обещал всем управлять. Не было, однако, речи ни о дне, ни о подробностях, потому что сперва много приготовлений нужно было сделать. А сначала уведомить и приготовить Кароля. Достать паспорта, расставить коней, заказать укрытия для убегающих на случай яростной погони – всё это упало на одну Ядвигу, которая тут же, отправив обоих солдат, послала к приятелю Кароля.

Несмотря на страх, ибо в случае провала и солдаты, и узник, и те, что этому помогали, могли заплатить жизнью, Ядвига имела какое-то ободрение, что всё может удасться. Вечером пришёл позванный Млот. В салоне было ещё несколько особ, но панна Ядвига его ловко под причиной каких-то книжек отправила в другой конец салона. Её удивило то, что на лице молодого человека она заметила как бы тень какого-то холода и неуверенности.

Млот, как много ему подобных, всегда более богатых и связанных с аристократией, подумал. А так как недавно разошлась весть о пребывании панны Ядвиги в Брюловском дворце, он недоверчивым оком поглядел на панну Ядвигу. Вовсе не догадываясь об этом, она приступила прямо к делу.

– Я велела вас просить, – сказала она, – потому что мне нужна ваша помощь в очень важном деле.

Млот едва на устах мог сдержать вопрос, не думала ли она быть посредником между сторонниками движения и велопольчиками; он прикусил, однако, губы и молчал, но какая-то ироничная улыбка играла на его устах.

– Боюсь, как бы нас не подслушали, – говорила Ядвига, – делайте вид, что с любопытством просматриваете книжки, я тем временем буду говорить. Ты знаешь, пан, что я подруга Кароля, что люблю его, как брата, Кароль вам всем нужен, не правда ли?

Млот ещё недоверчиво, не догадываясь к чему это ведёт, склонил только потакающие голову.

– Нужно освободить Кароля, – говорила Ядвига, – не смейся, пан, я, действительно, слабая женщина, но у меня есть врождённая хитрость дочерей Евы; вот ещё раз прошу, не смейся, пан. Я уже приманила на свою сторону двоих солдат из отряда в цитадели, которые могут в этом помочь и способствовать побегу. Вещь неслыханно трудная, но из-за этого одного никто даже на мысль этого проекта напасть не может. Обоих солдат в награду этого самопожертвования нужно выкрасть за границу. Одному из них я обещала хозяйство где-нибудь на польской земле, но не под московской властью; другой москаль-старообрядец хочет попасть в Пруссию к более свободным своим братьям.

Она говорила это быстро, глядя якобы в какую-то книжку, словно самую банальную вещь. Млот едва верил своим ушам, стоял перед ней удивлённый и пристыженный, так что поначалу ответить даже не умел, кровь облила ему лицо, он хотел бы пасть к ногам этой женщины, которую так несправедливо подозревал. На глаза набежали слёзы, он схватил её руку и начал целовать, а Ядвига почувствовала упавшую на неё слезу. Только спустя мгновение он поднял голову, посмотрел, засмеялся и сказал:

– Вы – святая, мне не хватает слов, говорите, приказывайте, и хотя бы жизнь для вас мы не пожалеем.

– Но сперва освободим Кароля, – сказала она живо.

– Всё это сложится, – произнёс Млот, – об одной только вещи прошу: больше об этом никому ни слова. Солдат хотя бы в Китай безопасно перевезём. Я отнюдь не сомневаюсь в их доброй воле, но рад бы убедиться, отвечает ли рассудительность желаниям, хотел бы их увидеть.

– Ты думаешь, пан, отвечала Ядвига, – что они побояться и также хотели бы иметь дело с как можно меньшим количеством особ; но поскольку, пан, ты полностью на меня положиться не хочешь, когда они сюда придут в воскресенье, будь как-нибудь скрыт, чтобы выслушать разговор.

– Это, однако, странное стечение обстоятельств, – сказал через минуту молодой человек, – потому что мы как раз получили из цитадели некоторую ведомость, что бедному Каролю угрожает по крайней мере изгнание в Сибирь. Не знаю, откуда взялось это убеждение, что влияние Кароля было очень значительным. Его считают очень опасным и, хотя никакой вины ещё не нашли, за одни несколько книжек, которые у него забрали, собираются осудить или в солдаты или, по меньшей мере, на поселение в отдалённых губерниях.

У Ядвиги выступил на лице румянец беспокойства.

– Значит, нужно поспешить, – сказала она, – если у тебя есть какие-нибудь средства, старайся сначала договориться с ним, согласен ли он на побег.

Млот взял всё на себя и выбежал осчастливленный, Ядвига весь вечер была настолько веселее, что и тётка, которая причины хорошего настроения угадать не могла, и граф Альберт обрадовались этой неожиданной перемене. Подозревали бедную в какой-то скрытой перемене в чувствах, которым только-только непостоянные сердца поддаются.

Спустя несколько дней потом старый солдат явился один без переводчика, а Млот мог слышать разговор, прикидываясь братом Ядвиги. В течении того времени, которое прошло с последнего свидания, Никифор составил уже весь план побега, только было невозможно назначить день, потому что выбор его зависел от того, какой полк и какой батальон должен был быть на страже в цитадели. Недолго побыв, солдат ушёл, а Млот отвечал Ядвиге, что Кароль уже был осведомлён о проекте, но, несмотря на утомление тюрьмой, узник как-то вздрагивал от этого опасного шага, думая, что и так должен был быть свободным. Уговорённый приятель и декрет, какой его ждал, наконец склонили его к тому, что принял побег.

Через какое-то время, когда, казалось, уже всё складывается как можно удачней, в уме Ядвиги родилось сомнение и какое-то серьёзное беспокойство. Только теперь остыв от первой горячки, за сердце её схватил страх, что, бросаясь на опасное предприятие, не подвергнуть бы Кароля судьбе гораздо более страшной, нежели та, какая могла его встретить, если бы дело шло обычной дорогой.

«Кто же знает, – думала она, – а что, если его схватят? Что же мне останется в случае несчастья, которое подготовлю ему собственными руками?»

Одного дня эти страхи стали такими докучливыми для Ядвиги, что она хотела уже послать за Млотом и отказаться от всего. Однако же она немного успокоилась, когда вечером пришедший приятель Кароля самым торжественным образом заверил её, что через свои связи он как можно точнее составил план цитадели и может быть почти спокойным, что побег удастся. Одновременно он заметил Ядвиге, что после побега будет самый тщательный розыск его исполнителей, что в доме Ядвиги может быть ревизия и допрос, что каждый её шаг будет выслеживаться.

Об этом она заботилась, однако, меньше всего, и улыбнулась, а Млот думал, что напугает его.

– Будь, пан, спокоен, – говорила она, – терпеть сумею и молчать смогу. Если бы я в тюрьме могла заменить одного из тех, что могут быть деятельными, как же была бы счастлива. Но увы! Нас даже в тюрьму не берут!

Говоря это, она не предвидела, что кощунственная московская дерзость покусится на святых наших женщин, что и они пойдут закованные в цепи с побритыми головами в сибирские степи, что матерей отделят от дочерей, жён от мужей, что, соединяя позорные оскорбления с ужасными деяниями, Москва запятнает себя неуважением женщин, как осквернила себя неуважением костёлов.

Она не предчувствовала, что стояла на пороге той страшной минуты, подобной которой история не имеет, что вскоре должны были представиться перед глазами людей те картины необузданного безумия дичи. Ничего ещё в то время не знаменовало той бесстыдной распущенности, с которой Москва должна была двинуться на нашу несчастную страну, как если бы сама хотела между собой и Польшей выкопать пропасть, полную крови, трупов и пепла, которой никогда ничего заполнить не сможет.

Странная вещь, новость о смерти Николая наполнила всех какой-то радостью, как бы с той минуты должна была начаться новая эра, сам он, возможно, предсказывал бездарному сыну, что после его тирании он покажется более милостивым к измученным народам; но чем же есть это царствование Николая, те робкие его жестокости рядом с этим систематическим преследованием, исполнитель которого уже ни один царь, но весь испорченный народ, допускающий деспотизм? Кто же в то время мог предвидеть кровавую зарю, которая той ночью светила Польше.

Том 2

День был пасмурный, в келье узника рассвет, цедившийся через стёкла, покрытые толстым слоем пыли, доходил тусклый и серый, в углах царила практически ночная темнота. Кароль прохаживался вдоль покоя по тем доскам, на которых шаги его предшественников оставили видимую дорогу страдания, его голова, свешенная на грудь, и наморщенный лоб велели догадываться о тяжёлых мыслях. Иногда останавливался и надолго забывался; хоть храброго духа по отношению к странным положениям, в какие бросала его судьба, мгновениями он чувствовал себя расстроенным и боязливым. Нужно было более сильного, чем иные, мотива общественного блага, для которого должен был работать, чтобы собрать отвагу на побег, который всегда унизительный. Это отступление перед опасностью есть отвратительным для душ, привыкших к правде и ясным дорогам. Но мог ли он поступить иначе? Не бежал от страдания, явился на приказ своей власти, которая давала ему знать, что в нём нуждается и никем заменить не может. Однако же все приготовления к этому опасному шагу наполняли его каким-то отвращением, были ему неприятны, как фальшь, которой гнушалась его душа. Сотни раз говорил себе, что лучше, может быть, было остаться, переносить мучения и пойти с поднятым челом хотя бы на эшафот. На него нажимали, однако же, и он должен был быть послушным.

Томашек, разносящий утренний кофе, неизвестно, под каким предлогом, надел на себя два солдатских плаща и один из них вместе со всякими приборами этого костюма, шапкой, ботинками и т. д., лежал уже за печью. К вечеру нужно было подстричь бороду так, чтобы только не казалась недавно выбритой, подрезать усы, а на кровати, на всякий случай, если бы кто заглянул, сделать из соломы, взятой из лежанки, макет, повёрнутый к стене, который должен был на некоторое время изобразить узника. Во время приготовления Никифор был на страже, а пополудни в минуты побега он должен был спросить стоящего в коридоре солдата, когда узнику дадут знак для выхода. День иногда тянулся лениво, то снова летел как стрела, казалось, что на приготовления не хватит времени. К обеду, принесённого солдатом, он не коснулся, желая быстрей от него отделаться, после обеда должно было свершиться дело жизни и смерти, свободы или виселицы.

К счастью, небо было по-прежнему хмурым, время дождливое и мрачное. Предвидели тот случай, что выносящего ведро с водой Кароля может кто-нибудь из офицеров встретить и спросить, а так как он не знал ни слова по-русски и выдал бы себя голосом и акцентом, Томашек посоветовал обвязать грязной тряпкой (обязательно грязной, чистая показалась бы неправдоподобной) лицо, якобы от боли зубов. Ведро должно было стоять в конце коридора. На случай вопроса в воротах, украденный листок в позволением выхода был под рукавом одежды Кароля. Всё казалось обдуманно наперёд, предвиденно и рассчитано.

Как-то сразу после вынесения еды Кароль начал довольно трудную работу укладывания этого манекена, который должен был его здесь заменить.

Но едва он за это взялся, а дело шло очень неловко, в коридоре послышался звон. Кароль должен был как можно скорее всё побросать, и через минуту вошёл плац-комендант поглядеть узника. Всё казалось потерянным, потому что достаточно было увидеть мундир, лежащий за печью, тут же раскрылись бы намерения этого смелого побега или пробудилось подозрение. Солому, вынутую из топчана, даже не было времени уложить, и когда комендант показался на пороге, Кароль был ещё занят около своего ложа.

Офицер стражи и плац-адъютант сопровождали коменданта, который, войдя поглядеть камеру и узника, сначала на него накинулся, как смеет тут у себя делать такой беспорядок.

Хотя Кароль был убеждён, что, согласно обычаю, осматривая все углы комнаты, он найдёт одежду, и весь план, так деятельно организованный, провалится, нужно было до конца сделать его обманом. Поэтому он обернулся к кричащему офицеру и сказал спокойно:

– Хотел себе перестелить ложе…

– Ты знаешь, что тут ничего трогать нельзя? – закричал грубиян, топая ногой. – Тебе нужны пух и перины? Если ты болен, просись в госпиталь.

– Очень извиняюсь, – отозвался мягко Кароль, – я не знал о предписании.

Русский, показав сперва грозную мину, подобрел, спросил узника, не нужно ли чего, или не хочет ли пожаловаться на что-нибудь? А когда получил ответ, бросив взгляд на помещение, к счастью, только что-то пробормотал адъютанту, попрощался и вышел со всей своей свитой.

Если бы не эта разбросанная солома и не этот гнев, кто знает, не посчитал бы он нужным осмотреть комнатку, а тогда мундир бы не скрылся от его взора.

Хотя всё уже миновало, Кароль считал всё дело провалившимся, ему казалось, что, по крайней мере, в этот день думать о побеге нельзя. Он сел, вытирая с лица холодный пот, когда вошёл, а скорее, выглянул быстро из-за двери Никифор, и движением поторопил к поспешному сбору.

Поэтому Кароль снова начал работы возле макета и кое-как ему удалось его уложить, покрывая одеждой, которую обычно носил, но голова оказалась чрезмерно трудной для создания. Из смятой соломы невозможно было сотворить правдоподобной головы и бельё, используемое для этой цели, не много помогло. Кароль, присматриваясь к своей работе, чувствовал, что по этой одной части узнали бы фальшь. Он, однако же, утешался той надеждой, что не все русские офицеры могут чувствовать правду. Поэтому пришлось спешно переформировывать и преобразовывать, потому что лёгкий стук в дверь камеры или троекратный кашель должны были объявить о подходящей поре для выхода. Кароль, которому Никифор дал маленький осколок зеркальца, довольно неплохо срезал бороду, хоть в поспешности тупыми ножницами в нескольких местах волосы вместе с кожей выстриг; надел потом плащ, немного тесный для него, ботинки, шапку и, когда взглянул в зеркало, сам себя не узнал, так изменился. Это придало ему немного храбрости, что и другие, может, не узнают в нём узника.

Он уже давно был готов и ждал только у двери, но этого ожидаемого знака было не слышно. Думал даже, что возникло какое-нибудь препятствие и хотел уже раздеваться, когда в коридоре послышался кашель, раз, другой и третий. Он невольно вздрогнул на этот пароль.

Выждав минуту, он мимовольно отомкнул дверь, выскользнул, закрыл её за собой, а когда почувствовал, что в коридоре, его глаза как бы заволоклись туманом. Кровь вдруг ударила в голову, на мгновение он был уверен, что упадёт и дальше сознательно управлять собой не сможет. Повернул голову и увидел за собой Никифора, который задержал стражу и о чём-то её расспрашивал. Нужно было как можно спешней воспользоваться этой диверсией, но Кароль забыл в какую сторону за стоящим ведром ему велели направиться, и вслепую бросился вперёд. К счастью, его ноги тряслись и он был вынужден идти медленным шагом, хотя хотел убежать как стрела.

Коридор, полный пронумерованных дверей, довольно тёмный, тянулся долго, а в конце его видна была дверь и ходящий перед ней часовой. Здесь, вероятно, должно было стоять наполовину пустое ведро, которое Кароль должен был взять и вынести с собой. Но дорога до выхода казалось ему адски долгой, а ведра, которое означало, что не ошибся, он не заметил. Правда, что в его глазах темнело. Томашек также рекомендовал идти медленно и внимательно, чтобы не встретиться со стражей, которая могла его зацепить. Дело было не в том, что его узнают, потому что все солдаты знать друг друга не могут, но чтобы избежать разговора. В случае вопроса Кароль должен был только махнуть рукой и, ничего не отвечая, не спеша идти дальше и прихрамывая.

На соблюдение этих всех предписаний осторожностей надлежало иметь много больше самообладания и хладнокровия, чем их имел Кароль в эти минуты.

Он приближался уже к двери во двор, когда в коридор с шумом вошёл офицер. Кароль, согласно предписанию, снял шапку, выпрямился и, опуская руку вниз, счастьем, нащупал ведро, которое как раз искал, не в состоянии найти. Офицер посмотрел на него, кивнул головой и пошёл дальше. Кароль невольно обернулся, чтобы посмотреть, куда он идёт, и ему показалось, что шёл в его камеру, но уже не было времени ни размышлять, ни отступать, и Кароль, взяв ведро, миновал часового и вошёл в высоко окружённый отовсюду двор. Дорожка, хорошо ему описанная и во всяком случае значительная, вела к воротам, у которых охраняла ещё одна стража, где-то за ней должен был ожидать Томашек и сопровождать побег до моста и ворот. Неподалёку за пригорком стоял экипаж.

Случай хотел выставить Кароля на несчастливые испытания, какие можно было в его положении пройти – отворились ворота и медленным шагом вошёл через них генерал Рожнов, разглядываясь в этом своём королевстве, в котором был паном жизни и смерти стольких несчастных людей.

На самом деле, Кароль уступил ему дорожку, снял шапку, выпрямился, как только мог и умел, но эта несчастная тряпка, которая перевязывала его лицо, привлекла на него внимательный глаз генерала. Кивнул ему, чтобы приблизился. Кароль не понял, генерал, склонный к гневу, начал кричать:

– Что это! Не понимаешь? Ты! Собачий сын…

Движением руки струсивший и раздражённый юноша едва имел столько хладнокровия, чтобы показать на уши.

– Что ты? Больной? Ха! Глухой… сто чертей! Зачем же тебя для службы используют! – крикнул генерал. – Скажи сейчас унтер-офицеру, пусть тебя запишут в лазарет. – И, оборачиваясь ещё после двух шагов, воскликнул ещё:

– Пошёл, пошёл!

Если бы он хотел поглядеть, как был выполнен этот его приказ и как не по-солдатски Кароль повернулся, несомненно, узнал бы в нём беглеца, но в ту же минуту забитое досками окно одной камеры, над которым выглядывала привлечённая криком бледная голова какого-то бедняги, привлекло его внимание и пробудило новый гнев. Он начал махать руками заключённому, который, не думая, что его заметили, недостаточно быстро умыкнул с его глаз. А выглядывать во двор – это уже преступление в цитадели. Весь этот шум пробудил даже стражу внутренних ворот, перед которым как раз должен был проходить Кароль с ведром. Солдат стоял с оружием у него на дороге, а когда подошёл, начал его, смеясь, зацеплять.

– Вот счастливец! – шептал он потихоньку. – Вот, по крайней мере, отдохнёшь в лазарете, если бы другой просил, то его туда не допускают, а у этого немного губа опухла и пойдёт на ложе лежать. Вот счастливец!

Припоминая, что в случае такой зацепки ему велели только рукой махнуть, Кароль использовал это средство, и медленно, хромая, потащился.

Теперь, не считая встреч, подобных первым, он уже был за более серьёзными стражами, но его беспокоило то, что офицер, с которым столкнулся в коридоре, казалось, шёл в его камеру. Это тем более было правдоподобным, что эта беспорядочно разбросанная солома могла дать повод для посещения.

Всё-таки надлежало спешить, поскольку могли дать тревогу и закрыть цитадель, прежде чем узник выскользнет за последние ворота. Поэтому Кароль, поставив ведро за забором, более спешным шагом направился к вдалеке стоящему солдату, которого принял за Томашка.

Когда его овеял свежий воздух и окружил более ясный день, когда за собой оставил замки и стражу, Кароль как-то почувствовал себя более свободным. Однако идти было нелегко. Ноги ещё дрожали и в голове кружилось, чувствовал шум в ушах и светлые пятна летали у него перед глазами, он шёл, несмотря на это, но, приближаясь к мнимому Томашку, он понял, что это был совсем кто-то другой.

Этот солдат начал ему говорить, но Кароль, не зная по-русски ни одного слова, снова только рукой махнул и шёл дальше. По широким дворам сновало немерено солдат, но нигде лица Томашка заметить не мог. Достаточно хорошо своею внешностью прикидываясь больным, шёл он так дальше, больше управляясь инстинктом, чем знанием места. Ибо совсем не помнил, каким путём его раньше вели среди всех этих зданий без характера, ничем не отличающихся и построенных в стиле казарм. Заблудиться было чрезвычайно легко, Кароль помнил только то, что постоянно должен идти в одном направлении. Как-то, хоть и не самой простой дорогой и не встретив нигде Томашка, который его ждал где-то в другом месте, он вышел на последний двор, ведущий к мосту. Счастьем, ожидающий его у вторых ворот Томашек как-то заметил его, узнал и, когда уже Кароль не ожидал встретить его, нагнал в дороге. В нескольких словах Кароль объявил ему, что, вероятно, вскоре может быть дан сигнал тревоги, потому что из повода посещения плац-коменданта и разбросанной соломы казалось, что туда послали офицера. Томашек был сильно испуган, но, указав дорогу Каролю, велел ему дальше идти одному, так как он для маскировки и спасения Никифора должен был задержаться. А хотя бы забили тревогу, он надеялся, что от этого сумеет убежать, лишь бы Кароль был в безопасности.

Итак, беглец поспешил к мосту, но в минуты, когда к нему приближался, услышал за собой сильный крик, шум, а вскоре потом и стук в барабаны. Нельзя уже было сомневаться, что побег открыли. На самом деле, эта разворошённая солома гораздо раньше выдала его, чем он ожидал. Плац-комендант, человек, чрезмерно привязанный к формам, хотя на месте великой истории из этого не делал, за позволение этого мнимого перестилания ложа дал строгий выговор офицеру стражи. Офицер немедленно побежал удостовериться на месте и полученный нагоняй с лихвой отдать своим солдатам. Тогда он, грозный и возмущённый, вбежал в камеру под номером четырнадцатым, а, заметив во мраке якобы лежащего узника, начал на него сначала ругать и кричать, чтобы немедленно вставал. Солома, гораздо менее людей уважающая законы, как-то не двинулась. Выведенный из себя офицер, раз и другой толкнул этот лежащий на ложе манекен, а когда и это не помогло, пнул его ногой. Один из ботинок, не очень хорошо прикреплённых к топчану, упал на пол. От этого зрелища, русский, который даже допустить не мог возможности подобного случая, совершенно опешил. Из места, откуда выпал ботинок, торчала солома, офицер толкнул, потом набросился на ложе и вся это кропотливо составленная фигура показалась ему совсем неправильной кучей потёртой соломы и одежды. Более хладнокровный человек, может, тут же вылетел бы и забил стражу, но русский был так разгневан, разъярён, что, прежде чем пришло ему на мысль выбежать в коридор и преследовать беглеца, начал с заядлостью издеваться над соломой, разрывать и топтать одежду, бросать ботинки, плевать, ругаться и т. п.

Только исчерпав все эти средства, немного первый его импульс успокоившие, он вылетел и, ничего никому не говоря, побежал прямо к коменданту. Хоть он встречал множество людей по дороге, а все видели на его лице отчётливо написанный гнев, никому ничего не сказал, коменданта не застал дома, поэтому пошёл ещё искать его, потом, когда его нашёл, был таким испуганным и разгневанным, что нескоро пришёл к слову. Начал говорить, тот его не мог понять, наконец, догадавшись уже о чём шла речь, также, как первый, обезумел от злости. Велел проводить его в камеру под четырнадцатым номером, а, придя туда, поддался несчастному искушению, не имея, кого бить, разбрасывания и топтания того, что нашёл на земле. Офицера тут же отдали под арест, стражу заменили и арестовали, и только потом выслали приказы закрыть цитадель, не впускать и не выпускать никого.

Когда ударили в барабаны, Кароль был на мосту, довольно спокойным шагом приблизился к последней страже, миновал её и, уже раньше предупрежденный, не пошёл в поворот Закрочимской улицы, но прямо перед собой. Надвигались густые тучи и, хотя вечер не был поздним, сделалось достаточно темно; в отдалении за наклоном холма Кароль заметил дрожку и догадался, что она ждала его.

Чувствуя, что тут же начнётся погоня, он был в большой неопределённости, сбросить ли мундир, который имел на себе, или оставить; он мог его выдать, но в некотором случае он мог защитить. Тут уже нужен был инстинкт, продиктованный Провидением, когда хочет спасти или погубить человека. Кароль рассудил, что в любом случае мундир был опасным. Убедившись, что солдаты из стражи и никто вокруг его видеть не могут, спешно стащил с себя эту одежду, бросил её под мостик и остался в одном сюртуке, шапка была в кармане.

Выполнив это, он как можно быстрее побежал к дрожке, в которой уже издали узнал Млота. Достигнув её, он бросился внутрь, чувствуя, что ему не хватает сил.

Действительно, этот один час тревоги и неопределённости так его сломал, что он долго не мог прийти в себя. На козлах заместо извозчика он заметил другого из приятелей, который, приветствовав его кивком головы, ударил бичом коня, и они спешно бросились в город, огибая его, потому что на простой дороге ожидали обязательной погони. Её в самом деле выслали, но так не скоро, что, когда солдатство разбежалось с приказом задерживать всех на дороге от цитадели, она уже была в центре города, где её среди множества повозок невозможно было найти. В течении всего времени, когда они галопом летели в город, потому что медленней стали ехать только в Иерусалимских аллеях, несмотря на всё своё мужество, Кароль не мог вымолвить ни слова. Отчасти причиной этого утомления было даже физическое ослабление и двухдневный голод, потому что в уста ничего взять он не мог, приготавливаясь к этому решительному шагу. Млот, далеко более опытный, чем он, и больше предвидящий, не забыл о бутылке вина, часть которой почти силой приказал ему выпить. Это, если не добавило силы, то, по крайней мере, немного его разбудило. Естественно, они поехали с ним не на прежнее его жилище, но в такой дом на Тамце, где никому в голову прийти не могло искать беглеца. Ядвига, которой Кароль был обязан своим освобождением, несмотря на старания Млота, желающего скрыть от неё день побега и избавить от страшного беспокойства, узнала или предчувствовала любящим женским сердцем эту ужасную минуту, в которой решалась судьба самого дорого ей человека. Тётка не была посвящена во все эти старания, но в этот день, видя Ядвигу бледной, прохаживающейся беспрестанно по салону, выглядывающей в окно, дрожащей от малейшего шелеста, бегущей к двери при каждом её отворении, должна была о чём-то догадываться. Напрасно хотела её отвлечь разговором, Ядвига отвечала недомолвками, вздохами и часто такими словами, которые только доказывали, что мыслями была где-то в другом месте.

– Но что с тобой, дитя моё? – спросила её неспокойно. – Не больна ли? Или что-то случилось? Ты что-то скрываешь от меня. Вижу по тебе, хотя бы скрыть хотела, что с тобой что-то, это меня хуже беспокоит, чем самая большая беда, потому что догадываюсь о худшей, может быть, вещи, чем в действительности.

На этот вопрос Ядвига отвечала, что ничего нет, что ни о чём догадываться не нужно, но тётка, хорошо её зная, недоверчиво покачала головой.

Ближе к вечеру пришло ещё несколько особ: серьёзный граф Альберт, Эдвард, Генрик Грос, и те также все сразу догадались, что что-то тяготело на сердце бедной Ядвиги. Вынужденная скрывать беспокойство, обычно живая, она впала теперь в разновидность какой-то горячки, которая делала её ещё более серьёзной.

Холодный на вид граф Альберт на этот раз был в экстазе, забывал политическую экономику, вздыхал и его тянуло на поэзию, с которой, как с редким гостем, сам не знал, что делать.

Ядвига призналась перед ним во всех своих вероисповеданиях, прямо противных его убеждениям, но её запал и возбуждение так были велики, ужасны, что даже Альберт почувствовал в себе как бы слабость к обращению. Он сравнивал её с Сибиллой Доминикина, над чем Грос усмехнулся, так так между той славной картиной, копии которой так распространились по свету, и Ядвигой не было ни малейшего сходства. Но известный экономист, который считал изобразительное искусство непродуктивным излишеством, немного занимался живописью и, когда о ней говорил, часто в этом роде совершал ошибки. Разговор был очень высоко настроенным и Ядвига не спускала с дверей глаз. Они резко отворились и вошёл воспламенённый Млот, который специально придал своему лицу великое выражение триумфа, чтобы по первому впечатлению на него узнать было можно, что пришёл с доброй новостью. Ядвига, бросив всех, побежала к нему и услышала, как он шепнул ей:

– Удалось.

– Свободен?

– Свободен.

– А, значит, завтра, несомненно, выезжает?

– Как это – выезжает? Куда? – спросил Млот.

– Всё-таки должен бежать за границу.

Млот улыбнулся, пожимая плечами.

– Он? Ни за что на свете он не оставит города. Говорит, что только ради этого он согласился на побег, чтобы тут, где он наиболее нужен, работать.

– Но тут каждую минуту выследить и схватить могут!

Млот опустил голову.

– Уж вы, пани, пожалуй, сможете его убедить, что равно с пользой делу он может служить за границей; я этого не предприму.

– Не знаю, сумею ли я это достичь, но можешь быть уверенным, что буду над этим усиленно работать, если бы я только могла его увидеть.

Млот улыбнулся и посмотрел на неё со странным выражением, которое испугало Ядвигу и заставило её задуматься. Поскольку, казалось, угадала по его взгляду, что это свидание с Каролем, в котором сомневалась, было неожиданно близким. Не могла этого понять, ибо не допускала, чтобы Глинский в эту минуту решился заглянуть в дом, в котором его прежде всего могли искать. Почти испугалась, когда Млот указал ей глазами дверь направо, ведущую в боковой покой. С поспешностью побежала к ней и на пороге уже увидела Кароля, стоящего у стола над альбомом, такого спокойного, как если бы возвращался с какой-то забавы. Лицо его было осунувшимся и изменившимся, если может быть, теперь более красивое, потому что более серьёзное и суровое. Какое-то спокойное выражение грусти всё его обливало; на лице была полуулыбка тихой резигнации, которая с высоты смотрит на мелкие радости и страдания света.

Ядвига подбежала к нему, вытягивая дрожащую руку.

– Ради Бога, – воскликнула она, – годилось ли? Годилось ли приходить сюда, где любая безрассудная болтовня человека выдать вас может?

– Дорогая пани, – сказал с чувством прибывший, – старым обычаем, возвращающиеся из неволи несли свои кандалы, чтобы повесить их перед алтарём, проезжая перед костёлом, я уже вздохнул с благодарностью к Богу, но мне следовало ещё прийти сюда к моей избавительнице, дабы ей поведать хоть одно слово благодарности. В этом одном слове, верь мне, пани, заключается много: благодарность, поклонение, честь, наконец, чувство, на которое, может, слов нет в языке.

– Но я, имею или не имею на то право, сначала буду с вами ссориться. Что за мысль? Как можно было на минуту допустить, чтобы тут остаться. Вы должны немедленно бежать. Не скажу, что я этого требую, так как, что бы это значило? Но ваши приятели, те, что умеют вас ценить, требуют, просят, вынуждают.

– Прошу прощения, пани, – сказал Кароль решительно, – этого быть не может; не будем говорить даже о том. Если бы речь была о моём спасении для того, чтобы откуда-то из-за границы страны смотреть на то, что тут делается со сложенными руками, никогда не решился бы на эту страшную вылазку. Ежели я это сделал, то только, чтобы вернуться к работе, разделяя все её опасности.

– Но смилуйся! Рассуди, что любой прохожий, что тебя узнает на улице, может невольно выдать, а тогда…

– Тогда меня может встретить то, что каждого другого спокойно проходящего по улице, – сказал Кароль. – Сегодня все мы виновники в их глазах; нет выкупа без жертвы. А когда мы узнаем потребность в ней, годится тянуть к самопожертвованию других, щадя себя?

Ядвига молчала, какой-то шелест испугал её, она только с чувством проговорила:

– Иди, пан, боюсь, поговорим ещё об этом, но, ради Бога, спрячься и избавь своих приятелей от суровых мучений, которые уже однажды перетерпели.

Кароль тут же вышел, а Ядвига вошла в залу с таким изменившимся лицом, что Альберт, который с ней говорил минуту назад, несмотря на небольшую догадливость, открыл в ней какую-то тайну.

– Если бы я не считал вас за одну из тех жриц правды, которые никогда в плаще фальши не ходят, я сказал бы, что вы скрываете какую-то тайну чрезвычайного значения, с той неловкостью честных людей, у которых невольно всякое впечатление выпрыскивается через лицо и глаза; минуту назад вы были странно неспокойной и разгорячённой, теперь кажетесь величественно счастливой.

Ядвига поглядела на него с улыбкой.

– Ты думаешь, – сказала она, – что на человеке только огромные дозы счастья и боли так отчётливо проявляются, часто гомеопатичная капелька, воспоминание, надежда, предчувствие так изнуряют физиономию человека, как самый страшный сердечный ураган.

– Да, – ответил Альберт, – но это обычно происходит на тех лёгеньких водах, которые любой ветер волнует, глубины океана стоят спокойно часто даже при вихре. А вы в моих глазах есть океаном.

– Помилуй, граф, если бы нас кто-нибудь рядом слышал, подумал бы, что мы повторяем сцену из мольеровских Les precieuses ridicules[12]. Скажу тебе прямо, что это великое впечатление, которое ты читал не раз на моей физиономии и я находила у моих подружек, всё-таки при глубоком изучении причин оказывалось, что в отчаяние приводил разбитый горшок, а в экстаз – муслиновое платьице.

– Всё это правда, – сказал Альберт, – но нас этим не введёте в заблуждение. Я не великий физиономист, но вам так трудно даже благочестивую ложь сказать, что я поклялся бы, что вещь великой важности.

Ядвига повернула разговор на иной предмет, когда затем отворилась дверь и Эдвард, который вышел часом ранее за какой-то книжкой, вернулся с ней в салон с физиономией человека, которому нужно срочно рассказать большую новость.

– Прошу прощения, – сказал он Ядвиге, – что я так нескоро вернулся, во-первых, потому что Кинета ни у Гребетнера, ни у Сеневальда не нашёл, настоящей случайностью он очутился у Натансона, во-вторых, столкнулся невольно с какой-то дивной историей, которую в эти минуты передают из уст в уста по городу. Думаю, что это сказка, потому что известно, сколько их сейчас кружит, но, несомненно, основанная на каком-то реальном событии.

– Что же это? – спросила Ядвига.

– Как бы повесть из тысячи одной ночи. Известно, что такое цитадель, между тем, говорят, что из неё сбежал какой-то важный политический заключённый самым удивительным на свете способом, что убил охраняющего солдата, переоделся в его одежду, вышел, неся остатки обеда, и счастливо ускользнул.

Ядвига сильно зарумянилась, но, занятая с опущенной головой Кинетом, не дала узнать по себе волнение. Она чувствовала, что взгляд Альберта должен был её искать, а может, угадать всё.

Эдвард с детской многословностью повторял, что только слышал на улице; неумелые и повторенные подробности побега, допущения со стороны узника и т. п.

К счастью, было уже довольно поздно и гости постепенно начали расходиться, оставляя Ядвигу один на один с тёткой. Слёзы радости, долго сдерживаемые, бросились из её глаз, а достойная тётя, видя её плачущей, подошла к ней не в состоянии понять причины. На её настаивания Ядвига только отвечала:

– Не спрашивай! Помолимся, я счастлива. Может, не продлится счастье, но в эти минуты моё сердце переполнено! Помолимся!

Весь ряд законов маркграфа был рядом ошибок, вытекающих из совершенного незнания положения страны; не мог он понять его сам, потому что никогда не был с ним в тесных отношениях, как много ещё подобных так называемых государственных мужей, он сделал себе фальшивое представление, от которого великое тщеславие отступить ему не давало. Льстецы, окружающие его, не имели отваги вывести из ошибок. Маркграф, не допуская, чтобы мог ошибаться, вёл свою систему всё острей в убеждении, что ей подчинит страну.

Согласно его понятиям, горсть революционеров, социалистов, демократов терроризмом правила над Польшей, нужно было её, similia simiibus, терроризмом также победить. В Брюловском дворце заблуждались даже, что маркграфский деспотизм приводил к результату, высматривали счастливые симптомы, считали количество увеличивающихся цилиндров на головах, считали всё большую толпу обращённых на вечерах по понедельникам. Между тем всё спешно летело к неизбежному взрыву. Мы тут скажем правду, что подлинные русские, которые также не терпели Велопольского, как поляки, и завидовали его временной власти, очень потешно подозревая его даже в отношениях с революционерами, ясней видели вещи и катастрофу предвидели заранее. Им было срочно самим, засучив рукава, взяться за ремесло палача, облизывались на жестокости и добычу. Действительно, странное было положение и страны, и правящих в эту минуту перехода, которую можно назвать правлением Велопольских.

Во главе – великий князь, мечтающий потихоньку о секундогенитуре, маленьком тронике, основании династии, дворе и т. д., но боящийся Петербурга и старающийся скрыть свои благие надежды. Делали уже даже позолочённый трон, который где-то медник показывал любопытным в Париже; великая княгиня пробовала допускать до целования руки с целым церемониалом, использовавшимся на королевских дворах; новорожденного сына хотели окрестить так, чтобы его имя при необходимости могло легко переделаться на польское; назвали его Вацлавом, а мамку одели в народные цвета! Этой, однако, фантазией, довольно смешной, народ вовсе не думал воспользоваться, несколькими годами раньше всё это обратилось бы, может, иначе, теперь полумеры были как тёплая вода в тяжёлой болезни, требующей лекарства. Хоть есть очень сомнительной вещью, искренне ли князь был со своим ментором, ментор, однако же, о некоторых из этих фантазий догадался, а, может, над ними насмехался. В Петербурге и Москве каким-то инстинктом, казалось, предчувствовали предательство, какого ещё не было и, некогда популярный Константин постепенно сошёл на ненавистного. В тех людях, которых Маркграф выбрал себе для сотрудничества, ища скорее послушные инструменты, чем большие способности, не нашёл он бездеятельных служек, каких иметь ожидал. Что было более значительного между ними и ясней видящего, сопротивлялось, старалось отвернуть грозное будущее, когда начальник с упорством маленьких людей, которые рады бы походить на великих, толкал, ничем не испуганный, дальше. Слепота государственного мужа была по-настоящему непонятной. Но, окружённый кругом избранных им сторонников, никогда их глазами не преследовал, никогда не догадывался, совершая гигантские ошибки, что мог ошибаться. Расположение страны, если не полностью, то, по крайней мере, наиболее близко олицетворял пан Анджей. Этого человека, представляющего любовь родины совсем не революционным способом, спокойным и достойным, интрига пожелала удалить, избавиться от него. Кто знает страну, признает, что удаление Замойского, который своей важностью притормаживал горячку молодёжи, послужило больше революции, чем правительству. Нужно такого незнания характеров и пыла, как московского, чтобы в пане Анджее усмотреть революционера. Маркграф также плохо его знал, а вдобавок завидовал в честно заработанной славе и популярности. Ему казалось, что, притянув к себе уже нескольких человек из давних приятелей и соратников Замойского, остальных также вынудит прийти к себе, когда его не станет.

Когда Маркграф, обставленный жандармами, вынужденный сидеть как узник и как узник ездить, мечтал о покорении страны, в конце концов рассчитывая на эту недостойную проскрипцию, которая звалась мобилизацией, страна между тем, хоть видела, как ужасна была борьба, что её ждала, чувствовала её неизбежность. Многие думали, что мы падём победителями, но в этой последней жертве была та великая мысль, что лучше, чтобы десятивековая Польша разлилась в кровь, чем рассыпалась в гной. Когда в брюловском дворце мечтали, уговаривали и вынуждали к развлечению, пропагандировали сбрасывание траура, говоря всегда о горстке возмутителей и неприятелей порядка, те, что действительно имели влияние на страну, одни знали, как тяжело было вызвать задержку взрыва. Действительно, великое число более созревших людей находило, что надлежало ждать, решить сначала крестьянский вопрос, в конечном счёте, приготовиться лучше и использовать эту минуту перемирия для приведение в порядок силы; но последние события, гнёт, тысячные унижения родили уже такое сильное и неудержимое чувство, что рассудок преимущество над ним иметь не мог. Все действия тех, что стояли у руля, ограничивались приобретением времени, торможением борьбы не чем иным, как обещанием. Между тем в предвидении её было необходимо дело объединения народа, которое в обычных условиях требовало бы века, стараться исполнить в короткое мгновение, какое ещё отделяло от смертного боя; поэтому было очень много дел, и такие люди, как Кароль, деятельные и неустрашимые, слишком были нужны делу. Уже в это время революционные действия, поначалу инстинктивно направленные из разных очагов, начали соединятся в одно, и та чудесная организация, которая должна была стать народным правительством, сетью людей доброй воли охватила всю страну. Легко догадаться о причинах, из-за которых ещё сегодня в этом предмете можно поведать не много.

Мы охватываем только одну образную сторону этой истории, изображении которой будет когда-нибудь представлять для историков большое значение.

В первые минуты после своего освобождении, хоть вынужденный ежедневно скрываться и бояться за себя, Кароль почувствовал всё счастье свободы, после глухой тишины и бездействия тюрьмы движение и жизнь были для него удовольствием. Немного изменив физиономию стрижкой и бритьём новым способом, с небольшой осторожностью мог он ходить по Варшаве, а так много нашёл дел, что не имел свободной минуты. Хотя его заключение не продолжалось долго, он удивился, убедившись, насколько изменилось положение в это короткое время, должен был несколько дней посвятить оценке изменений, какие тут произошли. В революционные времена часто одна минута преобразует физиономию активистов и проясняет вещи поначалу ещё тёмные и непонятные.

В минуты, когда народ собирался приступить к борьбе, очень шла речь о том, чтобы ни у руля, ни в его лоне не разрывались собственные силы в противоположных направлениях. Значение было немаленькое. Мы можем признаться перед собой, что никогда избыточным согласием и слепым послушанием не грешили. Был великий страх, как бы и сейчас дело не развалилось под разными предлогами на части. Кароль был душой этой горстки, в которой проповедовал согласие и единство, как необходимые условия в момент борьбы.

В течении нескольких дней он нигде не показывался, так был занят, а Ядвига должна была искать какой-нибудь способ увидеться с ним, не подвергая его опасности. Нетерпеливая, она написала ему несколько слов, прося, чтобы в пять часов вечера он оказался в окрестностях Ботанического сада, куда и она должна была прибыть на прогулку. Принесли ей ответ, что Кароль прибудет на указанное место.

Варшавское население, особенно со времени, как Саксонский и Красинский сады были охвачены полицией и жандармами, довольно многочисленно в прекрасные вечера зачастило в те старые и красивые аллеи, на которых раньше любили щеголять красивейшими в городе экипажами. Теперь тут было больше пеших, ищущих тени и холода в более свободном месте, хотя и тут хватало раздражающих видов. А вдоль они были украшены ловко расставленными полицейскими, а, так как эта дорога вела к великокняжеской резиденции в Лазенках, часто по ней пробегали то кареты генералов с сопровождающей их стражей, то отряды войск, то, наконец, те кортежи великого князя и Маркграфа, так красноречиво доказывающие их популярность.

