Ян М. Хельфант

Этот дикий взгляд. Волки в русском восприятии XIX века

Посвящается Астрид, Скай и Эйдану в надежде, что люди найдут способ сосуществовать с волками и другими животными, с которыми мы делим этот мир

…за последние десятилетия количество волков возросло в сильной степени и… оно продолжает увеличиваться с каждым годом. Волки становятся общественной язвой, народным бичом; дерзость их не имеет уже пределов: они среди бела дня забегают в города и даже столицы, а в селениях без страха и опасений подходят к стадам и безнаказанно душат скот… наши крестьяне, едва успевшие освободиться от рабства, едва переставшие платить тяжелую дань помещикам, снова попали в кабалу и снова несут свои лепты, только не людям уже, а хищному зверю.

Л. П. Сабанеев. Волк (1880)

А я разглядела и давно плачу. У этого волка проткнут вилою бок. Он дышит через дыру в боку. Воздух шипит, мне кажется, что слышу через дыру, и края раны движутся вверх и вниз. Это страшно. Зубами волк закусил палку во рту, и совсем близко к моему притиснувшемуся к решетке лицу – его глаза. Я вижу в их углах белок. Он весь кровавый. Зрачки напряжены, прямо в мои зрачки. В них стиснулась несносная боль, яростная ненависть, тоска и последний, безнадежный, остановившийся ужас.

Л. Д. Зиновьева-Аннибал. Трагический зверинец (1907)

Илл. 1. Н. Е. Сверчков. На охоте (1870-е годы). Heritage Image Partnership Ltd/Alamy Stock Photo

Благодарности

Относительно мало исследователей рассматривают Россию XIX века сквозь призму экокритицизма и антрозоологии (хотя в последнее время ситуация стремительно меняется), и я счастлив, что мне довелось воспользоваться советами, дружбой и познаниями большинства из них. Особо я хотел бы поблагодарить Джейн Костлоу и Эми Нельсон, которые в 2007 году собрали порядка шестнадцати коллег-единомышленников для участия в конференции, посвященной животным в русской истории и культуре и состоявшейся в Политехническом университете Виргинии при поддержке Бэйтского колледжа. Среди ее участников была Кэти Фрайерсон, которая двадцатью годами ранее в Гарварде руководила написанием моей дипломной работы и одновременно завершала свою докторскую диссертацию; обсуждение докладов проходило в дружеской атмосфере, благодаря чему это двухдневное мероприятие стало настоящим образцом научной коллегиальности и взаимоподдержки. В 2010 году в сборнике, изданном по итогам конференции, была опубликована расширенная версия моего доклада, которая и послужила отправной точкой для написания этой книги [Helfant 2010]. С разрешения Издательства Питтсбургского университета фрагменты той ранней публикации в переработанном виде были использованы на этих страницах.

В последующие годы, когда среди радостей и тягот преподавания, административной работы и семейной жизни понемногу рождалась эта книга, я выступил с рядом докладов, впоследствии также влившихся в ее состав, на национальных конференциях Ассоциации славянских, восточноевропейских и евразийских исследований и на проводимой раз в два года конференции Ассоциации по изучению литературы и окружающей среды. Вместе со мной в этих мероприятиях участвовали и делились своими знаниями Том Ходж и Том Ньюлин, уже упомянутые Джейн и Эми, а также более молодые коллеги, в том числе Молли Брансон (которая любезно содействовала мне в получении прав на использование произведений искусства), Аня Корк Аллен, Изабель Лейн и другие. Ценные замечания высказали мои коллеги по Колгейтскому университету, читавшие отдельные главы этой книги: Нэнси Райс, Мика Эрли и Крис Вечей, а также большой специалист по волкам Товар Черулли, который провел в университете экологический семинар о том, что значит быть «осознанным хищником». Я хотел бы поблагодарить Алис Дотри, бывшего директора Института Пастера в Париже, за разрешение использовать фотографию группы смоленских крестьян, покусанных волком, которые были в числе первых иностранцев, поступивших на лечение к Пастеру. Я искренне признателен издательству Academic Studies Press: редактору серии «Неизвестный девятнадцатый век» Джо Пескио, старшим редакторам Фэйт Уилсон Стайн и Олегу Коцюбе, а также всему замечательному редакторскому коллективу за поддержку и профессионализм. Два анонимных рецензента, назначенных ASP, высказали обстоятельные, четкие и меткие замечания, к которым я прислушался. Без их неоценимого вклада книга получилась бы совсем не такой. Я также глубоко признателен коллегам из ASP, которые содействовали переводу книги на русский язык (Ксении Тверьянович, Ольге Споуэт и Ольге Петровой), и, конечно, Александру Волкову, который так искусно перевел книгу с английского.

Научный совет Колгейтского университета оказал мне финансовую поддержку в виде двух крупных грантов и двух субсидий – для английского издания и русского перевода, а также предоставил творческий отпуск весной 2017 года. Эти гранты позволили мне совершить три исследовательские поездки в Россию (в 2006, 2012 и 2014 годах), длительностью по месяцу каждая, а за семестр, освободившийся благодаря творческому отпуску, мне удалось привести книгу в окончательный вид и подготовить ее к изданию. Основная часть моей исследовательской работы проходила в Российской национальной библиотеке (Санкт-Петербург), прежде всего в журнальном фонде, и я нахожусь в долгу перед ее трудолюбивыми и инициативными сотрудниками.

Мое становление как исследователя в области экокритицизма и антрозоологии совпало с преобразованием русского отделения Колгейтского университета в междисциплинарный научный центр, в работе которого участвуют мои замечательные коллеги из различных академических учреждений, а сам я осуществляю руководство как русскими и евразийскими исследованиями, так и экологическими исследованиями. Знал ли я, поступая сюда работать в 1998 году, что через пятнадцать лет помимо русского языка, литературы и культуры буду преподавать курс под названием «Охота, еда и вегетарианство»! Открытость моих коллег и всего учебного заведения к подобным научным и педагогическим новшествам существенно поспособствовала появлению этой книги.

Введение

В 1862 году, спустя год после того, как царь Александр II выпустил манифест об освобождении крепостных крестьян во всей Российской империи, в августовском номере московского «Журнала охоты» появилась трехстраничная статья о нападении бешеного волка на деревню, перепечатанная из газеты «Московские ведомости» [Страшный случай 1862]. В этой анонимной публикации, озаглавленной «Страшный случай», описывалось, как в полночь 27 января в деревню Евангеличи Минской губернии забежал волк и покусал пятьдесят восемь человек. В числе жертв были семь кормящих женщин и две беременные. Волка удалось одолеть, когда один крестьянин, защищая свою жену, засунул локоть ему в пасть, после чего находившийся в деревне солдат убил обезумевшего зверя топором. Далее в статье подробно перечислялись результаты лечения пострадавших от нападения волка, в том числе пятерых человек, которых он покусал до своего появления в деревне. Всех их в соответствии с медицинскими предписаниями того времени лечили мышьяком под наблюдением доктора Грабовского, но, как он впоследствии доложил в Виленское медицинское общество, лечение оказалось безуспешным. Не помогло и вмешательство «шарлатанов» – народных знахарей, которые пробирались к отчаявшимся больным, несмотря на бдительность представителей официальной медицины. В течение нескольких месяцев после нападения сорок один человек из числа пострадавших умер; многие из них вместе с членами семей горячо молились в ожидании конца. В их числе были отважный крестьянин, умерший через пять недель, и его жена, которая скончалась спустя три месяца, оставив невыкормленного ребенка [Там же: 102–103].

Эта публикация 1862 года преподнесена как основанная на фактах и наполнена конкретными деталями, однако у современного читателя она вызывает недоверие. Мог ли один волк, пусть даже бешеный, напасть на такое количество людей? Почему у солдата или еще кого-нибудь из жителей деревни не нашлось под рукой ружья?[1] Как расценивать смесь фольклорных, религиозных и медицинских мотивов, имплицитно присутствующих в драматичном повествовании о том, как дикое животное, охваченное демоническим безумием, в полночь вышло из леса и привело в смятение целую деревню (да еще и с таким красноречивым названием)? Насколько распространены были в России подобные сообщения, какую роль они играли в восприятии Российской империи и самими русскими, и иностранцами, какое значение в жизни обитателей страны имела русская природа и в особенности животные?

Подобные вопросы составляют основную проблематику этой книги, в которой исследуется мощное присутствие волков в культуре Российской империи. В «Этом диком взгляде» на основе научных концепций, выдвинутых такими активно развивающимися в последнее время дисциплинами, как экокритицизм и антрозоология, а также обширной подготовительной работы, проведенной мной в России, я стремлюсь выяснить, каким образом русские люди воспринимали и изображали внушительную популяцию волков, существовавшую в Российской империи в дореволюционную эпоху. Исследуя различные сферы общественной жизни, в этой книге я показываю, как охотники, писатели, защитники природы, члены обществ по охране животных, ученые, крестьяне, государственные чиновники спорили об экологическом, экономическом и культурном значении волков. Также в ней освещаются процессы, в результате которых крупная популяция волков, существовавшая в империи, оказалась неразрывно связана с восприятием России и в самой стране, и за рубежом, что показало, насколько неуверенно чувствовали себя русские по отношению к странам Западной Европы. Наконец, в книге прослеживается значение волков как символического локуса, выразившего подспудную напряженность, которую испытывало российское общество перед натиском современности.

На протяжении всего XIX века, а особенно в ближайшие десятилетия после отмены крепостного права в 1861 году, волки занимали ключевое место в комплексе проблем, которые по различным, но частично совпадающим причинам затрагивали все слои российского общества. Для дворянства, переживавшего период упадка, охота на волков служила способом укрепить пошатнувшееся чувство патриархальной значимости и главенства. Также охота на волков позволяла охотникам-дворянам проявить ту сугубо русскую мужественность, которая находила выражение в таких взаимосвязанных поведенческих областях, как война, азартные игры и дуэли. Волки вызывали постоянную озабоченность у образованных слоев (в том числе научных кругов) и правящих классов, стремившихся навести порядок в сельских местностях империи и взять под контроль деятельность по освоению и использованию дикой природы. До появления в середине 1880-х годов вакцины от бешенства, разработанной Пастером, волки также представляли собой серьезную проблему в глазах нарождавшегося медицинского сообщества, поскольку неэффективность лечебных мероприятий по борьбе с последствиями нападений бешеных волков сводила на нет любые утверждения о том, что пострадавшие (в основном крестьяне) должны доверяться профессиональным медикам, а не обращаться за помощью к деревенским знахарям; из-за этого усиливалось недоверие сельских жителей к современной медицине. Крестьяне, обитавшие в местностях, наиболее подверженных нападениям волков, видели в этих хищниках постоянную угрозу для домашнего скота и даже для собственной жизни. Ведя борьбу против волков, они проявляли приверженность суевериям и прибегали к методам, которые встречали критику со стороны высших классов российского общества, видевших в этом проявление отсталости и варварства. По этим причинам волки послужили той психологической точкой, в которой соединились различные общественные тревоги и классовые противоречия поздней Российской империи, и в этом смысле роль волков оказалась несопоставима с реально наносимым ими вредом и исходившей от них угрозой.

Прослеживая развитие этих разногласий и противоречий, я фокусирую внимание на европейской части России в XIX веке, однако располагаю этот фокус в широком пространственном и временно́м контексте, а также учитываю исследования о роли волков в других странах и культурах от Америки до Японии. Я задействую методы как литературоведческого анализа, так и исторического исследования, обращаясь не только к каноническим текстам наподобие «Войны и мира» Л. Н. Толстого, но также к забытым и менее значительным литературным произведениям, и уделяя столь же пристальное внимание нелитературным источникам: охотничьим журналам, медицинским брошюрам, законодательным актам, трудам по естествознанию, мемуарам. В совокупности эти разнородные источники показывают все многообразие точек зрения на демонизацию и преследование волков в России, а также на особый страх населения страны перед бешеными волками. Наряду с этой массовой антипатией я рассматриваю отдельные мнения, направленные против свойственного русской культуре враждебного отношения к волкам и впервые прозвучавшие в конце XIX века, когда начали возникать различные движения по охране природы и защите животных, а численность волков в России сократилась. Наконец, я привожу доказательства того, что волки сыграли основополагающую роль в осмыслении русскими людьми мира природы, причем это отразилось даже на социальной сфере; таким образом, в книге затрагиваются более широкие аспекты русской культуры и истории, а заодно возможности и проблемы, которые современность ставила перед Российской империей.

«Волчий вопрос» в России высвечивает те трудности, с которыми страна сталкивалась, стремясь присоединиться к «цивилизованным» государствам Западной Европы и преодолеть как собственные, так и зарубежные представления о том, что она отстает от Запада в социальной, экономической, правовой и политической сферах. В течение нескольких десятилетий до и после отмены крепостного права численность волков в Российской империи оставалась гораздо выше, чем в странах Западной Европы, где волки были истреблены или их численность резко сократилась. Правительственные исследователи, охотничье сообщество и все заинтересованные в благополучии только что освобожденного русского крестьянства высказывали сожаление из-за ущерба, который волки наносили сельским жителям, в большинстве своем не имевшим оружия, и особенно детям. Также раздавались сетования на экономический урон, причиняемый нападениями волков на домашний скот. Подобные нападения особенно часто происходили в более густонаселенных губерниях Европейской России, где была сосредоточена основная масса крестьян, занимавшихся натуральным хозяйством, и их скот. Особое беспокойство внушали бешеные волки – из-за высокой заболеваемости бешенством, вызванным волчьими укусами, страшного течения этой болезни и отсутствия эффективного лечения до появления в 1885 году вакцины Пастера. С 1850-х по 1890-е годы в русской печати регулярно появлялись сообщения о волчьих стаях, терроризировавших отдаленные селения, и об одиноких бешеных волках, которые за одну ночь нападали на множество крестьян. Все эти публикации, от сухих фактологических отчетов до драматических рассказов наподобие изложенного выше, внесли свой вклад в культурную демонизацию волков, которая обрела юридическое воплощение в эпохальных «Правилах об охоте» от 3 февраля 1892 года, законодательно закрепивших в России истребление волков и прочих хищников.

В соответствии с этой повсеместной культурной антипатией русские охотники на протяжении всего XIX века воспринимали волков (наряду с медведями) как свою основную добычу. В начале века охотники-аристократы верхом на лошадях, в сопровождении крепостных ловчих травили волков большими сворами гончих и борзых собак; это напоминало охоту на лис в Англии, но имело и принципиальные отличия. Впрочем, по мере измельчания русской помещичьей аристократии, а особенно после отмены крепостного права, охота постепенно утратила столь грандиозный размах и приобрела менее экстравагантные и более эгалитарные формы. Стремлением к поддержанию прежних традиций отчасти объясняется увлечение охотой, свойственное представителям императорской фамилии; в русских охотничьих журналах подробно описывались царские охотничьи экспедиции и перечислялось количество убитой добычи. Во второй половине столетия интерес к волкам проявляли в основном представители дворянства и интеллигенции, состоявшие в московских, петербургских и провинциальных охотничьих клубах, профессиональные охотники и звероловы (которые, однако, предпочитали более легкую и пригодную для продажи добычу), а в некоторых случаях и крестьяне, защищавшие свой скот, поскольку они имели право охотиться на землях, принадлежавших их общинам (впрочем, они часто уступали это право помещикам или членам охотничьих клубов). На фоне этих перемен, знаменовавших тесную связь между преобразованием общественного строя Российской империи и взаимодействием населения с природой, помещики и другие охотники из привилегированных классов продолжали считать, что принятая ими на себя роль защитников крестьянства требует убивать волков, в которых они по-прежнему видели желанную и труднодоступную добычу. Члены охотничьих клубов помимо ежегодного членского взноса нередко вносили дополнительную плату за участие в зимней охоте на волков, которую организовывали российские охотничьи общества в рамках кампаний по сокращению их численности. Этот разнородный набор мотиваций приводил некоторых охотников к неприятию нового «нечестного» способа борьбы с волками, который вызывал возражения не только по причине своего коренного отличия от прежних методов, но и потому, что ставил под угрозу саму идею охоты на волков: отравление волков стрихнином. Этот способ, впервые примененный в ходе кампаний по истреблению волков в Западной Европе и Северной Америке и получивший поддержку у царского правительства и ведущих специалистов по борьбе с волками, стал предметом особых разногласий во время жарких дискуссий о волках, развернувшихся в России в 1870-е годы.

В конце 1880-х – 1890-х годах на фоне неутихающих споров по «волчьему вопросу» начали раздаваться отдельные голоса, которые критически оценивали свойственную русской культуре непримиримую враждебность к волкам и даже охотничью этику как таковую. Вот особенно яркий пример: Л. Н. Толстой, который до духовного кризиса, пережитого им в конце 1870-х – начале 1880-х годов, увлекался охотой и посвятил двадцать страниц «Войны и мира» великолепному описанию дворянской охоты на волков, прекратил охотиться и стал пацифистом и вегетарианцем. В предисловии к статье своего друга и помощника В. Г. Черткова «Злая забава», напечатанной в 1890 году в газете «Новое время», Толстой призывал и других оставить охоту. Статья основывается на личном опыте Черткова, решившего отказаться от охоты после того, как, насмерть забив подстреленного волка, он осознал, что отсутствие сочувствия к волку разрушает его человечность (в статье подробно описывается, как он бил волка толстой палкой по переносице, а тот смотрел на него «с диким исступлением»)[2].

Российское Императорское общество покровительства животным, основанное в 1865 году, на рубеже веков выпустило ряд статей и публикаций, в которых волки изображались более сочувственно. Тем самым велась полемика с отрицательными взглядами на волков, по-прежнему преобладавшими среди охотников и в обществе. Особенно резкой критике подвергались такие явления, как состязания по волчьей травле, когда соревнующиеся стаи борзых преследовали, грызли и часто насмерть разрывали волков, предварительно пойманных и посаженных в клетки, откуда их выпускали на арену перед зрителями. Подобные зрелища были попыткой возродить псовую охоту, распространенную в более раннюю эпоху; но на фоне изменившегося социального и культурного ландшафта эта попытка выглядела искусственно и встретила закономерную критику со стороны нарождавшегося в России гражданского общества, представители которого, в том числе такие известные писатели, как А. П. Чехов, видели в этом символ русской отсталости и жестокости. Развитие естествознания, стремившегося рассматривать российскую флору и фауну с научных позиций, также способствовало борьбе с укоренившимися фольклорными представлениями о волках (особенно бешеных) как оборотнях и даже вампирах. Создание Л. Пастером вакцины против бешенства и оперативное открытие в течение последующего десятилетия антирабических станций по всей Российской империи, совпавшее по времени с сокращением популяции волков в Европейской России вследствие мероприятий по их уничтожению, также помогли несколько ослабить тот ужас, который волки вселяли в русских крестьян. Впрочем, несмотря на эти культурные преобразования, враждебное отношение к волкам и страх перед бешенством сохранялись в русской культуре на протяжении всей царской эпохи и в послереволюционный период. Подавляющее большинство русских по-прежнему видели в волках угрозу, которую следует избегать и при возможности искоренять.

Илл. 2. Хищные волки, напавшие на проезжающих. Лубок (1894). Image copyright Grafika

Решение столь обширного комплекса взаимосвязанных исторических, культурных, экологических и иных многоаспектных вопросов представляет собой труднейшую задачу. Каковы, например, сходства и различия в отношении к волкам, свойственном, с одной стороны, сельским жителям, которые занимались натуральным хозяйством (и детально знали местную действительность, но при этом находились под влиянием фольклора и суеверий), а с другой стороны – охотникам-дворянам и представителям зарождавшегося в России научного сообщества (которые опирались на обширный круг более «авторитетных» точек зрения, принадлежавших в том числе иностранным писателям и ученым)? Как первые российские профессиональные медики относились к народным средствам, которые применялись для борьбы с бешенством до и во время перехода к пастеровскому методу вакцинации, быстро вытеснившему все другие методы, и как необразованные простолюдины воспринимали официальные медицинские учреждения и местных целителей? Как менялось отношение к дикой природе в XIX – начале XX века, когда Европейская Россия становилась все более «цивилизованной», а популяция диких животных сокращалась, и какую роль это сыграло в изменении отношения к волкам? Воспринимались ли эти разнообразные вопросы в России иначе, чем в Западной Европе и других зарубежных странах, в том числе в Америке, жители которой также имели дело с крупной популяцией волков?

Рассматривая эти методологические и концептуальные проблемы, я буду опираться на широкой спектр научных знаний, в том числе на такие активно развивающиеся дисциплины, как экокритицизм и исследования животных (animal studies), которые недавно начали сближаться со славистикой, а также на работы по истории окружающей среды. Хотя эта книга посвящена прежде всего истории культуры, я буду выборочно обращаться к длительным и обстоятельным дискуссиям о волках, происходившим в области биологии дикой природы и природоохранной биологии. Следует отметить, что между западными и российскими исследователями, занимавшимися волками, происходил сравнительно малый взаимообмен идеями, особенно в областях, не имеющих прямого отношения к зоологии. Одна из моих главных целей состоит в устранении этого пробела с помощью привлечения методов современной западной науки для анализа исторического значения волков в императорской России.