Великий князь ездил обычно в открытой карете, окружённый группой жёлтых и кармазиновых, как тюльпаны, черкесов, которые на маленьких конях, нагнувшись вперёд, скакали перед, при и за каретой. Те же самые ездили обычно с великой княгиней, чудесные костюмы которой, не слишком хорошего вкуса, невольно обращали глаза. Совсем иначе выглядел экипаж Маркграфа; чёрная карета a l’epreuve de la bombe, обитая бляхами, запряжённая быстрыми своими конями, летящая чрезвычайно шибко и окружённая целым отрядом синих жандармов, которые на тяжёлых конях едва могли за ней поспеть. При виде этой так называемой синей тучи, честный варшавский люд останавливался, присматривался и усмехался. По правде говоря, выглядело это на кортеж государственного заключённого, а не государственного мужа. Иногда пролетал аллею единственный казак с депешами (который вовсе не припоминал того казака у Марии Мальческого) и того преследовали любопытные глаза словно желая догадаться, что там он вёз на груди в кожаной сумке. Несмотря на важность этой минуты, лица прохожих сияли радостью, какую даёт героическая безучастность.

Около пяти часов Ядвига, выбрав себе надёжную подругу для прогулки, немолодую, некрасивую, но святую и честную панну Эмму, поехала на простой дрожке в аллеи, оставила её на Александровской площади, а сама с бьющимся сердцем пошла, высматривая Кароля. Он вскорости появился, довольно изменившийся для чужих глаз, потому что его нелегко бы узнали, но для Ядвиги всегда тот же, что и был. Поздоровались с тем лёгким смущением, которое выдаёт внутреннее чувство, и Ядвига первая начала разговор почти с того, на чём его прервала первого вечера. С освобождения Кароля она была в постоянном беспокойстве и страхе за него. Чувствовала за собой долг, посодействовав освобождению, обязательно уговорить, чтобы удалился из страны.

– Для того только, – отозвалась она, – я обязательно хотела с тобой увидеться, чтобы ещё и ещё настаивать на твоём отъезде. Я имею для этого некоторые права.

– Но я знаю, что вы ими не захотите воспользоваться, – сказал Кароль. – Может, я льщу себе, но мне кажется, что я здесь на что-нибудь нужен; не годится думать о себе, когда все и со всем, что мы имеем, обязаны служить великому делу избавления от ярма родины.

Вы, наверное, читали мемуары Бенвенуто Челлини и припомните ту минуту его жизни, когда он отливал шедевр, который сегодня украшает Флорентийскую лоджию. Он заметил, что ему не хватало золота для заполнения формы статуи, и он снёс всё, что имел, в доме, даже серебро и драгоценности, чтобы ими заполнить своё творение. Мы, как он, сегодня все и жизни наши, и сокровища должны бросить в тот огонь, из которого должно выйти святое дело – Польша.

– Это правда, – отвечала Ядвига, – но мне кажется, что эти сокровища мы не напрасно должны выбросить? Что же из того придёт родине, когда ты тут напрасно погибнешь, а там за границей ты мог бы работать с пользой и долго.

– Прошу прощения, пани, но я хорошо себя знаю и знаю, как мне много условий не хватает для работы где-нибудь в другом месте. Я слишком мало знаю чужие страны, когда тут, в нашей, в более скромной, но не менее важной работе я чувствую себя на своём месте. Та челядь, с которой я говорю её языком, верит мне и слушает меня. Может, это гордость, но мне сдаётся, что я нужен здесь.

– Я тебе не прекословлю, – отпарировала Ядвига, – ты везде можешь быть полезным и нужным, но этот дамоклов меч постоянно весит над головой!

– Пани, – сказал Кароль, – было бы действительно страшным, если бы я имел надежду выйти целым из этих событий, но этого быть не может. Каждый из нас заранее учинил жертву жизни и уже за неё не дрожит, думая только, чтобы её продать за как можно большую цену для дорогой родины. Припомните, пани, когда-нибудь мои слова. Недостойный Моисей приведёт к той обетованной земле, которой никогда лицезреть не будем. Мы погибнем, не знаю, как, одни на виселицах, другие – в тюрьмах, иные – в бою и пытках, но мы должны погибнуть, дабы смертью правде отдать свидетельство!

– Это грустные и страшные слова, – вздыхая, сказала Ядвига. – Чувствую всё их величие, восхищаюсь геройством, а, несмотря на это, так бы хотела тебя спасти, так с этой мыслью не могу согласиться! Всё-таки я старалась тебя сломить, – говорила далее Ядвига, – и как только случается искренним людям, признала в конце концов себя побеждённой, – она опустила голову, задумалась и закончила словами:

– Значит, хорошо, благодарю тебя, ты, сопротивляясь, указал мне дорогу, которой и я должна пойти. Признаюсь, что, как слабая женщина, я мечтала о личном будущем. Велите от него отречься, отдаю его в жертву. С сегодняшнего дня и я сама и всё, что имею, пусть служит только великому делу страны; я, женщина, не подвергаюсь такой опасности, как вы, но никого не испугаюсь.

И подала ему руку, а в глазах её блестели слёзы.

Говорили потом о многих вещах, кроме себя, это не был разговор влюблённых, потому что любовь им обоим казалась святотатственной кражей, когда только о стране думать и страну любить годилось. Но, несмотря на молчание, какое наказывало приличие, оба чувствовали то великое наслаждение сближения, разговора, обмена мыслями, которые, будучи невинными, есть, однако же, такими сильными для сердец неиспорченных, как если бы выше их не было; взгляда, улыбки, слова хватает на долгие часы размышлений и воспоминаний.

Мы говорили уже, каким непримиримым претендентом паны Ядвиги был Эдвард, когда его даже то, что называл её красностью, оттолкнуть до сих пор не могло. Искал он всевозможные способы, чтобы к ней приблизиться. И теперь, видя, как она ехала в аллее, он поймал сразу дрожку, чтобы погнаться за ней. Случайно, однако, следуя за ней, доехал даже до Бельведера, только тут пришло ему на ум, что она может быть в Ботаническом саду; отправил, поэтому, извозчика и пустился в погоню пешим.

Наряд наших девушек, однообразно чёрный, нелегко давал отличить одну от другой, нужны были глаза любовника для этого, Эдвард имел только глаза претендента, не нашёл бы, может, так быстро панну Ядвигу, если бы не фигура её подруги Эммы, весьма характерная, приземистая, округлая, пухлая. Достойная подруга Эмма, вечно отвлечённая и больше занятая другими, чем собой, отличалась и тем ещё, что всегда что-то за собой тащила, что-то теряла, что-то должно было у неё упасть. В этот раз её выдала шаль, которой подметала улицу.

Пан Эдвард узнал её по ней, по Эмме догадался об Ядвиге, а, увидев при двух дамах мужчину, тем спешней направился туда, чтобы этого предполагаемого соперника от своей возлюбленной отогнать.

Наша пара была занята разговором, так не ожидала, чтобы кто-то её мог прервать, в конце концов была так неожиданно удивлена, что при виде Эдварда, который, подойдя сбоку, поклонился панне Ядвиге, все встали как вкопанные.

Кароль не мог и не хотел убегать; прибывший не сразу его узнал, но, когда, наконец, увидел Кароля, так остолбенел, онемел, побледнел, смешался, как если бы увидел привидение, вставшее из могилы. Ему казалось, что вместе с ним вышло на свет его предательство, для сокрытия замешательства он начал смеяться; панне Ядвиге сделалось нехорошо, все замолкли; наконец, после долгого молчания Эдвард сказал, заикаясь:

– А! Значит, вы были освобождены, мне, действительно, приятно поздравить.

– Не поздравляй, пан, – сказал Кароль, вовсе не смущенный, – я свободен, но освободился сам. Достаточно этого будет вам поведать, чтобы склонить вас к полному молчанию обо мне, как бы меня на свете не было.

Эдвард всё ещё стоял как остолбенелый; признание Кароля устрашило его, ибо чувствовал себя соучастником преступления, скрывая его, видел себя уже в Сибири за то, что встретился с Каролем, а с другой стороны чувствовал, что если бы он его выдал, мог бы подпасть под тот скорый суд, который во времена революции не прощает никому. Он бы с радостью как можно скорее убежал, чтобы с зачумлённым не общаться. Боялся быть смешным, а лицо его изображало такое беспокойство и озабоченность, что, несмотря на вовсе невесёлое положение, пане Эмме хотелось смеяться и подать ему флакончик для освежения. Даже в голосе пана Эдварда, прерываемом каким-то нервным глотанием, виден был смертельный испуг. Ядвига быстро успокоилась.

– Случай, – сказала она, – сделал вас участником тайны, которую, надеюсь, сумеете сохранить; я бы вас обидела, если бы упомянула, что можно быть предателем не только обдуманно, но и от легкомысленной болтовни.

Эдвард, ничего на это не отвечая, только усмехнулся с выражением какой-то покорной кокетливости, смешанной со страхом, которая отлично делала его смешным.

– Но вы можете быть уверены, – сказал он наконец, набрав воздуха, – что… что…

Об остальном нужно было догадываться, потому что у Эдварда так в голове перепуталось и язык ему не служил, что дальше говорить не мог, вытирал с лица пот, поправлял волосы, стоял, согласно расхожему выражению, как на муках. Серьёзное и спокойное лицо Кароля, которого этот случай отнюдь не смешал, дивно отличалось от фигуры испуганного паныча, не могущего утаить впечатления своей трусости. Эдвард, который обычно пользовался всеми обстоятельствами, чтобы как можно дольше таскаться за панной Ядвигой, который и сейчас прибыл с этим намерением, чтобы её утомлять, рад был уже как можно быстрее бежать в страхе ужасной компрометации. В его голове не могло поместиться, как этот человек, что смел вырваться из цитадели, мог ходить по улице белым днём и не показывать по себе малейшего беспокойства. Не зная, что говорить, расхвалив погоду, солнце, воздух и вечер, Эдвард закрутился, поклонился и сбежал.

Впечатления труса были так сильны, что он не заметил, как вбежал в Ботанический сад и как ударился о стоящего полицейского. Встревоженный этим случаем, который почитал за плохое предзнаменование, он убежал в угол на лавочку и начал серьёзно размышлять, что делать. Эдвард не имел уже вовсе охоты к доносу, но ужасно боялся, как бы правительство, узнав каким-либо способом, что он столкнулся с беглецом, не приказало его за это повесить или расстрелять. Вещь кажется смешной в Европе, но в России, кто немедленно не даёт знать правительству о каком-либо политическом случае, кто его скрывает, кто не хочет быть предателем, хоть бы речь шла о собственном ребёнке или о родном отце, может прекрасно висеть или пойти на тяжёлые работы. Правительственная мораль требует это от всех без исключения. Эдвард, очень хорошо о том зная, дрожал внутри за уважаемую свою эгзистенцию. Сидел он так на лавке, тяжело задумавшись, когда услышал, что кто-то его хлопнул по плечу, и увидел перед собой самого высокого в Варшаве мужчину, одну из поддержек правительства и системы, который его приветствовал, приятельски и покровительственно ему улыбаясь. Был это как раз тот самый, перед которым Эдвард так неосторожно первый раз разболтал про Кароля. При виде этой мощи, к которой он имел чрезвычайное уважение, струсив от неизмерного страха, Эдвард побледнел, думая, что его предательство он прочтёт по его физиономии.

– Как поживаешь? – серьёзно сказал высокий мужчина. – Знаешь историю? Представь себе, что за подземные интриги у этих революционеров; как тут какое правительство и порядок удержаться могут! Ты поверил бы тому, что тот опасный предводитель, Глинский, сбежал, представь это – сбежал из цитадели! Негодяи, негодяи! Посметь убежать!

Пан Эдвард в эти минуты только почувствовал, что должен был показать чрезвычайное удивление, что ничего не знает; поэтому он так крикнул, что аж товарищ его был вынужден сжать ему руку, сдерживая избыточный признак удивления.

Отыграв свою роль, трус немного успокоился, а высокий мужчина серьёзно говорил дальше:

– Значит, ты не слышал ничего, а это есть чрезвычайно любопытная история. Ты, наверное, знаешь, пан, что такое сидеть в цитадели? Почти нет примера, чтобы кто-то оттуда мог сбежать, но оказывается, что наша революция аж туда потянулась своим влиянием, если сумела этого своего вождя освободить.

Говоря это, он горько усмехался.

– Да, – говорил он, – мы окружены заговором со всех сторон, угрожают нам отравленные стилеты и револьверы; необузданная уличная толпа подкапывает общественный порядок; ежели теперь все честные люди рядом с этой опасностью рук друг другу не подадут, а революция разрастётся и наберёт силу, – Польша пропала.

Эдвард, который больше всего дрожал о том, чтобы самому не пропасть, и, чувствуя на себе грех, видел необходимость быть чрезвычайно покорным, делал мины, которые должны были очень удовлетворить высокого мужчину. По физиономии пана Эдварда было видно, каким послушным и верным подданным он был, и что готов был браться за руки с кем бы ему приказали, с полицейскими, со шпионами, с палачом, для спасения общества.

– Но что ты на это скажешь? Правда, что этот побег имеет большое значение? – прибавил высокий.

– Несомненно, – сказал Эдвард. – Но как же он здесь сумеет скрыться? Тогда его определённо схватят.

– Не думаю, – отвечал другой. – Те господа имеют лучше нас полицию, они хитрые, а революционеры всей Европы, мадзинцы и гарибальдийцы, поддерживают их всевозможными силами. Борьба, которую мы предприняли, гигантская, мы не скрываем друг от друга её трудности, но защищаем общественный порядок.

Эдвард добродушно кивал, но оглядывался на все стороны, потому что ему пришло в голову, что панна Ядвига с Каролем могут войти в Ботанический сад, что их этот высокий пан может встретить, что Кароля свяжут, что Кароль его немедленно выдаст и через двадцать четыре часа его повесят. Его замешательство было так очевидно, что высокий господин, подумав, что он не совсем здоров, тут же его отпустил. В эти минуты показалась Ядвига с Каролем на дорожке, которой возвращался этот большой человек.

Кароль не мог избежать встречи, а Эдварду, который смотрел на это издалека, сделалось так дурно, что он прижмурил глаза, чтобы дальнейших последствий не видеть. Когда он их открыл, увидел Кароля, снимающего шляпу перед кланяющимся Ядвиге паном и идущего дальше так спокойно, словно его это вовсе не волновало. Высокий мужчина не узнал Кароля, но его что-то кольнуло, задумался, подошёл к полицейскому, которому что-то прошептал на ухо, и кивнул издалека Эдварду, чтобы подошёл к нему.

Не с большой охотой поспешил пан Эдвард на этот вызов; боковой улочкой он обошёл Ядвигу с её товарищем и, дрожащий, остановился перед ожидающим его большим человеком.

– С кем шла пана Ядвига? Ты знаешь этого человека? – спросил защитник порядка.

– Я не заметил, – сказал Эдвард, который задыхался.

– Я не уверен, но этот господин чрезвычайно напоминает Глинского, о котором мы только что говорили. Мог ли дойти до такой степени наглости, чтобы публично показываться? Немного более молодая физиономия, немного больше изнурённый, но поражающее сходство. Всем известно, что это любовник панны Ядвиги, мог ли быть он? Как тебе кажется?

– Ради Бога, мне ничего не кажется, я его не видел, ничего не знаю, – болтал Эдвард.

Большой человек бросил почти презрительный взгляд на Эдварда и добавил:

– Кто бы это ни был, полицейский уже не спускает с него глаз, и шаг за шагом за ним пойдёт.

У пана Эдварда застучали зубы, но в эти минуты взял его товарищ под руку и вывел из сада, может, опасаясь, чтобы и тот его не выдал.

Сели вместе в дрожку, а так как вечер уже был поздний, а в Европейском отеле их ждало обычное собрание, прямо туда и поехали.

Пан Эдвард ни ел, ни пил, тяготясь чёрными мыслями.

Не удивительно также, что, когда через несколько часов потом большой человек был позван в приёмную прибывшим полицейским, Эдвард ловко сумел подслушать их разговор.

Тот был следующим.

– Что же ты сделал?

– А ничего, извините.

– Как это – ничего?

– Когда тот пан, что с теми дамами ходил, куда-то исчез.

– Как это? Я же приказал вам следить у ворот!

– И мы следили, потому что я себе хорошо его физиономию записал; но кто его знает, что с ним стало, не вышел никакими воротами, в саду не застал, как в землю канул.

– А эти дамы?

– А что же, эти дамы-то вышли, но с седым старичком, который имел орден в петличке.

– Все вы глупцы и ни к чему непригодны, – воскликнул великий муж. – Всегда так показываете себя, как сегодня; как можно было дать этому человеку ускользнуть?

И, стукнув дверями, он вышел, возмущённый, из салона, а тут, отведя в сторону пана Эдварда, доверчиво сказал ему:

– Мой дорогой, ты часто бываешь у панны Ядвиги, это известно, не есть это наилучшее общество, но я очень понимаю, что тебя туда манит. Используй же на добро это знакомство и осторожно расспроси, с кем сегодня она была на прогулке. Придёшь мне завтра сказать.

Эдвард хотел отказаться, но давший этот приказ большой человек отвернулся и ушёл.

Какой великий страх охватил пана Эдварда в результате этого поручения, об этом уже нам говорить нет нужды. Ядвига вернулась с прогулки грустная и испуганная, ей казалось, что без опасности могла там встретиться с Каролем. Между тем и неожиданная погоня Эдварда, и тот другой человек, изучающий взгляд которого покоился на беглеце, привели её в страшное беспокойство. Добавим ещё третье несчастье, может, из всех наиболее грозное; Юлиуш, который был отвергнут Ядвигой и в результате своих интриг покинут своими приятелями, находился в Варшаве, на протяжении прогулки несколько раз сталкивался с Каролем и Ядвигой. Не было ни малейшего сомнения, что узнал его и выдаст. Был он из ряда тех людей, для которых всякая месть есть, согласно французскому выражению, нектаром богов. Отношения Юлиуша с кружком людей из Брюловского дворца не были тайными; именно в минуту, когда высокий мужчина ушёл от Эдварда задумчивый, а Эдвард, не зная, что предпринять, сидел, прибитый, за столом, Юлиуш возвысил голос и обратился к великому мужу:

– Уже также, мой граф, насмехаются над вами публично, знаете, кого я сегодня на прогулке с панной Ядвигой видел? Не больше, не меньше, только Кароля Глинского, который недавно сбежал из цитадели и увивается по улицам под вашим носом… Это невероятно!

– Что ты говоришь? Значит, это был он? Ты в этом уверен? – сказал ему высокий.

– Я в этом уверен как нельзя больше… я узнаю его везде, потому что ненавижу.

– Но я его также видел.

Эдвард выпил вина, потому что ему аж плохо сделалось; высокий граф нахмурился. Его лицо приняло суровое выражение, он мгновение подумал, стиснул уста и ничего не отвечал.

– Но ты только не ошибся? – спросил он через некоторое время Юлиуша.

– Я никогда не ошибаюсь, – отпарировал холодно спрошенный. – Несколько раз я прошёл, виденный и не виденный, около этих господ. Они были чрезвычайно горячо заняты, наверное, романово-революционным разговором; человек немного изменился, побелел от заключения, побрился, постригся, но я бы его в аду узнал… или почувствовал.

– Меня также поразила эта физиономия, – воскликнул высокий. – Благодарю тебя за информацию.

На этом разговор окончился, но видно было, что результат его и последствия могли быть очень важными. Действительно, в этот вечер, довольно прилично одетый мужчина, неизвестно, по какому поводу, занял наблюдательную позицию перед дверями дома панны Ядвиги. В городе же дали описание беглеца всем агентам полиции с поручением преследовать и схватить. Но этого вечера все эти распоряжения были уже известны Каролю и его приятелям; они решили, что на следующий день он должен был надеть седые усы и бакенбарды, хотя равно был деятелен, свободен и спокоен, как в предыдущие дни.

Спустя несколько дней после описанных событий, когда после обеда тётя работала на ткацком станке, а Ядвига читала ей громко одну из тысячи брошюр, которые наше дело вызывало за границей, слуга объявил, что какой-то пан, выглядящий урядником, имеет дело и желание увидеться с ними.

Посещение обоим дамам показалось очень странным, потому что ни тётя, ни панна Ядвига никаких судебных дел не имели. Однако же следовало этого пана просить, и тётя, поправив мантильку, приготовилась к его приёму.

Через минуту вошёл очень приличный мужчина, блондин, с большими английскими бакенбардами, наподобие двух огромных котлет, с физиономией полной сладости и любезности.

Издавна считали, что в лице и обычаях человек сильней всего старается показать то, чем в действительности не является. Избыточная мягкость так часто скрывает холодную жестокость, как видимая суровость бывает маской излишней доброты. Есть пословица, что тихая вода берега рвёт, построенная на вековом опыте; человек всегда безопасней немного щетинистый, чем слишком выбритый.

Прибывший производил впечатление тошнотворного сахара с капелькой муки и крахмала, но нельзя было быть уверенным, что туда не примешали капли яда. Хотя надушенный каким-то es bouguet, он пахнул слегка канцелярией. Он очень любезно представился как урядник некоторого рода в какой-то там администрации, сказал имя, глубоко вздохнул и начал разговор по-французски, как бы для заверения этих дам, что своё посольство исполнит цивилизованным образом.

– Поистине, – сказал он, – с огромным сожалением мне приходиться исполнить данные приказы, но я имею надежду, что дамы только будут во мне видеть несчастного, положение которого вынуждает часто к очень мучительным миссиям.

Само вступление обещало уже что-то недоброе; тётя, довольно встревоженная, побледнела, поглядывая на Ядвигу, лицо которой облил румянец.

– Не знаю причин, – сказал далее незнакомец, – не знаю, что послужило поводом, но имею поручение объявить вам, пани благодетельница, и вашей племяннице, что правительство предпочитает, чтобы вы незамедлительно покинули Варшаву, удалились на деревню и остались там до дальнейших распоряжений.

Тётка заломила руки, панна Ядвига только усмехнулась.

– Но что же мы сделали? – воскликнула тётка. – Чем же мы могли подвергнуть себя?

– Этого не знаю, – сказал вежливо мужчина, – но приказ твёрдый, и мне приказали добавить, что никакие просьбы и инстанции в этом плане ничуть не помогут. Впрочем, – прибавил он, – я полагаю, что вам даже приятней быть может на деревне. Варшава в эти минуты не есть очень милым местом пребывания, особенно для женщин.

– О! Мы также вовсе оправдываться не будем, – прервала Ядвига, – признаюсь вам, что это изгнание так почётно для нас, особенно мне так льстит то, что я признана опасной, что с охотой поеду на деревню, как политическая изгнанница.

Она начала так усердно смеяться, что урядник, чувствуя в её весёлости некое издевательство, стал более серьёзным и из сахара стал похож на кусок плохого мыла.

– Тётя, – говорила далее Ядвига, – поедем в деревню и там только на большой шкале будем вести тайную деятельность.

Урядник мял в руке шляпу, не зная, что говорить.

– Слава Богу, – прибавил он минуту спустя, – что вы так весело это принимаете. Я особенно за это благодарен, потом что миссия была мне очень неприятна.

– Можете быть вполне спокойны за нас, – сказала Ядвига. – Тётя отдохнёт, я подышу свежим воздухом, а так как я похожа, видно, на какую-то опасную революционерку, сменю только театр моей великой деятельности; буду бунтовать крестьян и деревенской шляхте голову вскружу.

Уряднику эти шутки были вовсе не по вкусу, он нахмурился и сказал:

– Я понимаю, что это шутки, но если бы в них была хоть частичка правды, я должен был бы вас предостеречь, что в таком случае изгнание в деревню могло бы измениться на другое, гораздо менее удобное.

– Например? – спросила панна Ядвига.

– Вы меня вынуждаете быть несчастливым пророком, потому что в теперешних обстоятельствах, увы, правительство часто вынуждено хвататься за для него самого отвратительные средства.

– Значит, что же? Сибирь? – спросила панна Ядвига.

– Ну, Сибирь, может, нет, но глубь России.

– Признаюсь вам, что с интересом пустилась бы в эти заснеженные стороны, а, впрочем, и с некоторой гордостью. Наконец, кто же знает? Может, мне бы захотелось проповедовать там тоже. Ещё до сих пор женщинам голов не срубали, но и это может наступить.

– Это ваше отречение поистине чудесно, – сказал урядник, – я думал, что мне будет очень тяжело этот приказ объявить вам.

– О! Будь спокоен, пан, польские женщины приготовились к гораздо более страшным преследованиям, – сказала важно Ядвига, – я надеюсь, что мы мужественно снести их сумеем.

Прибывший мужчина поглядел на Ядвигу с выражением, в котором вежливость боролась с насмешкой.

– Пани благодетельница, – сказал он, – я также поляк и не откажусь от этих чувств к стране, которыми другие так хвалятся, у меня семья, но признаюсь вам, что не желал бы, чтобы женщины, которых я уважаю, вмешивались в так называемые политические дела страны; я нахожу это неподходящим для женщин и хотя не сомневаюсь в их мужестве, не рад бы его подвергать испытаниям.

Ядвига вся покраснела.

– Не думаю, – ответила она, – чтобы это была пора и место вдаваться в разговоры об обязанностях женщин, и сомневаюсь, что мы с вами могли бы понять друг друга, поговорим лучше о том, что касается нас. Признанные опасными, мы должны выезжать на деревню, этот приказ нужно выполнить немедленно?

– Позвольте мне повторить и заверить, что в выдаче этого приказа, в оценке побуждений, которые его вызвали, я не имел ни малейшего участия. Я простой посланец власти, принёс, что мне приказали отнести; есть высшая воля, чтобы вы выехали в двадцать четыре часа.

Ядвига с очень холодной кровью достала из запазухи часы и показала время. Тётка крикнула, протестуя, что так быстро собраться невозможно.

– Но мне кажется, – сказал урядник, – что сделали бы некоторое продление назначенного срока.

– Но почему мы должны просить! Дорогая тётя, – прервала Ядвига, – оказывается, что российское правительство страшно нас боится, для чего же столько хлопот и беспокойства добавлять ему ещё новых? Поедем, тётя, поедем, упакуем вещи.

И, обращаясь к уряднику, спросила:

– С жандармом?

– Не думаю, – сказал, видимо, раздражённый урядник, – но могло бы кончиться на этом, если бы вы так хотели испытывать терпение того, кто мне дал приказ, как были милостивы мой на проверку выставить.

– Прошу прощения, – сказала Ядвига, – но мне казалось, что кто однажды надел этот мундир, который вы носите, должен иметь неисчерпаемые запасы терпения.

Этот упрёк, казалось, закончит разговор, потому что урядник встал и собирался уходить, но тётя испугалась, раздражённая тоном разговора, который вела Ядвига, задержала ещё вежливого пана.

– Уважаемый, дорогой пане, – сказала она, – не гневайтесь на эту мою сумасбродку, а будьте так добры и милостивы сделать, что можно, чтобы нас так вдруг не выгнали, я не говорю о том, что мы имеем и нанятое жильё, и тысячи неоконченных дел, и расчёты с купцами, но это всё-таки собраться и упаковаться. И вы знаете, что мы, женщины, нуждаемся во многих вещах, смилуйтесь, пан, чтобы не в двадцать четыре часа!

– Значит, в сорок восемь, если хотите, возьмите это на себя, я скажу, что ошибся.

– Но, моя тётя, – прервала Ядвига, – на что это всё, мы можем подвергнуть его неприятностям, а я ручаюсь, что соберусь не в двадцать четыре часа, а завтра утром.

Урядник поклонился, тётя, хоть с тяжестью, проводила его аж до дверей, а Ядвига с лицом, облитым пурпуром, не склонила головы. Только когда он вышел, поглядев с презрением на дверь, она бросилась на канапе, явно этим приказом задетая за живое. На лице её рисовалось беспокойство и раздражение. Обычно мягкая и, как все энергичные люди, серьёзная и спокойная, на этот раз не умела достаточно терпеливо перенести испытанную неприятность. Чтобы объяснить причину этого её состояния, нужно было бы глубоко проникнуть в жизнь Ядвиги на протяжении этих нескольких месяцев.

Есть гордостью и честью польских женщин то, что в смертельной той борьбе не остались ни равнодушным зрителем, ни ограничились той пассивной ролью, какую им обычно женские обязанности предназначили. Они поняли, что в этом бою, в который все несли по капельки силы, семидесятилетние старцы и четырнадцатилетние мальчики, женщины также должны были принести деятельную помощь братьям. В действительности их участие было большим, чем можно было ожидать; прежде чем неприятель заподозрил их в соучастии, через них без привлечения подозрений очень много можно было сделать. Поэтому также, в конце концов, пассивные раболепные московские журналисты первыми указали правительству, чтобы оно применило месть к женщинам, поэтому также с беспримерной в истории жестокостью тащат в Сибирь матерей от младенцев, несовершеннолетних девушек и важных матрон.

Ядвига, вся отдавшись служению стране, хотя в обычные день и часы показывалась в салоне, чтобы не привлечь излишнего внимания разрывом с обществом, имела много работы и много на себе ответственности. Тётка даже не знала, что в её покоике, примыкающем к спальне, находился печатный станок, что из этого спокойного угла выходили тысячами воззвания, предостережения, песни и молитвы, которые были духовной пищей в эти дни послушного мученичества. Уже в это время усиленно искали такие противозаконные станки, трудно их было скрыть, и Ядвига с великим запалом принялась сама настраивать весь прибор, что больше, научилась набирать, и с другой достойной женщиной, женой наборщика, ночами и вечерами печатали то, что где-нибудь в другом месте так быстро, так безопасно, так хорошо выполнить бы не удалось.

Ядвига была гордой от этой работы, на которой, по правде говоря, пачкала руки, но душой светилась.

При таком угнетении мысли, каким был, есть и будет московский деспотизм, тайные печати есть необходимостью положения. Дух людской ещё больше содрогается на неволю, нежели тело. Так, где запрещены пение в костёле, разговор дома, рассуждения в книге, новость в газете, жалоба на устах, слезу на глазах, ущемлённая душа хотя бы под самой суровой угрозой со стоном, жалобой, со своей болью каким-либо образом должна объявить о себе. Сердцу легче, когда, утомлённое слушанием лжи, может засвидетельствовать правду, хотя бы одним словом. Также там, где осквернители закрыли людям уста, всякий свободный голос имеет чрезвычайную силу и значение. Достаточно правительственного разрешения, положенного на лучшую книгу, чтобы она утратило всё своё значение; достаточно знамения свободы на самых плохих документах, чтобы приобрели важность. Правительственные органы подобны солдату в императорской службе; как солдаты почти перестают быть людьми, так эта мысль, одетая в мундир, мыслью быть почти перестаёт.

В последнее время также тайный печатный станок сыграл великую и важную роль; за малыми и неизбежными исключениями, не запятнал он себя никаким уродством, никакой вредоносной крайностью. Неограниченный ничем, он умел ограничиться чувством долга. Начав с тех несмелых проб, которые в первый раз показались в годовщину двадцать девятого ноября 1860 года, собрание этих перелётных сочинений, периодических изданий, воззваний и т. д., представляет неизмерно солидный материал по истории эпохи, но его фанатично уничтожают русские. Есть там, несомненно, и лихорадочные взрывы и страстные голоса, но не найдёте ничего, что бы могло запятнать наш народ.

Сравните эти сочинения с плодами революции других стран, и убедитесь, что упрёки, чинимые нам, в своеволии и жестокости – клевета неприятелей.

Испытав такое давление, какое тяготеет над нами, ни один народ на свете таким мягким не оказался бы.

Ежели правосудие после нескольких предостережений не раз было вынуждено к выдачи и исполнению смертного приговора, мы посчитаем те необходимые убийства и сравним с гораздо менее законно оправданными московскими убийствами, и окажется, что мы слабо защищались, когда те варвары издевались.

Пусть нам будет разрешено написать на этой странице повествование, которое мы слышали, будучи в некоторой связи с коснувшимся предметом.

Один из приятелей Мицкевича, который нам это рассказал, в последние годы жизни поэта пришёл однажды утром к нему и застал его хмурым и грустным. Напрасно он поначалу расспрашивал о причине, поэт был задумчивый, вздыхал и хватался за голову.

– Я плохо спал, – сказал он через мгновение, – мне снились дивные вещи, напрасно хотел отогнать кошмары. Не знаю, пророческим ли был этот сон, или явлением возбуждённого воображения, но так мне это врезалось в память, что ещё успокоиться не могу!

Нельзя было слишком настаивать, видя терпение Адама. Однако постепенно он сам начал рассказывать свой сон.

– Мне казалось, что я был на рынке какого-то большого польского города; не могу отличить, в Вильне, в Кракове или Варшаве; хмурый вечер, туманный, воздух тяжёлый, небо свинцовое, здания белые и пустые, а среди большой площади несчастное население, гонимое и преследуемое казацкой дичью, издевающимся над ним с яростью. На лестнице перед каким-то зданием сидела беременная женщина, казак подскочил к ней, рассёк внутренности, достал из них ребёнка и бросил его о брусчатку, достал другого и затоптал ногами, достал третьего и бросил, пока, когда ещё потянулся в кровавые внутренности, рука из них не вытянула страшное чудовище с искрящимися глазами, с острыми когтями и открытой пастью, и это чудовище пожрало сначала палача, а потом бросилось на иных, издеваясь над ними… И была ночь, и ужасные крики… Москвы, умирающей в мучениях.

– Да, – сказал спустя мгновение Мицкевич, – они в конце концов своим зверством добудут из нашего лона то страшное чудовище, которое их задавит.

Это повествование – историческое, не решился бы, наверное, никто на счёт уважаемого в народе мужа сотворить ничего подобного; оно доказывает, как он ясно видел будущее, ещё более дальнее, может, чем день сегодняшний. Ещё из нас чудовища не достали, но запрет всех прав человечества, когда о нас идёт речь, но отказ нам во всех свободах, которые принадлежат людям, безмерное и бесправное угнетение, могут, в конце концов, из внутренности народа достать это отчаявшееся существо, такое яростное и жестокое, как наши враги. Вернёмся теперь к нашей героини, которая после минутной борьбы сама с собой, поднялась, восстановила мужество, с улыбкой на устах. Над ней стояла тётка с заломанными руками, перепуганная, неспокойная.

– Видишь, видишь, Ядвизи! Вот до чего дошло, я так боюсь за тебя, а ты ни одного моего совета послушать не хочешь.

– Тётя, матушка, не беспокойся, ничего страшного не стало. Что делать? Поедем на деревню, а на деревне найдётся также много работы.

– Вот те на, – прервала тётка, – ради Бога, оставь ты уже всё в покое. Они тебя ещё готовы в Сибирь похитить! Ядвизи, сердце моё, это беспокойство сократит мне жизнь. Смилуйся, если не над собой, то надо мной.

– Ну, добрая тётя, уже ничего не будем делать, – ответила, улыбаясь, Ядвига, – буду шить на станке, цветочки поливать и Хохлика научу через палку скакать. Только пусть тётя не беспокоится…

Тётка начала её обнимать, у Ядвиги также в глазах стояли слёзы, и под предлогом сбора в дорогу выбежала сразу на верх, в свой покоик. Она действительно имела много дел. Стопки бумаг нужно было как можно быстрей разослать, всю типографию куда-то перенести, а что больше, поискать такое место, в котором бы она безопасно могла быть деятельной. Ядзя должна была немедленно послать за кем-нибудь из молодёжи, дабы с ним посоветоваться. Она предпочла бы увидеться с Каролем, чем с кем иным, но последняя прогулка наполнила её тревогой, а приказ к выезду вынуждал к наибольшей осторожности.

Таким образом, она написала несколько слов, давая понять, чтобы к ней кто-нибудь пришёл не вызывающий подозрений; тем временем она занялась сбором и сильно удивилась, когда после часового ожидания в её дверь постучали и на пороге показался московский мундир, а в стальных ножнах зазвенела сабля.

Первой её мыслью было, что полиция пришла вести обыск, но прибывший был очень молодой человек, выразительного лица, благородных черт, вовсе не выглядящий полицейским; несмело и тихо произнёс он фамилию панны Ядвиги и прошептал, что он прислан Каролем.

Девушка долго на него смотрела, а в её взгляде невольно отразилось выражение, которое произвёл на неё мундир.

– Вижу, – сказал незнакомец, – что вы с опаской, с отвращением смотрите на эту несчастную невольничью одежду; пусть она вас не отпугивает. Между теми, которые её носят, по правде говоря, найдётся несколько, которым эта кожа приросла к телу, которым яд свой в кровь всочила, но это исключения; нас тысячи, что ходим в этих московских одеждах, что с детей были воспитаны в их школах и отрядах, вынесли из них всё-таки всю, нетронутую, горячую любовь к родине, желание жертвы, ненависть к угнетению. Верь мне, пани, этот презренный мундир не раз отдал большую услугу нашему делу.

Он улыбнулся и добавил:

– Я привёл с собой двоих солдат и военный фургон, чтобы забрать печатный станок; могу его белым днём вывезти, нужно только упаковать и поставить где-нибудь в пустом покое, дабы солдаты ни о чём скрытом не догадались; это хорошо пройдёт за собственность штаба.

– А если вас с тем поймают? – спросила встревоженная женщина.

– Тогда меня расстреляют, – сказал офицер холодно. – Мы уже привыкли к этой необходимости, которая рано или поздно должна нас встретить. Но, как и со всем, так и с этой угрозой смерти человек в конце концов должен смириться.

Ядвига с восхищением смотрела на молодого солдата, который был такой веселый, хладнокровный и оживлённый, как если бы прибыл на развлечение. Отдадут нам когда-нибудь ту справедливость неприятели сами, что ни одна, может, из значительных эпох не выдала столько характеров, столько самоотречений, такой геройской настойчивости, как нынешняя.

Перед вечером ещё пресс и шрифты выехали на фургоне вместе со всеми бумагами, которые нужно было укрыть. Ядвига, выручая тётку, занялась сбором вещей, расчётом, всем тем обременяющим приготовлением к дороге, которое становится невыносимым, когда на него не хватает времени. Среди этой работы одна мысль сжимала сердце, нагоняла на глаза слёзы. Она знала, что в деревне сумеет быть полезной, что в городе её кто-нибудь заменит, но этот внезапный отъезд отделял её от Кароля, кто знает, на сколько, может, навеки. Он оставался среди опасности, а она не разделить с ним её, ни следить за ним не могла. Если бы хоть с ним попрощаться, хоть пожать его руку и в глаза сказать: «До встречи на том или этом свете».

Ядвига догадалась, что дом их и квартира должны быть тщательно охраняемы, боялась даже, как бы Кароль не пришёл, несмотря на запрет, выбежала бы, если бы знала, где его искать.

Часы проходили, а каждая уходящая минута была всё более тяжёлой для перенесения. Мысль, что не увидит его, невыносимым бременем сжимала ей грудь. Так наступил вечер, а так как в городе не знали о приказе выезда, как обычно, во время чая начали сходиться гости. Ядвига выдала бы приказ не принимать никого, если бы не тётка. Знала она по опыту, что в этом состоянии беспокойства и грусти тётя нуждалась в обязательном отвлечении, людях, разговоре. Невозможно её было этого последнего удовольствия лишить. Итак, поспешно закончив, что было наиболее срочного, Ядвига сбежала в салон с лицом тем более весёлым, чем больше хотела скрыть им печаль, какая царила в её душе.

С великим недоумением она заметила при тётке кого-то совсем незнакомого с огромной чёрной причёской на голове, усами и вороною бородой; этот незнакомец сидел при ней и тихо, но доверчиво, разговаривал. Ядвига несмело приблизилась, мужчина встал, она вскрикнула от удивления, узнавав в нём отлично переодетого Кароля.

– Бог мой, – воскликнула она, вся краснея, – уж этого также делать не годится! Хотя я сердечно желала тебя видеть, но не могу вынести, чтобы ты рисковал свободой и жизнью ради нас! Ты знаешь, какое разнообразное общество бывает у нас! Это не годится! Это не годится!

– Не гневайтесь, пани, – сказал Кароль, – никто из гостей меня выдать не может, шпион, который стоит при воротах, вовсе не опасен, а на случай, если бы ещё другого поставили, я приехал каретой, в которой имел вид лопуха, посаженного в китайскую вазу. Наверно, никто, даже полиция, догадаться не сможет, чтобы я так парадно ездил.

– Всё это хорошо, – отвечала Ядвига, – но я боюсь, а ты обязан иметь ко мне сострадание, я повторяю тебе, что страшно боюсь. Я счастлива, что ещё раз могу сказать тебе: До свидания! Я могла бы сказать тебе ещё тысячи вещей, но этот несчастный страх мутит мне мысли, отбирает самообладание, я почти на тебя гневаюсь.

Гнева, однако, в глазах вовсе не было, смотрела на него Ядвига, словно хотела насытить взор любимым образом и память его вывезти с собой.

– Повторяю вам, что не имею ни малейшего страха за себя.

На эти слова, как бы наперекор, в салон быстро вошёл известный нам уже Мицио. Достойный юноша, который вовсе не принадлежал к обществу панычей, но случайно был к нему примешан, пришёл с объявлением и предостережением, что во время вчерашней прогулки Юлиуш узнал Кароля, что о том громко говорили и что это могло угрожать опасностью. Честный юноша так был испуган, увидев Кароля, так настаивал на том, чтобы отсюда вышел, сама Ядвига так его о том просила, что Кароль должен был, хоть неохотно, уходить.

На следующее утро обе пани с тётей должны были быть на мессе у Кармелитов на Краковском. Поэтому Ядвига только шепнула Каролю, что ещё с ним попрощается и повидает перед статуей Христа.

Вечер проходил на довольно странном расспрашивании прибывших о причине спешного отъезда, тётя хотела скрыть выданные приказы, чтобы жалостью и оглаской не подвергать себя опасности от правительства. Ядвига, напротив, шутила над этим преследованием, не без некоторой горечи, но весьма остроумно. Среди прибывших был и Эдвард, молчаливый, задумчивый, тоскующий от отдаления цели своих запалов. Он был удивлён, как другие, выданным приказом, хотел бы гневаться на виновников своей недоли, но не смел. Все его расчёты были таким образом перевёрнуты, не мог выехать на деревню за панной Ядвигой, а заранее предвидел, что все его заслуги будут забыты. Иные претенденты явней, чем он, оказывали свою антипатию правительству, которое этим строгим приказом отбирало любимую, а что хуже, такую богатую панну. Они предвидели, что там, на деревне, найдётся какой-нибудь счастливый Адонис, пользуясь деревенской скукой, сумеет ухватить руку и сердце. Некоторые из наиболее ревностных поклонников и менее боязливых решили на следующий день проводить Ядвигу и тётку до первой станции, делая для них род манифестации. Несмотря на чрезвычайное отвращение, какое имел ко всяким демонстрациям этого вида, пан Эдвард, был вынужден сопровождать других, чтобы слишком трусом не показать себя. Много раньше, чем обычно, гости разбежались, разнося новость по городу. Остаток вечера Ядвига использовала на сборы в дорогу и, прощаясь с этим жилищем, полным памяток, в котором правдивее началась жизнь, не могла сдержаться, чтобы не уронить нескольких слёз от мысли о неопределённом будущем.

На следующее утро они поехали на мессу к Кармелитам, у статуи Христа они застали Кароля, задумавшегося над этим прекрасным творением искусства скульптуры; стоял он тут на протяжении всей мессы, а когда после неё приблизилась к нему Ядвига, сказала ему, указывая на статую Сосновского:

– Смотри, пан, на этого распятого Христа в могиле, как наша Польша. Скульптор поляк, создавая это творение, имел, наверно, в голове родину, в нём видно божество, измученное человеческой злостью и безудержностью, это лежит труп, но чувствуется, что жизнь ещё есть в трупе, что он встанет для новой жизни, сокрушит кандалы смерти и взойдёт с хоругвью триумфа. Да, этот Христос – это наша Польша, спит она ещё в могиле, но оживёт она, отвалит камень и встанет для бессмертного существования. Мы имеем надежду, верь мне, и станет так, как пожелают наши сердца. Не прощаюсь с тобой, скоро увидимся, где и как, не знаю, но должны увидеться.

Говоря это, она подала ему руку, и они сели в карету.

Кароль долго за ними смотрел тоскливыми глазами.

С полудня повозки были готовы, дамы сели, и они двинулись к Вольским рогаткам. Уже в конце города они встретили многочисленный отряд ожидающей их молодёжи. Тётя едва выпросила, чтобы их дальше не провожали, боялась всякого признака сочувствия не столько для себя, сколько для Ядвиги, которую, казалось, уже видит увозимую в Сибирь.

На второй станции за Варшавой, когда обе путешественницы, погружённые в мысли, ждали, когда запрягут других лошадей, неожиданно в карету всунулся огромный букет красивых осенних цветов, который Хохлик, сидящий в передней части кареты, приветствовал весёлым лаем. Едва его можно было удержать, чтобы не выскочил из кареты. Живо забилось сердце Ядвиги, догадалась раньше, чем увидела Кароля. Был это ещё раз он, выскользнул вперёд из города, дабы ещё раз с ней попрощаться. Тётке не очень это понравилось; на самом деле, она немного смирилась с Каролем, но чем больше он приближался к Ядвиги, тем опекунша была более неспокойна. Иногда на мгновение она забывала о его происхождении и товарищеских пересудах, однако же, никогда победить их целиком в себе не могла. Это последнее прощание продолжалось только мгновение, кони были запряжены, должны были ехать, и Ядвига почти до самого дома была молчащая и задумчивая.

Тётка вскоре заметила, что она сильно тосковала по Варшаве и что деревенские занятия, которых было предостаточно, ни заменить её, ни забыть не давали. Умела, однако же, Ядвига смириться со своим положением и, хотя на её лице была видна грусть, развлекалась работой около деревенской охраны, школы и т. п. Тётка, которая имела гораздо меньше причин жалеть о столице, впала, однако же, в вид меланхолии и очень пугающего нездоровья. Весь день она просиживала над своими прялками, на которых обычно лежала ещё книжка, но ни вышивать, ни читать не могла. С глазами, уставленными в прялку, она проводила в молчании часы; два или три раза её нужно было спрашивать об одном, прежде чем отвечала. Сколько бы раз не отзывалась, было заметно, как видела всё черно и отчаянно. Улыбка, давний частый гость на устах, теперь почти на них не показывалась, худела, сохла, а самые заботливые старания и ласки племянницы ничем в этом помочь не могли. Приведённые врачи советовали такие средства, которые доказывали, что болезни вовсе не понимали. Как обычно, когда от больного хотят избавиться, желали путешествие за границу, смену климата, развлечения и т. п. Тётка, однако, не согласилась на путешествие, покачала головой и не позволяла себе о нём говорить.

Так прошёл месяц, начался другой, а состояние больной всё ухудшалось. Нужна была Варшава, даже для одной помощи в её здоровье. Таким образом, Ядвига, собрав свидетельства лекарей, написала тайком письмо одному из своих родственников, имеющего обширные связи, прося о позволении вернуться. Ответ пришёл не сразу. Выражали в нём, что возвращение тётки могло быть возможным в любое время, но совсем запрещено панне Ядвиге. Тётка без неё вовсе ехать не хотела. Написали раз, другой, в ответ пришёл отказ.

Вскоре потом она слегла: симптомы болезни были всё более тревожные. Надеялись на самых известных варшавских врачей, но и те показывали, что не многим могут помочь; тётке было всё хуже и хуже. Ядвига настаивала на отъезде за границу, чувствуя на себе обязанность, и тот стал уже невозможен, потому что слабое состояние не позволяло даже и думать о дороге. Так что начались те тяжёлые продолжительные дни умирания, в течении которых воспитанница ни на минуту не отступала от своей приёмной матери. Беспокойство за судьбу племянницы, казалось, больше всего удручает и тревожит тётку, порой из её уст вырывались слова, доказывающие насколько будущее Ядвиги пугало её, на самом деле не было это странным бредом, но предчувствием привязанного сердца. Легко было предвидеть, что Ядвига бросится туда, куда звало её сердце. Может быть, это беспокойство способствовало ускорению грустного конца бедной старушки, потому что её болезнь чрезвычайно усилилась, вскоре исчерпала все силы, и однажды утром крики слуг известили, что бедную тётю нашли мёртвой на постели.

Эта смерть была давно предвидена, однако сильно затронула сердце Ядвиги, которая, опустившись на колени у ложа опекунши, неподвижная, провела так в слезах несколько часов, пока её почти силой не оторвали от останков. Похороны и все несчастные формальности, какие смерть ведёт за собой, забрали много времени. Ядвига не могла подумать о себе, о том, что с ней станет. Только когда после неприятного шума пришла тишина, когда почувствовала себя госпожой своей воли, но без опеки, без семьи, начала размышлять, что предпримет и как дальше устроит свою жизнь. Само приличие требовало принять немолодую спутницу. Написала, поэтому Эмме, которую мы уже однажды с ней видели, чтобы прибыла к ней на деревню.

Панна Эмма, которая создана была для сестры милосердия, и, не облачившись в платье, исполняла все её обязанности, с трудом теперь могла вырваться из Варшавы, где столько имела дел. Приехала наконец, как всегда, весёлая, более серьёзные чувства и большее самоотречение скрывая этим видом легкомысленности. Приехала с карманами, полными обращений, прокламаций, стихов, картинок, медальонов, брошюрок, всех тех плодов нашей борьбы, в которой играла такую деятельную роль. Должна была в замену себе оставить двух или трёх дам, которые могли ходить в цитадель, посещать раненых, скрывающихся в домах ещё с апрельской резни, разносить бумаги, собирать пожертвования и давать лекции в вечерних школах для девочек. Панна Эмма такой была привыкшей к этой жизни, что в деревне первые дни показались ей неслыханно длинными, ручалась, что от безделья разболеется.

Из её повестей Ядвига убедилась, что в Варшаве она и Эмма действительно пригодились бы. У них была сильная охота вернуться, но не знали, как это достичь, как это исполнить. Раз брошенная мысль крепко засела в голове Ядвиги. Однако же на деревне за ней следили, а более продолжительное её отсутствие было бы замечено. После долгих совещаний составили наконец проект, такой смелый, что на него только женщины могли отважиться.

Панна Ядвига подала запрос о паспорте за границу одновременно с Эммой, а так как уже были примеры, что тем, которым Варшава была закрыта, путешествие могло быть дозволено, утешались надеждой, что при старании и деньгах паспорт сделают. Имея его, обе пани решили якобы выехать за границу, а в действительности тайно направиться в Варшаву. Им казалось очень возможным, наняв где-нибудь жильё, под чужим именем укрыться в городе, и приложиться к общественной работе. Впрочем, панне Эмме пребывание в Варшаве не было запрещено, а панна Ядвига льстила себе, что под более скромной внешностью сумеет укрыться и обмануть бдительное око шпионов.

Писали в Варшаву письмо за письмом, ускоряя получение этого паспорта, мечтали уже о будущей жизни где-нибудь в уголке, в аллеях, на Праге, около Тамки либо в подобном месте. Паспорт, щедро оплаченный, наконец пришёл. Радость была очень великой. Спрятав его, постарались о другом у войта соседней гмины в Варшаву, и панна Ядвига под именем Хелены Прухницкой в скромной бричке двинулась вместе с Эммой в столицу. Но, несмотря на то, что исполняет самое горячее желание её сердца, была грустной. Это лживое положение было ей неприятно, напротив, Эмма, которая возвращалась к своим любимым занятиям, к своему, как его называла, хозяйству, показывала наивысшее нетерпение, чтобы как можно скорее доехать до Варшавы. Смеялась, плакала, пыталась отгадать, что там во время её отсутствия могло произойти, щебетала и иногда своим детским легкомыслием, может, выводила бы из себя Ядвигу, если бы та из-за её великих добродетелей глубоко не уважала её.

Несколькими днями ранее написали уже в Варшаву насчёт жилья, нашлось очень весёлое, недалеко от сада Хаузера, в аллее, где должны были поселиться обе пани вместе. Ядвига решила отказаться от бывших своих знакомств и отношений, порвать с ленивым светом и начать вместе с Эммой жизнь посвящения и работы. В этих мыслях прекрасным осенним вечером они проехали рогатки и пустились на улицы Варшавы, приветствуя на них и грозные патрули, и подвижных жителей, наперекор им весело суетящихся среди этих зловещих приготовлений. С некоторого взгляда людей можно бы поделить на два больших класса: на тех, что так любят правду, что в собственной жизни, даже во внешних формах, фальши и иллюзий вынести не могут, и на тех, которые без комедии притворства и безделушек жить не умеют. То, что мы называем панскостью, всё складывается из мелких формулок, из обычного человека делая избранное существо. Те, которым не хватает предметов, представляющих избраннейшую натуру, старается заменить её видимостью, которая выглядит как высокие каблуки у тревиков. Человек от них выше не становится, но кажется чуть более высоким. Сколько мы видим в жизни убогих людей, которые вокруг себя прикидываются господами, немного есть таких, которые этой комедии гнушаются и как только могут стирают как можно быстрей розовый цвет и белила.

Из особ, входящих в нашу повесть, выберем два примера для доказательства, хотя доказательства нашего утверждения в жизни ежедневно встречаются. Пан Эдвард, сын бедного шляхтича, прикидывался панычем костюмом, обычаем, отношениями, которые поддерживал. Этот хомут общественных конвенций, в котором другим так трудно ходить, для него был очень приятным ошейником.

Панна Ядвига, рождённая в достатках, в родственных связях с первейшими семьями, рада была и счастлива, когда могла освободиться из салонной шнуровки, какое-то естественное притяжение она чувствовала к этому свету, в котором меньше нужно лгать, а больше распоряжаться собой. Когда увидела теперь, что она свободна, в свободном жилище, с вольной волей избрания себе общества, какое ей больше могло прийтись по вкусу, почувствовала себя новым образом счастливой. В дороге уже весь план новой жизни они с Эммой состряпали. Обе не имели семьи более близкой, чем все несчастные, сиротство которых сделало их братьями, поэтому решили посвятить себя служению тем, которым никто не служил. Панна Эмма возвращалась только к бывшей работе, Ядвига должна была больше обдумать именно, чтобы не подвергать себя и дольше действительно быть полезной.

Сразу на следующий день узнав о прибытии, прибежал Кароль, которого Ядвига после того, как несколько месяцев не видела, нашла неприятно изменившимся. На нём видна была та постоянная неприятная забота, тот завал работы, который часто в один день пожирает запас сил, предназначенный на годы. Несмотря на отвагу и привычку к опасности, постоянная необходимость скрываться и то стояние над пропастью сильнее даже чувствовались в его натуре. Он был хмурый и грустный; в преддверии решительной борьбы с такими неравными силами, с таким отсутствием всего, что ей могло дать надежду на победу, самой энергией и жертвой без границ нужно было заменить всё, что нам не доставало. Не удивительно также, что эта энергия даже в людях великой отваги в итоге понемногу должна была исчерпаться. Всё ближе был виден решительный день, день восстания, которого ничто задержать не могло, и даже с первых начинаний которого преимущественно зависело всё будущее. Поэтому забота была неизбежная, потому что тут всё ставилось на карту, а победа была более чем сомнительна. Кароль тайно во всей работе невольно выражал собой тяжкое беспокойство той минуты ожидания, более страшной, может, чем сама борьба.

Ядвига нашла его печальным, отречённым, молчащим, как человека, на совести которого тяготела огромная ответственность. И он также видел в ней перемену, которую произвели долгое терпение и тоска.

– Ну, – сказала она, подавая ему руку, – я тут снова, пришла за приказами и командой. Я знаю, что много сделать не могу, но желаю служить как можно более горячей; предвидя будущее, я собрала все деньги, какими только в эти минуты могла распоряжаться. Они довольно значительные, они к вашим услугам. Кроме этого, у меня в руке паспорт, в худшем случае хоть как посланец может пригодиться. В Варшаве я контрабандой, но моё жилище как женщины может вам служить безопасным складом для помещения печатного станка или отбывания совещаний, которые нуждаются в тайне. Я специально выбрала дом в стороне так, чтобы нелегко было шпионить, повторяю вам, что буду очень счастлива, если на что-нибудь смогу пригодиться.

– А, пани! – сказал Кароль. – Вы действительно достойны поклонения, среди собственных проблем думаете только об общем деле, прибываете сюда, подвергая себя, забываете о себе, хотели бы быть только как можно более полезной стране, мы привыкли уже теперь к самопожертвованию, но такого, как у вас, я не знаю.

– Не будем говорить друг другу комплиментов, – ответила зарумянившаяся Ядвига. – Будем кормить ими, если нужно, тех, что этим привыкли подкрепляться, а друг другу, дорогой пане, искренне скажем дружескую правду. Что же значит эта вся моя готовность к услугам, когда эти руки, которые вам вытягиваю, великой тяжести не поднимут?

– Вот уж! – сказал Кароль, усмехаясь. – Без всякой лести скажу вам, пани, что вы прибыли очень вовремя. Правительство Маркграфа становится всё более тяжёлым, усиливает полицию, устраивая её то на прусский манер, то английским способом, клика, окружающая Брюловский дворец, полна дилетантов-шпионов, которые исполняют эти обязанности, уверяя себя, что делают это от любви к родине. Открыли уже несколько типографий, всё трудней становится укрыться, поэтому каждое новое подкрепление, которое к нам прибывает, очень желанно. Маркграф с теми, что его окружают, для нас, может, более опасен, чем множество самых жестоких русских. В его лагере найдутся люди, которых бывшее положение и связи в обществе делают для нас ужасными. Они нас знают лучше и когда русские идут вслепую, они делают наверняка. Приближаются очень решительные минуты.

– Говори, пан, что мне дашь делать?

– Это потом, – сказал Кароль, – само найдётся.

– Я умираю от страха за тебя, – прибавила Ядвига. – Непонятно, как ты сумел выдержать и избежать до сих пор преследования, постоянно будучи под их рукой.

– Я убеждён, – отвечал спокойно Кароль, – что в этом всём не фатальность, но разумное управление судьбами больше делает, чем люди. Мы – только инструменты в руках Божьих, согласно Боссюэ, в руках судьбы, согласно философии, а говоря по-польски: Провидения. Пока я на что-нибудь нужен, эта рука вырвет меня из всяких опасностей; когда закончу своё дело, а капелька моей крови для пользы дела станет необходима, тогда погибну и другие меня заменят. Всё до сих пор в этом чудесном нашем деле идёт так, как человеческий разум никогда бы не предвидел; даже некоторые наши ошибки, пугающие на минуту, Провидение может оборотить на пользу этому делу. О себе нечего думать. Никогда эгоизм так чудовищно не выдавался, как сейчас.

– Да, – сказала, улыбаясь, Ядвига, – но как же мало людей на вершине этих принципов смогут выстоять.

– Верьте мне, пани, – сказал Кароль весело, – что есть тысячи, а что удивительней всего, простых и скромных работников в этой винницы, которые духом стоят, может выше нас. Тысячи этих людей вмешаны в наше дело; это челядь, ремесленники, люд необразованный, а за исключением совсем испорченных, которые также стоят сбоку или дают себя тянуть правительству, все эти муравьи чудесно работают, что больше, в случае опасности, рядом со смертью, под угрозой картечи стоят как христианские мученики. Предательство почти неслыханно, инстинкт в деле чудесный, послушание непередаваемое. Не знаю, какой бы народ из тех, которые больше всех хвалятся цивилизацией, согласился бы на такую самоотверженность. Сами увидите, пани, когда, не сомневаюсь, придётся вам столкнуться с народом.

– Может ли быть правдой, – спросила Ядвига, – что правительство, видя такое раздражение страны, такой высокий настрой духа, подумает об изгнании, о рекрутском наборе, который, естественно, ещё на ступень выше его поднимет.

– Кажется, что рекрутский набор ужё решён, Маркграф рассчитал всё аж до возможности восстания, может, ошибается только, думая, что его легко сумеет раздавить, что набор даст ему в руку все подвижные элементы, и что, постригши и одев в мундир красных, над остальной угрозой и грозой будет господствовать. Мы знаем, что в Петербурге немного отвергают проект рекрутского набора по вполне исключительным условиям, но Маркграф стоит при своём, утверждая, что только таким способом успокоит страну, говорит, что прыщ нарывал и должен лопнуть.

– Но это будет бесспорно сигналом к восстанию?

– Они как раз на это рассчитывают; думают, что без оружия, без вождей, среди зимы, восстание будет несколькодневным, что схватят и солдат, и командиров, всё это вышлют в Сибирь и революционную эру закончат триумфом.

– Всё это может быть, – говорил дальше Кароль, – но равно также может быть, что восстание примет размеры гораздо более обширные, чем ожидают, что то, что они считают горстью, окажется тысячами.

– А стало быть, – промолвила Ядвига, – мы приближаемся к решительной минуте.

– А поэтому всеми силами надобно готовиться к ней, пользоваться каждой минутой, каждой их ошибкой, организоваться, сосредоточиться, работать так, как если бы завтра собирались выступить.

Разговор, начатый таким образом, долго ещё развивался на этом фоне. Ядвига привезла новости из провинции о настрое крестьян, духовенства, населения местечек и фабричных рабочих, взамен узнавала каждую минуту новые для себя вещи, потому что в эти несколько месяцев, проведённых в деревне, во время такой горячей жизни уже произошло много вещей, неизвестных для неё. Начала потом расспрашивать о бывших своих знакомых, с испугом узнавая, что почти все её претенденты пошли в правительственную службу и усиленно служили Маркграфу. Даже пан Эдвард ожидал вице-рефрендарства, граф Альберт был уже назначен референдарием, иные позанимали должности во всевозможных дирекциях, при совете страны и тому подобном. Их связи делали теперь встречу с ними опасной для панны Ядвиги, должна была избегать всякими способами, дабы не быть узнанной и выданной бывшими своими приятелями. А поскольку одна сразу из типографии должна была переехать в своё жильё и от судьбы её зависела деятельность, которую ей доверили, нужно было очень остерегаться, дабы не быть открытой. Несколько часов они потратили на живую беседу, а хотя оба её желали, хотя в сердцах сильно кипело чувство, ничуть не поведали словами, которые могли бы их выдать. Они чувствовали, что в эти великие минуты настоящим грехом была даже самая чистая любовь, которая могла отрывать от любви к родине, и не они одни, но практически вся молодёжь в эти торжественные часы была словно в святыне во время жертвоприношения на мессе, когда никто, стоя рядом с любимым, даже глядеть на него не смеет, а все глаза на алтаре, а все души в молитве, а все сердца в Боге. Такого отрыва от земли, от всего, что на ней самое дорогое, никогда не покажет нам история; любовники, семья, супруги забывали о себе, чтобы только служить родине. Страх, это великое средство в иные времена, тут был скорее стимулом, чем тормозом, не сдерживали опасность, но приманивали её.

Среди разговора вбежала панна Эмма, волоча за собой шаль, теряя платок, в шляпе, которая спадала на её плечи, вся разгорячённая тем, что видела и слышала в городе. Она облетела уже всех своих знакомых, была под цитаделью, знала кого вывезли, кого взяли, даже кого должны были искать сегодняшней ночью. Ни одна правда и слух, кружащие по Варшаве, не ушли от её уха. Переписала сколько учениц было в школах, сколько собрали взносов, словом, была уже au courent[13] всего, а по её улыбки, весёлости, видно было, что чувствовала себя в своей стихии. Начала доставать из всех карманов бумаги, которые принесла, смеялась, пела, обнимала Ядвигу, хотела поцеловать Кароля, который её за это был вынужден поцеловать в руку, и села, наконец, провозглашая, что пригласила на вечер двух своих подружек, так как не имели ещё времени наговориться друг с другом. Ядвига обняла её с чувством почтения к такому достойному и неутомимому сердцу. Вскоре подошли две пани, прибыл Млот, который уже узнал о возвращении Ядвиги, и вечер прошёл на горячих домыслах того закрытого будущего, хоть маленькую частичку заслоны которого каждый старался поднять, но никто достичь его не мог. Глухие вести опередили более точную ведомость об императорском приказе, изданном 1 сентября, чтобы королевство, в течении семи лет отдыхающее после николаевских принудительных рекрутских наборов, доставила налог кровью захватчикам. Чем для польских солдат была московская служба, мы уже о том говорили. За малым исключением был это декрет о медленной смерти, потому что из тысячи едва несколько сот имело некоторую надежду на возвращение. Рассчитали, что в Пиотрковском с 1831 по 1862 гг. из одиннадцати тысяч забранных вернулось едва четыреста калек, измученных и непригодных для работы. Таким образом, были две дороги для избежания этой судьбы: или массовая эмиграция за границу или отчаянное восстание. Рекрутский набор в минуты такого великого раздражения сам собой был как бы призывом к восстанию, характер его делал её, как правильно все поняли, бессовестным изгнанием. Несмотря на то, что рекрутский набор во всём государстве и королевстве должен был отбываться по жребию, этот набор с 1860 года был полностью предоставлен произвольному выбору власти. Очень ловко старались это приукрасить, но никого не ввели в заблуждение слова императорского распоряжения. Под предлогом, что урегулирование отношений собственности требовало беречь население деревни, постарались исключить их из проскрипции, чтобы не раздражать и привлечь к правительству. Что до остального населения, выбирать из него поручили административным властям, давая весьма широкое поле дозволенности, потому что все прежние законы, представляющие исключения, отклонили.

Таким образом, правительство могло, опираясь на это распоряжение, брать кого хотело, сколько хотело, и тех, которые ему казались наиболее опасными, призвать на службу, которая в России, не как почёт, но как наказание считают. Этот указ особенное внимание обращал на общественные классы, которые принимали более живое участие в движении, на мелких владельцев, арендаторов, смотрителей, ремесленников и вообщем городское население. Маркграф думал, что таким способом легче всего избавится, если не от самого революционного элемента, то от самых пригодных для неё инструментов. Допускали даже маленькие беспорядки, какую-нибудь вспышку, но огромные силы, сосредоточенные в королевстве, и предпринятые средства осторожности велели ожидать быстрого подавления сопротивления. Не все, однако, даже те, что окружали начальника гражданского правительства, разделяли его заблуждения, почти повсеместным было убеждение, что призыв вызовет восстание. Некоторые, как сам Маркграф, находили его необходимым и неминуемым, в Петербурге допускали, что до него дойдёт, но пришло сто тысяч войска, пушки, виселицы и палачи, казалось, что легко справятся с этим конвульсивным движением.

На одну весть о рекрутском наборе городское население, видя себя выставленным на проскрипцию, которую более богатые разными средствами могли избегать, начало уже ворчать, видя в том предательство и выставление его на штык. Для тех, которые стояли у руля движения, почти стало неизбежным идти с ними, дать себя поубивать, но в любом случае разделить их судьбу, чтобы навеки веры у люда не потерять.

В атрибутах заново установленных поветовых рад, которые страна, хоть неохотно, приняла, стояло официальное назначение комиссаров для призыва. Рады единомысленно от этой атрибуции отказались, не желая в ни в коей мере принадлежать к этой отвратительной работе. Уже знали, что секретные приказы вышли в канцелярии Маркграфа и слепо, как всегда, принятые и подписанные великим князей, отлично объясняли, чем это набор должен был быть. Один из них был следующего содержания:

«Примите к сведению, что особы, которым поручили отбирать рекрутов из писем, приготовленных для этой цели, должны иметь не только полную информацию о положении рекрутов в отношении их фамильных связей, но также отлично знать их поведение в соображении политики, потому что одной из главных целей настоящего набора рекрутов есть повод избавиться от той части населения, которая своим поведением мешает общественному покою и т. д.»

Остальное отчётливо поручили особам, предназначенным создавать письма проскрипции: чтобы без взгляда на отношения рекрутов к населению, на численность людей какого-либо сословия, ни на общую сумму рекрутов, избавились от того, что мешало правительству.

Цель была явная, но, кроме этого, отмена всякого закона, всяких ограничений и границ отворяла ворота полнейшему произволу, злоупотреблениям, личной мести, частной ненависти и т. п.

Урядники не нуждались в объяснениях, для чего тот либо этот был ими вписан в письмо, достаточно было их мнения, что в нём видели плохо думающего и беспокойного человека. Маркграф, который иных средств удержания, чем терроризм, не видел, который требовал от князя Константина, чтобы приказал повесить Ярошинского, который и своим нападающим не простил, думал, что, уничтожив каждого десятого в Польше, над остальной будет пановать как захочет. Не понимал он, что какое-либо иное лекарство могло помочь, и стоял так сильно при своём, с таким убеждением в пользе своей идеи, что упорством склонил людей, которые равно, как он, видели трудное положение, не видя из него выхода.

В тот момент, когда по стране разошлось известие о грозящему ей рекрутскому набору, положение стало чрезвычайно трудней.

Не было обозначено ни времени, ни средств, какими должны были выполнять рекрутацию. Народ рвался к оружию, которого не было, опасаясь, чтобы не попался в когти русских. Однако же те, что управляли всем движением, таким доверием сумели вдохновить большинство, что до последней минуты оно сохраняло спокойствие.

Это внешнее спокойствие ввело в заблуждение и господина Маркграфа, и всё его окружение, начинали преждевременно триумфовать, потирая руки, что всё пойдёт как по маслу и начальник гражданского правительства сможет наияснейшему пану так бросить под ноги Польшу, как некогда Николаю бросили Венгрию после сдачи Грузии.

Когда в Брюловском дворце уже заплетали лавровые венки для чела победителей из конфискованных в Ботаническом саду деревьев, в городе была огромная работа над удержанием взрыва, над урегулированием его, если бы был неизбежен. Увы, все видели, что приближается час борьбы, но, рассчитывая силы, никто её на свою ответственность брать не хотел. До последнего момента ещё колебались, как поступить. Всё, что предшествовало этой минуте, делало взрыв неизбежным, но никто, можно сказать, специально не готовился, всё-таки был он написан в предназначении. Как бы он не окончился, хотела его больше судьба, чем люди.

Когда полиция пана Маркграфа была очень деятельной в поиске невидимых предводителей движения, когда на ощупь хватали кто подвернулся, думая, что забирают поджигателей, все усилия влиятельных людей были направлены единственно к тому, чтобы отвратить взрыв и успокоить народ. Столько в нём было жажды боя, хотя бы он был самым несчастным, что никто не нуждался в разогреве к нему, что должны были только сдерживать и смягчать. Все те, которые ожидали, что набор рекрутов может коснуться их, резко требовали оружие, командиров и готовились скорее на смерть, нежели сносить позорную неволю. Последние месяцы 62 года прошли в зловещей тишине, купленной неизмерной работой, невидимой, но непрестанной; были вынуждены школами, чтениями занимать городское население, чтобы оторвать его от неустанно осознаваемой цели, от единственной её мысли – восстания. Несмотря на самые тщательные розыски полиции, ни на что преступного и запрещённого напасть не могла, никто не возмущался, все старались успокоиться.

Свидетельствуют о том все тогдашние печатные издания, склоняющие к работе, пытающиеся убедить народ, что одно пассивное сопротивление и безоружное мученичество для народного дела могут быть великой заслугой.

Дни бежали с чрезвычайной быстротой, и каким бы ни был конец, всегда очень много оставалось для дела.

В этот народ, в которого Бог влил такой чудесный инстинкт и который со 2 марта весь одним каким-то божественным вдохновением, казалось, был оживлённым, в этот народ, долго лишённый всякий средств образования, нужно было внушить всё, на что самим инстинктом и вдохновением попасть не мог. На мир или войну надобно его было вооружить той железной выносливостью, которой всему нашему народу аж до сих пор не хватало. Надобно было ценой запала произвести постоянство чувств, на которых покоилось будущее. Чем больше приближалась фатальная минута, чем живей у народа чувствовалось юношеское нетерпение до деятельности. Более образованные люди занимались размышлением и расчётом, народ имел только сердце, которым чувствовал, и руки, которыми оно владело.

Следовательно, нашим героям было что делать и Ядвига с беспримерным запалом бросилась к работе, соскучившаяся по ней. Когда Эмма бегала от цитадели к школам или с посылками переезжала туда и назад границу, Ядвига следила за типографией, держала кассу, из которой должны были кормить преследуемых правительством людей, и сидела почти постоянно дома, всегда опасаясь встречи с кем-нибудь из давних своих приятелей.

На прогулку выходила вечером пешком, и так скромно одетая, что никто бы в ней прекрасной некогда панны Ядвиги узнать не мог. Опасаясь, чтобы очень известный в городе Хохлик её не выдал, панна Ядвига должна была его закрывать, а бедный пёсик, во время её отсутствия сидя в окне, страшно скучал.

Наступил уже декабрь, но зима, казалось, приближалась лениво, случались ещё прекрасные дни; после долгого сидения над работой она чувствовала порой потребность выбежать в аллеи, чтобы немного подвигаться.

Однажды утром она вскользнула так, задумчивая, и не очень обращая внимания на то, что около неё делается, оказалась уже за железнодорожным вокзалом, когда вдруг из задумчивости её вырвал знакомый голос:

– А! Быть этого не может! Каким случаем?

Эти слова вышли из уст графа Альберта, который также помаленьку шёл на прогулку. Сначала Ядвига хотела притвориться, что не узнаёт его, но он был так близко, что избежать его уже было невозможно. Она слишком зарумянилась, но имела слишком хорошее представление об экономисте, чтобы бояться предательства с его стороны.

– Ради Бога, что же вы тут делаете? Мы все думали, что вы давно за границей!

– Я за границей, – отвечала Ядвига, подавая ему руку с немного натянутой улыбкой, – это значит, что вы меня не видели, не говорили со мной. Но поскольку мне очень важно ваше мнение, даю вам самое торжественное слово, что моё тайное пребывание в Варшаве не имело и не имеет никаких особенных побуждений. Я тут, потому что должна быть тут.

Последнее слово она проговорила с ударением.

– Будьте уверены, пани, – сказал Альберт, – что причин вашего пребывания никогда бы не искал там, где они быть не могут. Я слишком вас знаю, чтобы посметь заподозрить; впрочем, о причинах очень легко догадаться, – добавил он грустно. – Я боюсь, как бы вы когда-нибудь не пожалели этих великих посвящений для прекрасных, но, увы, только грёз.

– Мой граф, – отвечала Ядвига, – вы могли тому научиться из всей истории человеческой мысли, что всякая реальность в сфере правды, прежде чем станет реальностью, есть долгой мечтой, грёзой, утопией. Напрасно бы мы, холодно глядя на свет, хотели этому препятствовать.

– Да, пани, – отпарировал Альберт, – но судьбы отдельных народов, как судьбы отдельных людей, это вещь совсем различная. Что для истории человечества значит тот или этот народ, общим судьбам всё одно кто великую правду выходит.

– А мне кажется, что нет; согласились на то, что народы имеют миссии, что с ведомостью или невольно должны их выполнять, до последнего часа жизни.

Альберт ничего не отвечал. Задумался и потихоньку добавил:

– Я вас очень уважаю так, что рад бы с вами поспорить и обратиться, но мы стоим друг от друга очень далеко, что сомневаюсь, могли ли мы прийти к согласию.

– Я женщина, – отвечала Ядвига, – иногда больше верю чувству, чем рассуждению, поэтому не будем спорить, дорогой граф, не будем думать об обращении, а дай мне слово, что никому обо мне не скажешь.

– О! Нужно ли на то слово? – живо сказал граф. – Вы этого желаете, буду слепо послушен, ведь с вами и увидеться нельзя?

– Нет, – тихо проговорила Ядвига.

– Боже мой! Столько потерянного самоотречения!

– Ошибаешься, граф, ничто на свете не пропадает, ни пылинка, ни прах, который уносит ветер, ни самый тихий людской вздох. В делах духа все так привыкли не считать либо считать за ничто, что выдаёт мысль и сердце. Я уверена, что в этом так разумно устроенном свете ни одно словечко не улетит напрасно.

– В этом я соглашусь с вами, – сказал Альберт, – но мы не видим результатов многих вещей и считаем их потерянными.

– Значит, мы только это имеем, – отвечала Ядвига, и снова замолчала.

– Вы счастливы, пани? – спросил потихоньку Альберт.

– О! настолько, насколько сейчас кто-нибудь может назвать себя счастливым. Пару лет назад каждый из нас думал только о себе; сегодня общее счастье есть для нас обязательным условием собственного.

Разговор не шёл; Альберт чувствовал себя навязчивым и не мог с ней попрощаться. Какое-то чувство почти жалости, восхищения и удивления одновременно удерживало его при ней. Видел её беззащитной, брошенной в свет, ведомой сердцем, которое часто может ошибаться, предчувствовал несчастье и, хотя холодный по натуре, страдал за неё. Чем более весёлым казалось ему лицо Ядвиги, тем более неприятное при виде её он испытывал чувство.

– Ха! – сказал он наконец. – Хотя мне неприятно расставаться с вами, не хочу быть назойливым. Должен попрощаться. Но где и как, до свидания?

– Никогда человек этого предвидеть не может, сегодня, мой граф, менее чем когда-либо, мы идём совершенно разными дорогами, которые один Бог знает, где скрещиваются. Пожелаем друг к другу, чтобы нас вели не к счастью, но к правде.

Подала ему руку и так расстались.

Альберт долго, задумчивый, глядел на неё и, с двадцати лет забытый гость, какая-то слеза, невыплаканный остаток молодости, покатилась по его бледному лицу.

Прошёл отсюда прямо в канцелярию государственного совета.

В течении этих нескольких месяцев в жизни Ядвиги почти не было никаких событий и эта одна встреча могла считаться за что-то чрезвычайное; впрочем, дни летели быстро, чаще всего в одиноком и небезопасном занятии. Когда звонили в первую дверь, всегда сначала нужно было выглянуть в окно, не жандармы ли это и полиция, ночью малейший уличный шум пробуждал ту же тревогу. На очень скромный обед приходила Эмма, иногда с какой-нибудь из своих подруг, только новости сыпались как из рукава, потому что тех у достойной всезнайки хватало. Она знала даже, что писал, говорил и думал великий князь. После обеда она вылетала снова, оставляя Ядвигу одну аж до чая. Приходило иногда несколько особ из того же круга на разговор и совещание, которое иногда продолжалось допоздна. Часто приходил Кароль, но, хотя одиночество Ядвиги могло его делать более свободным, был теперь, может, менее смелым и сдерживал чувства. Напротив, старательно скрывал их холодной видимостью или рассеянностью. За исключением нескольких дней, приглашали на обед на несколько особ больше. Порой Ядвига сопровождала панну Эмму в её благотворительных вылазках, когда не боялась быть узнанной.

В конце декабря должны были вынести типографию по причине, что схватили молодого парня, из-за которого боялись, что укажет, откуда брал печатные издания для продажи. Парень, несмотря на то, что его немилосердно хлестали, ни сказал ни слова, но когда его, наконец, отпустили, пришёл сначала жаловаться к Ядвиге. Полиция, видно, выслеживала его шаги, и той же ночью, около двух часов в ворота позвонили. Панна Эмма выглянула, заметила жандармов и полицию, имела ещё время бросить под вазу свои записки и бумаги, так что, когда открыли ворота и вошли для ревизии жандармы, уже ничего не было в доме, что бы могло дам выдать. Русский, который возглавлял этот отряд, имел уже достаточно опыта, потому что почти ежедневно этим упражнялся. Оказалось, что дамы имели действующие паспорта, что полиция была в курсе и т. д.

Полковник, прежде чем приступить к обыску, задал несколько довольно нескромных вопросов, на которые равнодушно, но ясно, ему отвечали, гневаться на него не годилось, потому что такой служака не стоил даже гнева.

Ядвига села с книжкой, позволяя им перевернуть дом вверх ногами. Счастьем, довольно значительная сумма, которую имела наличными, была у банкира. Приступили к самой тщательной ревизии, испортили подушки, разрезали стулья, заглядывали за картины, оторвали в двух местах пол. Только счастливая ваза панны Эммы ушла как-то от внимания.

В покое, в котором находилась типография, теперь было совсем пусто, даже обрезки бумаги вымели и сожгли, но остался запах типографской краски, слишком характерный, чтобы нос полицейского его не узнал. Жандарм нюхал очень долго, призвал в помощь какого-то другого знатока, втягивали носами и кивали головами очень значительно.

Решили оторвать пол и под полом нашли только пыль. Вызванная для объяснения запаха панна Эмма очень наивно отвечала им, что как раз по поводу этого неприятного запаха, который они объяснить себе не могли, эта комната стояла пустой.

Когда она это говорила, её взгляд упал на окно, на котором неосторожно оставили несколько типографских литер, могущих всё выдать. Они блестели светлыми углами и, глядя на них, панна Эмма аж бледнела. Жандарм стоял, обращённый к ней, задом к окну. Полицейский, используемый для пронюхивания, прохаживался по покою. Эмма заметила, как он с жандармом приблизился к окну, схватил ловко рукой литеры, спрятал их в карман и, глядя на неё, погрозил только женщине на носу, пожимая плечами. Несмотря на то, что было очевидным, что достойный фарисей вовсе о предательстве не думал, панна Эмма вышла оттуда испуганная, а выражение её лица дало понять Ядвиге, что произошло что-то плохое. Только когда осмотрели все углы, перевернули книжки и ноты, переискали сундуки и полки, когда утром вся орава вышла, прося прощения за ошибку, панна Эмма могла подруге объяснить перемену физиономии.

Литеры, как оказалось, рассыпаны были по полу, а служанка, подметая, вместо того чтобы бросить их в печь, старательно спрятала на окне. Казалось, что по милости честного полицейского женщины были спасены, но не менее всего следующего дня они находились в тревоге и ожидании.

Уже ближе к вечеру, когда Эмма возвращалась домой, с ней вошёл в дверь тот вчерашний полицейский.

– Мои добрые дамы, – сказал он, когда его ввели на верх, – как же вы неосторожны, комнаты не проветрили, эти несчастные литеры не спрятали. А если бы полковник поглядел раньше меня? Вот тогда было бы плохо!

Панна Эмма хотела ему объяснить, что эти литеры ничего не значили, что их туда кто-то раньше положил и т. п., но солдат усмехнулся и махнул рукой.

– Оставьте в покое, – сказал он, – разве я предатель какой-нибудь, или что? Разве я, как другие, не клялся в верности родине? Пришёл вас только предостеречь, что всегда безопасней оставить жилище, на несколько дней выехать куда-нибудь, а потом в него переехать. Я уже это знаю, – добавил он, – как кто однажды возьмётся за такую работу, то она его манит и тянет. Вы не выдержите без того, чтобы не иметь что-нибудь в доме, а уж раз однажды была ревизия и записали, всегда вы будете подозрительными. Даже когда мы вышли, полковник очень головой кивал и постоянно повторял: «Не напрасно там в той комнате смердело!»

Ядвига хотела наградить честного полицейского, но на это он очень возмутился, объясняя, что ему платили за выполнение обязанностей; окончилось тогда на красивых часах, которые он должен был принять на память, и на доброй бутылке вина, которую он вытянул с известным талантом. Хотя честный человек, чему дал доказательства, видно, имел большую слабость к бутылке. Приходил потом часто на подобное угощение, и не жаль его было обрабатывать, потому что всегда какую-нибудь интересную новость приносил. Через него женщины узнали на несколько часов раньше о нескольких ревизиях, которые должны были пройти. Позднее оказалось, что Кароль очень хорошо его знал, и что в действительности этот солдат принадлежал к горстке честных поляков, что этот отвратительный мундир и тяжёлые обязанности должен был принять, чтобы самым опасным из посвящений служить родине.

Пал он позже, бедный, жертвой доноса, расстрелянный на склоне цитадели. В первые дни февраля 1863 года отголоски о приближающемся призыве набирали всё большую вероятность, сперва казалось, что правительство в результате предупреждений и представлений более опытных людей отложило его или захочет отменить, но Маркграф стоял при своём, ручаясь за эффективность этого средства. Ужасным было ожидание этой минуты, письма проскрипции составлялись втайне, старший сын Маркграфа имел над ними главный надзор, вписывали в них всех, которые в череде событий вблизи или издалека дали узнать себя как самые ревностные поляки. А так как ни охраняли ни женитьба, ни то, что был единственным ребёнком, ни сиротство, никто не мог быть уверенным, что не станет солдатом. Влиятельные люди в эти последние минуты старались удержать отчаявшихся в спокойствии и влить в них хладнокровие. Нужны были чрезвычайные усилия, чтобы это могло получиться, все скоро ожидали этот удар молнии. Со дня на день, с ночи на ночь откладывали призыв, приготавливая письма и стараясь сразу предотвратить возмущение.

Наконец с 14 на 15 января ночью войска заняли улицы, осадили дома, и началось это грязное насилие. Солдаты входили в дома, брали, кого находили, брата за брата, отца за сына, вытягивали с кроватей, обыскивали жилище, и никто даже от этого издевательства не защищался. Едва в нескольких местах дошло до столкновений, ран и даже убийств со стороны солдат, которые имели, очевидно, выданные наиболее суровые приказы. Ночь покрыла эту сцену дикого насилия над безоружным народом, но помять о ней будет тяготить вечно при имени того человека, который нуждался в таких средствах, чтобы захватить Польшу и надеть на неё ярмо. На следующее утро ничего не изменилось в жизни столицы, заплаканные женщины бегали только к ратуше, где временно посадили забранных.