И экокритицизм, и исследования животных можно рассматривать как дисциплины, развившиеся из культурологии, причем исследования животных представляют собой ответвление экокритицизма[3]. Как и культурология в целом, экокритицизм стремится к сколь возможно более широкому постижению своего предмета, задействуя такие разнообразные дисциплины, как история, антропология, литература, журналистика, визуальные искусства и естественные науки. Экокритицизм исследует фундаментальную проблему: как человечество видит себя во взаимоотношениях с природой и как эти взгляды варьируются в зависимости от общественного устройства и с течением времени, особенно когда получают выражение в литературе и искусстве. Исследования животных в идеале должны сочетать эту широту охвата с особым вниманием к этическим и экологическим последствиям взаимоотношений человека с животными; поэтому многие исследователи, работающие в этой области, включая меня, предпочитают употреблять более обобщающий термин – исследования человека и животных (human-animal studies). Основополагающий тезис антропозоологии состоит в том, что способы, при помощи которых люди воспринимают и изображают других животных, существенно характеризуют не только наше взаимодействие с природным миром и влияние на него, но также наше представление о самих себе и обществе[4].

В последнее десятилетие славистика начала вбирать в себя опыт этих все более значимых и нередко переплетающихся между собой научных дисциплин, а также исследований по истории окружающей среды в более широком смысле. Например, в 2009 году известный журнал Slavic Review посвятил свой весенний номер теме «Природа, культура и власть». Через год вышла книга «Другие животные: русская культура за пределами человеческого» [Costlow, Nelson 2010]. Этот сборник мультидисциплинарных работ, посвященных значению животных в русской культуре, включает мою первую публикацию о русских волках, а также статьи других авторов о медведях, собаках, народной ветеринарии, оленеводстве, образах животных в литературе с XIX века по настоящее время. В предисловии к сборнику его редакторы Джейн Костлоу и Эми Нельсон подчеркнули, что на Западе сохраняется тенденция рассматривать «Россию как дикую противоположность Европе, экзотическое (или заслуживающее сочувствия) человеческое существо, в чем-то более близкое к природе и царству животных» [Ibid.: 4][5]. Я покажу, что такому восприятию России на Западе во многом поспособствовали именно волки. В книге Костлоу «Заповедная Россия: прогулки по русскому лесу XIX века» (2013; русский перевод 2020) с позиций экокритицизма исследуется значение лесных ландшафтов для русской культурной истории; в ней задействован обширный материал, от научных работ и журналов по лесоводству до произведений писателей и художников, что отчасти определило и мой подход к данной теме [Костлоу 2020]. Генриетта Мондри в книге «Политические животные: собаки в современной русской культуре» (2015) останавливается на той нередко трансгрессивной роли, которую собаки начиная с XVIII века играли в различных литературных и нелитературных произведениях [Mondry 2015]. В 2016 году журнал Canadian Slavonic Papers, отмечая «взрыв интереса к вопросу, каким образом животные способствуют формированию человеческой идентичности и опыта», объявил о приеме материалов для специального выпуска «Животные в Восточной Европе и России». Славистика вполне отчетливо начала перенимать эти плодотворные методы[6].

Как ни странно, еще никто из исследователей не рассматривал с этих позиций роль волков в Российской империи, тогда как их экологическому и историческому значению во многих других культурах посвящено огромное количество научных и популярных книг. В советское время большинство работ о волках имело зоологическую и прагматическую направленность, и современные российские исследования, как правило, не опираются на новейшие наработки в области экокритицизма и антропозоологии, принадлежащие западным ученым. Кроме того, западные исследователи, даже те, которые стремятся изучать волков в компаративной и межнациональной перспективе, в целом привлекают мало информации о волках в России, что является следствием языковых трудностей и отсутствия прочных традиций научного взаимодействия между российскими учеными и их зарубежными коллегами – за пределами как бывшего соцлагеря, так и современного постсоветского пространства. Например, группа из восемнадцати преимущественно европейских исследователей, объединившихся в 2002 году для масштабной работы по систематизации и анализу исторических свидетельств о нападениях волков на людей по всему миру, с самого начала высказывала сожаление, что не может привлечь к сотрудничеству никого из российских коллег[7]. В представительном издании «Волки: поведение, экология и сохранение» (2003), выпущенном под редакцией ведущего американского специалиста по волкам Л. Дэвида Меча и итальянского исследователя Луиджи Боитани, России и Евразии уделено относительно мало внимания [Mech, Boitani 2003][8]. Для недавней обстоятельной монографии о волках, написанной британским антропозоологом Гарри Марвином, основным источником сведений о российских волках послужила моя глава в сборнике «Не только люди» (2010) [Marvin 2016: 131, n. 14]. Коллективная монография «Сомнительная сказка: исторические взаимодействия между людьми и волками» (2015), включающая четырнадцать обстоятельных глав о волках в Западной Европе и Северной Америке, лишь мимоходом касается истории волков в Российской империи и включает только одну главу, посвященную постсоветскому пространству, – о недавних нападениях волков в Средней Азии [Masius, Sprenger 2015a][9].

Что касается российских исследователей, то кульминацией изучения волков в советский период стал 600-страничный том под названием «Волк: происхождение, систематика, морфология, экология» [Бибиков 1985][10] – коллективный труд более чем 20 авторов, выпущенный Издательством Академии наук СССР в 1985 году под редакцией известного зоолога Д. И. Бибикова. Имея преимущественно зоологическую направленность, этот труд включает краткий раздел об отношении человека к волкам, а также о нападениях волков на домашний скот и диких животных, и хотя основное внимание в книге уделялось волкам Советского Союза, она получила международное признание как ключевая работа о волках. Об этом признании свидетельствует ее перевод на немецкий язык, вышедший через три года [Der Wolf 1988]. Помимо Бибикова в западных исследованиях о волках часто упоминается еще один советский специалист – М. П. Павлов, чья 350-страничная монография «Волк» вышла в 1982 году (второе издание – в 1990 году) [Павлов 1990]. Примечательно, что Павлов уделяет значительное внимание нападениям волков, не страдающих бешенством, на людей и особенно детей; впоследствии его работу как цитировали в качестве достоверного источника, так и критиковали за преувеличения[11].

Насколько мне известно, самое обширное исследование о русских волках, принадлежащее нерусскому автору, содержится в одной весьма своеобразной книге, представляющей собой свод материалов, собранных отставным чиновником правительства США с явной целью показать несостоятельность сентиментальных взглядов на волков, свойственных, по его мнению, западным защитникам живой природы. «Волки в России» Уилла Н. Грейвза включает в себя разнообразные и основательные сведения, связанные прежде всего с волками в России XX века. К сожалению, этот тенденциозный труд, в котором дореволюционному периоду отведено всего несколько страниц, не соответствует научным стандартам в смысле структуры и организации текста, точного и последовательного цитирования, теоретической обоснованности [Graves 2007][12]. Также в 2011 году была опубликована немецкая книга, включающая в себя полный русский текст важной правительственной брошюры 1876 года, в которой представлены статистические данные о популяции волков в России и об ущербе, наносимом ими сельскому хозяйству; также в книгу вошли другие свидетельства современников и небольшие статьи новейших исследователей. В целом в книге пропагандируется сугубо отрицательное представление о волках, а для подкрепления этой позиции используется российский исторический опыт[13].

Две относительно недавние работы по истории окружающей среды, напротив, представляют собой прекрасные примеры интерпретации многовекового сосуществования волков и людей в двух очень разных культурах: колониальной Америке и феодальной Японии. Историк Джон Коулмен в книге «Жестокость: волки и люди в Америке» очерчивает историю преследования волков человеком в колониальной Америке, на последних страницах затрагивая недавние попытки восстановить волчью популяцию. Исследователь обращается к истории, фольклору, религиозным убеждениям колонистов, а также задействует сведения по биологии дикой природы, объясняя поразительную жестокость колонистов по отношению к волкам, которые не только угрожали их домашнему скоту, но и препятствовали стремлению обжиться в диких краях Нового Света. Особенно ценно наблюдение Коулмена, что распространенные у колонистов истории о нападениях волков на беззащитных людей искажают действительность, поскольку в реальности сами люди истребляли волков [Coleman 2004]. Читатель быстро понимает, что «жестокость», вынесенная в заглавие, в большей степени характеризует многолетнюю позицию и действия людей по отношению к волкам, нежели самих волков.

Историк Бретт Уокер в книге «Погибшие волки Японии» исследует историю почитания и последующего уничтожения волков уже в иных культурных условиях. Уделяя особое внимание месту волков в народной культуре и синтоистской религии, Уокер прослеживает движение от традиционных айнских верований, согласно которым волки заслуживали почитания, к возрастанию страха перед бешеными волками в XVIII веке и истреблению волков в XIX веке при помощи охоты и отравы, в результате чего к 1905 году в Японии волков не осталось. Опираясь на междисциплинарный и компаративный методы, исследователь описывает, каким образом современность, в том числе научный прогресс и развитие экономической мысли в XIX веке, привела к фундаментальным сдвигам в восприятии волков японской культурой [Walker 2005][14].

Перечисленные работы по экологической истории показывают, каким образом особенности климата, ландшафта, флоры и фауны могут взаимодействовать с религиозными, экономическими и культурными различиями, вследствие этого приобретая связь с самоощущением человека и пониманием роли, которую играют животные в его истории. В своем исследовании я ориентируюсь на подобные работы, но также опираюсь на собственный опыт литературоведа и познания в культурологии, экокритицизме и антропозоологии. На протяжении всей книги я буду привлекать художественную литературу в качестве источника сведений об отношении русских людей к волкам, а при рассмотрении мемуаров и журналистики буду уделять особое внимание их литературным достоинствам. При этом, следуя тем же принципам, что и в своей более ранней работе о карточной игре как культурной институции и центральном компоненте дворянской самоидентификации в России XIX века, для рассмотрения основополагающих вопросов я буду широко привлекать различные нелитературные источники [Helfant 2002]. В книге «Этот дикий взгляд» с относительной хронологической точностью излагается история отношения к волкам в Российской империи XIX – начала XX века, при этом я сосредоточиваюсь на отдельных ключевых мотивах, текстах и дискуссионных точках культурного дискурса, а не стремлюсь зафиксировать все упоминания волков в российских источниках XIX века. Также в книге не представлен общий обзор популяции и ареала обитания волков в имперский период. Причиной этому послужила противоречивость доступных сведений о волках в Российской империи; сказалось и то обстоятельство, что в данный период зоология только начинала утверждаться как научная дисциплина, о чем будет сказано во второй главе.

Первоисточники, положенные в основу этой книги, были выявлены во время трех научных командировок в Санкт-Петербург в 2006, 2012 и 2014 годах, продолжительностью по месяцу каждая. Во время этих поездок я исследовал в Российской национальной библиотеке множество малоизвестных текстов XIX века, посвященных волкам. Настоящим сокровищем среди проработанных мной источников явилась подборка дореволюционных охотничьих журналов, почти не удостаивавшихся внимания даже со стороны российских исследователей. Эти журналы, на страницах которых главным образом и выказывалось отношение русского общества к волкам, содержат в себе множество ценнейших материалов, способствующих более глубокому погружению в русскую культуру, в чем и состоит цель этой книги. Большинство этих изданий недоступны за пределами России, однако их полные комплекты хранятся в журнальном фонде Российской национальной библиотеки.