В городе царило спокойствие и ничто не предвещало грозного взрыва. Показались даже вскоре плакаты в форме воззвания к тем, которых судьба предназначила в жертву, призывали в них к хладнокровию, заверяя, что вся страна возьмёт в опеку их семьи, представляя подстрекание среди врагов, как будущая цель их посвящения.

После ночного набора рекрутов, который в первые минуты казался так счастливо проведённым, что городской начальник уже улыбался победе, остаток операции, призыв назначенных в войска и до сих пор скрывающихся, поимка в домах, частичные нападения заняли несколько дней. В Брюловском дворце поздравляли друг друга с успехом, а триумфующий Ментор признал подходящим, выполнив безнаказанно это насилие, добавить к нему брошенную в глаза народу дразнящую его насмешку.

Оттого ли, что услужливые доносчики так обрисовали вещи, или что перед Петербургом и скептиками хотел похвалиться, 19 февраля Маркграф приказал напечатать в «Дневнике» ту славную статью, которую можно было считать негодным оскорблением, брошенным в лицо бессильным, или провокацией к революции.

Если набор рекрутов прошёл на удивление спокойно, эта статья произвела неслыханное впечатление, Маркграф хвалился в ней, что операцию произвёл слишком счастливо, что забранные в войска радовались, что должны были служить его величеству, что были в самом лучшем настроении и жаловались на сторонников безвластия. Впечатление от этой статьи было по крайней мере таким же великим, как похожий на него шедевр о цилиндрах, была это искра, брошенная в порох. Вечером весь город дрожал возмущением, было уже невозможно задержать революцию, ещё нескольких дней оставалось до конца февраля, мы должны были продержаться несколько холодных месяцев, не было оружия, денег, плана, те, что согласились на неизбежное уже восстание, доверили опеку над ним Богу и судьбам.

* * *

20 февраля две наши женщины сидели, погружённые в мысли, в новом своём доме в Лешне, когда вошёл Кароль, бледный, смешанный, и, несмотря на мужество, которое его никогда не покидало, видимо, с тяжестью на душе.

Ядвига, увидев его, поняла и предчувствовала, что страдает великой болью, подала ему руку, сжала её в молчании и не смела даже ни о чём спрашивать. Он сидел как бы ошеломлённый от сильного впечатления, его глаза были полны слёз, а рука судорожно вырывала волосы.

– Ну, говори, говори, – сказала Эмма, – ведь от нас секретов нет. Что делается?

Кароль указал рукой на окно, в которое видны были в сером сумраке летающие хлопья снега, гонимые полночным ветром.

– Я возвращаюсь, – произнёс он, – из собрания нашей достойной челяди, кость брошена, завтра и в следующие дни мы выходим в леса, а половина этих людей в эту пору, в которую и собаку выгнать трудно, идёт без гроша, без одежды, без еды, даже без палки в руках, практически на верную смерть!

Он вздохнул.

– Ха! – прибавил он. – Не может быть иначе, хорошо кто-то из нас сказал: «С палками на штыки, со штыками на пушки». Чего нам не хватает, заменит мужество и самоотречение без границ. Ни один из нас не страдает над собой, но, глядя на запал этого люда, на этот чудесный дух, который из него струится, хотел бы ему дать, на что каждый солдат имеет право, хотя бы оружие в руку. Мы не скажем об этом лучше, – прибавил он, – а что грядущее скажет, то примем с покорностью. Завтра, – сказал он, – мы начнём постепенный отход к лесу, завтра в костёлах увидите девушек, множество молодёжи, исповедующуюся на дорогу, а через несколько дней кровь, наверное, литься будет, кровь! – повторил Кароль несколько раз. – Кровь, разольётся её много, но это будет дождь, который наши поля для будущих урожаев удобрит.

– Дорогой пане Кароль, – ответила Ядвига, – я не ожидала, чтобы ты на такую великую минуту с такой грустью глядел. Мы должны бы одни другим добавлять сердца и мужества.

– Да, это правда, – ответил спрошенный, – но порой нельзя сопротивляться какому-то болезненному впечатлению. Если бы вы, как я, присутствовали при этой сцене, если бы видели этих людей, из которых большая часть завтра бросит жену, детей или старых и немощных родителей, может, также бы испытали то стеснение сердца, которое мной на минуту овладело, а в итоге, – добавил он тише, – может, в этом есть толика отвратительного эгоизма, потому что я пришёл с вами попрощаться.

– Как это, попрощаться? – спросила Ядвига.

– Всё-таки не думаешь, пани, чтобы, когда те люди выходят, я мог остаться?

– Значит, ты…

Она не докончила и, бледнея, приблизилась к нему.

– Это необходимо? – спросила она.

– Безусловно, завтра в лесах начинают собираться выходцы из города. Мало приготовлений удалось сделать, мы должны быть с ними, дабы им добавлять мужества, направлять, а в необходимости умереть вместе.

Хотя болезненно задетая этим неожиданным объявлением, Ядвига говорить не смела, понимая, что не годилось сдерживать, когда речь шла об исполнении самого святого долга; села, задумчивая, и нескоро спросила слабым голосом:

– Стало быть, когда?

– Я, наверно, послезавтра, – сказал Кароль, – вся молодёжь сыпется всеми дорогами в нагие ещё леса, запал неслыханный, если бы по крайней мере сформироваться нам дали, сконцентрироваться, набраться сил.

– Но мне сдаётся, – прервала Ядвига, – что русские обо всём уже, должно быть, знают, приняли меры и даже сам выход из Варшавы затруднят.

– В этом ты, пани, ошибаешься, – сказал Кароль, – не знаю, чему это приписать, пренебрежению ли, прогрессу ли, глупости ли, самомнению ли, но мы с уверенностью знаем, что правительство ничего не предпримет, что перекрёстки открыты, что или не верят в восстание, или думают, что его тут же подавят. Всё-таки нужно этой минутой воспользоваться.

Разговор долго не продолжался, потому что Кароль с начала держал в руке шапку и крутился, беспокойный.

Ядвига была молчалива, мрачна, а когда дошло до прощания, сказала ему только: «До свидания!» Он уже был на пороге, когда она задержала его вопросом:

– В которую поедешь сторону? Ведь могу узнать?

– Но я сам ещё не знаю! – отвечал Кароль.

– Всё-таки, когда будешь знать, пришли мне объявить, потому что и мне эта новость нужна, чтобы хоть мыслью погналась за вами.

– Прибегу ещё завтра, – сказал Кароль, – попрощаюсь ещё.

Они посмотрели друг на друга с выражением беспокойства и нежности.

Едва дверь за ним закрылась, Ядзя пришла поцеловать в лоб Эмму и тихо шепнула ей:

– Слушай, ничего не говори, не противься, не утомляй, вещь решённая, я еда!

– Как? Куда? Зачем?

– А! Ну, туда, куда все! – отвечала спокойно Ядвига. – Собирается восстание, будут обозы, найдутся там больные и раненые, нужно женский уход, может сдастся, посланец в шапочке, когда иного отправить будет нельзя; я там быть должна, готовлюсь, собираюсь, еду.

– Ради Бога, – отозвалась Эмма, – по крайней мере в эти минуты я тебя не пущу, это быть не может, не позволим тебе.

– Ежели мне не позволите, – отвечала Ядвига с улыбкой, – грустно мне будет, но поеду без позволения.

Последние слова она вымолвила так решительно, что подруга её поняла, что бороться с ней было бы напрасно. Когда она таким образом говорила, задержать её никто не мог. Беспокойная в наивысшей степени Эмма искала только способа как бы отсрочить, а так как давно догадалась о чувствах Ядвиги к Каролю, решила потихоньку использовать его влияние, чтобы её от этого воздержать.

Чаепитие прошло в молчание, Ядвига большими шагами прохаживалась по салону. Эмма вздыхала, а в голове искала какой-нибудь предлог, чтобы выбежать из дома увидеться с Каролем и с ним войти в заговор против Ядвиги.

Это легко ей удалось, так как, не теряя ни минуты, это храброе создание, стоя на раз принятой мысли, тут же начала готовиться к её выполнению. Ядвига села за письма и счета, а Эмма под предлогом дел, о которых вспомнила, схватив шаль и салопу, поймала дрожку и пустилась в город. С горящим сердцем и полной рассеянности головой, только когда извозчик спросил, куда ехать, панна Эмма припоминала, что не знала, где искать Кароля или Млота; одно только место, в котором сходились, пришло ей на ум, туда велела ехать.

Взобравшись на третий этаж, не без нескольких синяков, полученных на лестнице, Эмма постучала в дверь, но несколько раз должна была повторить и стук, и возглас, чтобы ей отворили. Дверь наполовину открылась, какая-то незнакомая голова выглянула через неё и чужой голос о чём-то непонятном спросил.

Нетерпеливая Эмма, которая чувствовала себя вправе входить везде, всей силой рванула дверь, оттолкнула незнакомого господина и наделала в коридоре такого шума, что её, наконец, узнали по голосу. Вышел Млот, удивлённый и испуганный этим явлением.

– Бог мой, что же, пани, тут делаешь?

– Всё-таки видишь, что вас штурмом должна была брать, трусы этакие! Позакрывались, охранников понаставили и как большие паны прикажут себе рапортовать.

– Входи, пани, входи, – сказал Млот, – но что же там случилось? Что-то плохое?

– Подождите, пока передохну.

Говоря это, Эмма вошла в покой, в коем темно было от дыма. Около шести мужчин в довольно разнообразных неухоженных костюмах, застигнутые врасплох неожиданным посещением женщины, отступили в глубь, больше, может, смешанные, чем Эмма, беспорядком холостяцкого жилья. Первый раз в жизни достойная сестра милосердия заглянула в подобное жилище; хотела сесть на канапе, но попала на пару огромных ботинок, а, подвинувшись дальше, села на револьвер, вскочив с которого, уже, видя, что места не найдёт, схватилась за стул, со стула градом посыпались на пол пули.

– Нет ли у вас тут, куда сесть? – спросила она.

Млот, смеясь, принёс ей один свободный стульчик, на котором только она вздохнула.

– Здесь пан Кароль? – спросила она. – Потому что за дымом я ничего не вижу.

– Я стою рядом с вами, – отозвался голос сзади.

Она бы его не узнала, потому что у него в эти минуты были седые бакенбарды и парик.

– Что пани прикажет?

– Подойди-ка, скажу тебе что-то.

Он приблизился, и Эмма шепнула ему на ухо:

– Знаешь, знаешь, ведь Ядвига обезумела, собирается с вами на восстание маркитанткой, что ли? Смилуйтесь, отговорите её от этого, выбейте из головы безумство, потому что, клянусь Богом, как говорит, так сделает.

– Но этого быть не может! – сказал Кароль.

– А я тебе говорю, что есть.

Млот, который стоял в стороне, поднял кверху руки с криком:

– Вот это женщина! Это героиня! Встать на колени!

– Молчал бы, – отвечала Эмма, – никому ничего из того не придёт, когда бедная девочка погибнет.

– Дорогая пани, – отпарировал Млот, – родина ничьей жертвы не отвергает; если бы мы все начали друг другу объяснять, что не намного бы пригодились, никто бы не пошёл, и в расчёте.

– Но, ради Бога, на что же она там пригодится?

– Заметь только, пани, – произнёс Млот – если бы она ничего больше не делала, только стояла и смотрела, как мы будем биться, то уж от желания порисоваться перед такой красивой панной каждый бы должен яростней с русским сражаться.

– Эх, ты баламут, – сказала Эмма, похлопывая ему по рукам, – тут не время шутить.

– Ну, тогда поговорим серьёзно, – сказал Млот, – кто имеет мужество и дух, мужчина или женщина, должны идти, потому что это влиять будет на других, потому что сердца разогреются, потому что своей отвагой добавят мужества. Нет для нас никого лишнего; у кого сердце бьётся, пусть идёт, пусть будут толпы, пусть будут тысячи, мириады, никогда слишком…

Эмма обратилась к Каролю.

– А вы что на это скажете?

– Я, – сказал Кароль, – до сих пор не знаю, понадобятся ли нам женщины. Я бы предпочёл, чтобы панна Ядвига осталась тут, где будет очень много дел, где, может, вскоре мужчин не станет, а работа отправления людей, собирания фондов, присылка новостей останется на вас, мои дамы.

– Вот он со смыслом говорит, – сказала Эмма, – и большего не прошу, только, чтобы ты завтра Ядвиге это повторил.

– Скажу, – отозвался Кароль, – но остановлю ли её, не знаю, может мне ответить, что останутся другие, которые исполнят эти обязанности.

Эмма махнула рукой, кивнула головой и добавила:

– Я сделала, что была должна, прилетела с рапортом как сумасшедшая, донесла, что светит, а как что-нибудь плохое будет, умываю руки.

– Не бойтесь, пани, – сказал Млот, – шутки в сторону;

достойная панна Ядвига слишком потребна тут, чтобы мы могли её выпустить из города.

– И слишком упряма, чтобы в городе хотела остаться, – прервала Эмма. – Нужно использовать весьма насильственные средства, дать ей занятие, приковать её здесь, потому что иначе убежит, я вам говорю. Теперь же, – прибавила она, подбирая падающую и сползающую салопу, – посветите мне на лестнице, потому что, идя на верх, я набила себе шишек, а возвращаясь вниз, неминуемо шею сверну.

Кароль взял со стола свечу и поспешил за ней; она была рада, что в сенях ещё могла поговорить с ним один на один, горячо настаивая, чтобы использовал всё своё внимание для воздержания Ядвиги от этого шага, могущего иметь очень грустные последствия. По Каролю она видела, что эта новость какое-то дивное и неприятное произвела на него впечатление, шла, поэтому, более спокойная, и вернулась домой почти уверенная, что Ядвигу с помощью Кароля сумеет убедить.

Назавтра пришёл с утра вызванный адвокат и, делая вид, что ничего не знает о решении Ядвиги, начал с того, что объяснил ей, какие великие и важные обязанности падают на неё теперь, когда город постепенно пустеет, а столько в нём будет дел.

– Пане Кароль, – прервала она его несмело, – мне кажется, что достойная и честная Эмма лучше меня сумеет с этим справиться, я же, быть может… не знаю… могла бы выехать.

– Разве ваши дела требуют этого?

– Но нет, однако же я не уверена, могу ли приняться…

– Я неизмерно ценю панну Эмму, но она уже имеет так много дел, что больше трудно ей навязать. Если бы вам ничего не мешало, нужно бы обязательно остаться в городе и взять на себя это бремя.

Ядвига в одну минуту догадалась о заговоре.

– Будем друг с другом откровенны, – сказал она, – ты меня подозреваешь, не правда ли, что хочу выехать из города? Вы, должно быть, посоветовались с Эммой, рады бы меня задержать; таким образом, я вам решительно скажу: когда только начнётся восстание, когда будут раненые нуждаться в услугах, я решила и сдержу то, что поеду в лагерь; никакая людская сила не остановит меня от исполнения того, что считаю долгом. Не хочу, как панна Платер, сесть на коня, хотя хорошо езжу верхом, знаю, что рука женщины слаба и помощь от неё небольшая; но её место у ложа больных, у изголовья умирающих вместе с врачом и капелланом. Я знаю, что можно принести великое утешение той каплей самоотверженности, потому что уж за это русские нас в Сибирь не выгонят?

В этом она ошибалась, потому что за гораздо меньшие провинности, за более лёгкие признаки сочувствия гнали и гонят в сибирские степи… закованных, оборванных, на милость солдат пятнадцатилетних девушек. Нерон, пожалуй, мог покуситься на что-то подобное!

– Вы так, пани, прекрасно говорите, – сказал Кароль, – что не найду аргументов, чтобы вас отговорить. Поэтому я согласен, но позвольте, чтобы мы были судьями, когда утешение и помощь от вас будут действительно нужны. Не буду вас задерживать, но прошу, чтобы сами подождали, пока те новости с поля битвы не позовут к нам. Хотите, пани, быть там вместе с нами? Пусть будет ваша воля; не спешите только, потому что всегда будет время прийти с милосердной рукой в помощь беднягам.

Эмма шпионила за дверью и с кислой миной вошла в покой.

Ядвига обняла её в молчании, обе поняли друг друга.

– Ты бы сделала лучше, – сказала она Эмме, – если бы вместе со мной взялась за бинты, но, что с тобой говорить, ты была бы святая, если бы не была как козёл упрямой.

Ещё мгновение и Кароль уже собирался уходить и этой ночью, может, отъехать. Оба сердца дрожали этим беспокойством расставания, которое чаще всего открывает долго закрытые уста; но и он, и она чувствовали, что о себе говорить не могли рядом с этими ужасными событиями, которые грозною бурею висели над их головами.

Тихо шепнули: «До свидания!», сжались их руки, побежали взгляды, ища ещё того, что уже исчезло, а когда за ним закрылись ворота, Ядвига с долго сдерживаемыми слезами бросилась на канапе.

Эмма бросилась помогать и приводить в себя, та отодвинула её слегка и тихо сказала:

– Дай мне выплакаться!

После побега Кароля из тюрьмы двое солдат, которые ему в нём помогали, не сразу могли покинуть цитадель. Чрезвычайно строгий допрос, устроенный незамедлительно, навёл подозрение на Томашка, который смог сбежать. Никифор только неделей позже вышел из цитадели и был увезён в Пруссию. Ядвига, желая безопасней поселить Томашка, купила ему землю в деревне своих родственников под Жолквой, но бедный юноша, выбравшись на волю, прежде чем направился в Галицию, выпросил себе разрешение навестить родную деревню под Плоцком. Напрасно старались его уговорить, что это путешествие было бы для него довольно опасным, что его там могли узнать и выдать из одной неосторожности. Томашек, целуя руки, умолял; просил, чтобы мог пойти на могилу отца и матери, которых уже больше не ожидал навестить, обещал сохранять осторожность, а его желание навестить родные места такое было сердечное и горячее, что отказать ему становилось невозможным. Таким образом, постарались, переодетого как нельзя лучше, дабы не был узнан, отправить в деревню. Томашек уехал на несколько дней, провёл там дольше, чем обещал, а вернулся дивно размечтавшийся и влюблённый в свою землю. Когда пришлось ехать в Галицию, хотя это угрожало ему великой опасностью, так как его любой встреченный солдат мог схватить как дезертира, выпросился, чтобы остаться в Варшаве.

Не знаю, соучастие ли судьбе, или узы какой-то тайной симпатии привязали его к Каролю, попросился к нему домой, прислуживал ему, днём прятался, вечерами выходил смелей, а так как сохранил мундир и всё своё военное снаряжение, бывал очень полезен для посылок и принесения бумаг, которые у другого могли быть схвачены.

Напрасно Ядвига старалась его убедить, что на Руси ему может быть хорошо, что его там ждёт хата, сад и наследственная земля; Томашек оттягивал путешествие и наконец начал поговаривать, что если бы люди двинулись формировать своё войско, он бы пошёл с ними. Никто ему этой мысли не подал, сам как-то к ней пришёл; а так как мог быть очень полезен как солдат, – на верность же его можно было полностью рассчитывать – поэтому остался при Кароле и так освоился со своим положением, что в конце концов почти перестал бояться, что его схватят.

Ни что ему не говорило о намерении отъезда Кароля, но из приготовлений легко о нём догадался. Молодой человек скрывался тогда в маленьком домике на Садовой улице. Занимал достаточно неудобную квартиру на втором этаже, которая имела только ту пользу, что в случае опасности вторыми дверочками можно было из неё выскользнуть на чердак, а через чердак прямо в четвёртый дом и в сады.

Комнатка довольно холодная, продувающая, тесная, в течении нескольких месяцев была приютом бедного беглеца, который уже был к ней привыкшим, и теперь, когда ему с ней пришлось расставаться, попрощался с ней грустным взглядом. В этом же доме внизу у кузнеца, которому иногда помогал в работе, жил Томашек.

К вечеру как раз пришло несколько человек молодёжи к Каролю, который собирался на рассвете выезжать, и ещё его хотели задержать по крайней мере на несколько дней, когда скрипнула дверь и Томашек, одетый по-граждански, немного чёрный от угля, показался на пороге. Он привык объявлять о себе покашливанием и закашлял в этот раз, дабы объявить своё присутствие. Кароль подошёл к нему, догадываясь о деле.

– Что хочешь, мой дорогой? – спросил он.

– А что же, прошу тебя, – сказал Томашек, и задержался, вдруг прерывая тихим вопросом:

– Это все свои? Можно говорить?

– Говори открыто.

– Я вижу, – докончил Томашек, – что ты, пан, собираешься в дорогу; что я тут один буду делать?

– А что думаешь?

– Думаю, что лучше всего было бы, чтобы ты меня с собой забрал. Мне тут оставаться ни к чему, в ту Галицию, или как там её, как-то не хочется, здесь что-то войной попахивает; тогда бы я с другими пошёл погибать. Уж это, пан, – добавил он, кланяясь ему в ноги, – я с тобой хотя бы до смерти останусь.

Он поглядел ему в глаза, а по взгляду было видно, что беспокоится, будет ли принята его жертва.

Кароль начал его сердечно обнимать.

– Ежели так тебе сердце говорит, – сказал он, – и я не против, но, мой Томашек, помни, что это не шутки, особенно для тебя. Если бы ты попал в московские руки, узнали бы, что дезертир, и пуля бы тебя не миновала.

Томашек вздохнул.

– А что же, вельможный пан, оно то известно, что москали не простят, но что же на свете лучшего делать? Не имею никого, ни отца, ни матери, ни, с позволения, женщины, ни ребёнка, ни живого духа, человек как палец, сирота, только ему однажды умирать, поэтому, что ему ещё делать? Или ты думаешь, как бы они мне не пробили шкуру? Тогда, если бы и человек им отдал понемногу, легче бы сделалось на сердце. Когда ты идёшь, то и я.

Кароль неизмерно был рад этому решению, но Томашек, может, ещё более счастлив, что его приняли.

– Хоть бы этот московский язык, которому немного выучился, теперь нам пригодился, а на всякий случай и мундир забрать можно.

– Но если тебя с ним сцапают?

– Как сцапают, прошу, вельможный пан, то с ним или без него, всё одно. А когда двинемся?

– Как день наступит, – сказал Кароль.

– А кем я буду? – спросил Томашек.

Все рассмеялись, слыша этот вопрос и припоминая себе, сколько раз каждый из них должен был быть не собой, но кем-то иным. Таким образом, подумали о паспорте для Томашка, с которым действительно в эти минуты было трудно. Если бы дело шло о прохождении через рогатки, мундир бы облегчил это, но уже на всех дорогах патрулировали казаки, хватая проезжающих и требуя от них свидетельств, поэтому для Томашка следовало достать какое-нибудь, чтобы не попал в руки русских, прежде чем не дошли на обозначенный сборный пункт. Оставалась ночь на выискивание свидетельства войта гмины. У Кароля также были подобные и он прикидывался обывателем, возвращающимся в Подляское.

В эти минуты выезд из Варшавы едва начинался. Пропускали через рогатки легко, желая позже уставших выходцев на горячем деле в лесах и на дорогах схватить. Первые кучки беглецов из Варшавы, плохо одетых, почти безоружных, без определённого плана, что с собой делать, собирались в ближайших лесах, а командиры сами ещё не знали, как управлять ими; чувствовали только, что должны разделить их судьбу.

Январь в этом году, как вся почти зима, был достаточно мягкий, мы не имели ни чрезмерных морозов, ни снега, но была слякоть, дожди, влажность, туман, которые для людей, выставленных постоянно на них, неприятно действовали. Мы добавим, что большая часть беглецов вышла поспешно, не имея ни обуви, ни соответствующего покрытия, нужно было поспешить обдумать схоронение для них, проживание даже, и превыше всего, оружие, потому что в случае нападения, могли только заслониться от русских палками. Поэтому и Кароль, неспокойный за их судьбу, спешил, если не со средствами, которых не хватало, то чтобы добавить им мужества и выносливости. Вся ночь прошла на тяжких совещаниях и предсказаниях будущего.

Несмотря на самые горячие желания, мало кто мог прогнозировать такое продолжение восстания, какое ему придала самоотверженность всех, шло с чувством долга и не великой надеждой, Божья опека должна была довершить остальное.

Млот и двое других товарищей Кароля продержались с ним до утра. Ближе ко дню принесли и свидетельство для Томашка, пришла почтовая бричка, надо было попрощаться и пуститься на милость или немилость судьбы. Кароль был в хорошем настроении, но не преувеличивал надежды, готов был на всё.

День серел, когда сели в бричку и по пустым улицами загремел почтовый экипаж. Кароль чувствовал ещё тёплое пожатие руки товарищей, он первым из них спешил на поле боя, а вид этого спокойного города, который он покидал, мест, полных воспоминаний и угроз неопределённого будущего, тоскливо сжимал его грудь. Не знал, вернётся ли сюда ещё когда-нибудь, увидит ли этих людей и эти старые знакомые стены. Утро было грустным, город, как бы обезлюдел, только в костёлах тихо звучали утренние колокола; значительная часть столицы спала тем тяжёлым утренним сном, с которого так трудно пробудиться. На рогатках, однако горела уже сальная свечка и урядники, разогретые несколькими рюмочками тминной водки сидели за столом, проверяя паспорта путешественников. Кароль, боясь выслать Томашка, чтобы его речь или солдатская форма не выдали, пошёл сам со свидетельствами.

Сидел уже там и жандарм, имеющий список особ несомненно подозрительных, но смелая фигура молодого человека, верное свидетельство, наконец, его внешность, всякие подозрения отклонили. Подняли рогатку и два путника покатились дорогой к Милосной. Кружащие патрули имели ещё тогда уважение к почте и едущим в ней особам, поэтому их даже не зацепили, а вскоре на станции остановились. Тут уже Кароль должен был взять коня, отъехать с тракта в сторону и, достав до указанной ему деревни, боковыми с ней дорогами искать скрытых в лесах детей Варшавы.

На почте не хотели ему дать коня, поэтому нужно было искать в деревне, заехать в кабак и ждать, пока их доставят.

Была это минута довольно тяжёлая для путников; трактом проезжало множество военных, крутились подозрительные люди, увивались казаки, всё-таки следовало за какую-нибудь цену достать коней, чтобы отсюда выбраться. Переплачивая за них и не торгуясь, как следует, можно было привлечь подозрения в минуты, когда никто ни за кого не мог ручаться.

Томашек заметил нескольких знакомых солдат и был вынужден скрыться в корчме, чтобы его не увидели. Поэтому Кароль один ходил за лошадьми и это его подвергло неприятной встрече.

В минуту, когда он возвращался в комнату корчмы, столкнулся на пороге с офицером поляком, который поначалу после его заключения, какое-то время бывал на страже в цитадели. По этой причине он обходил вместе с другими камеры узников, а когда они были один на один, пару раз дружески разговаривал с Каролем. Слишком ему в память врезалась физиономия узника, чтобы её теперь не узнал, очевидно, поражённый ею, задержался, на лице его отобразилось удивление, по устам пролетела улыбка. Кароль делал вид, что не узнаёт его, прошли мимо другу друга пару раз, пока офицер не подошёл к путник у.

– Или мне кажется, – сказал он ломаным русским языком, – вы номер четырнадцатый?

Кароль быстро посмотрел ему в глаза.

– Не понимаю, – сказал он, – но если бы так было?

– Если бы так было? – отпарировал офицер. – Я бы пожелал вам от всего сердца счастливого путешествия. А хотя мы незнакомы, может, и вы должны бы мне ответить подобным пожеланием, потому что, видите, и я не по службе еду, но также… ну, домой…

– Далеко? – спросил Кароль.

– Ха! В Белорусь, – ответил офицер.

– Пан Атоназий? – спросил Кароль потихоньку.

– Да. Мы не виделись в Варшаве, – сказал он весело, – а вот пришлось встретиться нам на дороге, стало быть, пан, уже знаешь, с чем я еду?

– Знаю, – сказал Кароль.

– Значит, – весело прервал офицер, – нам нечего друг друга опасаться.

И подали друг другу руки.

– Что Бог даёт, то даёт, – добросил он через минуту, – весь край, что составлял прежнюю Польшу, подаёт признак жизни. Не отошла, я надеюсь, ни одна его часть, не придёт нам, может, легко, не разорвутся кандалы, не сокрушатся, но разорвём их. В эти минуты не только я один бегу домой, чтобы там святые обязанности припомнить. На Волынь, Подолье, Украину, на Литву, Белорусь, Лифляндию поспешили верные дети, чтобы и оттуда отозвался эхом голос, вторящий вашему. Не бойтесь, ничего, может, мы сделать не сумеем, но, как некогда Болеслав вбивал железные столбы на границах Польши, так мы их виселицами и нашей кровью отметим… Горстка нас там, может, будет, но верная долгу…

Он дёрнул на себе мундир.

– Я рад бы эту невольничью ливрею как можно быстрей сбросить, но она меня защищает и заслоняет от неприятеля, я должен её носить, чтобы целым на место попасть.

Вид этого человека произвёл глубокое впечатление на Кароля. Они были уже как братья, и когда пришлось расстаться, не ведая, увидятся ли где-нибудь на земле, глаза обоих прослезились.

Офицер ждал ещё коня, когда подошёл экипаж Кароля, а нужно было им воспользоваться, чтобы как можно скорей убежать. Он очень удивился, не заметив нигде Томашка, пока, после долгих поисков, он, наконец, не появился, но так обвязанный платками, словно его неожиданно самым жестоким образом избили. Нельзя было, однако, доведаться о причине, потому что не издавал голоса, а лицо старательно закрывал. Когда офицер прощался с уже сидящим в бричке Каролем, глаза Томашка, живо выторощенные, были полны страха. Это легко объяснится тем, что офицер командовал ротой, в которой он служил; отсюда и этот неожиданный флюс, и эти платки, которыми обвязался.

* * *

В стороне, в довольно впалом углу, которого мы не можем обозначить, притулённая к лесу, окружавшего её со всех сторон по кругу, неподалёку чернела маленькая деревенька с костёлом и высокими елями; в ней была аккуратная усадебка, но убогая, крыша покрыта соломой, белели над ней две трубы, крыльцо на столбиках с лавками, колодец во дворе, хозяйственные постройки по бокам, слишком тесно, грустно, но ещё по-стародавнему, по-польски. Ни в строениях, ни в их украшении ничего тут не было привозного, всё так, как бывало у нас веками.

В то время, когда прибывшие рассчитывались с возницей перед воротами, дворовые собаки сбежались на их прибытие и встали в ряды, их лай сперва слугу вывел на крыльцо, в шарачковой куртке, далее мужчину в красной шапочке с трубкой на длинном цибухе. От замка до ворот было не так далеко и, прежде чем Кароль отправил фурмана, послышался голос с вопросом:

– А кого это там Бог принёс?

– Доктора, – ответил Кароль спешно.

– О! Это слава Богу… приветствуем, приветствуем, – отвели с крыльца.

Тем временем бричка уехала, а Томашек взял небольшие узелочки и собирался с ними войти на двор, но лающие собаки пустить его не хотели, тот слуга должен был привести их в себя и закрыть на фольварке.

В течении всего этого времени хозяин ожидал на крыльце, нетерпеливый, желая узнать гостя. Был это пожилой уже мужчина, по физиономии виден был или старый солдат, или охотник, потому что крепко держался, несмотря на седые волосы и густо рассеянные по лицу морщины.

Кароль, приблизившись к нему, шепнул ему что-то на ухо, после чего шляхтич его очень вежливо, но с очень расстроенной миной, приветствовал, и вошли в дом. Внутри было бедно, но аккуратно, с порога чувствовался старый холостяк, привыкший к большому порядку, любивший свою тихую жизнь, к который привык за долгие годы; хозяину срочно было угостить прибывшего, но тому было ещё срочней что-то от него узнать.

– Скажите мне сначала, – сказал Кароль, – много тут уже в лесу и как там с ними?

Седой схватился за голову.

– Уж я предпочёл бы ничего не говорить, – сказал он, – если бы мы так в тридцать первом году революцию делали, тогда бы она и двух недель не продержалась, Бог там вас знает, что вы думаете, но это выглядит очень плохо…

– Подождите, – прервал прибывший, – это не конец, это только начало, будет, может быть, лучше, но что же вы видите в том такого плохого?

– А ну, мой благодетель, – сказал шляхтич, – ещё войска нет, а уже мародёры, пришли из города в одних сюртучках, в тонких холевках, всё люд, привыкший к мясу, каша ему смердит, а прежде чем притащились, уже начали болеть. В хате у лесничего лежат трое в горячке, у стражника один, что себе ногу вывихнул, а остальные, хоть там бараки сколотили и постоянно курятся в дыму, пищат, что им холодно.

– Видишь, пан, – произнёс Кароль, – если бы вы это начинали в 31 году с такими людьми, вы, что умели выйти в февраль почти босыми и в одних сюртуках, чтобы сражаться с русскими, иначе это, может быть, кончилось…

Старик подумал.

– Гм, гм, – сказал он через минуту, – а может, это и правда, но увидите сами собственными глазами, как эти слабаки выглядят.

– Мой поручик… – прервал Кароль.

– Я отставной капитан.

– Прошу прощения, – поправился, улыбаясь, Кароль, – стало быть, уважаемый капитан, с кандидатами в солдаты то же самое, как с жеребятами, много из них в коня вырастет, но часть должна пропасть.

Капитан вздохнул.

– Если бы хоть не зимой!

– Мы не имели поры для выбора, но, когда так сталось, проводите меня к ним, чтобы им сердца и духа добавить.

– Уж не сразу, – сказал капитан, – вы должны подкрепиться и отогреться, достаточно будет времени завтра утром.

– Нет, – сказал Кароль, – что им, то и нам; не хочу, чтобы мне лучше было, чем этим бедолагам, дайте мне что-нибудь по-быстрому перекусить на дорогу, а нет, пойду с ними к одном у котлу.

Капитан казался удивлённым, слова, однако, не сказал, побежал на противоположную часть избы ускорить перекус, и вернулся сразу, расспрашивая о человеке, который прибыл с Каролем, кто это был.

– Это мой товарищ, а недавно ещё московский солдат.

– А! Стало быть, и он в лагерь? – спросил капитан.

– И я и он, дорогой капитан.

– Если бы что поприличнее собралось, и было бы с чем, то и я. Только признаюсь вам, – добавил он, – пойду так, как на охоту, потому что у меня в голове не умещается, получится ли из этого чего-нибудь. Там есть регулярное войско, пушки, обозы, всё, как следует, а у нас четыре сапожника, двое портных, кузнец, вот и всё. Что мы с ними сделаем?

– Сделаем из них солдат, – отвечал Кароль, – не забывайте о том, что русские имеют всё, кроме того, что станет за всё, – кроме духа. Мы не боимся смерти, и те ремесленники пойдут с палками на штыки.

Капитан посмотрел, видно в нём было недоверие, всё же не сопротивлялся.

– Что там с того будет, – сказал он, – это ведомо Господу Богу, но будем охотится на москалей, и я также, уговорил себя хоть одного желтобрюха повалить. Это всегда высокая сатисфакция!

Слуга в серой куртке и девушка в синем корсете начали накрывать на стол. Шляхтич достал водку из шкафа, и должны были сесть за густой крупник, когда Томашек вбежал с криком в комнату.

– Казаки в двадцати шагах!

Капитан вовсе не встревожился, только сказал:

– Иди спрячься где-нибудь в соломе, а остальное как Бог даст. А вы – доктор из Минска, сядем к столу.

Говоря это, он положил себе под бороду салфетку и, когда на дворе послышался крик, вышел с ней и с ложкой в руке на крыльцо.

Сидящий на коне казацкий офицер, за ним человек десять солдат занимали весь двор.

– Ты хозяин? – воскликнул офицер.

– Я, – сказал не спеша старик.

– Ты знаешь, что у тебя в лесу?

– Где? В лесу? Что в лесу? Звери?

– У тебя, наверное, беглые рекруты скрываются? Гм?

– А кто их знает? – сказал капитан.

– Будто бы ты их не знаешь?

– Разве я в лесу сижу?

– Ты бунтовщик!

– Ещё нет, – отвечал капитан, – оставили бы меня в покое, хотите водки выпить?

– Давай водку, но нужно в твоём дворе поискать.

– Чего? Овса для коней?

Казацкий офицер начал смеяться.

– Водка водкой, – сказал хозяин, – пусть там кони попасутся, а вы с нами съедите крупнику.

Поначалу офицер колебался, но слез с коня и, выдав приказы солдатам, какой-то смягчившийся вошёл в усадьбу.

– Это пан доктор из Минска, – отозвался, представляя, хозяин, но казак не взглянул на гостя, вздохнул, потёр лицо, выпил водки и охотно сел за еду.

– Кого вы тут к чёрту ищите? – спросил спустя мгновение хозяин.

– Ой, мудрый ты мудрый, – грозя на носу пальцем, сказал казак, – будто бы вы лучше меня не знаете, что делается в Варшаве и что намечается!

– Что я должен знать? – говорил смело, повторно угощая водкой, капитан. – Видите, что я тут в дыре сижу и столько имею света, что в окне, а из Варшавы до меня сюда едва два раза в неделю весть долетит.

– Ах вы поляки! Поляки! – начал казак с усмешкой. – Вам кажется, что вы свет одурачите, а то бы, старик, как бы я хотел так глубоко в глаза твои взглянуть, чтобы увидеть не только, что делается в Варшаве, но и то, что через два месяца будет делаться! Ты старый плут!

Хозяин начал смеяться.

– Я был когда-то в войске, – сказал он, – и должен иметь мину, что больше обещает, чем сдерживает, я в углу сижу и ничего не знаю, гречку сею.

– А воевал ты с русскими? – спросил казак.

– А как же!

– А убил ты какого-нибудь?

– Разве я знаю.

И тихо снова ели крупник. Казак выпил мёда, который принесли, подумал и сказал:

– Бестии поляки! Себя и нас погубили! Пили бы мы иначе этот мёд на Запорожье, если бы вы умели управлять собой и казачеством не пренебрегали; хей, хей, и я что-то знаю, но теперь после всего это также, как если у нас кто-нибудь из вас коня вырвет, убиваем от всего сердца, чтобы отомстить за наше Запорожье! Ой, это вы нас, панку, сгубили! Вы!

– Баламутите, отец, – отпарировал капитан, – всегда свои грехи хорошо свалить на чужие плечи; если бы вы иначе Польше служили, и она бы также для вас иной была.

– Ну! Ну! Не болтай… молчи, старик.

И они ели жареную колбасу и вздыхали, казак попивал мёд, но уже молчал.

– Подлая служба, – сказал он под конец, – была когда-то вольность, но её собаки съели, скажи, ты, старик, ты, может, немного знаешь, вернётся она когда-нибудь или нет?

– Ба, – отвечал капитан, – как придёт разум, будет и свобода!

Кароль вовсе не отзывался, поглядывая то на офицера, то на капитана, и, изучая обоих; казак, видимо, не был плохим человеком, видно, внук тех казаков, что приняли от Польши милость свободы, но уже в железном ярме прошли два поколения и кожа на их шее огрубела. Если когда отзывалось воспоминание лучших времён, не для того, чтобы добавить силы, но чтобы сравнением с нынешним омрачить.

Долго ещё они беседовал за столом; хотя уже скромный шляхетский обед был почти окончен, казак выпил ещё мёда и встал, захмелевший; дело было к вечеру, он зажёг трубку и собирался к отъезду, а когда уже намеревался уходить, сказал при прощание капитану:

– Мне кажется, старик, что ты добрый человек, жаль мне было бы, если бы тебя повесили, а с тобой это может случиться, если не будешь следить за своим лесом и, упаси Боже, в нём ещё каким-нибудь беглецам дашь приют. Я наших знаю, они седого волоса не помилуют, сиди, ты, старик, тихо, если хочешь быть целым.

– Ха! – ответил капитан. – Жизни людские в Божьей руке. Раз умирать, пане брат, и ты мне показался каким-то добрым человеком, сказал бы тебе тоже что-нибудь, но на ухо.

Казак, ничего не говоря, навострил уши.

– Что вам за нужда, – сказал капитан потихоньку, – так сердечно служить тем, что заковали вас в кандалы?

Офицер махнул рукой, кивнул головой и велел подать себе коня.

– Будь здоров, старик, – сказал он, – и помни лучше, что я тебе говорил.

Говоря это, он рысью выехал со двора, а вся компания за ним. Томашек как-то не скоро вылез из соломы и на свет Божий вернулся.

Хотя уже немного смеркалось, Кароль торопил ехать в лес. Таким образом, оседлали коня, потому что бричкой туда было не попасть, и, хотя моросил холодный дождик, двинулись сразу, взяв с собой нескольких собак, как если бы на охоту.

* * *

Кто знает наши леса только из того, что обычно видно на дороге, а не по-охотничьи, тот о глубине их представления иметь не может. Тот старый лес, извечный, такой, как Бог сотворил, не каким его люди привыкли делать, начинается только там, где дороги для повозок заканчиваются, где пешие отчётливые стёжки сразу теряются и пропадают в зарослях. В менее доступных местах растут высоченные деревья и эти неразгаданные гущи, внутренность которых знает только дикий зверь, что в них прячется. Не видно там ещё руки человека, есть кое-где только следы бурь и ураганов, которые целыми ланами повалили пущи и обратили в кучу гниющих колод, покрытых на следующие годы густой молодой зеленью. В этих недоступных урочищах кое-где текут сонные гнилые ручьи, киснет вода в широких бродах, над водами которых отовсюду свешиваются ищущие питья ветви деревьев и кустов, и образ этих боров, с которыми могут сравниться только американские пущи, воздух, которым дышат, аромат, разлитый вокруг, – совсем отличные от тех лесов, которые уже людская рука повырезала. А кто не слышал великого гимна, который шумом своим поют деревья, и безумных их разговоров во время бури, тот не знает ещё одного из торжественнейших голосов творения. Он только может сравниться с шумом клокочущем морской волны, накатывающейся на песок или разбивающейся о скалы. Такими есть эти боры во время лета и осени, когда дышат полной жизнью, совсем иные зимой, когда ветер с них оборвёт листья, когда на ветвях повиснет снег, иней заморозит их кору, и тяжёлый сон, свинцовый, сожмёт их в своих объятиях. Сверх всяких слов грустные сейчас эти леса, в которых уже ничто не живёт, где едва зеленеет обновившийся мох и скованные морозом листья низких растений. Гигантские деревья, кажется, стоят как те трупы в пещерах, засохшие и окостенелые, даже ветер, продирающийся сквозь сухие ветки, не играет на них музыкой жизни, но насмешливым свистом уничтожения и смерти. И слышно среди понурого молчания, торжественного как небытие, падающую обломанную ветку или вдруг с грохотом грома, многократно отражённого эхом, валящееся столетнее дерево, которое подтачивают младшие кустарники, и ложится, уставшее, в пыль и гниль. После этого великого треска снова долгая тишина, прерываемая карканьем птиц, кои облетают леса, или шумно пробегающего со страхом кладбище зверя. Снег и иней делают леса ещё более живописными, но в долгие туманы и слякоть нет ничего более мрачного, чем они.

Такими они выглядели теперь, когда капитан с Каролем пустились в их глубину. Сначала дорога была широкая, потом сменилась узенькой стёжкой, а в итоге совсем исчезла, только склонённые ветви деревьев обозначали места, которыми проходили люди.

Наконец нужно было пробираться через нетронутые заросли, среди которых капитан, едучи первым, прокладывал дорогу инстинктом, иногда останавливаясь и осматриваясь вокруг. Несмотря на зиму, которая оголила лес от листьев, они такую великую проезжали гущину, что на несколько шагов впереди себя глубины леса видно не было. Кони, привыкшие к этому роду предприятий, с опущенными головами продирались сквозь сплетённые часто кусты, перескакивали стволы, переходили ручьи и умели справиться среди этого бездорожья, кишащего тысячью препятствий. Чем дальше въезжали в лес, тем путешествие становилось более трудным, а увеличивающийся сумрак вечера делал его ещё более опасным. Для человека, привыкшего к городу, было это вещью совсем новой, более тяжёлой, чем для крестьянина. В конце концов они должна были слезть с коней и вести их в руках, утопая по колена в топком болоте, и помогать лошадям выбраться из него. Полумрак вскоре стал ночью, но, проехав ручьи и завалы стволов, наши путешественники остановились на чуть более сухой почве и, снова оседлав коней, редким нетронутым бором ехали к недалёкому уже схоронению первой горсти повстанцев. Более поздние их лагеря, хотя оснащённые, имели более весёлую внешность; этот лесной приют был грустен, и среди февральской слякоти и морозов едва мог защитить бедных.

Среди густых стволов мелькнули маленькие огоньки света, от которых ни ропот, ни более весёлые и шумные голоса не доходили. Великая тишина царила вокруг. Не было ни расставленной стражи, ни выставленной впереди часовых, поэтому они приблизились незамеченные и Кароль немного задержался, бросая взгляд, полный боли, измеряя эту мрачную картину.

Среди нагих деревьев на сырой земле стояло несколько наскоро, неправильно, из сухих веток собранных шалашей. Перед ними, шкворча, горели бледные костры, которые гасил дождь, а ветер разбрасывал. На первый взгляд людей почти не было видно, лежали на земле утомлённые, больные, страдающие телом и духом. Едва там что-нибудь кое-где двигалось среди мрака. Приступив ближе, Кароль заметил несколько горшков, будто забытых при кострах, молчание знаменовало и нехватку сил, и какое-то оцепенение измученных беглецов.

– Если бы это были крестьяне, – сказал потихоньку капитан, – скорей бы справились, это честный люд, не спорю, но городской, привыкший к готовому, привыкший искать всё в магазине, а ничего самим не делать. Наш крестьянин наполовину ещё дикий, знается с природой, как с матерью, в лесу, как в хате, имеет тысячи средств для защиты от голода, холода и неудобства. Но прямо из города, прожив там всю жизнь, попасть в пущи… что удивительного, что человек голову теряет?

Хотя они разговаривали потихоньку, кто-то всё-таки из лагеря услышал голос, из ближайшего шалаша высунулась высокая физиономия и хрипло спросила:

– Кто там идёт?

– Свой, брат, – сказал Кароль.

– Свежий?

– Только что прибывший.

– Тогда приветствую панов, – ответил первый, – и очень прошу прощения, что не имею ни канапе, чтобы просить присесть, ни самовара для чая, места на мокрой земле достаточно, а с дерева капает готовый напиток, который голову не закружит.

Говоря это, он бросил в огонь сухих веток, и, когда костёр разгорелся, стал рассматривать капитана и Кароля, который стоял при нём.

– А, это вы, уважаемый пане, – отозвался он, узнавая Кароля, – хорошо, что вы сюда к нам забрели, увидите, что тут делается, страшная бедность, о какой человек представления не имел! Вчера уже и хлеба не хватало, а в деревню пойти нельзя, потому что везде москалиска таскается и крестьянство что-то не очень верное. Мы бы, может, передохли с голода, если бы один из нас до близкого тут дома не достал.

На отголосок разговора к капитану и Каролю приблизились несколько человек.

– Ради милого Бога, – отозвался другой, – одежды с собой не взяли, ночью человек на дожде и холоде костенеет, несколько уже с горячкой лежат, а в остальных не много духа осталось.

– Дорогой брат, – сказал Кароль, – плохо тут или хорошо, я пришёл разделить с вами и судьбу, и бедность, не всё можно было предвидеть, не столько сделать, сколько пожелали, но даст Бог, постепенно это всё поправится и как-то лучше будет.

– Но смилуйтесь, – начал иной, – спасайте скорее, а то тут наши кости останутся.

– Много тут вас всех?

– Будет без малого сто, каждую минуту новые прибывают, а тут ни дома, ни хлеба, ни горшка, ни одной вещи, которая его.

– Обо всём постараемся, – добавил Кароль, – только что не видно, как нам хлеб, мясо и кашу привезут.

– А что хуже, мой благодетель, – крикнул другой, возвышая издалека голос, – если бы эта собачья вера москаль пришёл, пожалуй, мы бы с палками на него выступили, потому что, не знаю, на сто человек найдётся ли десяток ружей, около двадцати палашей есть и сколько-то там ножей мясников.

– Оружие привезут также, – сказал Кароль громко, – до тех пор плохо, но должно быть лучше, только вижу, паны братья, простите мне, что вам это говорю, немного вы тоже опустили руки; можно бы здесь из этого жалкого лагеря что-то лучшее сделать, а, ложась на дожде и дожидаясь Божьего помилования, человек готов умереть от одного отчаяния.

– А что же тут делать? – отозвался высокий мужчина. – Покажите по своей милости.

Кароль заместо ответа привязал коня к дереву, достал четыре завёрнутые фляжки, которые привезли с собой с капитаном, и начал с раздачи по рюмке водки, сколько хватит.

– Вы должны, – сказал он, – иметь несколько топоров!

– Есть этого довольно, – отозвалось несколько.

– Значит, срубим немного деревьев, чтобы более слабых лучше защитить от слякоти и ветра. Капитан не пожалеет.

Говоря это и призывая примером, он взялся сам за работу. Более охочие пошли за ним, немного оживлённые, взялись за лопаты, потому что в недостатке стен земля, которая никогда глубоко не промокает, а в самую долгую слякоть там, где есть осевшая и непотрескавшая, выше нескольких дюймов воды не принимает, дарует тёплое схоронение. Выкапывание такой землянки, которую отброшенная земля охраняет от стекающего дождя, не много времени стоит, покрывается она ветками и является вовсе неплохим приютом. Немного сухих листьев и мха есть вовсе неплохое послание. Так некогда справлялся человек в диком состоянии, а сколько бы раз нападения не вынуждали его порвать отношения с цивилизованным миром, ему нужно было вернуться в первобытное состояние и традиции веков. Удерживались они больше в деревнях, где человек больше лишён городской помощи для жизни, поколения жителей городов забыли о том быте, от которого уже их прапрадеды отвыкли.

Кароль с капитаном оба взялись за работу и обучение, не боялись немного поцарапать руки, лишь бы тем людям добавить духа и охоты к работе. Сразу также повеяла на всех какая-то надежда, ярче разгорались костры, громче стали разговаривать, кое-где даже улыбка и шуточка взлетели на побледневшие уста. Выкопали несколько обширных землянок, а работа около них пошла так шибко, что можно было на ночь дать более удобное схоронение больным. Кароль, между тем, решил лечь в шалаше, лишь бы помочь более слабым. Капитан, который помогал насколько мог, скоро, однако, устал, сложил руки назад, сплюнул и сказал потихоньку Каролю:

– Всё это очень хорошо, но я, что не единожды спал на коне в марше и бедности достаточно наелся, такой войны, какая тут собирается, ни на минуту не понимаю. С регулярным войском на пули и штыки мужественно пойти, на это подписываюсь;

но голодным зимой ямы копать и с палкой маршировать на вооружённого солдата!.. В голове не умещается.

– Дорогой капитан, – отвечал ему Кароль, – такая война, о какой говоришь, это монаршия забава; войны народов против своих мучителей должны иметь совсем иной характер. Люди, лишённые всего, должны сделать себе оружие, заменить то, чего им не хватает, самоотверженностью, стойкостью, хитростью, каким учит неволя. Война двух армий хорошо обмундированных, снаряжённых всем, это есть разновидность игры в шахматы с той разницей, что заместо пешек переворачиваются люди. Это хорошо для династических интересов и удовольствия великих монархов, которые играют в солдата, как другие в театр и иные фантазии, но нам нужно вернуться к тем диким отрядам, в которых человек боролся с человеком часто когтями и зубами. Если бы волки нам могли бы прийти в помощь, я принял бы их союзниками, или как Самсон пустил бы лис с зажжёнными головнями у хвостов.

Капитан пожал плечами, а так как делалось поздно, собирался возвращаться, потому что ночь с другими в лагере провести не думал. Тот высокий мужчина, по призванию, возможно, какой-то театральный слуга, который с собой привёз запас хорошего настроения, видя прощающегося капитана, стал его приглашать остаться на ночь.

– Уж, пане благодетель, два салона устроены, ковры расстелены, если бы вы соблаговолили заночевать, нашлось бы где разместиться; я бы побежал за ужином к Позинкевичевой, за бутылочкой вина к Киасу и так бы, поговорив часок, вздремнули потом и зарезали скворца утром.

– Не хочу ни места у вас отбирать, – сказал капитан, – ни слишком привыкать к вашим удовольствиям, потащусь к дому, а так как мне сюда через своих трудно что-нибудь послать, потому что сразу бы во дворе разговоры пошли, из двора в деревню, а из деревни готово долететь до московских ушей, дайте мне сюда кого-нибудь, чтобы в лесу дорогу себе хорошо рассмотрел, тогда вам через него пришлю хоть водки, хлеба, колбасы и на что меня хватит.

– Ежели за едой ехать, – сказал театральный слуга, – я единственный умею с прилежным уважением ходить около бутылки и еды, знаю, какие вещи могут намокнуть, а каким влажность вредна, излишним доверием не злоупотреблю, что касается поиска дороги в лесу, я припоминаю ту баечку о хлопчике, которого разбойник привёл в лес, он бросал за собой зёрна фасоли, по которым позже попал назад домой. У меня в кармане четыре или пять на память взятых афиш ещё с того славного представления, когда на съезд в Варшаве именитых гостей играли балет «Три разбойника». Уже для любви моих товарищей пожертвую памяткой, порву афиши на кусочки и обозначу ими дорогу.

– Это было бы очень хорошо, – сказал кто-то из толпы, – но если по этим бумажкам, как по нитке, москали к нам попадут, вот тогда нам услужишь!

– Всё-таки до дня вернусь, а свои бумаги соберу по дороге. Хо! Хо! Не такой я глупый.

Все смеялись над этим способом ориентировки в лесу, но он оказался, однако, практичным, так как экс-суфлёр, несмотря на то, что до сих пор видел только те леса, какие были изображены на кулисах, однако целым и здоровым обратно в лагерь вернулся. Капитан усадил его на коня, на котором приехал Кароль, а, хотя первый раз в жизни пробовал верховую езду, только раз в течении путешествия упав через голову коня, утверждал, что был создан на кавалериста. На протяжении всей дороги он разговаривал с клячей. Вместе с Каролем в лагерь прибыла отвага, немного порядка и надежды; двух или трёх послали в разные стороны для покупки продуктов и чтобы узнать об обещанном оружии. Несмотря на надежду получения его, нельзя было обольщаться; того, которое в эти минуты могло подойти, не хватило бы на всех; поэтому нужно было думать о пиках и косах. Кароль от более осведомлённых горожан доведался о кузнеце, кузница которого была в ближайшей деревне. Там обязательно следовало приспособить пики, сделать косы, а так как и тех, и других ещё много не было, даже широкие ножи на временном древке могли пригодиться.

Проблемы также были с больными, о которых следовало подумать, где их безопасно разместить. О других, которые рассеялись и легли на дороге, следовало хоть узнать. Поэтому Кароль был вынужден на следующее утро, доверив охрану лагеря одному из наиболее рассудительных товарищей, пуститься на это опасное предприятие. Белым днём этот зарождающийся лагерь повстанцев выглядел ещё грустнее. Тем, что его составляли, не хватало ещё опыта, эти первые минуты были наиболее трудные. Нужно было всё создать из ничего; счастьем, русские также, рассчитывая на свои силы, шутя над этим дерзким порывом, не спешили с выступлением против него. Не было ни решительных приказов, ни плана преследования, ждали, пока будет более заметным, рассчитывая на большое преобладание сил многомиллионного государства. С другой стороны этой медлительности в действии, которая для нас была очень счастливой, посодействовала даже в наиважнейших обстоятельствах страны не оставляющая никогда русского урядника и солдата жадность. Все генералы, офицеры, даже до солдат, хорошо видели, что восстание будет для них выгодной оказией. Не хотели ему так быстро положить конец, потому что спекулировали на нём. Каждый имел иного рода заработок на виду: солдат – грабёж, офицер – и грабёж, и злодейство на солдатской оплате, и обирательство усадеб и удвоенную оплата. Генералы, которые никогда ни за что не платили, а за всё подавали огромные счета правительству, хорошо знали, что при более длительной кампании наделают себе наследств.

Таким образом, не было на руку русским внезапное окончание восстания. В их жадности мы имели отличного союзника, на самом деле, после победы над каким-нибудь отрядом они могли получить крестики либо звезду на погоны, но, преследуя их, прятали тысячи рублей в карман. Кто знает дух русского войска, знает, что самый яростный патриотизм не мешает ему думать о себе. Весь этот поход, продолжающийся уже около года, характеризуется самым низким расчётом этой армии головорезов, император которой так сладко благодарит за её мужество и самоотречение. Московские герои убегают перед самой маленькой опасностью, были примеры, что безоружного юношу толкали перед собой на пули, чтобы сами зажатого неприятеля могли взять, когда уже защищаться не будет, окружить, подойти, вдесятером напасть на одного, убивать разоружённых, издеваться над безоружными, ограбить, то были дела, которыми они отличались в течении всей той войны. С равными силами никогда даже не пробовали мериться, уважая свою дорогую жизнь. Каждый из генералов рассчитывал, что ему принесёт предприятие и, естественно не желал ему скоро положить конец. Грустно это признать, но на самом деле мы много виноваты во взяточничестве и эгоизме, а ясней говоря, деморализации царских слуг; во время мира солдат теряет всю свою важность, сидит в казармах, умирают с голода, а худой офицерик бедствует; когда в войне всё это панует, управляет, шумит и отпускает себе поводья за все времена. Царь Николай говорил, что, кроме него и сына, ни за кого не поручится, что не обкрадывает государство, он знал отлично Россию, ему следовало добавить, что благородная армия не уступает в этом отношении никому. Тот Людерс, которому пробили в Варшаве щёку, был осуждён за воровство, прежде чем стал наместником в Варшаве, а герой России Муравьёв потерял место в ведомстве императорских имуществ за большую любовь к чужому грошу. Это отступление, может, излишне, но оно несколько объясняет, почему в первые минуты сквозь пальцы смотрели на восстание.

Кароль, который, покрытый плащом, спал в шалаше, проснулся, промокший, очень рано. Не было свободной минуты. Среди ночи прибыло ещё несколько десятков иудеев из Варшавы, часть из них в лакированных ботинках и почти летней одежде; ожидаемые и обещанные запасы, еда, оружие, одежда, обувь не подходили; значит, прежде всего следовало подумать об обеспечении первейших жизненных нужд. Однако, прежде чем Кароль бросил лагерь, должен был навести некоторый порядок. По правде говоря, не ожидали скорого нападения русских, но лихо их могло принести каким-нибудь случаем. Предвидя это, Кароль должен был расставить часовых, раздать оружие, какое было под рукой, назначить командиров отрядов и ввести в нём строгое послушание.

С провизией, которую прислал капитан, надо было также учинить некоторый порядок. Всё утро прошло на этих приготовлениях, вторичных, но необходимых. Кароль имел данные ему указания, где в соседстве может уверенно рассчитывать на помощь; таким образом, взяв проводника, он двинулся пешим из лагеря в сторону, противоположную той, из которой прибыл. В этот раз нужно было пешком пробираться через болота и продираться через заросли. Продолжалось это, однако, пару часов, прежде чем попали на тропинку, которая вывела их из леса. Над дорожкой, которая бежала у края бора, стояла маленькая корчёмка, в которую проводник ввёл Кароля на отдых. Они нашли там только шинкаря и шинкарку неофитов, у которых из глаз что-то зло смотрело. Товарищ также предостерёг Кароля, что полностью доверять этим людям было нельзя. Прикидывались, поэтому, он геометром, а тот крестьянином из ближайшей деревни, который вёл его в усадьбу. Сплели целую историю, чтобы объяснить, для чего по слякоти шли пешком, шинкарь её слушал, но с очевидным недоверием. Дело было в том, чтобы в одной из ближайших деревень достать коней, после долгих торгах хозяин согласился их привести; заметили, однако же, что раньше в алькове он отбывал с женой долгое совещание. Молча сели на воз и двинулись; оба были такие уставшие, что и Кароль задремал, и проводник его, на плечо неофита склонив голову, храпел.

Поэтому они не заметили, как возница их повёл совсем иной дорогой, чем было нужно. Вдруг обоих привели в себя русские крики над головами и заметили, что их завезли в корчму, которую окружали казаки.

Проводник Кароля полностью утратил самообладание, но грозящая опасность добавила хладнокровия молодому человеку, который, заметив предательство возницы, имел надежду из рук Москвы с капелькой отваги вызволиться. Вовсе не смешавшийся, он медленно слез с повозки и стал спрашивать, зачем сюда заехали. Видя его таким уверенным в себе, фурман немного растерялся и начал объяснять, что должен был остановиться в корчме на постой. Казаки уже обступали воз со всех сторон, когда, заметив между ними вчерашнее лицо, Кароль набрался отваги; стали у него спрашивать бумагу.

– Проводите меня к офицеру, я объясню ему.

Именно когда он это говорил, подошёл вчерашний собеседник и как знакомого приветствовал Кароля.

– Пане капитан, – сказал громко путник, делая весёлую мину, – мы обедали вчера с вами, можете засвидетельствовать, что я не подозрительный человек.

– Ну да, – отпарировал офицер. – А что вы тут делаете?

– Понадобилось попасть в соседнюю деревеньку, я нанял вот этого господина, который меня сюда совсем неожиданно привёз.

– Я хотел отдохнуть, – выцедил, давая ему тайные знаки, возница.

Но капитан топнул ногой, погрозил и велел солдатам отступить.

– Ежели прикажете, поеду дальше, – сказал смешанный шинкарь.

– Мой дорогой, – отвечал ему Кароль, – не объясняй и не баламуть, ты хорошо понимаешь что сделал; мне нужно было ехать в совсем противоположную сторону, ты привёз меня сюда, думая, что я подозрительный человек, и что продашь меня за несколько рублей; каждый зарабатывает на хлеб, как может, смотри только, чтобы тебе это на добро вышло.

Пойманный неофит начал клясться и неловко отнекиваться. Кароль, даже не отвечая ему, бросил несколько рублей и сразу же взял предложенную фурманку, которая ехала в сторону деревни, куда он направлялся.

Так счастливо они ушли от опасности, нескоро, когда уже деревни видно не было, он отдышался. Сопутствующий ему молодой парень, ужасно испуганный, это приключение рассказал крестьянину, который их вёз. Был это пожилой уже человек, честного облика, которого это дело, казалось, очень сильно интересует.

– Видите, – сказал он, выслушав, – я эту шельму, пропинатора, давно уже знаю, что он с русскими держится, сказать по правде, я специально вам скорей с моей фурманкой навязался, дабы как можно быстрей выбраться из этого казачества. Он хотел вас, собачья кровь, продать, не промахнётся. Но его рано или поздно иудейство за это достанет.

Он повернулся к Каролю и моргнул глазами.

– Панычик, я старый польский солдат и через кожу чувствую, кто что имеет в сердце, я сразу из ваших глаз понял, что у вас тут какое-то достойное дело. Довезу вас безопасно до двора, но, прошу вас, если бы эту шельму можно было повесить… Мир избавился бы от одного негодяя. Пусть бы болтался, это ему по праву надлежит.

Кароль ничего не отвечал, но Войтек, который с ним ехал, шепнул на ухо вознице:

– Уж ничего не говорите, я даю вам слово, что приведу его в порядок.

И так как-то доехали до усадьбы, но уже всё не клеилось; хозяина не было дома, а вместо него какой-то урядник из городка, а с ним большой бурмистр – ничего хорошего вдобавок. Кароль не был знаком с хозяйкой, которая его очень холодно приняла. Неизвестно, что было предпринять: ехать ли дальше или ждать? В этой неопределённости он решил, что спешный отъезд мог бы дать подозрение бурмистру, который и так уж очень со всех сторон его обходил.

Несмотря на холодный приём хозяйки, заверив её, что прибыл в интересах её мужа, Кароль остался, скромно сев в угол, но с великим беспокойством в душе. Каждый уходящий потраченный час он оплачивал здоровьем, опасностью, наконец, успехом всего дела. После двух смертельных часов разговора с бурмистром, который также ждал пана дома, прибыл наконец пан Заглоба и, увидев Кароля в таких доверительных отношениях с первым шпионом околицы, почти струсил. Нельзя было ни о чём говорить, пока не отделались бы от урядников. Новая проволочка. Наконец бурмистр уехал, очень сильно убеждённый, что Кароль был в какой-то московской службе.

Между тем, когда пришлось узнать о вознице и проводнике, чтобы первому заплатить, а другого отправить, обоих уже не нашли. Едва высадив Кароля, пустились они с фурманкой неведомо куда, словно их кто гнал. Войтек не мог простить иудею, что хотел их отдать в руки русским. Было явное преступление, договорились со старым ветераном и удрали, прежде чем заметили, что собираются отъезжать. Оба направились прямо в лагерь, где прибывший перед вечером Войтек влез на пень и собравшимся товарищам всю историю рассказал.

Он не был красноречив, но ему сердце диктовало.

– Прошу, господа, – говорил он с запалом, – пусть каждый подумает, чего этот человек стоит.

– Виселицы! Виселицы! – крикнуло несколько десятков голосов.

В кучке людей, окружающей Войтека, стоял и ксендз бернардинец, первый капеллан первого лагеря повстанцев.

– Слушай-ка, брат, – прервал он, улыбаясь, – скажи-ка ты мне, что люди подумают, когда, прежде чем началась война, мы уже людей вешать будем? Дать ему сто палок и отпустить.

– Благодетель, – ответил Войтек, – эта собачья кровь мстить будет, околицы знает отлично, москалей на нас направит, лучше пусть он болтается, чем нас полтораста погибнет.

– Ты прав, ты прав, – сказал, беря понюшку, бернардинец, – но всё-таки как-то неладно с виселицы начинать.

– Отец благодетель, – с извинением, не мы с виселицы начали, но русские. Я сам знал этого беднягу Ярошинского, это был такой достойный хлопец, что редко, а однако, хоть знали, что был невиновен, хоть там великому князю едва кожу поцарапал, его повесили.

– Гм, гм, – сказал бернардинец, – отвратительное это дело, но ты прав.

Крик и восклицание: «На виселицу предателя!» заглушили ксендза, который уже напрасно хотел взять слово. Затем собрался десяток добровольцев и, окружив фурманку, двигали её к корчме.

– Подождите, не спешите, безумцы! – крикнул бернардинец. – Это христианин, если меня не возьмёте, не будет кому его исповедать. Пройдёт, по крайней мере, дело регулярно, я с вами.

Взяли тогда ксендза, но, прежде чем добрались до корчёмки, хорошо смеркалось. Потихоньку её обступили, Войтек вошёл первым; узнав его, шинкарь струсил.

– Ну, браток, у нас с тобой расчёт.

От этих слов в предателе и духа не стало, заметил он, что окна и двери были обложены, не пытаясь даже объясниться, хотел подкупить, жертвуя им всё, что имел, но над ним только посмеялись. Опасались его вешать в ближайшем лесу, чтобы подозрения не пали на спрятавшийся в нём лагерь, но на следующее утро он висел как следует в двух милях отсюда, а отец Лукаш имел то утешение, что приготовил его на смерть по-христиански.

Ночью все вернулись в лагерь.

Русское правительство не раз старалось бросить пятно на наше восстание за внезапные декреты смерти, которые, защищаясь, должны были выполняться на опасных стране предателях, это обвинение, которым легко было воевать. Но народные суды, наверное, были, несмотря на отсутствие формы, гораздо более осторожные, неравно более справедливые, чем московские трибуналы. Среди тех, которых без доказательств вины, без защиты, почти без суда повесили и расстреляли русские, было множество явно невинных, наказанных для страха; между теми, которых осудил общий голос, которых покарала невидимая рука, мы вызываем, чтобы нам показали хотя бы одного невинного. Что до форм революционного трибунала, они не уступают московским военным судам, что до справедливости, их не в чем упрекнуть. В остальной части они во стократ были мягче, чем русские комиссии, и гораздо более снисходительными. Ни одна революция в таких условиях, как наша, такой бы мягкой ещё не показалась. К несчастью, наши враги, как первое оружие используют ложь и клевету. Им хватает видимости обвинения, а мир легко даёт ввести себя в заблуждение видимостью, нет борьбы того вида, как наша, без использования более резких средств; но чтобы её справедливо оценить, обязательно нужно сравнить ту отчаянную оборону притеснённых и насилии несравнимо более многочисленного правительства, сила которого вовсе их не оправдывала. Несмотря на это, нашлись громкие защитники русских, которые измученных людей упрекали, как в преступлении, что смели защищаться от предателей и убийц. Велопольский вешал сам руками палача, но пугиналы и наказание смертью, революции считал преступлением. Мы не есть сторонники насилия, откуда бы оно не шло, скорее, его всё же можно простить разгорячённым толпам, чем какому-либо правительству по милости Божьей.

Только после отъезда урядников Кароль мог поговорить с хозяином, который давно был вовлечён в тайну дел края, а жена его прибежала сердечно просить прощения у Кароля за безразличный приём. Нужно много было сделать: привезти оружие, еду для лагеря, кузнечные инструменты для ковки пик и выделки кос, доктора для больных; всё это следовало как можно быстрей обдумать и выполнить, каждый уходящий час был невосполнимой утратой. Взялись теперь все за работу, а сначала хозяин выслал за лекарем, который жил на расстоянии пары миль. Потом вернулись в кладовую хозяйки, упаковывая что только было можно в фуры, в конце призвали кузнеца. Опытных работников для помощи было в лагере несколько, но им не хватало кузни и инструмента. Удобней всего это устройство кос и ножей могло происходить в лесу, а кузнице надлежало, если не на военный манер, то по-цыгански их сотворить. Владелец деревни вызвал для этого кузнеца, но ещё не очень был уверен, как его склонит к работе. Был это человек старый, очень зажиточный, хороший мастер, но притом забияка и нелёгкий для использования. Вошёл он в избу в своём кожаном фартуке, почерневший от угля, и, прежде чем надумали как с ним говорить, стоял на пороге, спрашивая о приказе. Владелец деревни был человеком добродушным и немного мягким, посмотрел на Кароля, явно колебался. Кароль заметил, что надо всё взять на себя, и подошёл смело к мастеру.

– Пане мастер, – сказал он, – я тут гость и издалека, заехал к вашему владельцу, спрашивая о кузнеце, у меня много работы; сколько вы ежедневно зарабатываете?

– Это там бывает по-разному, но я на день не нанимаюсь, – сказал кузнец.

– Всё одно, – отвечал Кароль, – наймётесь, как захотите, но поедёте со мной.

– Куда мне ехать? Разве я цыган, чтобы за работой волочиться, есть она в доме, едва человек справится.

– А я вам говорю, что поедете, – прервал прибывший, – срочное дело.

Кузнец быстро посмотрел в глаза Каролю, махнул ему рукой и тихо ему шепнул:

– Косы ли нужно сделать?

– Ну да.

– Тогда почему сразу не говорите, иная вещь, – шибко добавил мастер, – дайте повозку, соберу что нужно, и поедем.

Говоря это, широкой ладонью он ударил в грудь и добавил:

– Всё-таки, милостивый государь, от солдата кровь принадлежит родине, а от кузнеца пот; что должно, то сделается.

Кароль аж подскочил его обнять, а хозяин, который вовсе не знал его таким патриотом, стоял изумлённый. Кузнец был весел, покрутил продымлённые усы и сказал своему пану:

– Ваша милость, глядите на меня, точно удивились, а позвольте вам сказать одну правду. Вот сегодня, как дошло до важного дела, вы не знали, шельма ли кузнец, или честный человек. А почему так? Потому что никогда не спрашивали кузнеца ни о чём ином, как о железе, а если бы вы постучали в его сердце, отозвалось бы оно, благодетель.

Говоря это, он поклонился и быстро вышел нагружать повозку. Тем временем подали еду, пришли женщины, полные любопытства, как выглядел этот первый повстанец; они ожидали какой-то выразительный костюм, каких-то видимых черт, и удивлялись большой простоте внешности гостя. Разговор, естественно, вёлся о Варшаве, о русских преследованиях, о начинающемся народном восстании, но не мог продолжаться долго, потому что время было мало, а тут же и доктор, которого посланные кони встретили недалеко от деревни, приехал.

Был это молодой Израель, поляк, который недавно окончил учёбу в Берлине, юноша очень милой наружности, образованный, полный таланта, но несносный горячка. Нигде на месте долго выдержать не мог, нуждался в утомительном занятии, чтобы избытку жизни, какой в нём был, найти применение. Лечил чаще всего бесплатно, потому что сам был достаточно состоятельный, единственно для того, чтобы иметь практику, а, кроме того, играл на фортепиано, пел, рисовал карикатуры, баловался химией и микроскопом, писал стихи и влюблялся каждые три дня. Все эти занятия ещё его не исчерпали, он полон был жизни, а эта жизнь текла в его жилах юношеским весельем, казалось, выпрыскивается из чёрных глаз и румяных уст. Также доктор Хенш был желанным в каждом обществе и к каждому умел отлично приспособиться. С учёными полемизировал до упаду, по-латыни, по-немецки, по-французски, по-английски, по-польски. В аристократических салонах говорил о Лондоне, Париже, моде и мелочах; со студентами был буршем, а на деревне почти прикидывался шляхтичем, хоть, сказать по правде, это ему менее всего удавалось.

Кароль, который не знал ещё, который из лекарей приедет первым, неизмерно обрадовался, увидев его, потому что был это человек незаменимый в таких обстоятельствах. Хенш едва показался на пороге, как уже начал упоминать, чтобы как можно быстрей ехать в лагерь, но ему это не мешало остроумно рассказать о приключениях своего путешествия, улыбнуться сестре хозяйки, познакомиться с детьми, а даже побренчать на фортепиано. Хотя этого милого гостя хозяева были бы рады задержать, должны были его, однако же, отпустить, потому что и он, и Кароль спешили. Запрягли коней, привязали к бричке осёдланного иноходца, которого подарил хозяин, и хотели выезжать, когда в воротах появился запыхавшийся Войтек на холопском коне.

– А ты где это был? – спросил Кароль.

– Эх! Ничего, милостивый государь, я тут по делу ездил и возвращаюсь.

– Что же это за дело?

– Это с тем шинкарём, – пробормотал он, – надо было его повесить – мы и повесили.

Кароль аж вздрогнул на бричке.

– Где? Что? Кто вам приказал?

– А всё произошло согласно порядку. В повозку его посадили, потому что шельма предатель, потом мы поехали, и даже с ксендзем, что его исповедовал; повесили мы его в добрых двух милях, чтобы не поблизости от лагеря висел, а там ему уже сосну подобрали, как надлежит, верёвка новёхонькая, и всё это очень прилично сделалось.

Кароль был в отчаянии, но Войтек не мог понять, как бы могло статься иначе, и повторял только:

– А если ему это следовало!..

С этим неприятным впечатлением они доехали почти вместе с кузнецом, который сразу кузницу начал налаживать. Издалека уже из леса раздавалась песнь «Боже что-то Польшу…», которую тянули огромным хором и более весёлыми, чем утром голосами. Несмотря на плохую пору, всё как-то шло к лучшему, прибыли запасы, пришло немного оружия, расставили часовых, и когда въехали на середину, веселей было смотреть на эту храбрую молодёжь, которая, однако же, была ещё похожа на какую-то охотничью экспедицию, нежели на войско. Разнообразие костюмов и украшений придавали этой картине очень оригинальный цвет. Каждый, кто видел Варшаву в несколько более свободных минутах, припомнит, какие дивные костюмы одевала молодёжь, выламываясь из долгой неволи, которая касалась даже одежды. Почти все те контуши, жупаны, пояса, конфедератки, шапочки светлых цветов, пряжки с орлами, польские эмблемы, давно не видимые белым днём, выступали здесь как протест народа против многолетнего притеснения. На эту великую торжественность восстания каждый надел, что имел наилучшего, что ему больше говорило сердцу. Из старый хранилищ достали заржавевшие сабли, янины с эмблемой Собеского, августовки, карабеллы барских конфедератов, главным образом из времён Костюшки, сонные палаши в ножнах из Грохова и Вавра выходили теперь на свет снова бороться за ту Польшу, за которую погибли прошлые их владельцы.

Некоторые имели двустволки, револьверы или даже черкесские шашки. Среди этого разнообразия показывались и наскоро шитые мундиры и холопские сукманки, освещённые костюшковской памяткой. Наплыв новых военных очень оживил лагерь, возрастающая их численность добавляла духа, а вид оружие уже рождал охоту к борьбе. Однако же почти половина людей ещё его не имела и именно для этих нужно было хоть пики приспособить. Лагерь разделили теперь на группы, согласно естественному родству, характерам, призваний, дружбы и симпатии. Текущие работы занимали большую часть. Кузнечная челядь устраивала уже на скорую руку кузницу, другие тесали деревья для пик, иные готовили еду. При кострах отливали пули, делали патронташи. Под одним из шалашей челядь портного из Варшавы переделывала сюртуки на мундирные куртки.

Кароль, который покинул лагерь в минуты оцепенения, сердечно обрадовался, видя его таким шумным, оживлённым, весёлым и занятым работой. Большая часть лиц бедных выходцев была сияющей, только несколько среди них, подёрнутых тоской, грустно выделялись. В одном уголке на пеньке сидел ксендз Лукаш с табакеркой в руке и согревал дух полуразвязной, полунабожной речью. Эта фигура невольно напомнила Каролю шиллеровского монаха в лагере Валленштейна.

Но было там, кроме него, множество вполне наших оригинальных фигур и нигде на свете не встречающихся. Многих из них самое живое воображение поэта сотворить бы не могло такими, какими их создала жизнь. Доктор Хенш, попав в тот суетливый муравейник людей, почувствовал себя даже до экзальтации воспламенённым видом молодёжи, которая несла жизнь на оборону и освобождение страны. Не имел, однако, времени долго рассматриваться, потому что его сразу призвали к больным. Лежали они в выкопанной вчера землянке так неудобно, что первым советом врача было перенести их в деревню.

Как раз, когда они с Каролем втискивались в унылую яму, служащую бедным беглецам схоронением, вышел из неё бледный и заплаканный мужчина, на лице его рисовалась великая боль. На вопрос Кароля он указал только рукой на послание; в углу на плаще лежал там молодой человек, взяв руку которого, Хенш грустно опустил. Был это уже только труп, первая жертва, принесённая родине. Два брата, сыновья бедной вдовы, вышли однажды в лёгкой одежде, греясь сердцами и запалом. Старший из них, более сильный, выдержал несколько дней неудобств голода и холода, младший ослаб, прибыл в лагерь с горячкой, и уже с этого ложа сухих листьев не встал.

Вид этого пожелтевшего лица с открытыми устами, лежащего, как его смерть схватила, был, действительно, ужасающий. Одной рукой труп ещё сжимал крестик на груди, данный матерью при прощании.

Неподалёку от него другой бредил в лихорадке, снились ему опасности, русские, битвы, иногда вскакивал и хотел бежать на врага, но, ослабевший, падал, то снова среди безумия ясной полосой проскальзывали через его голову воспоминая весёлой молодости, любимой, с которой попрощался при отъезде из дома, и юношеских забав…

Хенш сделался серьёзным, присматриваясь к этой важнейшей стороне великой картины, которая заключала в себе всё от смерти аж до смеха и веселья. Вызванный, видно, к умершему, слишком поздно подбежал и ксендз Лукаш с бревиарием и молитвой, а когда доктор стоял на коленях над больными, щупая пульс и размышляя над лекарством, другие тем временем должны были заняться покойником, которого сразу вынесли из шалаша. Нельзя было откладывать погребения, чтобы тем видом смерти не испугать лагеря, в котором свобода духа и весёлость были обязательными условиями. Хотели даже, отнеся тело в сторону, хоронить его потихоньку в отдалении, но плачущий над ним брат и стоящие по кругу товарищи начали упрашивать ксендза, чтобы это прошло с каким-то христианским обрядом. Следовало отдать честь первому, который умер для родины.

Ни достать гроб было невозможно, ни сделать его наскоро, сам брат уложил это тело на вечное успокоение, с материнским крестиком в руках, обшили его плащом, как саваном, а несколько человек пошли прежде на холме под старым дубом выкопать могилу.

Уже был хороший сумрак, когда окончили приготовления. Из нескольких толстых веток сделали носилки, на которые был положен труп. Впереди шёл ксендз с крестиком в руке, в стихаре и стуле, произнося молитву за умерших, за ним парами товарищи и приятели умершего; четверо из них, среди них брат, несли на плечах тело, на чёрном плаще, который его покрывал, пришили крест из белого полотна, вместо свечей служили зажжённые лучины, похожие на факелы, которые держали в руках. Медленно этот грустный кортеж потянулся на взгорье, где видна была могила, освещённая большой кучей зажжённых сосновых веток.

Дивно торжественно и фантастично рисовалось это в ночном сумраке, затемнённым ещё густым туманом. Медленно опустили тело бедного юноши в могилу под сплетёнными ветвями старого дуба, в ту минуту обычным военным обрядом несколько выстрелов разнеслось по лесу, прощаясь с солдатом. Ксендз опустился на колени, отговаривая «Ангел Господень», посыпалась горстями земля и вскоре наполнила дно. Первым брат, который до сих пор стоял на коленях и молился, вдруг встал, вытер с глаз слёзы и неуверенным голосом затянул «Боже что-то Польшу…». Эта песнь была как бы погребальной речью для честного парня, который умер ради этой Польши.

Весь обряд пронимал каким-то впечатлением грусти всех, что в нём участвовали. Ксендз Лукаш это заметил, и когда песнь кончилась и все собирались уже расходиться, поставив скромный крест в головах могилы, дал знак рукой, что желает говорить.

– Братья! – сказал он. – Вот первая жертва, которую Господь Бог выбрал среди нас, но солдатам Христа грустить и плакать над ней не пристало. Все мы пожертвовали собой, между тем одного приняли, но это очередь наша солдатская, а далее и всех людей. Умереть – это ничто, но достойно, как он, – это штука. Радоваться тогда надо, не плакать! Господь Бог задаток взял, но остальной долг на наших плечах. Стало быть, братья, не до бабских слёз эта вещь, но для работы, для ружей, для топоров и нужно прославлять Всевышнего, что слабого парня раньше взял, избавляя его от того, что мы имеем перед собой!

Отерев глаза, братья, помолитесь во имя Божье, каждый по-своему, а кто не будет весел, скажу, что в нём мало духа. Amen.

Так проговорив перед могилой, не с большим красноречием, но сердечно и разумно, он сам первый направился к лагерю, и, отойдя на пятнадцать шагов, вытащил табакерку из-под рукава, и хотя на его глазах не высохли слёзы, начал специально шутить, дабы развлечь других.

Брат последним потащился за всеми с опущенной на грудь головой. В корчме на опушке леса на следующий день под вечер происходила равно грустная, быть может, ещё более отчаянная сцена. Туда привезли труп повешенного шинкаря, а молодая его жена, сидя над ним на полу, выла от плача, вырывая волосы на своей голове. Это дикое пылкое создание поднималось великим отчаянием аж до героизма почти; горе её по мужу выражалось так проникновенно, что несколько человек, стоящих на пороге, струсили, глядя на неё. Временами она вскакивала и со стиснутой грудью, с распущенными волосами бегала к порогу, как разъярённая бросаясь на немых и холодных свидетелей своей боли, которые убегали перед этой фурией, испуганные. С пылающими чёрными глазами, из которых, казалось, кровь вместо слёз брызнет, с нахмуренными бровями, с устами, раскрытыми криком и покусанными от боли, она была похожа на древнюю Медею. Иногда вставала на колени у трупа, целуя его, говоря с ним, бросаясь на его холодную грудь, то снова с поднятой головой, с заломанными руками, ходила по комнате, плача и говоря сама с собой. В страшном её рыдании был иногда дикий смех, то горе ребёнка, то рычание раненой волчицы, которая ищет украденных щенят. Ходя так, она то билась о стену, то падала, то, как онемелая, глядела на труп, молчащая, и две длинные струи слёз лились из её глаз на обнажённую грудь. Хотели немедленно похоронить умершего, но женщина захлопнула дверь, погрозила людям и закрылась с ним одна. Хотя опасались, как бы в этом отчаянье она не совершила самоубийства, не зная что делать, люди разошлись и должны были её так с телом повешенного оставить. До поздней ночи в корчемке было темно, рыдания только минутами вылетало аж на поле, потом всё утихло, дверь отворилась, женщина стояла на пороге, вытянула кулак в сторону леса и воскликнула:

– Я отомщу! Отомщу! Никто не коснётся больше его тела, никто не будет оскорблять могилы! Нет! Нет!

Она подожгла горсть соломы и сунула её под обивку крыши, глядя, как постепенно пламя, раздутое ветром, ползло по крыше и въедалось в сухое дерево дома. Закрыла дверь, села на камень, подпёрла лицо руками, с дикой радостью глядя на пожар.