В соответствии с традициями российских «толстых журналов», эклектичных по своему характеру, охотничьи журналы императорской России обращались к различным жанрам, как литературным, так и научным, стремясь к рассмотрению вопросов, интересных и охотникам, и широкой публике. В них печатались охотничьи рассказы знаменитых и малоизвестных авторов, стихи о природе, письма от провинциальных читателей со сведениями о местных условиях охоты и популяции животных, охотничьи путевые заметки из заграничных путешествий, официальные сообщения охотничьих клубов, произведения в жанре «охотничьих записок», научные статьи по зоологии, географии и этнографии, а также ранние образцы природоохранной литературы. Произведения столь различных жанров объединяло внимание к вопросам, которые занимали охотников и всех остальных, кто интересовался растительным и животным миром России. Журналы предоставляли издателям, авторам и читателям самого разного уровня возможность обмениваться мнениями и сведениями. Охотничьи журналы императорской России – самый яркий пример; но и другие материалы, использованные в этом исследовании, также долгое время оставались без внимания. Среди них – мемуары и забытые литературные произведения о волках и охоте на волков, российские охотничьи законы и комментарии к правовым сводам, газеты XIX века, журналы по лесоводству, защите животных и медицине. В совокупности весь этот круг источников позволяет составить многомерное описание того, каким образом менялось отношение к волкам в России на протяжении XIX – начала XX века.

Когда пишешь о животных, едва ли не главная трудность состоит в том, что они не наделены речью и не оставляют после себя документов; как отметила Эрика Фадж: «Единственными документами, доступными историку в любой области, являются письменные или устные свидетельства, принадлежащие человеку» [Fudge 2002: 5]. Следовательно, всякая история животных, по сути, представляет собой «историю отношения человека к животным» [Ibid.: 6]. Поэтому перед исследователем сразу встают проблемы субъективности и индивидуального восприятия, что, возможно, помогает объяснить присущее представителям экокритицизма и антропозоологии стремление с пониманием и даже одобрением относиться к субъективным аспектам наших научных занятий[15]. Фадж подразделяет историю животных на три типа: интеллектуальная, гуманитарная и комплексная. В первом случае животные выступают средством для лучшего понимания основных интеллектуальных веяний исследуемой эпохи; примером такого подхода являются работы, которые, прослеживая использование образов животных, стремятся разъяснить «средневековое сознание» [Ibid.: 8]. Вторая категория сосредоточивается на «живой связи» между людьми и животными, когда то, что люди говорят и пишут о животных, сообщает нечто о них самих. По мнению Фадж, примером такого подхода служит книга Хильды Кин «Права животных» (1998): в ней исследуется зоозащитное движение в Британии XIX–XX веков, однако прослеживаются его связи с переменами в общественных отношениях, в том числе с усилением независимости и влияния женщин. Работы, относящиеся к третьей категории «комплексной истории», идут еще дальше, привлекая представления о животных для переосмысления нашего культурного прошлого. Выдающийся образец истории подобного типа, по мнению Фадж, представляет собой книга Кэтлин Кит «Зверь в будуаре» (1994), в которой на основе литературных источников о содержании домашних животных в Париже XIX века не только исследуются отношения между людьми и их питомцами, но также объясняются развитие буржуазной идеологии и изменения классовых и гендерных установок[16].

Моя книга ставит перед собой примерно такую же цель, как работы Коулмена и Уокера: проследив эволюцию отношения к волкам (в данном случае – в России), лучше понять общество, пребывающее в состоянии непрерывных изменений. В этом смысле она соответствует второй и третьей категориям по классификации Фадж (как подчеркивает сама исследовательница, границы между всеми тремя категориями проницаемы). Промежуток приблизительно в полвека, от освобождения крестьян в 1861 году до революций 1917 года, стал чрезвычайно трудным временем для российского общества и царского режима, а особенно тяжело сказался на крестьянстве. Если рассматривать этот кризис сквозь призму отношения к волкам, отчетливо проступают ключевые особенности эпохи. Во многих эпизодах, на которых я остановлюсь, представители дворянства и образованной элиты, в том числе врачи, ученые и писатели, вступали во взаимодействие с крестьянами, сельскими жителями и другими простолюдинами на фоне русской природы, в непосредственной близости к ее самому опасному хищнику. В одних случаях из этого взаимодействия возникало чувство родства, основанное на сходном восприятии общего врага. В других случаях позиции действующих лиц расходились, выявляя глубокое недопонимание между различными слоями российского общества, пытавшимися сориентироваться в меняющемся социальном, экономическом и экологическом ландшафте империи.

Взаимодействие, сопряженное с преодолением социальных и классовых различий, влекло за собой существенные проблемы, но в еще большей степени это относится к попыткам заглянуть за границу между биологическими видами. На протяжении всей книги я буду исследовать попытки человека разобраться в волках и их поведении. Охотники старались понять волков, чтобы эффективнее убивать их. Первые российские зоологи стремились исследовать среду обитания, пищевые предпочтения, размножение, охотничью активность, социальные связи волков и других хищников для создания научных знаний и воздействия на государственную политику. Медики пытались измерить силу «яда бешенства», переносимого волками, и разобраться в симптомах и течении «собачьего бешенства», чтобы помочь больным. Крестьяне, нередко жившие в непосредственной близости к волкам, иногда смотрели на них сквозь призму суеверий, но также высказывали проницательные наблюдения. Писатели пытались с разной степенью реализма, сентиментальности и антропоморфизма запечатлеть внутренний мир волков в своих произведениях, предназначенных как детям, так и взрослым.

Во многих случаях кульминационными станут те моменты, когда человеческий взгляд столкнется или пересечется с волчьим, при этом волк может или посмотреть человеку в глаза, или отвести взгляд. Человек-наблюдатель будет давать волчьему взгляду разные определения: дикий, яростный, демонический, отрешенный, отчаянный, загадочный, чуждый, а совсем редко – родственный. Этот повторяющийся мотив послужит своего рода лакмусовой бумажкой, помогающей установить, каким образом менялось отношение к волкам и более общим вопросам человечности, дикости, непохожести, а также к трудностям, возникающим из-за различий между человеком и животным. Мое исследование охватывает эпоху, когда, как отмечал Джон Берджер в своей знаменитой работе «Зачем смотреть на животных?» (1977), индустриализация и урбанизация привели к тому, что бо́льшая часть человечества перестала непосредственно контактировать с животными, не считая искусственной близости, которую мы испытываем по отношению к домашним питомцам, и уютной отстраненности, которую мы чувствуем при наблюдении за животными в зоопарках. По мнению Берджера, современность привела к тому, что люди и животные стали смотреть друг на друга через «пропасть непонимания», а человек – еще и сквозь призму «невежества и страха» [Берджер 2017: 22]. Как отмечает Филип Армстронг, в современной антропозоологии особую актуальность приобрели увлекательные и сложные вопросы, связанные с реакцией на взгляд животного и его интерпретацией. Армстронг прослеживает, насколько существенно менялось человеческое восприятие взгляда животного в соответствии с более крупными эпистемологическими преобразованиями – от развития современной науки до изменения литературных форм [Armstrong 2011]. На протяжении всей книги я буду особо отмечать моменты, связанные с обменом взглядами между человеком и волком, и другие сходные явления – например, имитацию волчьего воя с целью получить ответ, а в заключении рассмотрю этот вопрос более подробно, рассчитывая внести свой вклад в дискуссию, которая продолжается до сих пор.

Первая глава книги посвящена пространному описанию охоты на волка (по сюжету происходящей в 1810 году) в «Войне и мире» Л. Н. Толстого, которое вобрало в себя главные черты русской псовой охоты (масштабная охота верхом на лошадях, с гончими и борзыми), обеспечивавшей поведенческую платформу для особого русского типа агрессивной маскулинности. Эта аристократическая социальная институция, опиравшаяся на шаткую основу крепостничества, в течение XIX века была вытеснена иными методами охоты на волков, но осталась для этих методов ключевым культурным фоном. В этой главе толстовское описание вымышленной охоты помещается в широкий социально-исторический контекст, с целью чего привлекаются другие источники: мемуары, менее значимые литературные произведения, статьи в популярной прессе и в российских охотничьих журналах. Особое внимание уделяется опубликованной в 1859 году повести малоизвестного писателя Е. Э. Дриянского «Записки мелкотравчатого». Псевдомемуарная повесть Дриянского, как и другие источники того времени, дает представление о лексиконе и культурных практиках, лежащих в основе знаменитого толстовского описания дворянской охоты на волка. Также в главе проводится краткое сравнение русской охоты на волка и ее британского аналога, охоты на лис.

Во второй главе сопоставляются два главных охотничьих общества императорской России и их роль в контролировании численности волков в империи на фоне развития естествознания. Московское общество охоты, основанное в 1862 году, и Императорское общество размножения охотничьих и промысловых животных и правильной охоты, основанное в 1872 году, занимались «волчьим вопросом» в России и стремились с помощью различных средств сократить численность волков. Первое общество, состоявшее исключительно из москвичей, арендовало землю и регулярно устраивало для своих членов ружейную охоту на волков, участники которой пользовались услугами профессиональных охотников, специально нанятых для этой цели. Второе общество предпринимало попытки проанализировать численность волков во всей империи и выступало за уничтожение волков при помощи отравы, а не только охоты. Также оно издавало самый значительный в императорской России ежемесячный охотничий журнал «Природа и охота» и еженедельную «Охотничью газету». В главе подробно рассматривается деятельность двух редакторов этих изданий, Л. П. Сабанеева и сменившего его Н. В. Туркина. Сабанеев, зоолог по образованию, в 1880 году опубликовал обстоятельную монографию о волках. Туркин, крупнейший в империи специалист по российскому и международному охотничьему праву, стал главным создателем закона об охоте 1892 года. В совокупности их деятельность сыграла ключевую роль в узаконении мероприятий по сокращению численности волков в императорской России.

В третьей главе исследуется значение бешеных волков и бешенства в Российской империи в допастеровский период, а также огромное воздействие, которое оказала вакцина Пастера, появившаяся в 1885 году. Малоизученные литературные описания нападений бешеных волков в «Водобоязни» А. П. Чехова и «Бешеном волке» Т. А. Кузминской (оба рассказа опубликованы в 1886 году) рассматриваются в обрамлении журнальных статей по «волчьему вопросу» в России и медицинских работ о бешенстве, выходивших с 1780 года до конца 1880-х годов. Концептуально глава базируется на авторитетной работе Чарльза Розенберга «Оформляя болезнь» (1992). В совокупности эти литературные и нелитературные источники дают представление о трудном времени после отмены крепостного права, когда русские сельские жители всех сословий, но особенно освобожденное крестьянство, оказались в неудобном положении между пространствами еще сохранившейся в России первозданной природы, чьим символом выступала могучая фигура бешеного волка, и силами модернизации и социальных изменений, внедрявшихся провинциальными властями и воплощенных в новых узаконенных формах медицины, которые сосуществовали, хотя и отнюдь не мирно, с традиционным народным целительством. Глава завершается рассказом о состоявшейся в 1886 году поездке девятнадцати смоленских крестьян, покусанных бешеным волком, в Париж для лечения у Пастера и о последующем учреждении антирабических станций по всей Российской империи.