Одета она была, как на праздник, одела новейшее платье, наряд, в котором ей было лучше всего, всё богатство своё, в карманах звенели деньги, на пальцах блестели колечки. И была она дивно красива с этим заплаканным воспламенённым лицом и зверски улыбающимися устами. Здание медленно горело, она следила, чтобы ничего из него не осталось, падающие связки соломы она подкладывала под стены, а когда прогоревший потолок рухнул, она вскочила на ноги, побежала к окну, выбила кулаком стекло, взглянула. Балки, солома, остатки крыши покрыли всё тело несчастного, только бледное лицо, как бы специально, чтобы она могла его ещё раз видеть, было полностью открыто.

Волосы на голове начали гореть, потом всё исчезло в дыме и пламени.

Женщина отошла от окна, прошла несколько шагов по дороге, обернулась ещё к пожару, посмотрела и вдруг затянула какую-то весёлую, безумную песнь, которая извергалась из неё, как пламень на пожарищах: обрывалась, возвращалась, гасла.

Когда подбежали люди из ближайшего двора, увидев пожар, нашли уже только гаснущее пепелище, а в нём кучку недогоревших костей.

На следующее утро в корчме в миле отсюда незнакомая женщина, словно безумная, словно бессознательная, сидела на коленях русского офицера и из одной с ним чашки пила чай с ромом. Что-то тихо шептали друг другу, она улыбалась ему, а капитан, родом калмык, который, как был жив, о такой красоте и мечтать не смел, казалось, готов для неё даже предать царя. Вечером у капитана был большой приём, на котором эта женщина с выплаканными глазами, но улыбающимися устами, поворачивала головы всем поручикам, и даже старый майор подарил капитану коня, чтобы ему эту красавицу уступил.

Утром русские выслали шпионов к лагерю повстанцев, женщина пошла сама с ними, переодевшись в крестьянку. Она знала этот бор, примыкающий к корчме, в которой родилась, где жил раньше её отец, как бы был её собственным. Не нуждалась в тропинках, чтобы продраться в глубь его. Несколько раз сталкивались в дороге с прибывающими в лагерь и высланными из него. Женщина помогала им обойти и обмануть стражу. Когда было нужно, она сама приближалась к часовым и начинала разговор, искусительно улыбалась; и подмигивала товарищам, чтобы тем временем незамеченными промелькнули, и провожала их так до взгорья и дуба, у которого похоронили первую жертву. Там, покрытые мраком, они долго смотрели на лагерь и считали людей и оружие, а смелая женщина пробралась даже в середину, чтобы лучше посмотреть, что там делалось.

В минуту, когда, притворяясь крестьянкой, она проскользнула между шалашами, Войтек, который сидел на пне, заметил её лицо, узнал её, и как молния пролетела у него мысль о шпионах. Ничего никому не говоря, он шепнул пару слов товарищу, чтобы не спускали с неё глаз, спрятался сам, но неспокойно следил за ней; зацепляли её тут и там, принимая за маркитантку. Красивое её лицо пробуждало любопытство, однако же она сумела промелькнуть незадержанная и выскользнула уже из центра шалашей, направляясь к могиле, когда Войтек, который не спускал с неё глаз, осторожно прячась за деревьями, пошёл за ней следом. Было с ним трое или четверо вооружённых, которые сопровождали его, продираясь низкими кустарниками. По боязливым движениям и взглядам незнакомой женщины, по направлению её шагов, Войтек уже был уверен, что это была шинкарка, виденное лицо которой застряло у него в памяти. Таким образом, он шёл, преследуя её, и увидел двух укрытых людей, которых она с собой привела. Указал тут же тем, что с ним шли, не желая тревожить лагерь; он был уверен, что их окружит и схватит. Но когда приблизились, эти люди разбежались, дали огня, послышался крик, в лагере все вскочили, пустилась погоня. Не схватили, однако, никого, на земле и кустах видны были следы крови на протяжении нескольких десятков шагов, потом исчезли. Напрасно лучше других знающие лес перетрясали все его закутки, никого не нашли. Но хладнокровие Войтека спасло от гибели этот первый отряд, едва приготовившийся к бою. Не подлежало сомнению, что русские, выследив его, пользуясь той минутой неподготовленности, захотят напасть завтра. Поэтому немедленно надлежало думать о переезде в другие соседние леса, лежащие на расстоянии нескольких миль, которые узкой тропкой зарослей и болот соединялись с пущей. Больных нужно было взять на носилки, кузницы и начатые работы отложить, а самим ночью стиснутой колонной, которой предшествовали стражи, пуститься на назначенное место. Когда это решили, едва оставалось достаточно времени, чтобы на назначенный час всё было в готовности. В лагере произошло великое движение, но не было там ни паники, ни излишней спешки, которая также вредным бывает, как легкомысленная медлительность.

Нашлось несколько старых военных, которым воспоминания службы позволили управлять маневрированием лагеря и безопасным передвижением на место, заранее приготовленное и оснащённое.

Не было это отступлением, но необходимым переселением, прежде чем эта сила, составленная из таких разных элементов, имела бы время организоваться, закупиться, вооружиться; приобретённое время было великой победой.

Не давая рассеяться людям, ещё не привыкшим к послушанию и дисциплине, укрепившись с фронта и обезопасившись от неожиданного нападения с тыла тянущегося лагеря, двинулись ночью через леса под предводительством верных людей. Этот поход через пущи был нелёгким, но никто не роптал, потому что все приготовились к опасностям и тяготам. Последним оставил лагерь брат умершего, похороненного под дубом, который, помолившись на могиле, взял ружьё, поклявшись в мести врагам родины… Вскоре в это место, минутой назад такое шумное, снова вернулось молчание, несколько не погасших костров, выкопанные ямы, разрушенные шалаши и остатки дерева свидетельствовали только, что его недавно покинули.

Несмотря на самые суровые приказы, трудно было несколько сотен человек удержать в молчании, и глухой ропот летал над этой медленно двигающейся колонной, которой светил восходящий месяц. Лёгкий заморозок высушил поверхность земли и поход этот значительно облегчил. Хотя легче было через поля попасть на обширную новую стоянку, решили, однако же, продираться лесами, чтобы оставить после себя как можно меньше следов… Капитан служил квартирмейстером…

Ещё не все погасли костры старого лагеря, когда, приведённые женщиной с рукой, перевязанной кровавым платком, русские осторожно окружили ту часть леса, которую недавно занимали повстанцы… Ждало их большое разочарование, потому что первые, высланные на разведку, заметили, что уже повстанцев там не было… Командующий капитан, который до сих пор был в тылу своей армии, узнав, что неприятеля дома нет, вырвался вперёд с несколькими офицерами и прибежал осматривать стоянку… Ходили по ней долго, пытаясь по занятому месту рассчитать силу, но расчёты их точными быть не могли, потому что лагерь добровольцев согласно постоянным правилам не был оборудован.

Созвали военный совет у могилы.

Увидев крест и догадавшись, что под ним труп, пьяные солдаты не могли удержаться от осквернения могилы. Люди без сердца не уважали даже смерти, повергли знак спасения и раскопали мягкую ещё землю, достали из гроба покойника, выволокли, раздели донага и дичь начала издеваться над несчастными останками…

Женщина с простреленной рукой первая прибежала, смеясь, насытиться этой безбожной игрушкой, достойной каннибалов… её сатанинский смех поощрял к ней и подстрекал…

Раздетого донага начали одевать… надели ему на голову шляпу из синей бумаги, прибили погоны, повязали шарф, в окостеневшие уста вбили трубку и так наряженного привязали кусочком верёвки к стволу дерева… Солдаты и шинкарка, взявшись за руки, начали тянуть какую-то хулиганскую песенку и танцевать. Самый остроумный из батальона поставил тем временем над остатками дерева раскопанной могилы маленькую виселицу, а для выразительности повесил миниатюрную петлю из верёвки.

Разожжённый костёр освещал эту сцену, которая может дать представление о характере русских во всей войне их с нами; есть это черта не придуманная, но бледно и несмелой рукой повторенная из реальности. Ни возраст, ни боль, ни положение, ни даже та смерть, которая привыкла объединять врагов, никогда не задерживали разъярённой толпы, когда имела дело с более слабыми. Не один раз по приказу генералов танцевали на могилах недавно расстрелянных повстанцев, добивали раненых, резали живьём на кусочки, сдирали кожу, отрезали носы и уши… подвергали самым изобретательным мучениям. Ни облачение священника, ни святость костёла, ни величие алтаря и креста не дали опомниться этой языческой дичи, более достойной имени убийц, чем солдат.

И тут также ни наполовину пьяный капитан, ни молодые поручики не думали защитить осквернение могилы, которое сопровождали дикий смех и прыжки. Старшина никогда не смела противиться безумию солдат, не имея над ними никакой власти, – малейший с их стороны признак человечности считали предательством и сочувствием к бунтовщикам. Капитан, решив настичь повстанцев, не спешил, однако же, с походом за ними, был сильно убеждён, что достаточно будет напасть на них, чтобы рассеять. После отдыха и чаепития при могиле, дали тихий приказ к маршу. В повозке капитана ехала женщина с окровавленной рукой, с растрёпанными волосами и смотрела вдаль жадными очами. Когда миновали труп, стоящий у дерева, она дико рассмеялась, хлопнула в ладоши и запела…

Тянулись так эти два отряда один за другим… очень осторожный Кароль, когда хоть на миг приходилось задержаться, высылал стражу за собой, дабы убедиться, не преследуют ли их. Рассудительный Войтек прибежал ему утром шепнуть, что русские за ними идут не в слишком большой численности, уставшие, и, возможно, думают, поставив оружие в козлы, час на опушке леса отдохнуть. Эта новость побежала из уст в уста… как молния пролетела по сердцам всех мысль, чтобы, не давая им времени на отдых, напасть первыми неожиданно. Всегда имеет некоторое преимущество тот, кто смело сам ударяет на неприятеля. Каролю приходился к сердцу энтузиазм молодёжи, но немного боялся её подвергать опасности, хорошо не рассмотревшись. Войтек клялся, что солдаты были без пушек, без коней, пешие и не превосходили намного число повстанцев. Однако же капитан и Кароль решили, приказав приготовиться к сражению, зарядить оружие и построиться, самим убедиться в силе и позиции, занятой русскими.

Тихо объехали лесом их лагерь, нашли их, действительно, разложенных на земле, по большей части спящих, без часовых, беспечных и не слишком превосходящий силы. Поэтому можно было испробовать счастья. Солдат, напившийся, измученный походом, был сонный, никто не ожидал и не допускал нападения. Когда с этой рекогносцировки он вернулся к своим, молодёжь шумела, рвясь к этой первой пробе, горячка её, может, из всего была самой страшной. Таким образом, несколько раз выдав приказы и напомнив необходимость и долг послушания, Кароль разделил отряд надвое, строя его так, чтобы мог с двух сторон ударить на неприятеля. Впереди шли те, у которых было оружие, с тыла – косы и пики, а так как это было первое столкновение, всё горело неизмеримой жаждой встречи…

Осторожно, потихоньку подкрадываясь, шли они с обеих сторон лесом, а счастье хотело, чтобы утренний тяжёлый сон солдат и их неподготовленность позволили так приблизиться, что только на первый крик: «Вера! Польша!» русские бросились к оружию… Оружие стояло в козлах, порядка не было, страх овладел ими аж до старшины, смешенные голоса, противоречивые приказы, шум, проклятия вырвались разом, а тут и повстанцы двинулись, выстрелив только, на солдатство… Едва десятый имел время схватиться за карабин, половина их была разбросана по земле, которую тут же схватили наши… Русские под предлогом построения разбежались на поле и в лес, почти было не с кем биться. Разбуженный капитан, с головой, обвязанной шарфом, летал с обнажённой саблей и ругался, сколько влезло. Удалось ему всё-таки среди этого замешательства собрать какую-то горсть и с ней начать достойное отступление.

Наши, сдерживаемые Каролем, который не хотел их слишком выставить на опасность, стремились, однако же, за русскими, часть их была вооружена собственными карабинами… Лагерь русских, в котором минутой ранее стояли на бивуаке, был теперь в руках повстанцев, даже зелёный ящик, этот русский ковчег, в котором покоилась артель, бумаги, багаж, достался нашим. Одну только повозку с женщиной сам капитан, ведя в руке коня, вытянул за собой. С обеих сторон прогремело ещё несколько выстрелов… несколько человек пало ранеными… а спереди и счастливо удержанном поле боя трупы русских… ружьями охотников поверженные первыми выстрелами…

Вытянувшись немного в поле, потому что боялись засады в лесу, русские сосредоточились, сбились в квадрат, но через минуту раздумья не хотели броситься на повстанцев, занимающих их лагерь, для того чтобы отбить добычу, думая, что нападающие, численность которых оценить не могли, должно быть, значительно сильнее, когда отважились на них напасть. Кароль же, забрав брошенные карабины, тот зелёный ящик с грузом, немного денег, немного ранцев и другую добычу меньшей ценности, не думал также преследовать неприятеля, радуясь, что первое столкновение было победным, отступил в лес, на более видную дорогу, и в порядке пошёл среди разных окриков триумфующей молодёжи. Многие из неё рвались на оставшихся русских, нельзя им, было, однако, дозволить опасной вылазки, и выдали самые суровые приказы к дальнейшему походу…

Трудно обрисовать чувства тех несколькодневных солдат после получения такой лёгкой победы, которой почти полностью были обязаны благоразумному управлению старого капитана. С каким запалом, идя, воспевали снова хором триумфа «Боже что-то Польшу…»! Трудно также описать, с каким стыдом тот отряд пехоты начал медленный марш в деревню, из которой вышел двадцатью четырьмя часами ранее. Он потерял несколько человек убитыми, около двадцати человек было ранено, потерял зелёный ящик и больше двадцати единиц оружия. Солдаты как-то отсиживались в лесах и рвах, дело было, однако, в том, чтобы утаить поражение, и решили возвращаться аж ночью и запретили раненым и здоровым произносить хотя бы слово обо всём этом случае. Капитан, который чувствовал, что его обременяет наибольшая ответственность, ругался последними слова на подчинённых, поручики проклинали унтер-офицеров, унтер-офицеры сваливали вину на сонливость солдат, словом, каждый себя оправдывал, а на других сбрасывал ответственность. Заметили, что и тот, что первым крест на могиле повалил, и те, что издевались над трупом, все пали от первых выстрелов. Была это случайность, но в ней почувствовали мстительную руку Бога. Наказав самое суровое молчание, командир разбил в этот раз лагерь в чистом поле и решил дождаться ночи, чтобы потихоньку вернуться в деревню.

Тем временем наши под хорошим предзнаменованием занимали место, предназначенное для нового лагеря, а одержанная победа оживила их, прояснила и добавила духа. Захваченная повозка, кроме незначительной суммы денег, содержала запас провианта, который очень пригодился, порох, пули и пистоны. Одни карабины, может, были ещё более достойной добычей. Радовались также им, а сверх всего штыками, те, что их схватили.

Новый лагерь был также окружён лесом, а с другой стороны укреплён глубокой речушкой, доступ к которой не был лёгким. Пуща, на опушке которой он разложился, тянулась далеко и была полна тех поселений из лесных хат лесников, в которых могли быть помещены больные и раненые. В этой первой встрече несколько человек получило контузию от пуль, но потери в людях не было. Раненые, среди которых находился и горячий Войтек, так гордились и радовались своими ранами, как иногда дети новой одежонкой или каким-то подарком, который в их глазах делал их взрослее. Рана есть крещением солдата, чувствует себя уже настоящим защитником родины тот, кто за неё хоть капли крови пролил.

Недолго, однако, можно было отдыхать, должны были вернуться к тем же работам, которые прервал поход; устроили костры и меха для кузницы, начали шить мундиры, а старшина переписывала людей, делила их, муштровала. Так прошло несколько дней в спокойствии, немного оружия пришло разными дорогами, но это подкрепление было незначительным. В большей части охотничье и плохое, едва на первый наскок могло служить, а так как людей непрестанно пребывало, и не проходило дня, в который бы человек двадцать, даже больше того, не увеличило лагеря, его нехватка всё сильней давала себя чувствовать.

Между тем русские, после позорного для них поражения прибыв к деревне, хоть молчали перед чужими, перед начальством утаить не могли. Командующий в околице полковник был в отчаянии; обязательно хотел возместись поражение, прежде чем о нём узнают высшие власти. Таким образом, стянув силы с околичных деревень, вызвав сотню казаков из местечка, взяв две маленькие полупушки, разослал вокруг шпионов для выискивания повстанцев. Не было так трудно о них узнать, но занятая довольно сильная позиция наказывала осторожность. В течении нескольких дней размышляли над планом экспедиции, наконец отряды выступили двумя колоннами. Широкая дорога, пересекающая лес с тыла, за лагерем повстанцев, позволила одному из них занять их тыл, когда другая, рассчитывая на то, что, встревоженные, они будут отступать через речку в поле, построились тут с пушками, чтобы от двустороннего огня уйти не могли. Счастьем, раненый Войтек, начальник полиции лагеря, потому что его так на смех звали, имел сговоры и связи в соседних деревнях, заранее пронюхал план и всё-таки предпочитали оставить лагерь, нежели ждать в нём преобладающих сил. Поэтому, прежде чем с тыла дорогу заняла неприятельская колонна, повстанцы в порядке пробрались на неё и вытянулись в поле у леса, в место, где их вовсе найти не ожидали. Таким образом они могли иметь дело только с одной частью отряда, поскольку другая, отделённая довольно значительным пространством и гнилой речкой, трудной для прохода, на которой заранее сожгли мосты, не могла так быстро подойти. Этот поход они проделали так поспешно, что неприятельский отряд через несколько часов после проезда лесной дороги начал её только занимать. Высланные в сторону лагеря проводники, нашли только костры, ямы, немного угля и пустошь. Весь план был неудачным, объявили другому отряду, а наши приобрели таким образом несколько часов времени. Несомненно было не на руку принимать бой с неприятелем, когда он был более тщательно организован и вооружён. Наконец в партизанской войне отряды всегда так должны передвигаться, чтобы сами беспокоили, нападали на неприятеля, их дело – стычки, а не битвы, они должны утомлять, вырывать, преследовать больше, чем искать решительного боя, но в эти минуты трудно было избежать столкновения. Кроме двух упомянутых отрядов, другие также русские крутились по околице, чтобы прорезаться вглубь края, должны были с одним из них сражаться.

В лагере повстанцев царило великое оживление, не скрывали перед собой опасности. Войско это, поставленное в порядке, находилось на полянке под лесом, окружённой зарослями; приготавливали оружие, точили палаши, а ксендз Лукаш, влезши на пень, криком благословлял и обрывочными словами укреплял дух.

– Всем, – говорил он, – in articulo mortis, даю отпущение грехов, кто умрёт, пойдёт прямиком на небо, смерти нечего бояться, гораздо лучше тот свет, чем эта грязная лужа, в которой мы тут, как жабы, плескаемся, а умереть за родину – великое счастье и не каждому его Господь Бог даёт. Ведь это за ту сладкую вольность, которой при нашей жизни мы не вкусили, мы будем сражаться.

И он добавил, беря понюшку:

– С русским, дорогие братья, это так, как со злой собакой, если убегать, подогнув полы, то тебе икры оторвёт, но погони-ка его только, будет удирать, поджав хвост, аж за ним задымится, на безоружного-то они хваты, но с храбрыми осторожны.

Он как раз это говорил, а некоторые ему улыбались, потакая, когда из леса показались первые стражи подходящего отряда. В эту самую минуту без всякого приказа, точно какой-нибудь огненный поток пролетел по груди всех, и одним голосом затянули:

«Боже что-то Польшу…»

Этот крик был паролем начинающейся стычки; туча русских, с диким воем, начала выбегать из леса, а стрелки, рассыпанные по кругу, стрелять по повстанцам. С их стороны также добровольцы, лучше стреляющие, бросились в кусты, беря на цель русских. С обеих сторон, казалось, мгновение раздумывали. Командиры нашего отряда изучали силу противника и рассматривались, не было ли с другой стороны какой-нибудь засады. Едва бернардинец слез с пенька, когда начали густо свистеть пули, а Москва с громким «Ура!» бросилась на повстанцев. Выдержали они первые выстрелы, подпустили достаточно близко и, только сейчас хорошо прицелившись, дали огня всей шеренгой. Впереди стояли самые опытные стрелки, пороха они не потратили и из шеренги убыло много людей, так, что строй нарушился и поход задержался на минуту, но, доверяя численности, русские сразу возобновили атаку, которую снова выстрелами оттолкнули. Самые горячие из повстанцев без всякого приказа тогда стремительно наскочили на часть колонны, но, наткнувшись на стену штыков, не имели оружия.

Началась яростная битва и продолжалась долго. Было очевидно, что Москва хотела окружить, отделить от леса и принудить их к сдаче. Но хотя со стороны повстанцев вооружение было хуже, меньшая численность и небольшой опыт, потому что все почти первый раз сражались, запал был такой безумный, такой дерзкой, такая фанатичность в молодёжи, что русские, которые скорее криком и шумом надеялись их напугать, нежели ожесточённо сражаясь, попробовав раз и другой напасть, хоть не разбежались, было видно, что шли мягко и как бы сомневаясь в себе. Этой минуты неуверенности нужно было воспользоваться. Целая толпа в стиснутых шеренгах начала выходить из леса в поле; разбила слабо сопротивляющуюся колонну и медленным маршем, взяв в центре возы и багаж, вышла на равнину.

Русские, выстрелив несколько раз, догонять его не думали. С их стороны ранен был майор, который командовал экспедицией, около двадцати убитых, раненых очень много.

Но и наши понесли значительные потери, по большей части в тех, которые чрезмерный запал и неопытность оплатили жизнью.

Несколько так вырвалось вперёд, что их проткнули штыками, в других имели время прицелиться. Войтек получил второе ранение в ногу, неопасное, но болезненное. Доктор Хенш, который не оставлял лагерь, вынул пулю, и честный парень, хромая, поплёлся с улыбкой на устах.

– Ах уж эта бестия, старик Ежи, что мне всё глаза колол, что из меня никогда солдата не будет, не скажет теперь, что я не солдат; как святой Фома, когда ещё будет не верить… то пусть палец вложит.

Бернардинцу, хотя тот стоял в стороне, прострелили капюшон, он постоянно удивлялся, почему не голову, и повторял:

– А если бы я хоть чуточку в тыл наклонился, что бы было?

– Вы бы лежали в песке, – говорил Войтек, – как тот достойный цирюльник из Варшавы, который и Иисус Мария не крикнул, стоял близёхонько при мне, пулька пришла, поцеловала его в самый лоб, и так покойник задрал ноги, даже со мной не попрощавшись. Вы бы видели, – говорил он далее, – как на него русские бросились, только мы с того места ушли. Я присел за кустом, потому что эта пуля меня жестоко беспокоила, смотрю, ползёт один, дотронулся до него, а так как, видно, тот был тёплый, для безопасности пихал ещё в самое сердце штыком. Но бестия из расчёта боялся сюртук продырявить, тогда ему его прямо расстегнул. Потом оглядел ботинки, стоит ли снимать, далее в карманы, в один, в другой, как начал его потрошить, как начал вертеть, так его обобрали, как орешек от скорлупы, и лежал, как его мать родила. Уж что до этого, то москаль деятельный, как никто! Не было кармана, в который бы не заглянули. Один даже где-то слышал, что бывают в пуговицах империалы, потому что и те начал отрывать, такое жадное это зверьё…

Так рассказывал Войтек во время, когда, обстреливаемые издалека, они медленно шли по направлению к другому лесу, за которым надеялись соединиться с отрядом, о котором Каролю дали знать утром. Старый капитан вернулся в свою деревню; во время битвы, ведомый инстинктом, руководил сам Глинский. Они были уже на значительном расстоянии от русских, когда, садясь на поданного коня, он почувствовал какое-то необычное тепло в правой ноге. Все, что бывали в бою, знают, что полученная рана никогда в первые минуты не чувствуется, пожалуй, если была бы очень тяжёлой, только текущая кровь выдаёт её своим теплом. Кароль схватился за ногу и только теперь заметил, что его ботинок был полон крови и неприятная боль вдруг отозвалась; Хенш ехал около него.

– Что это? Мне кажется, что я ранен, только теперь заметил. Посмотри-ка!

Круглые отверстия в сюртуке и остальной одежде свидетельствовали о проникновении пули, а в эту минуту было невозможно осмотреть рану, нужно было ждать, пока придут в лагерь, кровь только немного остановили, и так пошли далее. Боль была такая неприятная, что почти не давала усидеть на коне, идти пешком нечего было и думать, а марш должен был продлиться до самого вечера.

Хотя второй русский отряд, который должен был занять позицию за рекой, убедившись, что повстанцы вышли из своего лагеря, направился соединиться с первым, чтобы вместе с ним их преследовать, не могло это, однако, случится так скоро.

Русские после схватки раздевали трупы, пили на поле битвы чай, перевязывали раны, бросали одни на других вину, что всех не перебили бунтовщиков, всё это достаточно потратило времени. Второй отряд должен был пройти речкой, берега которой были обрывистые, так что на следующее утро едва вместе оба сошлись. Москва, получив плац, радовалась будто бы какой-то победе. В рапорте к высшим властям написали, что командир был убит, убитых выдали столько, сколько было живых, а об остальных упомянули только, что в беспорядке разбежались. Эта победа выглядела совсем иначе на месте, но поскольку у русских о том, о чём они не хотят, чтобы знали, говорить не разрешено, а в заграничных газетах, когда кто напишет правду, ничего не стоит бесстыдно солгать, Универсальный ежедневник разгласил огромный триумф, полное уничтожение, а господин майор с подполковником могли беспечно после такого великого успеха оружия почивать на лаврах.

Тем временем отряд Глинского продвигался дальше для соединения с другим, о котором мы уже упомянули, под командованием Бердиша.

Не знаю, принимали ли командиры в какой-нибудь войне так, как в нашей, специально произвольные имена, как бы давая понять, что отказываются даже от славы и что ничего для пустой охоты порисоваться делать не будут. Это красивая черта нашей эпохи. Человек, таким образом не могущий опереться ни на имя, ни на прошлое, должен выслужиться и сам добиться популярности, доверия, и облагородить то имя, которое добровольно принял… На этот обычай повлияло, может быть, бездушное преследование, подстерегающее не только отдельных людей, но невинные семьи, ведь в этом есть что-то больше, нежели простой страх тирании.

Бердиш, командир второго отряда, был таким же молодым, как Кароль, таким же значительным, но гораздо более яростным и пылким. В Глинском преобладали качества настоящего вождя, полного отваги, но в то же время хладнокровия и серьёзного расчёта; Бердиш был партизаном безумным, фанатичным, уносящим за собой солдат, но могущим также в запале их и себя погубить.

В сумраке за лесом, который отделял их от русских, два братских отряда встретились в поле; отряд Бердиша с большой кармазиновой хоругвью, на которой блестел белый орёл, был целиком составлен из самой горячей и хорошо вооружённой молодёжи. Его командир ехал спереди на храбром иноходце коричневой масти, в ярко-красной конфедератке набекрень, с шарфом через спину, пистолетами за поясом и саблей у ноги. Он выглядел удивительно живописно со своими огромными усами и выразительной физиономией. Некогда призванный охотник, особенно неукротимого мужества, бесцеремонный, весёлый, охочий до битвы и до рюмки, Бердиш был из того рода людей, которые в войне показывают чудеса, но долго так продержаться не могут и чувствуется, что их прекрасная роль коротка…

Оба отряда поздоровались с громким криком: «Пусть живёт Польша!»

Встали, приблизились друг к другу командиры, начали приветствовать солдат, а когда увидели раненых, запал возрос до наивысшей степени.

В обоих отрядах было множество знакомых по варшавской брусчатке, не один с удивлением приветствовал тут кого-то, которого увидеть не ожидал, обоим это соединение придало мужества и было великим подкреплением духа. Лились слёзы и смеялись уста, кто что имел, делился с новыми товарищами по оружию, ксендз Лукаш, влезши на повозку, поднял руки, молился, благословлял и плакал, многоголосно рассказывали подробности двух стычек.

Пользуясь этой минутой отдыха, Кароль, который ужасно страдал, терял кровь и дольше уже не мог удержаться на коне, попросил Хенша, чтобы кто-нибудь перевязал ему рану. Как раз приблизился к нему Бердиш, и, увидев кровь, вместо приветствия начал его обнимать, целовать почти со слезами.

– О! Счастливый ты человече! Смотрите! Два раза уже с русскими столкнулся, и раненый! Позволь, я высосу твою рану, вкушу той первой крови, пролитой за родину! Но это малая вещь.

Кароль усмехнулся, хоть зубы у него были стиснуты от боли, и сказал тихо:

– Конечно, это, должно быть, малая вещь.

Но Хенш, который в это время осматривал рану, желая достать пулю, которая в ней осталась, поднял голову к Бердишу, давая ему понять, что эта вещь могла быть не такой маленькой, как казалась. Действительно, пуля пробила кость, вошла глубоко и сразу так помочь ране было нельзя. Хенш заключил, что нужно сделать носилки, зафиксировать их между двумя конями и перевести так дальше Кароля в безопасное место. Сам Глинский, который поначалу заблуждался, что его эта рана от командования не отстранит и в битве не помещает, почувствовал теперь, что придётся оставить отряд на больше времени, чем думал. И Бердиш, присмотревшись вблизи к ране, погрустнел.

– Ежели хочешь, – сказал он, – дольше быть полезным родине, нужно тебе, брат, поискать где-нибудь спокойный угол и немного подлечиться. Но с этим не будет трудно, первая шляхетская усадьба, какую мы встретим по дороге, гостеприимно примет, а тем временем я тебе твоих смельчаков сохраню, и как выздоровеешь, отдам тебе их, надеюсь, целыми. Сегодня, – прибавил он живо, – нам обязательно подобает продвинуться ещё к местечку, расположенному отсюда на расстоянии мили, туда мы войдём завтра утром, потому что нужно и кассу забрать, и мещан растолкать и провизию приготовить.

Так и случилось тогда, что, пользуясь временем, оба отряда живо продвинулись так, чтобы на ночлег стать в нескольких стаях от К. Бердиш очень правильно решил, чтобы ночью в город не входить, немного приукрасить отряд и войти с некоторой торжественностью, которая бы произвела впечатление на людей… Местечко лежало на равнине у речушки, текущей низкими лугами. С той его стороны были холмистые поля, перерезанные весёлыми рощами, с другой тянулись луга, а за ними вдали чернели пояса лесов и светились широкие пруды. Это небольшое поселение, кроме мещан католиков, насчитывало значительное израильское население. Тракт, который туда вёл, прибавлял ему жизни; также большая часть жителей занималась фурманкой, остальные ремёслами, выделкой шкур, земледелием.

От лагеря на взгорье видно было как на ладони всё местечко, сосредоточившееся вокруг рынка, при котором стоял старинный кирпичный костёльчик. Немного дальше чернела покрытая черепицей синагога со своими оригинальными крышами и фронтонами. Одну часть площади занимали скромные деревянные храмики, наконец костёльный двор, окружённый стеной, и многочисленные заезжие дома, среди которых лидировали так называемый «Отель Варшавский» и «Отель Парижский». Кроме того, было несколько заезжих домов поскромнее разнообразных названий; за местечком, в широко разросшемся парке находился красивый дворец наследника, к которому вела каштановая аллея. Наследник, титулованный граф, давно был за границей.

Уже ночью, когда разложили под местечком лагерь у двух больших корчевий, следя, чтобы преждевременно не дали знать в городе о прибытии отряда, каким-то чудесным образом весть о нём дошла до местечка. Можно бы иногда думать, что у нас услужливые ветры разносят новости, ночью о приближении повстанцев уже знали у приходского священника, у бурмистра, у нескольких наиболее известных мещан. Священник, почтенный старичок, который хорошо помнил 31 год, был неспокоен за своих прихожан, достойно ли защитников родины принять в приход, ходил по покою, тёр лысину, но так уже было поздно, что не знал, как бы помочь людям. Уже хотел послать слугу к бурмистру, когда постучали в дверь и по голосу узнал пришедшего.

– А вот, как знали, – сказал он, – что мне к вам было так срочно. Настоящее чудо!

Бурмистр, усатый толстый энергичный скворец, хоть не признавался, но также служил в тридцать первом году в народных шеренгах, его сердце также в груди скакало на весть о восстании. С той же мыслью, с какой священник хотел к нему посылать, он прибежал к нему.

– Ваше преподобие, – сказал он, ставя трость в угол и целуя старичка в плечо, – ей-Богу, великая новость, завтра будут гости.

– Ты что думаешь, пане Ежи, что мне что-то новое поведал? Вот я около часа потею в горячке, думая о том, и уже хотел моего слугу посылать за вами, чтобы посоветоваться. Ну, что же думаете? Закроем ли им двери и так молчком от этих достойных детей отделаемся?

– А! Отец благодетель, но завтра за ними, пожалуй, придёт много ищеек и возьмутся за нас.

– Слушай-ка, пане Ежи, как эти капустники сюда притащатся, то, хотя бы мы сидели как черепахи в панцире, не поверят, чтобы у нас к своим сердце не забилось; уж что должно быть, то будет, а что нужно сделать, то надлежит по-Божьем у.

– Стало быть, как вы советуете?

– Как я советую? Послушаем сердце, а завтра, хоть бы искупали вину, будем страдать за веру и отчизну. Вы, пане Ежи, приготовьте провиант и достойно примите, потому что это и оголодавшие, и истощённые, с русскими уже сражались, я слышал, вы думайте о теле, а я буду о душе. Выйду с братством, с хоругвями навстречу, и в колокола прикажу звонить, хотя бы полопались. Потому что это не по приказу кавалерию, но братьев-солдат будем благословлять и приветствовать. Было бы хорошо, если бы и старшина из мещан и евреи с раввином вышли навстречу; вот, что я скажу, пане Ежи.

– Но что скажут русские? – сказал бурмистр, прижимая голову к плечам.

– Может быть, не поручусь, что вам дадут сто, а мне также каких-нибудь пятьдесят плетей, принимая во внимание старшие лета, но скажи мне, пане Ежи, как будем тихо сидеть, обеспечите ли вы то, что той же порции, пришедши, не дадут? Они правы, потому что уже думают: «Это поляки, что же это были бы за трутни, если бы не заслужили в такую пору хоть сто плетей». Значит, видишь, пане Ежи, что как получите сто, а я пятьдесят, то получим по крайней мере не напрасно, русского избавим от греха, а себя от стыда, правда или нет, пане Ежи?

– Вот это правда, отец, – сказал, оживляясь, бурмистр, – пусть их там дьяволы возьмут, человек хоть один день свободе порадуется, братьев обнимет, и так нашего красивого орла, нашего белого орла снова увидит летающего в воздухе на кровавой, девятью веками окрашенной кровью тысячи поколений хоругви.

Бурмистр заплакал, заплакал и ксендз, начали обниматься, поплакали ещё сильней, пока тут не постучали в дверь и не услышали голос старого мещанина Стжепы.

– Спит ксендз-пробощ?

– Входи, входи, где там спать! Где бы я там спал!

Стжепа, огромный, сухой малый, лысенький как колено, но зато с усами как вьеха, прибежал прямо к пробощу, обнимая его колени. От большой поспешности и усталости дышит ему в грудь, а голос в устах изменяет.

– Папа, наши идут! – отозвался огромный. – А мы спим, а если завтра придут и буханки хлеба не найдётся? Гм?

– Цыц! Цыц! Поможем этому.

– А! Отец, как бы стыдно не было! – воскликнул Стжепа.

Бурмистр, пойманный на деле, снова немного испугался и принял официальную мину, но у него это быстро прошло.

– Пан бурмистр, – сказал Стжепа, – вам, как человеку служебному, не подобает этим заниматься, но только позвольте мне, я лечу и всё, как следует, приготовлю. Пекари пусть в течении всей ночи готовят хлеб и булки, пойду и к мясникам, чтобы мясо было.

Бурмистр был очень рад, что его освободили от слишком явного выступления; обещал, однако, со своей стороны всякую помощь и участие. Стжепа ходил почти как безумный, обнимал пробоща, целовал бурмистра и настаивал на том, чтобы местечко стыда себе не сделало.

Назавтра чуть свет, когда обоз двинулся с раскрытой хоругвью, с Бердишем во главе, который себе в тот день прицепил к шапочке белое перо, прежде чем приблизились к дамбе, которая вела на главную улицу, уже всё население высыпало на их приветствие. Рынок был полон, улица заставлена, в окнах голов немерено, на крыше прицепились мальчики, как грибы. Отряд был ещё на другой стороне дамбы, когда все начали бить в костёльные колокола, словно на Воскресенье Христово. Пробощ в облачении, с крестом в руке, шёл на встречу, а за ним мальчик со святой водой, братство с хоругвями, мещане, кахал, раввин и евреи. У самых ворот местечка заступил им дорогу пробощ с благословением, спешился Бердиш, принесли и раненого Кароля, и старичок, плача, кропил их святой водой и крестил святым крестом. Подошли потом мещане, пришли евреи, обнимая и целуя эту красивую, энергичную молодёжь, которая так охотно шла на русскую бойню.

Это была красивая и торжественная минута, когда вместе с этой толпой, выкрикивающей: «Пусть живёт Польша», пошли в костёл благодарить Господа Бога, что хоть на мгновение позволил старой польской хоругви развеется на ветру. И заиграли органы, и торжественно со слезами пели Te Deum этой великой победе, а потом «Боже что-то Польшу…» Весь люд на кладбищах и костёлах вторил этой песне, которая осталась самым заметным выражением сегодняшней войны за независимость.

Есть значение в том, какими песнями характеризуются эпохи; мазурка Донбровского, полонез Костюшки, Третье Мая, мазурка Хлопицкого, наконец над этими всеми песенками во сто крат более торжественный великий гимн, напев, полный величия, и песнь мученичества «Боже что-то Польшу…» и «С дымом пожаров». Великие были и там усилия и жертвы, но при сегодняшних выглядели как мазурки при костёльной песне. Эпоха, общество, борьба приняли эпические размеры; никто не отрицает, что разница, которую мы указываем, не случайная, но полная значения.

По выходу из костёла отряд, принимаемый мещанами и гостеприимно разделённый между ними, пошёл подкрепиться и немного отдохнуть. Расставили, однако, охрану по кругу, чтобы русские неожиданно их тут не захватили. Наиболее горячие побежали сдирать чёрных московских орлов и разбивать их, где находили; забрали казну и какой-то маленький складик, в котором было немного обуви и солдатских плащей. День для молодёжи прошёл весело, но в «Отеле Варшавском», когда доктор Хенш с местным лекарем осматривали рану командира, видны были мрачные лица. Воспалённая несколькодневным походом рана, полная мелких обломков кости, приняла довольно беспокоящий характер; Глинский, однако же, стоически выносил страдания и, не желая, чтобы его и другие с ним разделили, старался улыбаться и делал вид, что у него больше силы, чем было в действительности. Пришли его тут навестить и ксендз-пробощ и старый Стжепа; советовались, где бы его безопасно укрыть, но тут, в местечке, выставленном для прохода войск и квартир, не было ни одного дома, в котором за безопасность раненого можно было ручаться. Поэтому единогласно все советовали перевести его в деревню, расположенную в стороне, неподалёку от тракта. Пробощ предложил своего коня и кочебрык, который, по его мнению, носил, как карета, но на самом деле качал хуже простой повозки. Войтек решил проводить Кароля, не чтобы также свою рану нежить в деревне, но с заботой о человеке, к которому привязался; он знал, кроме того, околицы, и даже пана деревни, шляхтича, который, хотел имел немецкую фамилию, но был лучшем на деревне поляком, чем многие. Двое его сыновей уже были в лесу, старший с дочками сидел на деревне, думая, как бы чем-нибудь стране могли пригодиться. Доктор Хенш также ехал с Глинским, чувствуя, что жизнь его была дорога, а рана слишком тяжёлая, чтобы её можно было сдать любому цирюльнику. Волочась нога за ногой по плохой дороге на славной той повозке ксендза-пробоща, о которой Войтек сказал, что чуть в ней зубы себе не повыбивал, толкаясь один от другого, приблизились к той уединённый деревне хорошо под вечер. Тут было тихо и спокойно после того шумного города; несколько собак залаяло во дворе, журавль скрипел у колодца, а с фольварка долетала, напеваемая челядью, та песнь, так уже сегодня распространённая: «Боже что-то Польшу…»

Когда бричка остановилась перед крыльцом, Хенш пошёл предупредить хозяина о хлопотах, которые ему привёз. Через одно мгновение, словно от прикосновения волшебной палочки, всё пробудилось, и пан, и пани, и две их дочки, и слуги с лампой вышли на крыльцо, на руках внесли раненого, а так как нужно было предвидеть какое-нибудь возможное посещение русских, поместили его сразу в тыльную часть дома, в одном из покоев для девушек, где было тише и казалось наиболее безопасным. Это славное вековое польское гостеприимство, сегодня во всём мире нет страны, чтобы в этом отношении могла сравниться с нашей: хвалят английскую свободу сельской жизни и удобства, какие гости чувствуют в могущественных замках; но, чтобы быть принятым в Англии, нужно быть известным, а гостеприимство есть там уделом богатых, когда у нас самая бедная усадебка отворяется для незнакомого человека, и в нём каждый является, как бы сыном, как бы братом. Старый пан Вернер, его жена, дочки, всё это тут же занялось больным. Отцу и матери собственные сыновья пришли на ум и в их глазах стояли слёзы, потому что Глинский возрастом и лицом их напоминал. Вскоре весь дом был на приказах Хенша, с таким сердечным чувством, как если бы был обязан ещё благодарить за бремя, которое ему принесли. Сразу обдумали всякие средства на случай каких-нибудь розысков и наезда русских. Кароль должен был сойти за какого-то племянника самой хозяйки, больного горячкой. Хенш весь вечер провёл у его ложа, внимательно следя за результатами усталости, перевязки, путешествия, и наконец, за самой раной, которая его очень беспокоила. Одна из девушек бдила для услуг в соседнем покое; Кароль чувствовал себя как в родительском доме.

Тем временем после отдыха в местечке, в котором задерживаться долго осторожность не позволяла, отряд под вечер двинулся в соседние леса, не желая дольшим пребыванием подвергать жителей последствиям борьбы. Высланные на разведку донесли, что русские, соединившись и немного отдохнув, не спеша двинулись следом за повстанцами. Попрощавшись с честными мещанами, Бердиш захватил командование и вышел с противоположной стороны, разрушая за собой мосты и портя дамбы. В местечке ночью ещё ждали русских, не без страха, потому что их появление, везде и всегда дикое и варварское, оставляло после себя следы. Также догадывались, что услужливые шпионы донесут о радостном приёме и что за него, наверное, придётся расплачиваться. Стжепа, который больше крутился и имел неприятеля в каком-то отставном солдате, исчез без следа; бурмистр ходил бледный и беспокойный, ксендз молился, но не падал духом.