В четвертой главе основное внимание уделено изменениям отношения к волкам на рубеже веков, когда начали высказываться отдельные мнения, осуждавшие традиционную для русской культуры демонизацию волков и других хищников. Особо рассматривается деятельность основанного в 1865 году Российского общества покровительства животным (РОПЖ), которое выступало против охоты на волков и использования отравы, а также с обеспокоенностью указывало на связь между жестокостью по отношению к животным и тяжелым положением русской сельской бедноты. Кроме того, в главе исследуется, какую роль литературные и мемуарные сочинения сыграли в появлении первых проблесков более сочувственного отношения к волкам, возникавшего у некоторых русских людей на рубеже веков. Среди этих сочинений – рассказ Чехова «Белолобый» (1895) о заботливой матери-волчице, ряд рассказов и статей, опубликованных в ежемесячном журнале РОПЖ и других периодических изданиях (в некоторых из этих произведений повествование ведется с позиции волков), а также рассказ 1907 года, написанный от лица девушки, которая встретила волка, раненного во время «царской охоты». В главе исследуется, с какими трудностями сталкивались писатели, пытаясь воспроизвести точку зрения волков, а также анализируются преимущества и опасности антропоморфного изображения героев-животных.

В заключении вновь говорится об уникальной роли, сыгранной волками в истории императорской России. Там же со ссылкой на современные антропозоологические исследования повторно рассматривается и осмысляется мотив взаимообмена взглядами между человеком и волком. Затрагиваются там и смежные вопросы субъективности и избирательности, неизбежно лежащие в основе такого исследования, как мое. Наконец, в заключении кратко рассматривается, в какой степени наше современное отношение к волкам может быть обусловлено предыдущим российским опытом.

Глава 1

Домашнее против дикого: псовая охота на волков и маскулинная агрессия в «Войне и мире»

…есть еще бодрые русские охотники, в жилах которых не французский бульон и не немецкий габер-суп, но чистая русская кровь, с той же старинной, молодецкой удалью, которой «принять старого волка на булат или сострунить живьем» этого пострела – нипочем! Люди эти живут не в столицах, но в провинциальной глуши, в лесной тиши и в безграничных степях.

П. М. Мачеварианов. Записки псового охотника Симбирской губернии (1876) [Мачеварианов 1991: 11]

Граф Николай Ростов, один из главных героев масштабного исторического романа Л. Н. Толстого «Война и мир» (1865–1869), во время охоты с упоением наблюдает, как его любимый борзой пес хватает за горло старого волка, прижатого к земле стаей из ста с лишним собак:

Та минута, когда Николай увидал в водомоине копошащихся с волком собак, из-под которых виднелась седая шерсть волка, его вытянувшаяся задняя нога, и с прижатыми ушами испуганная и задыхающаяся голова (Карай держал его за горло), минута, когда увидал это Николай, была счастливейшею минутою его жизни [Толстой 1938а: 254][17].

Восхищение Ростова умениями своего борзого пса и отсутствие сострадания к загнанному волку – нерасторжимые элементы в картине подчинения природы человеку, которая завершает подробное изображение псовой охоты на волка, представляющее собой едва ли не самое пространное описание взаимодействия человека с природой в романе Толстого. Радость, испытываемая Ростовым от косвенной победы над волком в «счастливейшую минуту» его жизни, отражает то глубокое и символическое значение, которое имела охота на волков для русской дворянской культуры. Псовая охота на волков давала русским охотникам ощутимую, хотя и опосредованную возможность вступить в противоборство со свирепым хищником, который воплощал в себе угрозы и вызовы, исходившие со стороны русской дикой природы. Самые отважные охотники лично вступали в противоборство с волками, чтобы связать или заколоть добычу. Подобные проявления мужественности имели сугубо русскую окраску, поскольку к XIX веку волки были истреблены почти во всей Западной Европе, однако повсеместно встречались в Европейской России и вообще в Российской империи[18]. Впрочем, в течение XIX века эта культурная институция постепенно исчезла вследствие бурных перемен, происходивших после освобождения русских крепостных крестьян в 1861 году. К тому времени, когда в результате революций 1917 года царский режим рухнул, псовая охота на волков осталась в далеком прошлом.

В 1842 году во втором номере «Журнала коннозаводства и охоты», старейшего охотничьего журнала дореволюционной России, появилась статья, в которой на пятнадцати страницах рассказывалось об охоте на волка, состоявшейся в конце XVIII века – за четверть века до занимающего центральное место в этой главе вымышленного столкновения Николая Ростова с волком, описанного в конце 1860-х годов, но по сюжету произошедшего в 1810-м. Статья, озаглавленная «Зверь, борзой волкодав, принадлежащий бригадиру князю Гаврилу Федоровичу Борятинскому», явно отсылала к английской традиции восхваления подвигов, совершенных известными охотниками и их собаками; при этом отмечалось, что богатые российские охотничьи традиции не получали в печати должного освещения [Жихарев 1842]. По словам автора, С. П. Жихарева, скрывающегося под псевдонимом «Мемнон Волунин», этот исторический очерк о «резвости и цепкости» охотничьего пса Зверя, давшего имя статье, и о храбрости его хозяина во время встречи с разъяренным волком основывался на свидетельствах многочисленных очевидцев. Особо запомнился автору рассказ вдовы князя, 85-летней княгини Ф. Ф. Борятинской, который он, по собственному утверждению, передал «почти слово в слово».

Очерк Жихарева вобрал в себя основные черты, лежащие в основе большинства созданных в XIX веке повествований о псовой охоте на волков, как исторических, так и литературных, в том числе описания охоты в романе Толстого. Подобно толстовскому герою, графу Николаю Ростову, в финале «Войны и мира» оставившему армейскую службу после женитьбы на княжне Марье Болконской, князь Борятинский был отставным военным, владельцем двух с половиной тысяч крепостных, к которым он относился с патриархальной заботой, хотя порой проявлял вспыльчивость. Получив из соседней деревни известие, что волки загрызли у крестьян поросят, он с отрядом ловчих и охотничьими собаками поскакал на помощь. Княгиня, от лица которой ведется повествование, осталась дома и с волнением дожидалась возвращения мужа. Наконец прибыл слуга с обнадеживающим известием, что князь, вместе со Зверем отделившись от остальных охотников, одолел волка голыми руками: спрыгнул на него с лошади и схватил за уши, а Зверь тем временем вцепился волку в горло; вдвоем они удерживали хищника, пока на помощь не подоспел племянник князя. Кульминацией повествования становится триумфальное возвращение князя с захваченным и связанным волком к супруге, оказавшей ему самый трепетный прием: «…возле него растянут волк, да такой престрашный, что отроду страшней не видывала: лоб как у быка, а глаза совсем красные…» [Там же: 73]. Далее автор сетует на исчезновение традиционного патриархального уклада, при котором князь мог самолично отправиться на защиту своих испуганных крепостных и семьи от грозного хищника. Он с сожалением отмечает, что балкон, на котором княгиня ожидала возвращения мужа с охоты, теперь «вполовину разрушен» [Там же: 78].

Основных действующих лиц – князя-охотника верхом на коне, борзого пса и волка – Жихарев изображает в соответствии с мифологизированными представлениями о такой культурной институции, как русская псовая охота на волков. Бригадир Борятинский, собственноручно одолевающий волка ради своих крестьян и семьи при помощи верного, но свирепого борзого пса Зверя, воплощает в себе фигуру патриархального защитника. Его пес представляет собой пограничное существо, переходное звено между домашней жизнью, которую защищает Борятинский, и волком, символизирующим дикость непокоренной природы[19]. Имя пса – Зверь – отражает эту пограничность со всеми ее противоречиями, поскольку в ту эпоху волков самих часто называли «зверями». Зверь перенимает волчью свирепость, но при этом помогает своему хозяину одолеть разъяренного хищника. Примечательно, что князь связал волка и доставил домой живым – исход, вполне обычный для псовой охоты, но маловероятный при ружейной охоте, – поэтому жена и домочадцы стали свидетелями торжества князя и унижения его пленника, о чем свидетельствовала ярость, отразившаяся в «совсем красных», по выражению княгини, глазах волка.

В этой главе я намерен исследовать пространное описание псовой охоты на волка в «Войне и мире» Толстого, поместив его в полузабытый социально-исторический контекст, архетипический образец которого представлен в очерке С. П. Жихарева. Расцвет псовой охоты пришелся на XVIII – начало XIX века, однако она существовала и в последующие десятилетия XIX века, пока не пришла в неизбежный упадок по причине социальных, экологических и политических перемен, произошедших как в преддверии, так и вследствие освобождения крестьян. Труд крепостных обеспечивал их владельцев средствами, позволявшими содержать многочисленную псарню из двадцати – сорока гончих и десятка или более борзых; крупнейшим было императорское охотничье хозяйство. Кроме того, ловчие и псари, которые ухаживали за гончими и борзыми, обычно набирались из крепостных крестьян, принадлежавших помещикам. Не случайно главы об охоте в «Войне и мире» следуют сразу после главы, в которой Толстой описывает финансовые трудности семьи Ростовых (старый граф растратил собственное состояние и состояние своей жены, отчасти из-за излишеств – таких как содержание многочисленных охотничьих собак) и тщетные попытки Николая разрешить эти трудности, потребовав к ответу управляющего имением. Также не случайно один из охотников, небогатый помещик, сетует, что его борзая не может сравниться с собаками Ростовых и их состоятельного соседа Илагина: «…по деревне за собаку плачены, ваши тысячные» [Толстой 1938а: 259]. Конечно, он преувеличивает, но Илагин действительно «год тому назад отдал соседу три семьи дворовых» за краснопегую борзую суку Ерзу [Там же: 258]. Таким образом, охота оказывается напрямую связана с аристократическими нравами семьи Ростовых и их материальным состоянием, которое зиждется на шатком основании крепостничества, дающем средства для их экстравагантного образа жизни.

Ценители псовой охоты, сетуя на ее упадок, оставляли различные свидетельства об этом культурном явлении, благодаря чему создается обширный контекст для толстовского описания охоты. Источники, которые я буду использовать при разъяснении этого социально-исторического контекста, включают в себя пространные воспоминания о псовой охоте, увидевшие свет в 1859 году, три руководства по разведению и использованию борзых и гончих, вышедшие отдельными изданиями в 1846, 1876 и 1891 годах, а также небольшие статьи, опубликованные как в массовой, так и в специальной охотничьей периодике того времени. В совокупности они позволят нам понять, каким образом в толстовском изображении семьи Ростовых, их ловчего Данилы и других дворян-охотников, а также домашних животных, выступающих посредниками между ними и добычей, которую они преследуют, в том числе самой желанной – матерым волком, отразились семиотические коды псовой охоты на волков как культурной практики эпохи Наполеоновских войн. Кроме того, этот подход поможет прояснить связь между псовой охотой на волков и феноменом «русскости» – в частности, при помощи выявления лексики и внутренних предпосылок, повлиявших на толстовское описание, а также определения той роли, которую волки играли в восприятии русской глубинки и русской природы самими же русскими людьми. Английская охота на лис, которую в недавнее время подробно исследовал Гарри Марвин, и русская псовая охота имеют много общего, но при этом и существенно различаются[20]. Эти различия обусловлены не только разными культурными установками, но и более значительными пространствами дикой природы, сохранившимися в Европейской России, не говоря о Средней Азии и Сибири; русские люди справедливо отличали их от более окультуренных и ухоженных западноевропейских и особенно английских ландшафтов[21]. Если в Западной Европе к XIX веку волки были истреблены или их численность сократилась до минимума, то в России они по-прежнему воплощали и символизировали непокоренную природу и оставались связаны с представлениями русских людей о самих себе, неся то положительные, то отрицательные коннотации. Огромная пропасть пролегает между эпической маскулинностью русского охотника Борятинского, который прямо с лошади спрыгивает на волка и действует наравне со своим борзым псом Зверем, и английским охотником-аристократом, сидящим в седле и с почтительного расстояния наблюдающим, как свора фоксхаундов терзает загнанную лису, но не принимающим непосредственного участия в охоте. В конечном итоге мой анализ, возможно, прояснит, почему Толстой включает в свой огромный роман о многоаспектном столкновении России с Западом столь обширное и, на первый взгляд, ни с чем не связанное описание охоты[22].

Мой метод будет состоять в следующем: сначала я обозначу основные источники, которые создадут контекст для тщательного прочтения охотничьих глав «Войны и мира», а затем поэтапно рассмотрю толстовское описание псовой охоты, на каждом этапе обращаясь к этому более широкому контексту. Такой подход предполагает некоторую «прерывистость», поскольку я буду маневрировать между толстовским текстом и более широким контекстом, однако в конечном итоге он приведет к более тонкому пониманию некоторых существенных вопросов. В конце главы я выделю несколько повторяющихся моделей, лежащих в основе русской традиции изображения борзых, волков и русских псовых охотников, и сопоставлю их с совершенно иными парадигмами английской охоты на лис. Также я сопоставлю жестокость, проявленную Николаем во время охоты на волка, и испуг, в дальнейшем овладевший им на поле боя, когда его противником стал уже не волк, а человек. В целом первая глава подготовит почву для исследования того, как изменилось отношение к волкам вследствие распространения ружейной охоты и мероприятий по истреблению волков во второй половине XIX века (этим вопросам будет посвящена вторая глава).

Илл. 3. Р. Ф. Френц. Великий князь Владимир Александрович на охоте за волками (1890-е годы). Image copyright Lebrecht Music & Arts

Из источников, упомянутых ранее, особое внимание я уделю стилизованному под охотничьи мемуары сочинению малоизвестного современника Толстого, Егора Эдуардовича Дриянского (1812–1872), «Записки мелкотравчатого» (1859)[23]. Дриянский, который был на полтора десятилетия старше Толстого (1828–1910), родился на Украине, но зрелые годы провел в России и в 1850–1860-е годы публиковался в основных российских журналах, пользуясь покровительством драматурга А. Н. Островского. Несмотря на замечательный писательский талант, его карьера оказалась неудачной – отчасти из-за тяжелого характера, приводившего к разногласиям с издателями и другими литераторами; поэтому, несмотря на принадлежность к дворянству, последние годы жизни он провел в нищете. Фрагменты его самого значительного произведения, «Записок мелкотравчатого», первоначально публиковались в журналах «Москвитянин» и «Библиотека для чтения». В 1859 году, всего за два года до освобождения крестьян и примерно за полдесятка лет до начала работы Толстого над «Войной и миром», «Записки» были выпущены отдельным изданием в качестве приложения к недавно основанному ежемесячному журналу «Русское слово».

Литературными достоинствами не уступая сочинениям более известных авторов того времени (например, С. Т. Аксакова), писавших автобиографические очерки об охоте, полные ценных наблюдений и размышлений о дикой природе, «Записки» Дриянского тем не менее оказались надолго забыты; нам они помогут понять, каким образом охота способствует характеристике и взаимодействию общественного, домашнего и дикого начал в романе Толстого. В сочинении Дриянского, насчитывающем около 200 страниц, повествование ведется от лица провинциального помещика, который начинал как ружейный охотник, но под влиянием состоятельного друга – графа, как и Николай Ростов, – познакомился с псовой охотой. Он описывает, как постепенно постигал тонкости этой кровавой забавы, вместе со своим наставником, графом Алеевым, и его товарищами охотясь на волков, лис и зайцев в одной из губерний Европейской России. Со временем он хорошо усвоил охотничий жаргон (например, термины, означающие волков различного возраста), который объяснял читателю, а также до мелочей разобрался, как дрессировать гончих и борзых, успешно организовывать охоту на волков и определять достоинства как собак, так и ловчих, которые их дрессируют и сопровождают дворян на охоте. Использование Дриянским специальной охотничьей лексики создавало трудности даже у его современников и подготовленных читателей более позднего времени, однако это придает его сочинению атмосферу подлинности и дарит читателю чувство открытия[24]. Толстой прибегает к специальной лексике более умеренно, но, как мы увидим, его текст свидетельствует о столь же глубоком знании псовой охоты. У современников и последующих поколений сочинение Дриянского считалось чрезвычайно точным и достоверным источником сведений по псовой охоте.

Наш сравнительный анализ дополнят три руководства по псовой охоте, которые касаются более широких вопросов, связанных с рассматриваемой темой. Одно из них написано Н. М. Реуттом, редактором того самого «Журнала коннозаводства и охоты», где в 1842 году был опубликован очерк С. П. Жихарева о схватке бригадира Борятинского с волком. Работа Реутта «Псовая охота» увидела свет в 1846 году[25]. Реутт жил и охотился в Костромской губернии, примерно в 300 верстах к северо-востоку от Москвы. С самого начала он заявил, что его цель – описать и объяснить лучшие методы псовой охоты, учтя недостатки подобных руководств, существовавших к тому времени на русском языке. Его работа состоит из двух томов, более чем по 200 страниц каждый. Первый посвящен разведению, оценке и содержанию борзых. Второй – лошадям, гончим и способам охоты на лис, зайцев и волков. Двухтомник Реутта – справочник по псовой охоте, наиболее близкий по времени к произведениям Дриянского и Толстого, – содержит многочисленные отсылки к античным сочинениям об охоте от Аристотеля до Плутарха, средневековым охотничьим трактатам и новейшим западноевропейским работам соответствующей тематики. Позиционируя себя как англофила, Реутт тем не менее с гордостью говорит об обширных лесистых пространствах и девственной природе России, не идущих ни в какое сравнение с окультуренными ландшафтами и ухоженными парками Англии [Реутт 1846, 1: 25].

Ровно через тридцать лет после «Псовой охоты» Реутта, в 1876 году, в качестве приложения к «Журналу охоты» вышли «Записки псового охотника Симбирской губернии» П. М. Мачеварианова (ок. 1804–1880)[26]. Мачеварианов, богатый землевладелец, после выхода в отставку поселился в имении примерно в 450 верстах от Москвы. Заядлый охотник и состоятельный человек, он держал 300 собак и прославился благодаря охотничьему опыту и достоинствам своих борзых, которые постоянно удостаивались призов на выставках (впрочем, некоторые современники отмечали, что его борзые обычно не отличались свирепостью и больше подходили для охоты на лис и зайцев, нежели на волков). В предисловии к «Запискам» Мачеварианов сетовал, что его современники не разбираются в разведении борзых и методах охоты, и одобрительно отозвался лишь о сочинении Дриянского [Мачеварианов 1991: 11][27]. Работа Мачеварианова считается единственным в XIX веке высокоавторитетным источником, посвященным русской борзой. Кроме того, книга отражает сугубо дворянское отношение автора к вопросам классового и национального самосознания после освобождения крестьян и проникнута убежденностью, что русские борзые и псовая охота на волков составляют квинтэссенцию национальной идентичности, о чем свидетельствует цитата, вынесенная в эпиграф к этой главе. Истинную «русскость» Мачеварианов ассоциирует с охотничьей сноровкой, а особенно – с умением побороть матерого волка и заколоть его кинжалом или захватить живьем. Эти качества он противопоставляет иностранным влияниям, воплощением которых стали российские столицы – Москва и особенно Петербург. Проявления архетипического маскулинного национального характера он напрямую связывает с русским ландшафтом и дикой природой.

Третья крупная работа, к которой я обращусь для создания контекста, – «Полное руководство ко псовой охоте в трех частях» П. М. Губина, опубликованное в 1890 году. Из всех трех руководств по псовой охоте именно у Губина уделено наибольшее внимание охоте на волков: опираясь на собственный тридцатилетний опыт, автор посвящает этой теме десятки страниц [Губин 1890, 1: III]. Он четко определяет роли и требуемые качества различных участников охоты, от ловчих до борзятников, перечисляет, какие сигналы и команды должны использоваться (в том числе приводит нотные записи), и в мельчайших подробностях рассматривает все аспекты псовой охоты. В то же время Губин, подобно Мачеварианову, хотя и несколько в ином плане, демонстрирует глубоко укорененные классовые предрассудки, а также выражает этическую озабоченность целым рядом вопросов, от нарушения границ частной собственности до использования стрихнина, против которого он категорически выступал. Так, он постоянно обвиняет крестьян, что они сами способствуют уничтожению скота волками, позволяя своим животным выходить за пределы пастбищ; это, по его мнению, делает скот легкой добычей для волков, а также показывает пренебрежение крестьян к границам частной собственности[28].

Среди перечисленных текстов наибольшей «литературностью» обладает сочинение Дрианского, но и остальные выходят за жанровые границы справочника или руководства, поскольку в них включаются истории из жизни и авторские отступления. Благодаря этому четко проступает классовая принадлежность авторов и обусловленное ею отношение к природе и культуре, что помогает лучше понять как роман Толстого, так и изменение представлений о роли и значении псовой охоты, происходившее в России на протяжении XIX века. В этом смысле перечисленные сочинения сродни очеркам С. Т. Аксакова о рыбалке и ловле птиц, в которых описаны приемы и навыки, полезные для рыбаков и птицеловов, но также уделено существенное место рассуждениям автора о природе, конкретных биологических видах и этических проблемах, за счет чего получают отражение его классовые чувства и зоологические познания[29].