Утром, не зная ещё, не было ли в местечке засады, влетело около двадцати казаков, галопом пробегая пустые улицы. По дороге, для внушения горожанам уважение к законной власти, раздали несколько десятков кнутов среди проходящих безоружных, женщин и детей; напившись водки, которую приказали себе подать и за которую, естественно, не заплатили, вернулись назад к отряду, медленно передвигающемуся дамбой к местечку, за ними вышло несколько из городской толпы особенных неприятелей Стжепы, бурмистра и пробоща, спеша рассказать о вчерашнем приёме. Майору было это очень на руку, что под видом мести над плохо думающими, мог в местечке погулять. Солдатство напало на него, как на жертву, бросаясь на жителей. Пробощ как раз подошёл для святой мессы к большому алтарю, когда майор дал солдатам команду привести его, вбежали в костёл. Святость места не остановила пьяных, бросились к алтарю, а когда старичок, занятый молитвой, их крики слышать не хотел, силой схватили, как стоял, в облачении и одежде для мессы, и, стегая его нагайками, потащили его через улицу в Варшавский отель, в котором была главная квартира господина майора. Население, которое очень любило пробоща, бежало, испуганное, за чередой этих убийц, но казаки его разгоняли, безжалостно колотя саблями плашмя; ксендз на протяжении всей дороги шёл с опущенной головой, потихоньку молился, а на лице его не было видно ни избыточного страха, ни даже удивления, потому что вчера приготовился к подобному обороту. Майор был старый пьяница, жадный до денег, солдат – без сердца и образования. Стоя с трубкой во рту на пороге корчмы, смотрел он на эту сцену, смеясь, будучи уверенным, что из испуганного старца вытянет, что захочет. Когда ксендз приблизился, он и капитан начали громко издеваться и упрекать.

– А что, батюшка, нет ваших полячек, что их вчера так весело принимали, чтобы вас из моих рук вырвали? Вы попали в русские лапы! Гм! Будет беда!

Ксендз молчал, казалось, его вовсе не интересует то, что вокруг него делалось.

– Ну слушай, старик, ты сегодня и говорить не умеешь?

– Когда капеллана отрывают от алтаря люди без Бога и веры, что же им говорить? – сказал старый пробощ.

Майор не хорошо понимал, но хладнокровие старичка раздражало его всё сильней, он подбежал к нему с кулаком и закричал:

– Слышишь, старый поп? Что ты тут вчера делал? Ты принимал повстанцев, бил в колокола и благословлял?

– Да, – ответил пробощ, – не отрицаю, что же ты хотел, чтобы я их проклинал?

– Ты пойдёшь в Сибирь, бунтовщик!

– Ну пойду, я старый, тут ли умереть или там, душа к Господу Богу попадёт.

Майор этим хладнокровием старичка был как-то смешан, сам не знал, что дальше делать.

– Ну, довольно этого разговора, я буду знать, что дальше делать, а тем временем, эй, солдаты, закрыть его в хлеве.

Один из урядников осмелился шепнуть на ухо майору, что такое поведение с ксендзем, схваченным у алтаря, может на него самого навлечь ответственность перед высшей властью; но майор, уже выпивший, раздражался всё больше от того хладнокровия, с каким пробощ сносил унижения и угрозы. Приказал снять одежду со старичка и отдал её в руки солдатам. Бурмистр был также задержан, несколько других мещан объяснялось, а в толпе перед отелем какой-то оборванец с подозрительной миной потихоньку рекомендовался как посредник между разгневанным майором и главными виновниками. Очевидно дело было в том, чтобы больше содрать, но пробощ, когда к нему пришли с этой пропозицией, только страшно возмутился.

– А почему я должен оплачивать! – сказал он. – Пусть делают со мной, что хотят, денег не имею и откупаться не думаю. Если бы я имел какой грош, предпочёл бы его своим отдать.

Бурмистр, менее деликатный в этом взгляде, взял всё на себя, собрали некоторую квоту и виновники с пробощем были отпущены домой, но требовали, чтобы старичок о своём похищении из костёла и всём приключении никому ничего не говорил. На это он согласиться не хотел. Бормоча, он пошёл прямо в костёл окончить мессу, но бурмистру просто отвечал:

– Вы делайте что хотите, а я напишу рапорт о святотатстве, лгать и щадить этих скотов не думаю.

В местечке расставленные солдаты вели себя так, как если бы его штурмом взяли, во всех домах слышались крики, из некоторых выбегали раненые мужчины и женщины.

Жаловаться старшим было напрасной вещью, потому что и те также себе позволяли. Из магазинов и домов выносили белым днём, кто что пожелал. На этой солдатской распущенности прошла значительная часть дня, приближался вечер, а отряд собирался провести ночь в местечке; было это для горожан угрозой новых злоупотреблений и начинали уже входить в тайные соглашения с майором, чтобы как можно скорей увёл солдат, когда казаки, стоящие за местечком на страже, вбежали в него, испуганные, с великим шумом, объявляя, что с двух сторон тянуться на них повстанцы. В одну минуту ударили в бубны и вся та дичь из хат и домов слетелась на рынок. Офицеры сели на коней, никого, однако, ближе видно не было. Серый сумрак постепенно заполнял околицу, всё более плотный туман на расстоянии нескольких шагов хорошо видеть не позволял; эти отважные военные, которые с бабами такими молодцами прикидывались, не чувствовали себя достаточно сильными, чтобы ставить чело опасности. На лице майора видно было сильное беспокойство: кричал, посылал, отзывал назад, ругал, приказал на рынке зажечь костры, солдатам стать под оружие, а когда посланные повторно стражи вернулись без какой-либо вести о повстанцах, казакам, что принесли первый переполох, на коже отсчитали награду за их бдительность.

Однако же ночь прошла среди постоянной бдительности; на рассвете русские, уверенные, что это были напрасные страхи, начали дремать от усталости и водки. Затем вдруг с великим криком засвистели выстрелы из-за хат и заборов. Русские сорвались к оружию, но уже имели повстанцев на шее, которые, подкравшись к городку, окружили их. Майор спал в отеле; прежде чем дали приказ, много людей разбежалось, много погибло, остальные, сбившись в кучу, начали в беспорядке отступать. Та единственная пушка, стоящая на рынке, раньше была загвоздена, прежде чем о ней подумали. Среди страшного шума, выстрелов и пламени, которое охватило несколько крыш, пробудились жители, чтобы смотреть на стычку, которая вскоре сменилась побегом. Поскольку русские отступали из города на равнину, чтобы там снова прийти в какой-то порядок.

Это настоящее партизанское нападение Бердиш выполнил очень умело, захватил немного оружия, всполошил неприятеля, но не думал вступать с ним в формальную битву, и, вырвав, что мог, отступил назад к лесам. Когда майор собрал команду и хотел начать бой, было уже не с кем. Он потерял людей, немного оружия, пушку ему испортили, он также был в ярости и, не имея перед собой, на ком отомстить, приказал, под предлогом предательства со стороны мещан, в пепел обратить город. Той кровавой сцены, которая столько раз во время войны повторялась, мы не будем описывать, достаточно знать расположение московского солдата, его бездушие, жестокость и жадность, чтобы представить, на что он может посягнуть, когда его ничто не задерживает. Разграбили дом приходского священника, убили старого ксендза, обчистили дома более значительных мещан, а в руинах и пепле домов валялись трупы женщин, детей и старцев…

Напрасными были старания приятелей, а особенно панны Эммы, изменить решение Ядвиги или по крайней мере задержать её отъезд на какое-то время. Беспокойство о Кароле, чувство долга выгнали её из Варшавы, а каждый день отсрочки увеличивал её нетерпение. Она задумалась, однако, над тем, что при глухих вестях о первых стычках, в нехватке новостей при наилучшем желании, не знала бы, куда направиться. Шатающиеся по стране банды русских делали путешествие трудным и опасным. Так, ожидая более верных вестей, панна Эмма смогла протянуть пребывание Ядвиги в Варшаве. Совсем неожиданный случай ускорил, однако, исполнение давно принятого решения.

Томашек, который, выйдя вместе с Каролем, в первых стычках очень храбро показал себя, хоть желал быть вместе с Каролем, когда тот был ранен, должен был с ним разлучиться и потерять его из глаз. В нападении на город Томаш в свою очередь был сильно порезан саблей казаком, нуждался в лечении, прежде чем снова мог стать в ряды. Невозможно было его вести к семейству Вернеров, дабы не обращать на эту деревню избыточного внимания. Томаш после осмотра раны вместе с другим варшавянином был отправлен в столицу. У него там уже было обдуманное безопасное схоронение, но не выдержал, чтобы не побежать к своей пани. И однажды вечером, когда Ядвига грустно слушала все слухи, которые ей подруга для успокоения привозила из города, появился на пороге бледный посланец с рукой на перевязи; Эмма, которая увидела его первой, с криком бросилась к нему.

– Что это? Ты ранен? – воскликнула она.

– А как же, прошу, пани, казак угостил меня, но также вроде бы и ему теперь немного принадлежит.

Ядвига также подбежала.

– А твой пан? – спросила она.

Напрасно Эмма глазами старалась дать понять солдату, чтобы не болтал, что не нужно, человек это был слишком простой, слишком искренний, чтобы мог понять пользу лжи.

– Мы бились и нам везло, но командир также получил пулю в ногу…

Ядвига заломила руки.

– Когда?

– А! Оно уже несколько дней, как мы поранились в стычке с русскими в бору.

– Опасно?

– А кто это может знать? Ехал с той раной на коне немного, а потом его несли, а потом везли на бричке, и доктора как-то очень головами кивали; а было их там аж двое.

– Где же он теперь?

– Я этого знать не могу, но то верно, что должен быть в безопасном месте.

Долгое молчание царило после этой грустной новости, которая выжала из глаз Ядвиги слёзы.

– В которой же это стороне? – спросила она.

Томашек, как мог и умел, указал околицу.

– Завтра еду, – сказала Ядвига, – всё-таки где-нибудь там доведаться о нём сумею. О, Боже мой, – прибавила она, – столько подвергается и выходит целым, а Он… – она не докончила. Хотела почти сделать выговор Богу, что её таким болезненным коснулся ударом.

– Ядвизи, – сказала ей Эмма, – ты полька или нет; матери не жалеют для неё своих детей, жёны – мужей; ты не должна страдать над жертвой друга, а быть горда ей.

– Я горда, но страдаю, жертва не была бы жертвой, если бы не стоила!

Не было уже ни способа, ни повода дольше задерживаться в Варшаве, Эмма только разными средствами убеждала её, чтобы взяла карету, второй экипаж, разнообразные запасы, продукты, аптечку и умелого хирурга.

В этот же вечер приготовления были начаты. Томашек, которого не отпустили и велели переночевать в этом доме, должен был весь вечер рассказывать обо всём в самых мелких подробностях. В устах простого человека, который ничего добавить не умел, но ухватил живую краску событий, это дивное повествование представлялось занимательным. Не было в нём ни целостности, никакого расчёта на впечатление, но отдельные черты давали догадаться о многом, отгадать почти всё. Самый лучший художник не сумел бы, может, обрисовать это так горячо и так выразительно. Эмма плакала и обнимала Томашка, так что несколько раз задела его раненую руку. Ядвига экзальтировалась, воодушевлялась, но какая-то необъяснимая грусть мешалась с чувством триумфа и счастья. Из того, что говорил Томашек, легко было заключить, что Глинский получил не лёгкую рану; утешались, однако же, что старания доктора и молодость сумеют победить опасность.

Млот, который до сих пор ещё был в Варшаве, а в этот вечер получил подробные новости о судьбе отряда, которым командовал его приятель, на следующее утро прибежал с письмами. Он хотел утаить грустное происшествие или по крайней мере сделать его менее значащим, но пришёл слишком поздно; от него дамы узнали больше подробностей. Они уже собирались выходить, когда он подбежал, а, видя упакованные вещи, с обычной своей развязностью, которой, может, хотел развеселить Ядвигу, сказал ей:

– Никогда бы я не смел быть очень навязчивым, но вижу, что вы уже решились на всё, а если двинетесь к восставшим, могли бы в самом деле и меня взять с собой. Признаюсь, что я в великих хлопотах, как выбраться из Варшавы. Говорят, что очень шпионят на рогатках, а физиономия у меня такая опасная, что если бы вы смилостивились и позволили мне сесть на козлы, как лакею, никто бы во мне бывшего вождя войск повстанцев не угадал.

– Очень охотно, – отвечала Ядвига, – забираю тебя и едем, но с одним условием; что в дороге убежать тебе не дам, должен доехать до места. У тебя столько духа, веселья и спокойствия, что ими безопасно с приятелем можешь поделиться; мы, женщины, привезём ему слёзы, нашу слабость, всё, что дух отбирает.

– А я должен быть бульоном или винной полевкой? – спросил, смеясь, Млот. – Согласен, буду стараться как можно энергичней и укрепляюще выступить, а в дороге я надеюсь также пригодится, хотя бы для того чтобы смешить вас, потому что не имеете избыточного запаса хорошего юмора. В восстании же, – прибавил он, – одно из двух: или нужно быть шестилоктевым героем, либо существом весёлым, умирающим с песней на устах и неомрачённым никакой малюсенькой неудачей: Ахилесом или Зуавом, то, что посередине, мы оставим русским.

Итак, случилось то, что дамы отсрочили свою поездку на несколько часов, а Млот пришёл, так отлично переодетый в мерзкого лакея, что пана Эмма утверждала, что для артистичного сходства немного переборщил с грязью. Отличный мимик, с оживлённой и горящей остроумием физиономией, он сумел сделать мину такого грача, что его даже австрийский полицейский ни о какой связи с политическими делами не заподозрил.

С полудня тогда двинулась карета с фальшивым лакеем на козлах. Две дамы внутри, за ними бричка, гружёная всем, что могло пригодиться больному, а на ней цирюльник, также притворившийся лакеем, но так похожий на паныча, что его можно было заподозрить в аристократическом происхождении. Как в драме Шекспира, где часто в одной сцене кровь сходиться со смехом, так в жизни из самых трагичных положений возникают комичные сцены. Сталось, как можно было предвидеть. На рогатке Млот, притворяющийся разиней, сам пошёл с паспортами, говорил так плохо, что от него ничего узнать было невозможно, но цирюльника с великой тщательностью оглядели со всех сторон, имея в подозрении, что мог быть каким-нибудь тайным членом Народной Рады. Панна Эмма при виде Млота, который в наивысшей опасности играл свою роль чрезвычайно потешно, лопалась в карете от смеха. Этот смех, может, невольно был причиной, что их всех отпустили, не подозревая, что в багаже таких весёлых особ могла быть какая-нибудь политическая контрабанда.

Но выбраться за рогатки было ещё одной из наименьших вещей, вся страна уже была в руках военных властей, по дороге задерживали всех проезжающих, а русские офицеры не всегда давали доказательства, не скажу уже цивилизации, но даже человеческого чувства при встрече с путниками. Чем менее догадливые, чем хуже знающие страну, тем причудливей ко всем цеплялись, часто пропуская тех, что опасались быть задержанными, и нападая на самых невинных. В течении первого дня путешествия, Млот, который вёз при себе достаточное количество бумаг, чтобы за них шесть раз быть повешенным, ни на минуту не утратил хорошего настроения, а встречаемых русских зацеплял с такой глупой наивностью, что один офицер на ночлеге заметил тем дамам, что с таким нерассудительным человеком опасно было выбираться в дорогу. Тысячи мелких комичных сцен оживляли это грустное путешествие, а чем больше приближались к цели, тем более Ядвига была неспокойной и грустной. Уже даже неисчерпаемая весёлость Млота оживить её не могла. Сама же дорога через край, который уже носил на себе следы варварского господства русских, не была весёлой. Сожжённые хаты, раненые люди, гонимые узники, могилы, следы насилия, убийства и поджоги хватали за сердце. Когда Ядвига и Эмма с ужасом обращали глаза, Млот шептал им:

– Водой с молоком родины выкупить нельзя, это напрасно. Тот отвратительный ультрамонтан, которого вы иногда защищаете, de Maistre, сказал, однако, правдивую вещь, говоря о мистическом значении и цене человеческой крови: ничего великого на свете без её пролития не случилось, каждая великая эпоха течёт пурпурным ручьём, люди падают, но на могилах их, содержащаяся в груди, вырастает и распространяется идея. Грустная вещь – эти жестокости, которые допускает Россия, виселицы, которые ставит, могилы, которые насыпает, но я предпочитаю её дикой и зверской, чем в глянцевых перчатках, в лакированных ботиночках, говорящая в салоне по-французски. Та дикая Москва, это Москва такая настоящая, какой она есть без маски, без фальши, как её Бог сотворил, как её века переделать не могли; когда тем временем москвичизна, подлизывающаяся Европе, напоминающая лакея, который в панском фраке вкрался в салон и подражает своему пану, это та Москва, которая обманывает собой Прюдомов, Гигардинов, Ла Рокелякелинов и т. п. Лучше, чтобы свет знал эту дичь, какая есть, со всей её мерзостью и скотством. Это случится ценой нашей крови, но Европа убедится, что честный и по-настоящему образованный народ в нежных объятиях такого чудовища жить не мог.

* * *

Мы должны теперь ещё на мгновение перенестись в Варшаву и представить нашим читателям нового персонажа, без которого бы этот роман обойтись не мог, если бы в него не вмешал его случай. Тип, который нам навязывается, не новый, не интересный. Как в географии растений, некоторые из них встречаются на определённых вершинах, так и в общественной географии некоторые физиономии растут и цветут исключительно только в определённых сферах общества.

Такой Максимилиан, граф Х. только в своём графском мире мог существовать. В другом классе общества была бы это великая особенность, в том был почти обычным. Граф Максимилиан, в близком круге называемый Максом, несмотря на пятьдесят с лишним лет, хотел ещё походить на молодого человека, равно в обществе женщин, как молодёжи. Ни возраст, ни опыт, ни родственные связи, ни образование и способности (потому что у него их было достаточно), не смогли из него ничего сделать. Полысел, одряхлел, состояние и здоровье потерял, не добившись ничего, кроме репутации хорошего дружка. Нельзя его было принимать всерьёз, потому что он ничего в жизни серьёзно не принимал. Развлекаться и жить удобно, казалось, были его единственными задачами. Милый и сладкий в обществе, как все эгоисты, Макс отлично был на обеде, на ужине, в салоне, но за границами этой внешней жизни никто ему на грош не давал веры, никто к нему уважения не имел, ни у кого не приобрёл себе значения. Когда-то был несколько лет женат, жена его умерла, а единственную дочку взяли на воспитание родственники, чувствуя, что Макс отцом бы для неё быть не сумел. Он тем временем вёл холостяцкую жизнь, ездил в Англию, просиживал в Ницце, иногда зимовал в Париже, а когда ему не хватало денег, время от времени появлялся на родине. Тогда он был желанным в обществах, потому что в постоянных путешествиях приобретал запас очень забавных рассказов и анекдотов, знал всевозможные знакомства Европы, отлично думал о людях, не хватало ему, увы, только того, чтобы себя познал и осудил суровей. Внешность вполне отвечала внутреннему значению человека. Макс был красивым мужчиной, а так как не хотел стареть, использовал для этого все средства, какие может добыть искусство омоложения, действительно удивлял всех своей вечно молодой физиономией.

В покой, в котором он с утра одевался, никто из профанов не имел доступа, там покоились под ключом тайны, силой которых граф, имея пятьдесят с небольшим лет, иногда походил за тридцатилетнего юношу; корсеты, сделанные в Париже, полупарички, полная аптечка косметики, помад, помадок, вод и водичек, порошков, щёточек, щипчиков и т. п. инструментов, препаратов и приборов. Один только камердинер знал, сколько в этом человеке было Божьего творения, а сколько произведения искусства. Никто другой не мог поручиться, были ли зубы его собственными зубами, был ли цвет волос приобретён в Париже, или такой, с каким пришёл на свет, или брови, чрезвычайно обычные, были делом кисти или природы, черпал ли румянец из коробочки или из крови. Такой же старательной была одежда старого модника, которому бельё шили в Париже, а костюмы в Лондоне. Один способ надевания перчаток, которые надевал с чрезвычайным старанием, уже его достаточно характеризовал. Обычно мучился над ними добрых полчаса, а часто три пары забраковал, прежде чем одна могла его удовлетворить.

Не знаю, могли ли когда-нибудь самые важные обстоятельства изменить хоть на минуту привычки этого человека; разумеется, что, прибыв теперь в Польшу, он был неслыханно огорчён её демократизацией, революционным духом и состоянием беспокойства, которые тут нашёл. К этому сильно прибавлялось то, что эти события уменьшили его доходы. Естественно, он видел одно спасение для Польши в Маркграфе, в объединении его с русскими и отказа от глупых, как он их называл, утопий. В салонах Маркграфа он встречал графа Альберта, с которым немного были в родственных связях, через какую-то прабабку; с другой стороны следует знать, что граф был родным дядей и ближайшим кровным Ядвиги. Через несколько недель после прибытия его в Варшаву, именно на следующий день после отъезда Ядвиги, утром вошёл к нему с довольно хмурой миной граф Альберт. Началась беседа о текущих делах, Макс резко выступал против всего движения, как к ведущему к погибели.

– Но это, – говорил он, – это явная социальная революция, это окончательная погибель той нашей прекрасной старой Польши. Меня удивляет только, что эта зараза революции охватывает даже здоровые умы, что тут всё настроено, так дивно расположено, что даже в защиту правды отозваться нельзя. La situation est grave.

– Да, – говорил Альберт, – а что удивительней, горстка людей, которая это движение создала, сумела его расширить, сделать его заразным и поэтичной стороной своих доктрин потянуть всё, что народ имел в себе наиболее горячего. Ничего более болезненного для меня не было, – прибавил он, – чем вид особенно одной души, одного ума, подхваченного очарованием этой борьбы, этот ум на самом деле заслуживал иную судьбу и должен был развиться в ином направлении.

– О ком же эта речь? – спросил Макс. – Если разрешено спросить.

Альберт вздохнул и помрачнел.

– Грустная эта история, – сказал он, – но как близкому родственнику тайны из неё делать не буду. Вы давно видели вашу племянницу, панну Ядвигу?

– О! Давно, год или больше, но уже тогда это милое создание показалось мне для своего пола и возраста слишком мужественным и демократичным, не видел её со смерти моей сестры; пребывает, возможно, за границей.

Альберт пожал плечами.

– Что это значит? – спросил Макс.

Граф молчал.

– Но я надеюсь, что от меня, как от дяди, нет необходимости скрывать всё, что касается Ядзи. Я всё-таки обязан это знать, как главный её опекун.

Альберт взглянул на него, а через минуту добавил:

– Да, вы должны, граф, это знать, но должны также и помочь этому. Во время пребывания в Варшаве панна Ядвига была опутана демократами и революционерами, так что полностью бросилась в это братство. Ум, несомненно, более высокий, сердце большое, естественно, дала себя ослепить блестящей стороной этих теорий. Кажется, что немного любви к какому-то пролетарию присовокупилось к этому. Насколько я знаю, она неслыханно сделала из себя жертву для освобождения его из тюрьмы, окончательно себя скомпрометировала, так, как обычно у нас женщины, которые больше подозрений на себя стягивают, чем имеют действительной вины. После смерти тётки…

– Выехала за границу, – сказал Макс.

– Но где же, – отвечал Альберт, – прибыла под чужим именем в Варшаву, всю посвятила себя революции, не знаю, каким чудом, уходила до сих пор от преследования правительства, а в те дни, кажется, выехала куда-то в провинцию, потому что, возможно, герой ранен.

Граф Макс аж с кресла вскочил, однако, припомнив, что резким движением мог испортить экономику туалета, поглядел сначала внимательно в зеркало, а потом прибавил:

– Вы рассказываете мне вещи неслыханно непонятные! Не верю! А что хуже, вещи, о которых я из титула опекуна знать обязан, и которые могут быть для меня источником великих неприятностей! Entre nous, знаете, граф, что эти будто бы серьёзные люди всегда меня в легкомыслии обвиняют. Я опекун, готовы сказать, что из-за моей медлительности Ядзя погубила себя. Я обязан вырвать её из этого положения, но не повторяете ли вы мне только сплетни? У вас мина влюблённого, cela rend bete, влюблённые всему верят, меня уверяли, что она за границей, что поехала с панной Эммой…

– Но когда я её тут в Варшаве своими глазами видел и говорил с ней… Не буду отпираться, что это одна, может, женщина, которая на меня огромное, чрезвычайное впечатление произвела, поэтому я выслеживал каждый её шаг, может, нетактично, но с рвением настоящего друга.

– Стало быть, это правда! – выкрикнул Макс. – Но ей так губить себя невозможно позволить! Mais, c’est monstrueux. Как это? Значит, уехала, говорите? Раненый? Что? Где? В восстании? Полетела среди казаков! За ним? Когда? Ну, что тут предпринять! И никто её не задержал? Но ежели вы знали о том, то должны были для чести фамилии полететь к Маркграфу, использовать силу, посадить безумную в монастырь. Mais c’est monstrueux!! c’est monstrueux!

– Я узнал о выезде только, когда выехала, всё-таки не был заранее осведомлён и не осмелился бы никогда препятствовать её воле, вы её не знаете, по крайней мере такой, какая есть сегодня, и ручаюсь вам, что со всем своим опытом и твёрдостью убеждений вы не удержали бы плац.

– Что вы мне говорите! Что говорите! Безумная! Фамилия не может позволить такого рода скандал, всё-таки вы знаете, что вынесет из дома каких-нибудь по меньше мере несколько миллионов, и их должен там похитить какой-то мещанин, или хуже?

– Весьма приличный человек, но красный!

– Никогда на свете позволить это не могу. Беру тут же un sauf-conduit (пропуск) и лечу за ней, но вы, граф, будете меня сопровождать?

– Я? – спросил Альберт. – Зачем?

– Естественно, понадобитесь… поддержка. Впрочем, признаюсь… в этом нашем диком крае я не справлюсь, вы были бы мне очень полезным.

– Но я буду в фальшивом положении, – сказал Альберт, – как если бы я…

– Уж я это всё беру на себя, я опекун, я верну её на дорогу рассудка. Это быть не может. Вы мне только покажете, где её нужно искать, поедем тут же, завтра… сегодня, потому что надо спешить. Скомпрометирована, сильно скомпрометирована. Я обязан вам чрезвычайной благодарностью за открытие её тайны…

Альберт был очень смущённый.

– Ежели поеду, – сказал Альберт, – то, пожалуй, для того чтобы задержать вас от какого-нибудь резкого и не слишком подходящего шага. Панна Ядвига существо неординарное, обычные также средства с ней к результату не приведут, менее всего резкость. Это характер энергичный, который при всяком натиске возмущается, вы должны забыть о правах опекуна и выступить как кровный и приятель.

– Оставьте меня, прошу, оставьте, уж я с ней справлюсь, а сделай это только для меня, поехали со мной. У меня достаточно опыта, я знаю женщин, будьте спокойны.

Говоря это, Макс поглядел в зеркало, выпрямился и, приняв мину великого дипломата, добросил:

– Поехали, так будем знать, куда должны ехать.

На этом разговор окончился, а вечером почтовые лошади несли этих двух панов по следу Ядвиги с такой великой поспешностью, что назавтра около полудня узнали карету и коч, стоящие перед корчмой, в которой Ядвига с Эммой остановились на ночлег. Граф Макс в течении всей дороги прибавлял себе силы и отваги для этого тяжкого предприятия. Представлял, что ему была доверена честь семьи, что за неё отвечал, чувствовал, что если в этот раз не повезёт, окончательно будет погублена в славе и значимости. Нет ничего более страшного, чем слабый человек, который хочет казаться сильным, тогда он становится упёртым без логики и, действительно, ничто его не может переубедить, одно только время, которое есть наилучшей проверкой характеров.

Граф с Альбертом заехали в другую гостиницу в местечке, потому что он не мог представиться по-дорожному, не омолодившись. А так как боялся, как бы Ядвига не уехала, прежде чем он окончит освежаться, послал ей визитную записку, объявляя о посещении.

Схваченная неожиданно на дороге, хотя ни о чём не догадывалась, Ядвига, расстроенная проволочкой, к какой это могло привести, должна была, однако же, увидеться с дядей, и ожидала его, велев запрячь лошадей, уверенная, что от него быстро сумеет отделаться.

Между запиской и визитом протекло больше часа, наконец граф, одетый по-дорожному (но не так, как был в дороге), с тростью в руке, оставив Альберта, вошёл важный и суровый в покой, в котором его ожидала Ядвига.

Первый взгляд на неё меткому судье характеров дал понять, что борьба вовсе лёгкой не будет, поэтому вооружился вдвойне, энергией и серьёзностью, к которой не был привыкшим, которая его чрезвычайно тяготила. Приветствие было холодное и церемонное. Ядвига первый раз из этого догадалась, что дядя преследует её. Это её раздражило, возмутило, но вовсе не испугало. После нескольких слов Макс, обеспокоенный присутствием панны Эммы, потребовал разговора наедине. Подруга выскользнула в другой покой, граф сел напротив племянницы с тростью и английской шапочкой в руке, поправил узел у платка и медленно начал цедить:

– Я должен вам признаться, кузина, что по моей обязанности опекуна, а ещё больше из чувств, какие имею к вам, я должен был за вами погнаться, но куда ведёт это путешествие?

– Я должна отвечать опекуну или чувству? – спросила Ядвига, улыбаясь.

– Но одно и другое идут друг с другом в паре.

– Буду искренней, – отозвалась Ядвига, – еду как полька, как сестра милосердия к братьям нашим.

– Но кого вы называете нашими братьями? – спросил Макс, хмурясь.

– Уж не подозреваете ли, что я братьями называю русских?

– Признаюсь, что, несмотря на братство во Христе, которое очень ладное в проповедях и как выражение поэтичное, я тут нигде никаких особо братьев не вижу.

– Давно вы вернулись из-за границы? – спросила Ядвига.

– Почему?

– Потому что, пожалуй, совсем не знаете страны и положение её не понимаете.

– Извините, я как раз недавно прибыл и здесь, как человек, который входит в покой со двора. Те, что в покое сидят, не чувствуют угара, я тут же его почувствовал и в страхе, не угорели ли вы.

Ядвига усмехнулась на остроумное сравнение.

– Премило, дядя, но знаете французскую пословицу: comparaison n’est pas raison[14], это ничего не доказывает. Мы вполне трезвые, здоровые и сознательные, но люди иного края и света, которого вы, граф, космополит, вечный путешественник, позвольте вам сказать, совсем не понимаете. Прибываете из материализованного запада в страну духовной жизни, в страну, которой долгое притеснение навязало совсем новые условия жизни, мы кажемся вам безумными, вы нам – спящим, выжитым, омертвевшим.

Граф зарумянился, но под слоем косметики скрылся этот мимолётный румянец, мгновение подумал и сказал:

– Отлично! Мы сразу входим в глубь вещей, но позвольте мне, кузина, чтобы я, не касаясь полемики о принципах, которая далеко бы нас могла завести, прямо обратил разговор на ваше собственное положение.

– Моё положение, – ответила Ядвига, – исключение из этих принципов. Мы не можем касаться одного, не затрагивая другого.

– Вы не понимаете меня, пани, для женщин определённой сферы всё-таки есть некоторые правила жизни.

– Что это, для женщин определённой сферы? К какой сфере я принадлежу? – спросила гордо Ядвига.

– Всё-таки я имею честь быть вашим дядей…

– Да, но это не мешает мне быть дочкой человека, что жил в работе, ходил в кожухе и вовсе не принадлежал к высшей сфере…

Граф закусил уста.

– Ну, значит, – прибавил он, – не говоря о сфере, приличным особам твоего пола не годится всё-таки компрометировать себя.

– Ты находишь, что я компрометирую себя? Чем?

– Mais, chere cousine, разве этого ещё мало! Выкрадываешься ради одного какого-то…

– Извините, не для одного, дядя, еду служить всем раненым, – отвечала быстро Ядвига, а лицо её облила кровь.

– Только не гневайся, поговорим холодно.

– Но я нахожу, что хуже говорить холодно, думать холодно и жить холодно!

Граф встал со стула, вынул батистовый платок, слегка вытер вспотевший лоб, вздохнул и воскликнул:

– Мы не договоримся.

Ядвиге, нетерпение которой доходило до наивысшей степени, нужна была вся сила над собой, чтобы ещё резче не вспылить.

– Пока жила моя покойная сестра, – сказал Макс, садясь снова, – по-настоящему святое существо, но чрезвычайно непрактичное, как в целом все святые, – добавил он с усмешкой, – я не вмешивался вовсе, признаёшь, кузина, ни в чего; вы жили, ездили, делали знакомства, принимали, как подобало.

– Позволь тебя прервать и напомнить, что ты почти постоянно был за границей.

– Да, потому что был вполне спокоен, сегодня из-за того, что слышу по свету, что вижу, чувствую себя обязанным…

– Вывести меня на правильную дорогу! – сказала Ядвига. – С которой, кажется, я отклонилась. Для меня это слишком болезненно, чтобы искренно и ясно тебе не объяснить, не терплю фальши, ненавижу притворства, ничего не скрываю, потому что, благодаря Богу, нечего скрывать; чувствую в себе сердце польки, люблю страну и исполню в отношении неё свой долг. Более мил мне, чем другие, один человек, скажу открыто, я люблю его, но ни он мне не говорил никогда о своём чувстве, ни я ему. Вот всё моё положение. Сейчас нужно не о себе думать, но о родине. Не знаю, почему хотите исключить женщин и запретить им самопожертвование, сердце на это возмущается, и хоть бы пришлось бороться с мнением, с подозрением, я решила.

– А! Быть героиней, как панна Платер и Томашевская? Сесть на коня и биться с казаками? – прервал граф.

– Нет, мой дядя, но идти служить раненым, больным, нуждающимся в утешении и нежных материнских заботах.

– Но это безумство! – выкрикнул Макс с большим запалом. – Mais c’est inoui.

– C’est inoui? mais c’est comme cela! – отвечала Ядвига холодно.

Макс от гнева повторно покраснел, но и в этот раз румянец ещё через слой политуры не прошёл.

– Дорогая кузина, с твоим образованием, состоянием, положением добровольно бросаться в эту демократическую толчею, к революционерам, подвергать себя неопределённым последствиям, годится ли это?

– Что же хочешь, дядя, ты это видишь преступлением, а я обязанностью, как же нам прийти к согласию?

– Стало быть, – прервал Макс, – ты думаешь?…

– Думаю то, что мне диктует убеждение.

– Я должен, однако, сделать замечание, что в таких решительных шагах жизни хорошо воспитанная панна привыкла советоваться и слушать семью.

– Оказывается, что я не хорошо воспитанная панна.

– Но это ужасная вещь! – воскликнул Макс. – Это не тебя одну компрометирует, но нас всех, мы это никоим образом позволить не можем.

– А если бы без позволения обошлась? – спросила Ядвига.

Макс в третий раз покраснел, но так, что румянец пробил штукатурку, а глаза его чуть не брызнули кровью.

– Всю жизнь я старался быть как можно более приличным человеком, никогда, особенно в отношении женщин, не проявил бестактность, но сегодня могу быть вынужденным совершить… бестактность.

– Сдаётся мне, дядюшка, что ты уже её совершил.

Макс этой живостью ответа немного смешался, и если бы не имел свидетеля, перед которым поклялся, что на задержание Ядвиги использует всю свою власть, уже, быть может, рассмеялся бы, попросил прощения и уступил. Но ставкой было самолюбие, нужно было раз в жизни показать себя человеком энергичным. Граф несколько раз прошёл по покою, сам хорошо не зная, что предпринять, принял, однако, грозную физиономию, а молчанием, однако, хотел многое поведать. Спокойствие Ядвиги и её хладнокровие, которое она полностью восстановила, раздражало его и смущало. Через минуту, когда он искал в голове какое-нибудь средство, и найти его не мог, дьявол, который никогда не спит, а Максом охотно прислуживается, сделал так, что тот увидел через окно подъезжающую к другой гостинице карету и Альберта, здоровающегося, чувствуется, со знакомым ему адъютантом князя, петербургским либеральным русским. Тот же дьявол, что навязал ему встречу, шепнул на ухо, что нет другого средства для спасения кузины, которую какой-нибудь лагерный капеллан готов повенчать под дубом, только обратиться к законной власти и бунтовщицу, вежливо и красиво, под эскортом московской стражи доставить в Варшаву… Мелькнуло ему это, как единственное средство спасения, он был уверен, что этим героическим деянием сможет восстановить потерянное величие, что ему поаплодируют в Брюловском дворце, что его, может, примут в Лазенках, что выйдет, наконец, на серьёзного человека.

– Гм! – сказал он. – Значит, кузинка, ты отказываешь мне в послушании как опекуну?

– Кажется, что опекунам не надлежит жертва из убеждений?

– Но меня можешь вынудить к неприятным крайностям!

– Что это? Ты бы посмел?

– И я также имею убеждения и обязанности…

– Действуй в соответствии с ними, – отвечала ему с гневом Ядвига. – Но поскольку в жизни мы, несомненно, видимся в последний раз, скажу ещё тебе слово, граф.

Она стояла возмущённая, в экзальтации, дрожащая и такая величественно красивая, такая великая чувством, что Макс при ней показался сам себе пигмеем.

– Вы хотели бы сделать со мной, – сказала она, – то бледное, холодное, бесцветное существо, каким была и есть почти вся ваша семья, космополитку, женщину, живущую ложью, но я никогда такой не буду. Чувствую в моих жилах иную кровь, в моей груди иное желание, никогда не переделаете меня в такую фарфоровую куклу, чтобы поставить в салоне, какими вы есть. Нет, сто раз нет! Делай, пан, что тебе подобает, но знай, что между мной и той роднёй, которую ты тут представляешь, никогда не будет ничего общего. По счастью, я не ношу вашего имени, найду бедную фамилию отца и к ней притулюсь. Как же я с вами могу прийти к согласию, мы существа разных миров, понятий, предрассудков, вы любите русских, я – Польшу. Вы всё даёте для спокойствия, я спокойствие и жизнь отдам в жертву родине.

Она ещё говорила, когда граф, бросившись к дверям, вылетел. Разгневанный, он прямо вбежал в комнату, в которой Альберт с адъютантом вёл разговор, и, едва поздоровавшись с ним, воскликнул:

– Мой граф! (адъютант был также графом российской империи, хотя сыном подрядчика). Я в самом ужасном положении, из которого ты один меня можешь спасти.

– Что же такое?

– Представь себе, моя родная племянница, красивая панна, имеющая несколько миллионов приданого, убегает от меня mit sack und pack, в лагерь повстанцев. Ради Бога, спаси меня и семью, нужно её тут обязательно задержать, хотя бы силой.

Альберт даже отступил.

– Как это! Силой? Можете ли вы, граф, о том подумать? Какая же в этом будет моя роль, когда я, совсем иначе представляя себе оборот этого дела, был бы в некоторой степени доносчиком, вы красиво бы меня подставили.

– Оставь же меня в покое, – ответил Макс, – благодарю тебя сердечно, что меня предостерёг, но остальное – это уже моё дело.

– Прошу прощения, – сказал Альберт, – я также в этом заинтересован и не допущу по крайней мере насилия.

– Что за насилие, мы отвезём её в Варшаву, чтобы опомнилась.

Адъютант, которому было по вкусу брать под арест панну и потом о своей геройской находке рассказывать в русском ресурсе, прервал живо:

– Вы не можете позволить, чтобы эта панна летела на погибель среди черни, а, может, ещё худшую смерть.

– Я это никогда не позволю, – воскликнул Макс, ударяя кулаком о стол.

– Старайся её убедить, склонить, но силой? Силой хотеть вернуть её с дороги, это было бы жестоко! – сказал Альберт.

– Вовсе не так жестоко, чем то, что она хочет сделать, – воскликнул старый граф, – правда, пане адъютант?

Адъютант ревностно поддержал графа, Альберт, видя, что их не убедит, устрашённый, выбежал предупредить панну Ядвигу. Нашёл её в слезах, разгорячённую, но спешно собирающуюся в дальнейшую дорогу. Заметив его, Ядвига живо бросилась к нему, словно хотела искать защиты и опеки, но Альберт не дал ей говорить и сам сказал первый:

– Видишь, пани, человека в отчаянии, который пришёл признаться в великой вине и вместе с тобой стараться избежать грозящей опасности. Я первым дяде проболтался… выдал тебя. Разве я мог ожидать, чтобы этот человек смел даже подумать о каком-нибудь неподходящим шаге? На его требование я поехал с ним и он вплёл меня в самый отвратительный заговор…

– Что он думает? – прервала Ядвига.

– Случайно тут нашёлся адъютант великого князя, желающий тебя арестовать и силой вернуть в Варшаву.

– Не обвиняю тебя, хотя можешь быть причиной большого несчастья, ради Бога, возвращайся к ним, старайся увести от этого, а в наихудшем случае по крайней мере отсрочить, дай мне мгновение времени… убегу… пешком…

– Смилуйся, пани, – сказал он, – что ты делаешь?

– Делаю что должна, ни слова больше, иди, пан, задержи.

Послушный Альберт тут же выбежал; через дверь слышал этот разговор немного испуганный Млот, и в эту минуту вошёл в комнату.

– Что происходит? – спросил он, не в состоянии понять. – Хотят вас арестовать? Или мне послышалось?

– Да, беги вперёд, потому что тебе грозит очень большая опасность, я постараюсь справиться, уходи…

– Но кто же? Кто? Граф Альберт?

– Но нет, мой дядя и опекун, не спрашивай и убегай.

Млот, постояв минуту на пороге, подумав, скрылся. Ядвига стала спешно что-то шептать на ухо Эмме и поторапливать отъезд, осторожный Млот выскользнул в местечко. Коней запрягли уже во второй раз и дамы уже хотели садиться, когда снова подбежал запыхавшийся старый Макс, пошептавшись сперва с офицером. Он был так пронизан великой своей миссией, что забыл даже о лице, которое влажность и перемена температуры значительно в колорите испортили, стало как бы мраморным.

– Прекрасная кузина, – сказал он, вбегая в комнату, – ещё раз взываю к твоему разуму и сердцу и прошу меня выслушать. Это путешествие я не могу разрешить, я буду в отчаянии, но ты вынуждаешь меня к неприятной крайности.