***

Развернутое описание охоты на волков в «Войне и мире» Толстого представляет собой один из самых пространных фрагментов романа, посвященных взаимодействию человека с природой. Однако в четырех главах, посвященных охоте на волков и последующей погоне за лисой и зайцем, основное внимание уделено охоте как социальной институции, а также соперничеству, лежащему в основе взаимодействия охотников и с дикими животными (волками, лисами и зайцами), которых они преследуют, и с домашними (борзыми, гончими и лошадьми), выступающими посредниками между охотниками и их добычей. Для понимания этих взаимосвязанных аспектов толстовского повествования требуется знание всех аспектов охоты. В совокупности они проясняют образы старого графа Ростова, его сына Николая (страстного, но сравнительно неопытного охотника), своенравного ловчего Данилы, молодой графини Наташи – женщины, вторгшейся в эту сугубо мужскую сферу, и их соседей, вместе с которыми они охотятся, в особенности эксцентричного персонажа, именуемого «дядюшкой». Кроме того, выразительное толстовское описание старого волка обладает примечательной амбивалентностью, которая, возможно, служит предвестием будущего отвращения писателя к охоте, на чем я подробно остановлюсь в четвертой главе.

Охота, описываемая Толстым прежде всего с точки зрения Николая, также служит поворотным моментом для создания образа самого Николая – молодого дворянина, пытающегося восстановить и отстоять уязвленное чувство маскулинности. Наряду с военным опытом и катастрофическим проигрышем в карты та роль, которую Николай сыграл в кульминационный момент охоты, при захвате матерого волка, становится знаковой вехой в его собственном процессе возмужания. Он возвращается в родительский дом в промежутке между военными походами, после сокрушительного поражения за карточным столом, когда он проиграл 43 тысячи рублей своему сослуживцу, циничному шулеру и дуэлянту Долохову. Во время этого карточного поединка Долохов садистски манипулирует Николаем, пользуясь его наивностью и приверженностью аристократическим принципам, лежащим в основе таких понятий, как «долг чести»[30]. Сдавая карты, Долохов почти открыто жульничает, подначивает пассивного и покорного Николая, забавляется с ним, «как кошка с мышью» [Толстой 1938а: 57]. В дальнейшем Долохов участвует в попытке соблазнения и похищения сестры Николая, Наташи. Он – хищник в самом широком смысле этого слова, и последующий триумф Николая над матерым волком можно рассматривать как символическое восстановление чести, задетой Долоховым[31].

Кроме того, как мы увидим, Толстой напрямую сопоставляет ощущения и действия Николая во время сражения, описанного позже, с его поведением во время охоты на волка. Эти взаимосвязанные эпизоды показывают, насколько тесно семиотическая сфера псовой охоты была связана с другими областями, в которых проявлялось дворянское мужское поведение – например, с карточными играми и дуэлями. Каждая из этих поведенческих сфер давала молодому дворянину вроде Николая возможность усвоить (или же поставить под сомнение) понятия о чести и образцы агрессивной маскулинности, лежащие в основе мужского дворянского самосознания, которое на протяжении XIX века все чаще подвергалось критической переоценке.

Вместе с тем охота в «Войне и мире» функционирует и на совершенно ином уровне, по-новому раскрывая образы героев. Она позволяет персонажам и читателям Толстого ненадолго проникнуть или по крайней мере приблизиться к таинственному и завораживающему миру природы, лежащему за пределами человеческой культуры и социальных условностей. После окончания погони за зайцем Наташа пронзительно кричит от радости, что соотносится с восторгом, который испытывает Николай, когда его борзые загоняют волка. Ее крик, неуместный в любых других обстоятельствах, вызывающий ассоциацию с волчьим воем, хотя и непохожий на него, исполнен чувства освобождения от условностей и того восторга, который испытывают все охотники, когда их борзые настигают и хватают быстроногую добычу, а сами они скачут следом верхом на лошадях. Вторгаясь извне в этот природный мир, охотники тем не менее активно участвуют в его жизни при посредничестве лошадей и в особенности охотничьих собак, которые благодаря своему обостренному чутью помогают дополнить и усилить ощущения самих охотников, а с волками и другой добычей сражаются исключительно при помощи зубов. В ключевых эпизодах повествования Николай воспринимает мир как бы опосредованно, через чувства и ощущения своих любимых гончих и борзых – подобно тому, как Левин, герой написанной десятью годами позже «Анны Карениной», воспринимает болото и дичь через ощущения своего пойнтера Ласки[32].

Сам Толстой был страстным охотником и охотился на волков в 1850–1870-е годы, до того как примерно в пятидесятилетнем возрасте, вследствие глубокого духовного кризиса, пережитого в конце 1870-х – начале 1880-х годов, отказался от охоты и обратился к вегетарианству[33]. Несколько его писем, относящихся к 1859 году, когда ему было немного за тридцать, содержат описания охоты на волков, в том числе происходившей в фамильной усадьбе Никольское-Вяземское при участии И. П. Борисова, товарища Толстого по военной службе на Кавказе. Из этих писем выясняется, что Толстой, как правило, охотился на волков с собаками и почти не практиковал ружейную охоту. В письме к Борисову от 29 августа 1859 года Толстой упоминает, что только что вернулся из охотничьей экспедиции в Каширский и Веневский уезды, где он сам затравил двух волков и трех лисиц – из пяти волков и шести лисиц, затравленных всем охотничьим отрядом [Толстой 1949: 302]. В другом письме, от 1 октября 1859 года из Никольского-Вяземского к брату Николаю, после смерти которого в 1860 году Толстой унаследует эту усадьбу, он упоминает, что за последнее время затравил на охоте двух волков и одиннадцать лисиц, а Борисов – одного волка. «Кроме охоты всё это время ничего не делаю и тем доволен», – добавляет он [Там же: 306]. В письме от 24 октября 1859 года, адресованном поэту А. А. Фету и И. П. Борисову, Толстой благодарит Борисова за то, что тот одолжил ему гончих, ловчего и мерина. Также он добавляет, что намерен пользоваться ими «до порош» [Там же: 314]. Толстой охотился на волков вплоть до 1877 года, когда посвятил часть августа охоте на них в усадьбе Д. Д. Оболенского [Толстой 1952: 399].

Близкое знакомство Толстого с охотой на волков повлияло на изображение охоты в «Войне и мире», чрезвычайно точное во всех отношениях: в нем правильно используется охотничий жаргон, детально описаны организация процесса охоты и состав охотничьего отряда, изложены функции различных участников охоты, а уровень охотничьей подготовки действующих лиц и их отношение к охоте, собакам и добыче становятся знаками внутри данного семиотического поля. Толстовское изображение охоты соотносится и в то же время расходится с мифическими архетипами, представленными в очерке С. П. Жихарева. Творческие отступления, допущенные Толстым, придают его описанию особую непосредственность, но также отражают тонкое понимание культурной институции, лежащей в основе этого описания, и глубокую привязанность писателя к природе и охоте как интенсивному и осмысленному способу взаимодействия с природным миром.

Первая из глав, посвященных охоте, открывается развернутым описанием изменений, которые осень придала флоре и фауне в имении Ростовых. Восприятие этих сезонных изменений Николаем напрямую связано с его представлениями об условиях, пригодных для хорошей охоты, в которой он, страстный, но еще сравнительно неопытный охотник, только начал разбираться. Этими природными изменениями вызваны и метаморфозы, происходящие со всеми тремя видами намеченной добычи:

Уже были зазимки, утренние морозы заковывали смоченную осенними дождями землю, уже зелень уклочилась и ярко-зелено отделялась от полос буреющего, выбитого скотом, озимого и светло-желтого ярового жнивья с красными полосами гречихи. Вершины и леса, в конце августа еще бывшие зелеными островами между черными полями озимей и жнивами, стали золотистыми и ярко-красными островами посреди ярко-зеленых озимей. Русак уже до половины затерся (перелинял), лисьи выводки начинали разбредаться, и молодые волки были больше собаки. Было лучшее охотничье время [Толстой 1938а: 244].

Каждая деталь этого описания, пропущенная сквозь обостренное охотничье восприятие, свойственное Николаю, соотносится с конкретными методами, в соответствии с которыми проводилась псовая охота: обычно ее устраивали осенью, после сбора урожая, когда молодые волки уже были достаточно крупными и могли представлять самостоятельную угрозу, но еще держались рядом с родными логовами, чтобы находиться в одной стае со взрослыми волками. Голые, «выбитые скотом» поля, опустевшие после жатвы, Толстой противопоставляет лесистым «островам» и кустарникам, которые служат укрытием для будущей добычи. Разумеется, охотники, ездившие верхом, старались не топтать поля до сбора урожая, и охота чаще всего происходила в тот период, когда густая летняя растительность уже поредела, но еще не выпал глубокий снег, который усложнил бы погоню за добычей.

Если на волков Ростовы охотились преимущественно в собственном обширном имении, то лисиц и зайцев они преследовали далеко за его пределами в компании своих соседей Илагиных. В этой связи следует упомянуть, что, как указывает Мачеварианов, русские землевладельцы обычно с радостью разрешали охотникам-дворянам охотиться на своих угодьях. Эту их готовность предоставить свои владения для охоты другим помещикам, также имевшим землю в собственности, Мачеварианов противопоставляет западному обычаю строго соблюдать букву закона и считает доказательством русского патриотизма:

Наши русские землевладельцы совершенно чужды меркантильных расчетов, столь обычных у западных народов… В наших провинциях достаточно одного намека охотника, чтоб получить от владельца или управляющего местностью не только дозволение, но радушное приглашение; а потому русский охотник всегда гордится пред иностранцами правом свободной, раздольной охоты во всех концах России [Мачеварианов 1991: 18].

Экспансивность Мачеварианова выглядит чрезмерной (и вызывает иронию в контексте толстовского романа, между героями которого возникнет спор, на чьей земле была поймана лисица), к тому же из его слов напрашивается вывод, что патриотическая традиция предоставлять охотникам доступ в земельные угодья существовала только среди дворянства. Однако упоминание о ней показательно, поскольку свидетельствует, сколь огромные пространства неразработанной земли и лесов оставались в России по сравнению с Западной Европой.

Утром перед выездом Николай и его полные нетерпения борзые, которых до этого три дня намеренно продержали в бездействии, почувствовали, что для охоты сложились самые благоприятные условия:

Единственное движение, которое было в воздухе, было тихое движенье сверху вниз спускающихся микроскопических капель мги или тумана. На оголившихся ветвях сада висели прозрачные капли и падали на только что свалившиеся листья. Земля на огороде, как мак, глянцевито-мокро чернела, и в недалеком расстоянии сливалась с тусклым и влажным покровом тумана. Николай вышел на мокрое с натасканною грязью крыльцо: пахло вянущим лесом и собаками [Толстой 1938а: 493].

Когда Николай и две его борзые находились в саду, среди сырого и пахучего воздуха, из-за угла дома появился ловчий Данило:

– О гой! – послышался в это время тот неподражаемый охотничий подклик, который соединяет в себе и самый глубокий бас, и самый тонкий тенор; и из-за угла вышел доезжачий и ловчий Данило, по-украински в скобку обстриженный, седой, морщинистый охотник с гнутым арапником в руке и с тем выражением самостоятельности и презрения ко всему в мире, которое бывает только у охотников. Он снял свою черкесскую шапку перед барином, и презрительно посмотрел на него. Презрение это не было оскорбительно для барина: Николай знал, что этот всё презирающий и превыше всего стоящий Данило всё-таки был его человек и охотник.