Ядвига с презрением поглядела на него.

– Я застигнута среди дороги, безоружна, ты можешь допустить насилие, но рассуди, к чему это приведёт. Ты опекун моего состояния, не отрицаю, но не особы. Ты не можешь меня посадить в тюрьму, не можешь вынудить меня остаться, где не хочу. Покроешь себя бесчестьем, смехотворностью, а назавтра или послезавтра сделаю, что мне нравится.

– А, это мы ещё посмотрим! – воскликнул раздражённый Макс. – Вопрос в том, сможешь ли, уважаемая кузина, распоряжаться собой против воли и дружеских советов всей семьи.

– Увидим! – отвечала гордо Ядвига.

– Кузина, заклинаю, избавь меня от очень неприятного шага!

– Кузен! – тем же голосом отозвалась Ядвига, – прошу тебя, соизволь избавить меня от своей опеки.

– Ха! – сказал граф. – Раз так обстоят дела, от дальнейших последствий я умываю руки, на тяжёлой опеке вовсе настаивать не буду, но пока она продолжается, обязанности её исполню. Приказываю тебе вернуться в Варшаву.

– Я тебе говорю, что нет…

– С надлежащим уважением к женщине, у нас тут, на счастье, адъютант князя и двое казаков, которые нас будут сопровождать, эти ангелы-хранители уже при карете.

– Но я в корчме ещё, – отвечала Ядвига, садясь в кресло. – Тебе понадобятся ещё двое, чтобы меня в карету втянули.

– А если бы я их нашёл? – спросил Макс.

– Тогда, – ответила Ядвига, – поскольку против двух казаков я слишком слаба, свершится воля милостивого опекуна.

Граф Макс стоял удручённый, уверенный в победе, между тем было неизвестно, что делать дальше. Он видел, что разговор не убеждает и ни к чему не приведёт, скандала делать не хотел и не имел уже надежды, чтобы Ядвига уступила; положение было чрезвычайно трудное, отказаться от опеки и признать себя побеждённым характер графа не допускал, подумал минуту, поклонился и вышел.

Ядвига, задумчивая, терзаемая, сидела в кресле; Эмма, плача, выглядывала в окно, казаки, которые стояли при карете, уехали назад в корчму. Прошло четверть часа, полчаса, никто не пришёл. Надежда начала вступать в Эмму и даже Ядвига допускала уже, что побеждённый граф от своего намерения отказался. После короткого совещания решили сесть в карету и как можно быстрей уехать. Поэтому они выбежали, но, едва дверочки за ними закрылись, двое казаков появилось по бокам кареты, силой развернули коней к Варшаве и Ядвига была вынуждена подчиниться.

* * *

Было тихо и темно в покое больного, он временами спал, но горячка, развивающаяся при каждой ране, принимала довольно беспокоящий характер. Несмотря на старания достойного Хенша и его помощников, состояние больного не только не улучшилось, но угрожало всё больше, кость была треснута, Хенш колебался, не будет ли нужна ампутация, а между тем время бежало, страдание возрастало, Глинский боролся с ним силой духа, но, видимо, исчерпывался.

Сам он ещё раньше, чем доктора, начал сомневаться в себе, какое-то предчувствие, в котором сам признавался, как вестник смерти, терзало его душу; прикидывался весёлым, равнодушным, но когда один на один оставался с болью, горячкой и беспокойством для тех, которых бросил в поле, чувствовал себя бессильным, и всё явственней видел смерть перед собой. Когда другие имели ещё хоть немного надежды, он уже не сохранял никакой. Ошибаюсь, имел ещё одну, ему казалось, что есть кто-то на земле, что должен предчувствовать издалека, предвидеть сердцем его близкую смерть и прибежать с ним проститься. Навязал себе эту какую-то дивную надежду, иногда видел всю её смехотворность, а вырвать её из груди не мог; между ней и им никогда более ясное слово не высказало ни привязанности, ни обещаний будущего. Несмотря на это, он видел, что не был ей безразличен, а любовь его тихая, скрытая, без надежды, в эту отчаянную минуту возросла до гигантской силы. Ему казалось, что, отдав жизнь за родину, имел право последние её минуты заслонить золотой мечтой, которой раньше сопротивлялся. Она одна теперь успокаивала боль и позволяла забыть о телесном мучении.

Когда Хенш на усиленные его настаивания старался заслонить перед ним грозную правду, Глинский слушал его, улыбался, делал вид, что верит, но поглядывал к дверям, настораживал уши при каждом шорохе, и ждал только той, с которой хотел проститься.

Напрасно, она не прибывала, но, как если бы этим мечтам Провидение хотело дать какую-то тень реальности, в долгих часах бессонницы и бдения он видел у своего ложа фигуру, которая ему дивно напоминала Ядвигу. Была это старшая дочка семейства Вернеров, Ванда, молоденькая девушка, свежая, изящная, но носящая на лице от рождения какое-то странное выражение грусти, как бы пророчество будущих предназначений, как пророчество траура. Даже весёлость Ванды смешивалась с какой-то тоской, её глаза всегда казались полными слёз, взгляд поражал таинственностью и печалью. Было это любимое дитя дома, но в околице, несмотря на многочисленных поклонников её очарования, никто ближе к ней подойти не смел, таким казалась им всем неземным созданием. Шла через мир, словно выйдя из иного, в который вскоре должна была вернуться, казалось, жизнь её не привязывает, ни манит. Никогда на будущее не питала надежд, никогда никакая боль не находила её неприготовленной, но смотря на взрывы смеха, казалась смущённой, удивлённой и едва его наделяла грустной улыбкой, приправленной как бы капелькой сострадания. С детства она была молчаливой, любила одиночество, природу и поэзию, а когда её иногда для приведения на землю подсовывали что-нибудь ярко раскрашенное реальностью, слегка отталкивала эту несвойственную еду, чтобы ни на минуту не выйти из мира грёз, к которому принадлежала. Достойная её мать, большая хозяйка, женщина, привыкшая жить в сфере иных понятий, нежно любила Ванду, тревожась этим неземным её расположением. Ведь не было для неё помощи; чем красивей расцветала Ванда, тем больше становилась похожей на какую-то мечту поэта, рукой художника пробуждённую к жизни.

Сестра её, весёлая сумасбродка, совсем на неё непохожая, нежно любя, так же мало её понимала, как другие.

В жизни таких существ, как Ванда, есть непонятные вещи. Она пророчила о себе всё, что с ней должно случиться, я сказал бы, что видела как бы за прозрачной заслоной всю свою жизнь.

Когда начиналась война, Ванда приготовилась к ней, как к решительной минуте, которая должна была повлиять на её судьбу. В последние дни, прежде чем привезли Кароля, постоянно потихоньку шептала сестре, что приедет её нареченный.

В этот день с утра она стояла у окна, оделась в белое платьице и веточку розмарина прицепила к тёмным волосам. За час до приезда Кароля она была неспокойной и молчаливой, а когда загремела повозка, она первая выбежала на крыльцо и с тех пор ни на шаг не вышла из соседнего покоя, стоя на страже для услуги. Когда было нужно присматривать, Ванда постоянно была готовой и неутомимой, ей казалось, что это было её обязанностью; все заметили, что это себе таким образом представляла. На крыльце она сначала увидела лицо Кароля, приветствовала его как знакомая, спокойно, без румянца, потом пошла за ним, молчащая. Никогда не перемолвилась с ним словом, но эти слезливые её глаза, которые, казалось, вечно плачут, тонули в нём и оторваться от лица не могли.

И мать и сестра заметили эту чрезвычайную заинтересованность её незнакомцем, пробовали даже немного смеяться над ней, чтобы её сдержать, но Ванда, равнодушно покачав головой, ни зарумянилась, ни стала от этого равнодушней.

– Моя дорогая Дзиуни, – шептала ей сестра, – что с тобой делается? Ведь ты знаешь, что этот человек умирает, а ты в самом деле как бы им занялась?

– Разве нельзя любить умирающего? – отвечала Ванда серьёзно. – Я знала его давно, гораздо раньше, чем прибыл сюда, я ждала его, знала, что это будет великий герой, который отдаст жизнь за родину; это мой нареченный.

– Но что тебе снится, Дзиуни? Ты всегда говоришь, как во сне.

– Потому что, может, я сплю всю жизнь и ничто меня не разбудит, даже смерть.

Младшая сестра, совсем по иному расположенная, слушала это с сжатым сердцем, не в состоянии понять.

Действительно, есть среди обычной жизни такие проявления чудес, которые видит людской глаз, нога пробегает, а когда с них человек снова вернётся в постель, кажутся ему снами. И вся это несколькодневная любовь девушки к человеку, которому не сказала ни одного слова, была как бы неправдоподобной мечтой.

Кароль, не знаю, видел ли её даже, не знаю, улыбнулся ли ей, издалека её тонкая фигура напоминала ему, может, Ядвигу. Они были похожи ростом, но не обликом; Ванда выглядела, как Ангел Фра Ангелико, Ядвига – как Ангел Гуида.

Около ложа больного разыгрывалась драма, которой он заметить не мог, его обливала атмосфера поэзии и любви, которой дышал, не видя, откуда текла. Не раз, когда засыпал, а красивое его мужское лицо, нахмуренное страданием, она видела в полутени, Ванда потихоньку приближалась, украдкой, с опущенными заломанными рукам, долго на него глядела, словно его образ на всю жизнь хотела сохранить в памяти, и её слезливые глаза на мгновение высыхали, и уста делались более розовыми, и лицо скрывало несмелый румянец, а когда больной вздыхал, просыпаясь, она как тень возвращалась в свой уголок и снова бдила в нём по призыву лекаря, как сестра милосердия.

Напрасно её хотели заменить, чтобы могла отдохнуть, не дала себя с занятого положения даже матери согнать себя.

На второй или третий день она встретила в прихожей доктора Хенша и с улыбкой спросила его:

– Ведь правда, что он умрёт?

Доктор, грустный, задумчивый, сначала не понял вопроса.

– О ком вы говорите?

Она указала пальцем на дверь и повторила:

– Правда, что он умрёт?

Первый раз молодой лекарь рассматривал выражение этого девичьего лица пронизанного неземной грустью ангела; удивили его её выражение и вопрос.

– Увы, – сказал он, – у меня мало надежды, но есть на свете чудеса.

Ванда поглядела ему в глаза.

– Хорошо, что вы верите в чудеса, лекари обычно ни во что не верят, а только чудесами объясняется жизнь, смерть и сердце человека. О! Есть чудеса, пане, и в них нужно верить!

Она посмотрела на него ещё и серьёзная, задумчивая, ушла.

Доктор долго стоял ошеломлённый, звук её голоса и слова, которыми с ним говорила, долго звучали в его ушах. С этих пор он с большим любопытством всматривался в неё, следил, и она наполняла его каким-то страхом, как неразрешимая загадка. Он был врачом, поэтому все феномены жизни сильно его занимали, особенно те, которых ни философски, ни психологически разрешить не мог. Он сразу потом заметил, что когда Кароль хотел пить или нуждался в какой-нибудь помощи, гораздо раньше, чем отзывался, Ванда словно мысль его читала, готовила заранее именно то, что он должен был просить.

Хенш сначала думал, что это случилось случайно, но таких случайностей столько приходило на протяжении одного дня, что в конце концов лекарь на самом деле поверил, что есть на свете чудеса.

А видя как на ладони приближающуюся смерть неизбежной, он расчувствовался от этой странной любви, так вдруг у ложа умирающего расцвётшую, и такую спокойную, как если бы века должна была продолжаться.

Первый раз видел он живую поэзию, о которой до сих пор думал, что заключается только в сухих книгах, и он должен был потихоньку признаться, что наука хватает только оболочку, а ароматы и краски жизни подхватить не может.

Рана Кароля в течении нескольких дней так ухудшилась, что не оставалось никакой надежды, чтобы больной мог выйти из неё хотя бы калекой. Горячка, с которой боролись всякими средствами, всё усиливалась; она отступала ещё на более долгий или короткий период времени, но упорно возвращалась, становясь более тяжёлой, а ночью почти его не оставляла. Тогда был поистине страшный вид этого геройского безумия, через который всю чистую жизнь этого человека можно было разглядеть. Он говорил о родине, о её освобождении, о битве, иногда казалось ему, что ещё командует этим отрядом молодёжи, что бьётся, что побеждает, то снова ему припоминались сцены из тюремной жизни, из дней одиночества и размышлений, потом тихая работа над заговором или беседы в салоне с Ядвигой. И хотя она постоянно была в его мыслях, однако, так привык даже от самого себя скрывать любовь, которую чувствовал к ней, что никогда в жаре его горячки не выговорил даже её имени. Среди ночных разговоров эти отрывистые слова, слетающие с уст больного, добегали до ушей Ванды, она тогда срывалась, подбегала и жадно их хватала.

Ей казалось, что он говорил для неё и ей. Между этой молчаливой фигурой экзальтированной девушки и умирающего мужчины была странная таинственная связь. Когда, слишком раздражённый, он метался, она появлялась на пороге, уставляла на него умоляющие глаза и больной спал спокойней, имела над ним власть, которую чувствовала; когда он стонал, она начинала молиться, и стон постепенно менялся на тихий шёпот и мягкое дыхание сна.

Уже было так плохо, что Хенш отправил посланца в Варшаву, требуя оттуда лекарской помощи.

В предпоследнюю ночь он не отходил от его ложа, горячка была ужасная, он с удивлением убедился, что в самых больших пароксизмах появление Ванды на пороге производило удивительно успокаивающий эффект. Делал вид, что спит, и несколько раз обновлялась эта сцена; когда больной начинал стонать, тихо на цыпочках подходила девушка, уставляла на него глаза, и спокойный сон возвращался. У Хенша совсем в голове закружилось. Выходя под утро из покоя, уставший, грустный, он встретил Ванду, которая, поглядев на него, сказала ему:

– Нет спасения. Господь Бог не хочет, принял жертву и эту дорогую кровь посчитал за искупление родины, нет спасения! Пане! Нет спасения…

– Да, пани, – сказал Хенш, – но сегодня ещё, может, кто-нибудь подъедет из Варшавы, и кто знает, лучший лекарь, какое-то чудо…

– Сегодня совсем никто не подъедет, – отвечала решительно Ванда, опустила глаза и добавила потихоньку: – Никто, кроме ксендза.

– Вы послали? – спросил доктор.

– О! Нет! – отвечала девушка. – Никто за ним не посылал, но я знаю, что приедет.

Хенш, ничего из этого не поняв, ушёл. С днём вернулось сознание, больной был сильно ослаблен, беспокоен, но казался лучше. Около полудня увидели на простом холопском возе приближающегося бернардинца.

Был это ксендз Лукаш, которого во второй стычке легко задела московская пуля, но ему только сделала широкое углубление в спине, содрав с неё кожу и не коснувшись ничего серьёзного. Рана эта, однако же, была большой и вынудила его по крайней мере на несколько дней отдалиться от лагеря. Узнав, где лежал Глинский, и он также сюда приехал. Терпеливый, он не очень вздыхал, а так как цирюльник ему уже залепил пластырем дыру ее спине, как он выражался, говорил весело, что не хватает только, чтобы это подсохло.

– Слава Иисусу Христу! – сказал он, стоя на пороге и приветствуя хозяев. – Простите, что я сюда притащился; хоть война не моё ремесло, но когда воюют за веру и родину, ксендз также нужен. Вот и я пополз за войском, а Господь Бог меня благословил, я отправил на тот свет хорошо приготовленных душеночек уже достаточно, и так слово Божье напрасно в лагере не прошло. Не раз, очевидно, приводило к тому, но, чтобы я не стал слишком гордым, дал мне Господь Бог предостережение, вот видите, раз мне пуля капюшон продырявила, а вот теперь как скользнула, словно плугом всю спину перекроила, или как бы розгами. Ежели тогда милость, дайте мне тут немного подлечиться, пока не прошло.

Его нежно приняли, а, доведавшись сразу о состоянии Кароля, ксендз Лукаш поспешил к нему; попал на минуту сознания, приветствие было нежным.

– Отец – поспешно спросил Глинский, – мне кажется, что временами я как-то в бреду, рана моя очень болит, а хоть душа сильна…

– Caro infrma (дух крепок), – добавил потихоньку ксендз Лукаш. – Это известно…

– Вот, пока я в сознании, скажи мне, отец мой, скажи, что делается с нашими. Где Бердиш? Как восстание? Что делают русские? Добрая ли надежда? Как деревенский люд? Всё, всё, утешь мне душу, если можно, но хотя бы сделал мне грустно, говори мне правду.

Хенш многозначительно взглянул на ксендза Лукаша, как бы его умолял, чтобы плохими новостями последних минут больного не отравлял. Ксендз, хоть это понял, кланяться, однако, не предлагал, покачал головой и сказал:

– Надежда на Бога, если нас русские в первые несколько дней не съели, то годик или больше мы продержимся. А дальше, смилуется ли над нами Господь Бог, или дьявол над ними. Бердиш выкручивается, как вьюн, господин благодетель, вот, вот его уже почти взяли, а он, раз, и вылетел, следа не оставил, и уже кого-то пришиб мимоходом. Восстание ужасно увеличивается, людей как маку, оружия немного не хватает, а тут эти швабы кругом, одной рукой берут деньги за карабины, а другой их конфискует, это наихудшая беда. Это обычно деревенский народец, мой благодетель, дети, сердца добрые, но не доверяют, а понемногу боятся, правдой и Богом, ударим себя в грудь, кто же в этом виноват, если не мы? Каждая вина холопа тяготеет на шляхетской совести. С майской конституции было достаточно времени, чтобы сделать их обывателями страны, мы обещали, обещали, не выдержали, теперь хоть уже в самом деле мы готовы бы всё для них сделать, ещё не очень верят. Но это пойдёт, при милости Божьей и московском паскудстве, как-то это будет, потому что уж справедливость есть. Бог есть и кровь никогда напрасно в землю не впитается.

– А бьются хорошо? – спросил Кароль.

– Как львы; не раз русские, как Божьим духом поражённые, бежали перед нами, вся их надежда, что как та дичь из глубины Азии двинется, как те дикие орды из Урала, из степей выльются грязным потоком на нашу землю, то задушат, то поглотят; но Бог не допустит!

– Говори же, ксендз, говори о моих, обо всех; кто умер? Кто жив? Кто лучше всех показал себя?

На множество неустанно бросаемых вопросов ксендз отвечал как мог, утаивая потихоньку большие потери, подслащивая некоторые описаниями побед по-настоящему героических.

Постоянно подают описания этой святой войны за независимость как преувеличение оплачиваемые Москвой газеты; отрицание этого, однако же, не нуждается в ином ответе, чем тот, что этот безоружный бой горсти против вооружённых масс, против гвардий, пушек, терроризма, преследования, варварства и святотатства продолжается уже целый год. Усилия России, искусственно в ней пробуждённый нечеловеческий якобы патриотический энтузиазм, наплыв войск, бедность, преследования не сломили духа в народе и борьба продолжается, и неизвестно, когда закончится. Нужно быть слепым, чтобы не видеть, что эти казни через повешение, расстреливание, разбои усилили наши бедные силы, что до конца января, несмотря на тяжёлые потери, польские отряды выросли, не уменьшились. Наполнилась нами Сибирь, наполнились все городки Великороссии, переполнились шахты, стон и плач стали нашим хлебом насущным, мы стоим, однако, в шеренгах. России было нужно пробудить в народе безумие, чтобы уберечься от заразы героизма, правительство чувствовало и чувствует, что это великое многоликое мученичество должно быть апостольством, что рано или поздно русские опустятся на колени перед нашим геройством, должно было себя загородить этой вызванной ненавистью, кропотливо созданной, чтобы заслонить себя от окончательной погибели. Несмотря на столько несчастий, несмотря на столько жертв, какая же это великая картина – эти сражения разгорячённого народа с яростной дичью.

Ксендз рассказывал и слёзы его густо катились по лицу, он поднимал руки, голос его иногда срывался, а, невзирая на простоту его слов и прерываемый поток рассказа, слушатели, охваченные запалом, который лился из его уст, кипели им также. Кароль, опёртый на локоть, с глазами, уставленными в ксендза Лукаша, живо дышал, лицо его горело, хватал каждое слово, кормился ими, а Ванда, стоя на пороге, ухом поглощала рассказ, хоть её глаза были уставлены в больного. Хенш должен был, наконец, шепнуть бернардинцу, чтобы этого возбуждающего напитка до избытка не проливал; но Кароль не хотел его отпустить от себя и постоянными вопросами вызывал новые описания.

Так наступил вечер. Больной ослаб, голова его как бы от усталости склонилась на подушки, а глаза начали закрываться. Но вместе со сном пришло лихорадочное сновидение, какой-то весёлый сон, потому что лицо прояснилось и уста пытались улыбнуться. Хенш, дав прохладительный напиток, сам отошёл на минуту, ксендз остался в кресле и молился, за дверью на пороге стояла неутомимая Ванда. В молчании прошло несколько часов. Ксендз, также уставший, выпустил из рук деревянные чётки, которые медленно сползли по его облачению, и он невольно задремал. Вдруг из лона той тишины, как журчание ручейка, послышался тихий шорох слов; Кароль не спеша поднялся, с открытыми глазами, весёлый, и начал говорить с призраками и кошмарами, которых видел глазами души.

– Мужества и выдержки, братья мои! Борьба, должно быть, будет долгой, страшной, тяжёлой… но должна быть победной. Падут первыми те, что её начали, и ни один, может, не останется в живых из тех, в сердце которых она родилась… и придут великие поражения, и дни тревоги, и ночи сомнения, и будет казаться пустыней наша земля, но те, что полегли, выйдут из могил и выведут с собой всё это войско покойников, которые годы назад погибли за родину, и снова начнётся борьба, упорная, фанатичная. А не в состоянии нас сломить, враг будет хватать безоружных, издеваться над женщинами и младенцам разбивать головы о камни, и великий крик взлетит через облака даже к престолу Божьему, а когда озверевшая земля будет смеяться нашему мученичеству и аплодировать издевательствам, тогда с подножия всех народов встанут угнетённые, и затрясётся суша, и зашумят моря, и перевернутся горы на головы стад, и над великим побоищем, красным от крови, белеющим костями, над волнами трупов взлетит белый орёл и на крылатом коне литовский рыцарь, а над ними с блестящим мечом станет архангел Руси, и поля зазеленеют весной, свободой, миром… а выжившая дичь ринется в глубь азиатских степей, как море отбитое от берега…

Но прежде чем этот день наступит, мы умрём тысячи раз на каждый день под мечом палача, на верёвке, в пламени, и ни одно сердце не усомнится, и ни одни глаза за слезами не увидят света… потому что, как долго продолжалась позорно сносимая неволя, так долго, может, будет продолжаться бой и жертва…

Он устал говорить, ему не хватало дыхания; разбуженный первыми словами ксендз Лукаш встал и, слушая, опустился на колени, как для молитвы, при облике святого и пророка. Ванда также вошла и слушала с опущенной головой, как если бы её притягивало очарование этого голоса, потихоньку подходила всё ближе, всё ближе, сама не зная, что идёт, в её глазах исчезла земля, люди, жизнь, ей казалось, что вознёсшаяся к облакам, она летит вместе с тем орлом преследования и ангелом… Глаза Кароля постоянно до этого были обращены в небо, потом, когда перестал говорить, медленно направились к ней, и он улыбнулся.

– А! – сказал он. – Я проснулся, я был уверен, что когда пробужусь, мои глаза встретят тебя… Я ждал, не мог умереть без тебя, а нужно умереть, тянет меня туда! Зовут, я должен идти, но также должен был с тобой, что тут остаёшься, попрощаться… потому что, хотя ещё увидимся там, но тут сказать тебе нужно, что вечно в моей груди я прятал глубоко потаённое…

Говорил это Ванде, принимая её за Ядвигу, она слышала и принимала, как сказанное ей.

– Да! Догадываешься! Я любил тебя, чисто, свято, не поземному, так, как ангела любить можно, и поэтому не упоминал тебе о любви, потому что мои слова тут не были бы понятны; но глазами мы говорили друг с другом, но души наши понимали друг друга. Сдерживаемые слова чувство бы терпело, а так только в эту торжественную минуту признаться нам было можно, потому что звала мать, потому что стонали тысячи, а в хоре этих стонов свадебная песнь была бы святотатством. Я знаю, – добавил он тише, по-прежнему обращаясь к Ванде, – что ты любила меня, потому что такая любовь одиноко в одном сердце зародиться не может, расцветает одновременно в двух сердцах и чашечки этих двух цветков склоняются друг к другу. Теперь, когда ты должна остаться на земле, а меня родина в посольство на небеса посылает, я всё могу сказать, вместе с тем торжественным до свидания в лучшем свете! И через мои уста вырывается то, что не прошло бы через них при жизни, и могу без угрызения совести отдать тебе обручальное колечко моей матери, которое тебе с могилой поручаю…

Говоря это, он снял с исхудавшего пальца скромное колечко и подал его Ванде, а она ему надела на палец своё девичье кольцо.

– Ксендз, – сказал Кароль, как бы только что его заметил, – ты тут не напрасно, ты должен нас благословить, не на жизнь, но на святой брак двух миров, земли и неба, благослови.

И Ванда обернулась к нему, а ксендз, как бы притягиваемый приказом умирающего, встал, пришёл, протянул над ними руки и, плача, начал молиться. Но на устах его странно невольно путались молитвы; свадебное благословение и молитва при умирающем; две их соединённые руки долго так дрожали словно одной жизнью, от неё текла сила земной жизни, от него – сила смерти, он оживал, она, казалось, умирает.

Была это минута предсмертной борьбы, наконец, голова его постепенно осунулась, побледнела, глаза прикрылись, руки помертвели, а когда издавал последнее дыхание, Ванда также как мёртвая упала на пол…

Один ксендз Лукаш был свидетелем этой страшной и в то же время чудесной сцены, когда на крик его вбежал Хенш, застал уже только остывающие останки Глинского, а перед ним бедную бессознательную девушку с выражением небесного спокойствия на бледном челе. Лицо Кароля тоже не выдавало ни сильных мучений, ни тяжёлой борьбы с жизнью, на устах была улыбка, лицо ясное, и он казался спящим.

Свидетель этих последних минут, ксендз Лукаш, лёжа крестом за земле, рыдал как ребёнок. Когда на руках матери и сестры вздохом пробудилась Ванда, первый её взгляд упал на обручальное кольцо умершего, и она горько улыбнулась; ксендз уже рассказал об этом дивном браке, который благословил, опасались его впечатления на ум Ванды, думали, однако же, что после обморока не вспомнит, что с ней происходило, что сумеют её убедить, что это был только сон. Мать и сестра пытались стянуть то колечко с пальца, но бессознательная держала ладонь сжатой и не дала его у себя вырвать.

– Вот, дорогая матушка, это брак, который был мне предназначен, молния счастья и долгая жизнь траура!

Старались её не понимать, но с великим самообладанием и хладнокровием она отвечала, теряя терпение:

– Вы ничего не знаете, но я всё помню! Я была его женой! После него я вдова, поклялась ему в верности, когда шёл к могиле, и моя клятва сойдёт с ним в гроб, а я её не нарушу. Но чего вы напрасно плачете? Я очень счастлива! Любовь на земле – этот цветок южных областей на льдах Сибири, быстро вянет и становится сухой отвратительной веткой, мы посадили её в тёплом небе, чтобы там вечно цвёл!

* * *

Когда это происходило в усадьбе семейства Вернеров, заботливый дядюшка эскортировал тем временем племянницу в Варшаву. Но после первой минуты усилия на этот решительный шаг, постепенно остывая и слабея всё больше, убеждался, что совершил великую нелепость, и что, конец концом, выйдет из неё побеждённым со стыдом. Сперва Альберт уже расстался с ним, делая ему строгие выговоры, и, обещав, что с ним совсем порвёт, добавил, что, ежели какие-либо неприятные последствия для Ядвиги это вынужденное путешествие потянет за собой, он о ней вспомнит. Был это как бы вызов, а красивый дядюшка, хотя прикидывался смелым, не имел ни малейшей охоты ни драться, ни снова походить на труса. Подъезжая к Варшаве, он проклинал в духе всё это дело и размышлял, как выбраться из него более или менее прилично. Несколько раз в продолжении дороги он приближался к карете Ядвиги, пытаясь завязать разговор, но она молча отворачивалась от него, и на любые вопросы не хотела дать ответа. Он бы охотно смирился, даже попросил прощения, но не было способа. Ломая голову над тем, что предпримет, решил у последней станции под Варшавой стражу от кареты убрать, а самому с адъютантом вернуться. Когда лошадей перепрягали, он снова приблизился к карете и, остановившись у окна, сказал панне Ядвиге:

– Прошу на меня не гневаться, я хотел дать тебе время глубже подумать над своим положением, это было всё моё намерение и я исполнил его. Ты вполне свободна, потому что я никогда твоей личной свободы ограничивать не хотел, из привязанности и уважения я учинил то, что было можно учинить в моём положении, скажу больше, я сделал вещь сверх силы, перешёл границу, которой никогда в жизни не решался перешагнуть, если я виновен в твоих глазах, это вина старых убеждений, которые связывали семью слишком, может, тесными узами; заклинаю тебя, подумай, возвращайся домой и остынь от этой опасной экзальтации, которую тебе плохое общество привило.

Ядвига, казалось, не слышит; когда он ей поклонился, она также склонила голову, а по отъезду его, видя себя свободной, хотя сломленной и уставшей, тут же приказала запрягать свежих коней и направиться прямо по той самой дороге, которую уже раз проделала.

Граф, дожидаясь, что из этого будет, стоял в стороне и был немым свидетелем как она в ту же минуту отъехала; он кусал губы, выкурил сигару и утешился тем, что по крайней мере с Альбертом на поединок не пойдёт.

На первой станции, которую быстро пробежали свежие кони, панна Ядвига, до сих пор живущая раздражением и нетерпением, почувствовала себя слабой и вынуждена была отдохнуть, силы её оставили, охватило какое-то сомнение и зловещее предчувствие. Не спешила уже так, как раньше, а, погружённая в мысли, на Эмму сдала всё хозяйство путешествия. Только на следующее утро они собрались дальше в тяжёлом молчании и прибыли около полудня снова на ночлег в местечко, в котором её первый раз задержал граф Макс и вернул. Ядвига не хотела заехать в гостиницу, которая ей напоминала ту неприятную и унизительную сцену, особенно тем, что от великой боли потеряла силу над собой и, может быть, первый раз в жизни почувствовала силу безрассудного гнева. Остановились, поэтому, в другом месте, на столько, сколько было обязательно нужно. Уже запрягали коней, когда вошёл служащий под предлогом каких-то приготовлений для дороги, и кивнул панне Эмме, чтобы вышла с ним. Она почувствовала, что там снова что-то произошло, и с тревогой вышла. На пороге второй комнатки на пороге, в уголке стоял Млот.

Никогда ещё таким погружённым в себя и грустным не видела его панна Эмма, лицо молодого человека, обычно светящееся энергией и отвагой, выражало беспокойство и несказанную боль.

– Что с вами стало, – сказала ему, потихоньку приближаясь, Эмма, – когда нас брали в неволю?

– Я? Убегал, – сказал Млот, – я знал дорогу, легко нашёл коней, достал до города.

– И возвращаешься так скоро? Что же с Каролем?

– Кароль! – воскликнул грустно молодой человек. – Кароль, если есть небо… уже на небе… и молится за Польшу, за которую погиб.

Эмма сложила руки.

– Тихо! Тихо! Что же теперь мы предпримем с Ядвигой?

– Если бы это была другая женщина, не она, – прервал Млот, – я бы сказал: увезите её, отправьте, но у Ядвиги достаточно силы души, чтобы с ним на смертном одре попрощаться, а если откажете ей в этом последнем утешении… будет для неё больней. Кароль лежит на катафалке, прежде чем его похоронят; вы должны поспешить.

– Но как же, – крикнула обеспокоенная подруга, – говорить ей? Или молчать? Что предпринять? Приготавливать её или сразу сказать всю правду?

– Приготовления к такой боли удвоят её только, – отпарировал грустно Млот, – её сердце должно предчувствовать несчастье и к нему быть приготовлено.

– Как же? Когда? Он давно умер?

– Не спрашивайте меня ни о чём, я бы не мог говорить, – Млот схватился за голову. – Были при его смерти из ряда вон выходящие вещи… в горячке пророчил, имел видения, прощался с Ядвигой, и… грезилось ему, бедному, что она рядом с ним… а была это Ванда, дочка хозяина, что за ним смотрела. Перед самой смертью разыгралась трогательная сцена… он дал ей колечко. Раненый Лукаш благословил их, девушка от этого почти повредилась рассудком.

С напряжённым слухом и глазами, полными слёз, Эмма ловила каждое слово рассказывающего, заламывая руки… наконец она забылась и начала громко рыдать. Оба не заметили, что потихоньку вошла Ядвига и глазами уже отгадала их разговор. Спустя минуту она подошла к Эмме.

– Чувствую, вижу, знаю, – сказала она, – Кароль умер? Говори! Говори! Не скрывай от меня… не выделяйте мне по капельки того бокала желчи… говори!

– Ты всё уже знаешь, – воскликнула она, бросаясь в её дружеские объятия…

– А я! Я не была у его ложа в ту минуту, когда глаза его, может, искали меня, когда сердце, разрывающееся от скорби, наконец усомнилось… и умер, упрекая меня… в неверии… О! Я несчастная!

Ядвига начала плакать.

– Я всё это предчувствовала, – сказала она через мгновение, – так должно было быть. Я слишком его любила, и слишком мало ту родину, которую он так любил… Но, скажите мне! Скажите… Нет! – прервалась она вдруг. – Не хочу ничего знать. Лошадей! Лошадей! Я его хоть умершего должна увидеть и попрощаться…

И выбежала как безумная, бросаясь к карете. Млот снова сел при вознице. Эмма рядом с ней. В душе несчастной женщины ужасно распространялась боль, она боролась с ней, превозмогла… стиснула уста, побледнела, горячие веки высохли. Села в углу кареты и, неподвижная, с глазами, уставленными в одно место, молчащая, как мрамор, пробыла так вплоть до вечера. Эмма, видя, что высказанная боль станет легче, несколько раз пыталась добиться от неё слова. Ядвига на каждый её вопрос отвечала другим.

– Далеко ли ещё?

После короткого дня быстро приближался вечер, падали сумерки, когда вдалеке увидели очень освещённую усадьбу, двор был полон каких-то людей и в боковом строении открыты окна, через которые было видно много света; легко было догадаться, что там среди этого блеска лежали останки умершего. Ядвига, высунув в окно голову, крикнула вознице чтобы остановился у дверей дома. Только останавливаясь, она заметила, что двор был полон русских солдат.

Их дикие и бесформенные крики заглушали тихий голос молитв у гроба покойного. Млот, заметив издалека русских, быстро сполз с козел перед воротами двора и побежал где-нибудь спрятаться, а заметил уже между казацкими конями взятых в усадьбе пленников, связанных; доктора Хенша за то, что смел лечить повстанца, ксендза Лукаша за то, что его исповедал… Войтка – что ему прислуживал. Бедный ксендз был сильней всех побит, сутану на нём разорвали, лицо было окровавлено, а руки сзади были стянуты толстой верёвкой, которая была прицеплена к лошади. Несмотря на это, он спокойно глядел в небо и потихоньку молился. Солдаты, повторяя не новую сцену, окружили его, оскорбляя, плевали в лицо, били плёткой, красили ему усы углём… Командующие смотрели с радостью на эти деяния молодцов… О! Герои России!

Едва карета остановилась среди этой стаи, солдаты её окружили, а господин капитан с сигарой во рту и улыбкой приблизился с издевательской миной.

– Хо! Хо! – воскликнул он ломаным языком. – Вижу, вы прибыли на похороны повстанца! Бунтовщика оплакивать! Но я ему тут другие похороны устрою, а вам иное развлечение с солдатами! А! Красивые панны! Вот ведь! Вы бы бросили этих глупых поляков и пошли в лагерь… увидели бы, какими весёлыми мы умеем быть с дамами…

Ядвига грозно поглядела на русского и он как-то замолчал, её серьёзность смешала его, тем временем прибежавший хозяин начал оттягивать офицера в сторону.

– Капитан, – сказал он, – слушайте… если солдатам отпустите вожжи, вам ничего из этого не придёт, берите, что вам дарю, и дайте нам спокойно труп похоронить, а людей этих выпустите.

Офицер махнул рукой, но однако же, слушал.

– Не могу, не могу, – сказал он, – иди прочь…

– Подумайте… – добавил шляхтич.

– Ну, возьми тебя дьяволы, – воскликнул генерал, подумав, – дай триста рублей, коням овса, и вот, – он потянул за цепочку, доставая из его кармана дорогие часы, – вдобавок это… тогда оставлю вас в покое и уйду.

– Согласен, – простонал Вернер, – пойдёмте в усадьбу, плачу сразу, только уступите и отошлите солдат…

– Но! Не глупый! Один без них не останусь. Ещё бы меня тут готовы взять повстанцы… давай деньги, пойду вместе с ними.

Добившись этого торга, капитан приказал солдатам встать в шеренги к маршу, а сам направился в усадьбу.

Тем временем Ядвига вошла в комнатку, в которой лежал труп Кароля на низком катафалке, обставленном свечами и зелёными сосновыми ветками; на пороге она бросилась на пол… Силы её покинули, когда его увидела… с той улыбкой смерти на устах. В минуту, когда она нагнулась, женская рука схватила её и притянула к сердцу.

– Сестра! – шепнул ей сладкий голос, незнакомый, мягкий, как голос ангела. – Сестра! Не будем плакать! Он на небе!

С удивлением обратились глаза заплаканной Ядвиги на эту грустную физиономию, девушку в трауре, прижимающую её к груди и устам.

– Кто ты? – спросила она.

– Я? Я? – румянясь, спокойно отвечала Ванда. – Узнаешь позже. Сейчас ты бы меня не поняла, молись… а потом пойдёшь со мной, признаюсь тебе во всём, он ждал тебя…

Горе Ядвиги было ужасным, слёз не могла выжать из своих глаз и они душили её, молиться не умела, смотрела в это бледное лицо и ей казалось, что веками так и останется смотрящая, страдающая, что её ни что из этого созерцания смерти вырвать не должно, не имела другого желания, только так остаться с ним и в себе…

Прошёл час… стихло наконец во дворе, который русские оставили, затянув дикую песню… капитан освободил доктора и других пленников, но связанного ксендза к коню проводили. В комнатке умершего остались только три женщины. Эмма, которая теряла сознание и ревела, немая Ядвига и Ванда, спокойная, как смерть.

Наконец у прибывшей со вздохом отворилась грудь… мягкие руки обняли её и тихий голос шепнул:

– Сестра, пойдём со мной, вернёмся…

Ядвига дала себя оттянуть, вышла, и Ванда ввела её в некогда свой покойчик, в котором скончался Кароль. И посадила её в кресло и сама встала перед ней на колени.

– Сестра моя, – сказала она мягко, – не знаю тебя, не знаю твоего имени, а ждала тебя. Ты видишь перед собой несчастное создание, может, не поймёшь, даже, когда тебе исповедуется… бедная калека. Бог мне с колыбели дал какое-то ясновидение собственного будущего… странная жизнь без завтра, потому что без тайны, я видела и смотрю на неё всю. Наперёд зная каждую минуту, каждую боль… поэтому я так грустна всем страданием минувшем и грядущим! Живу иной жизнью, прозрачной до дна… как бы половиной душой была за светом, другой половиной только на свете.

Поэтому, неизвестная сестра, я тебя видела давно, я ждала тебя, я знала тебя, и когда ты вошла, ожидала, что войдёшь. Не плачь! Он очень любил тебя, святой любовью, великой и чистой… но Бог хотел, чтобы ты не могла успеть в минуты смерти и чтобы слова его, предназначенные тебе, достались мне, чтобы я, лишённая наследства, была счастлива только краденной любовью! Я была твоим призраком у его ложа, говорил о тебе со мной, смотрел на меня, а видел тебя, я только его видела и взор его влил мне в грудь вечную любовь… Вот его колечко… я заменила его на моё собственное в минуты смерти… моё он понёс с собой в могилу, наши соединённые руки благословил ксендз, когда он умирал… я жена покойника, вышедшая замуж последним вздохом… Сестра, не отбирай у меня ни его колечка, ни его вдовства… прости мне кражу, бедная изгнанница не имеет на свете ничего, кроме него!

Могла ли я в эту торжественную минуту сорвать с его глаз заслону и омрачить кончину болью? Я должна была быть для него тобой! Взяла чужую любовь, потому что для меня не было никакой иной на земле.

Ты его возлюбленная и сестра, я – жена и вдова…

Она говорила, шепча, потихоньку и закрывая глаза, а Ядвига обнимала её и плакала с ней вместе… хоть в груди её кипело странное чувство, словно адский знак ревности.

Великой душой, однако же, она сумела победить и умолить эту бурю, встала тихая, спокойная, опираясь на плечи приёмной сестры.

– Не разлучимся больше, – сказала она, – пойдём вместе… к его могиле, а от могилы на поле боя к нашим и его братьям, две служанки боли, будем как первые христианки, погребать тела умерших мучеников, перевязывать раны… Этот остаток жизни, который мы должны влачить, не нам принадлежит, но родине, он передал нам примером жертвы… я исполню её, осушая чужие слёзы, потому что наши не высохну т.

– Да! Пойдём вместе, – обнимая её, воскликнула Ванда, – может, какая-нибудь милосердная пуля погребёт нас вместе и полетят наши души освобождённые туда, туда! где он нас ждёт!!

Конец

1864

Примечания

1

Роман Ю. И. Крашевского (1864 г.)

2

Единственный в своём роде (лат.)

3

Чистая доска (лат.)

4

Вероятно, имеется виду Александр Игнаций Велёпольский (1803–1877), государственный деятель Польши.

5

Михаил Дмитриевич Горчаков(1793–1861) был наместником Царства Польского в 1856 г.

6

До греческих календ (лат.) Бук. на неопределённый срок.

7

Невинные игрушки (фр.)

8

Михаил Дмитриевич Горчаков (1793–1861). Наместник Царства Польского.

9

Иван Онуфревич Сухозанет (1794–1871). Наместник Царства Польского.

10

Улики (лат.)

11

«Мещанин во дворянстве»

12

«Смешные жеманницы», пьеса Мольера.

13

В курсе (лат.)

14

Сравнение – не доказательство (фр.)

Content

Юзеф Игнаций Крашевский
Красная пара
(картинка из современности, нарисованная с натуры)
Роман

Том 1

Том 2

Примечания