– Данила! – сказал Николай, робко чувствуя, что при виде этой охотничьей погоды, этих собак и охотника, его уже обхватило то непреодолимое охотничье чувство, в котором человек забывает все прежние намерения, как человек влюбленный в присутствии своей любовницы [Там же: 493–494].

Толстовское повествование, основанное на ощущениях Николая, тотчас же сосредоточивается на ловчем Даниле. Буйный независимый нрав, воплощенный в его богатом звучном голосе, выходит за рамки домашнего начала, которое символизируют дом и сад, принадлежащие Николаю. В робости Николая отражается переход власти от хозяина к крепостному, поскольку теперь иерархия начинает определяться ролями, которые предстоит исполнять участникам охоты. Дерзкое поведение Данилы, его украинская стрижка, черкесская шапка и охотничий хлыст в руке напоминают о вызывающе независимых казаках, описанных Толстым в повести «Казаки» (1863), и особенно о казаке-охотнике Ерошке. Подобно Ерошке, Данило представляет собой пограничную фигуру, которая служит для Ростова и других охотников посредником, облегчая их взаимодействие с природой, ра́вно как Ерошка выступает проводником для Оленина во время вылазок в дикие местности Кавказа[34].

Образ Данилы может показаться утрированным или чересчур своеобразным из-за подчеркивания Толстым его независимости и дерзости (ведь он всего лишь графский крепостной). Впрочем, если рассмотреть его в контексте изображения охотников в других источниках XIX века, он уже не будет выглядеть столь необычным. Функции и обязанности главного ловчего в крупном охотничьем отряде той эпохи были разнообразными и требовали существенных знаний и опыта. Особо умелые и испытанные ловчие несли ответственность за несколько десятков и даже сотен гончих и борзых; кроме того, в подчинении у него находились псари, выжлятники, борзятники и другие участники охоты, которые занимались собаками и следили за местной популяцией дичи, а также за возможностями для охоты в более отдаленных окрестностях[35]. Наконец, ловчий играл центральную роль в обучении гончих и борзых, хотя эта роль могла делиться между двумя или тремя людьми. Для этого требовалась целая совокупность качеств, которые высоко ценились и внушали уважение. Иногда таких людей нанимали за жалованье (это стало нормой после освобождения крестьян), но до отмены крепостного права они обычно набирались из крестьян, принадлежавших помещику. Впрочем, в обоих случаях все понимали и уважали первостепенную роль ловчего.

Мачеварианов, писавший свое сочинение в 1876 году, подчеркивал, насколько важно отбирать в ловчие способных людей, и особо предостерегал против использования в этом качестве домашних слуг. По его утверждению, лучше заплатить за умелого и преданного ловчего, чем проиграть деньги в карты или потратиться на дорогие подарки или женские украшения, поскольку охота лучше влияет на характер, чем участие в других мужских развлечениях [Мачеварианов 1991: 21–22]. Обязанности ловчего он определяет следующим образом:

ЛОВЧИЙ – главный смотритель всей охоты, отвечающий за все беспорядки. Он отличается примерным поведением, трезвостью, сметливостью и совершенным знанием езды доезжачего и борзятника. Все охотники находятся у него в полном повиновении [Там же: 19].

Губин также подтверждает, что ловчий обладал высоким статусом и широкими полномочиями. Кроме того, он подчеркивает, что ловчему важно иметь звучный и сильный голос обширного диапазона, слышимый на большом расстоянии и созвучный с «музыкой» гончих (это проясняет, почему Толстой указывает на особое звучание голоса Данилы). Он даже приводит подробную нотную запись различных охотничьих выкликов, используемых при охоте на волка, лисицу и зайца[36]. Дриянский в литературной форме описывает встречу нескольких ловчих, каждый из которых отличался особенными личностными качествами и умениями. Он особо подчеркивает, что ловчему для выполнения своих обязанностей необходимы страсть к охоте и дерзость; это заставляет вспомнить о занятиях, традиционно ассоциируемых с дворянами, а не со слугами, – например, об азартной игре и других видах рискованного времяпрепровождения. Пренебрежительно отозвавшись о тех, кто попадает в ловчие случайно, он восхваляет достоинства настоящего ловчего:

Но ловчий по природе, по призванию, по охоте – это другое дело, и дело новое, невообразимое для тех, кто не испытывал на себе и не видывал из примера, на что бывает способен человек и что может сделать он по увлечению, по страсти, по охоте. Ловчий по призванию – это абрек, сорвиголова, жизнь-копейка! человек на диво другим, человек, по воле, по охоте обрекший себя на труд, на риск, на испытание, на истязание… по натуре своей он должен быть не ровня другим людям: это – натура-особняк, это двужильный, железный человек! [Дриянский 1985: 84].

Эти портретные зарисовки, принадлежащие современникам Толстого, производят поразительное впечатление, поскольку ловчим в них приписываются такие качества, как удальство и независимость, которые обычно ассоциировались с дворянами, а не с крепостными крестьянами и наемными работниками. Эти описания и толстовский образ Данилы (как и более ранний образ казака-охотника Ерошки) указывают, что любовь к охоте, объединявшая дворян и ловчих, создавала основу для взаимного уважения. Кроме того, преданность своему делу и опыт, которые искусный и страстный ловчий мог предложить к услугам хозяина (до освобождения крестьян) или нанимателя (после отмены крепостного права), создавали для дворян-охотников опосредованную близость к природному миру, которой они не могли достичь самостоятельно.

По этой причине важнейшая обязанность ловчих состояла в наблюдении за местной популяцией дичи, что нередко предполагало взаимодействие от имени дворянства с сельскими жителями. От ловчих требовалось в течение лета отыскивать волчьи логова и наблюдать за ними до осени с целью убедиться, что волки не меняют местоположение. Губин подробно описывает, как отыскивать волчьи логова в период с 15 июня по 1 сентября. Он приводит перечень из семнадцати вопросов, которые ловчие должны задавать местным жителям, чтобы установить расположение логова. Тем самым он демонстрирует скептическое отношение и недоверие к личным побуждениям крестьян и их способности правильно оценить волчье поведение; Губин отчасти связывает это с их желанием отомстить волкам, уничтожающим домашний скот, которому крестьяне позволяют без присмотра бродить по соседским владениям. Поэтому, как полагает Губин, они сообщают ложные или искаженные сведения – например, заявляют, что волчье логово находится ближе к их деревне и выпасу, чем в действительности:

В большинстве случаев местные жители о волках всегда лгут, но опытный охотник никогда не должен этим смущаться, а наоборот обязан всегда тщательно повыспросить о волках, ибо если гнезда волков и нет вблизи селения, то всегда надо предполагать, что оно есть где-нибудь верстах в четырех, пяти от этого места при условии частой почти ежедневной «потраты» скотины волками в этой местности [Губин 1890, 3: 63].

Указания Губина представляют интерес в нескольких отношениях. С одной стороны, они подтверждают другие свидетельства, что в течение летних месяцев и до начала осеннего сезона охоты волчьи логова находились под надзором и не подвергались нападениям, пока волчата были маленькими и более уязвимыми. Это означает, что многие охотники-дворяне «резервировали» волков, чтобы впоследствии обеспечить себе хорошую охоту, а не убивали их сразу после обнаружения логова, и в известной мере опровергает их заявления, будто они защищают интересы крестьянства. Кроме того, в другом месте Губин утверждает, что сами крестьяне отчасти несут ответственность за потери среди домашнего скота, поскольку отпускают своих животных пастись без присмотра [Там же: 150]. Если принять во внимание разногласия вокруг права на выпас скота, возникшие между бывшими владельцами и крестьянами после отмены крепостного права и передела земли, рассуждения Губина представляют собой яркий пример дворянского самооправдания[37].

Теперь вернемся к «Войне и миру», где продолжаются приготовления к охоте. Данило сообщает Николаю, что отправил своего помощника Уварку уточнить, где в настоящее время находятся волки: «Уварку посылал послушать на заре, – сказал его бас после минутного молчанья, – сказывал, в Отрадненский заказ перевела, там выли» [Толстой 1938а: 245]. Вскоре ловчий и его помощник являются к барину, чтобы обсудить окончательный план охоты:

Через пять минут Данило с Уваркой стояли в большом кабинете Николая. Несмотря на то, что Данило был не велик ростом, видеть его в комнате производило впечатление подобное тому, как когда видишь лошадь или медведя на полу между мебелью и условиями людской жизни. Данило сам это чувствовал и, как обыкновенно, стоял у самой двери, стараясь говорить тише, не двигаться, чтобы не поломать как-нибудь господских покоев, и стараясь поскорее всё высказать и выйти на простор, из-под потолка под небо [Там же: 245–246].

К еще большему смущению Данилы и раздражению Николая, в кабинет вбегают его сестра, семнадцатилетняя графиня Наташа, и младший брат Петя, которые требуют взять их с собой на охоту. Наташа бунтует против традиционных гендерных ролей: она называет охоту своим «самым большим удовольствием» и приказывает ловчему присоединить к охотничьим собакам ее собственную свору [Там же: 246]. Это согласуется с дальнейшим раскрытием образа Наташи в сцене охоты, которая служит для того, чтобы подчеркнуть и особо выделить присущую Наташе особую русскую женственность, а также нарушение ею маскулинных кодов[38]. Тот факт, что у Наташи есть личная охотничья свора, отражает масштабы охотничьего хозяйства Ростовых, поскольку собственных борзых держали только женщины из высшей аристократии и царской фамилии[39].

Когда охотничий отряд, возглавляемый Николаем верхом на рыжем донском жеребце, выезжает из усадьбы, становится понятна его полная численность:

Всех гончих выведено было 54 собаки, под которыми выехало доезжачими и выжлятниками 6 человек. Борзятников кроме господ было 8 человек, за которыми рыскало более 40 борзых, так что с господскими сворами выехало в поле около 130-ти собак и 20-ти конных охотников.

Каждая собака знала хозяина и кличку. Каждый охотник знал свое дело, место и назначение. Как только вышли за ограду, все без шуму и разговоров равномерно и спокойно растянулись по дороге и полю, ведшими к Отрадненскому лесу [Там же: 247].

Губин в своем сочинении 1890 года приводит конкретные цифры, по которым мы можем оценить размеры охотничьего отряда Ростовых в исторической перспективе. Он указывает, что минимальная численность охоты составляла восемнадцать гончих с одним ловчим и двумя помощниками, а также не менее пяти свор борзых, по четыре в каждой своре. Самая крупная охота, продолжает Губин, должна была состоять не более чем из сорока гончих с ловчим и тремя помощниками, а также двенадцати свор борзых, по три в каждой своре. Впрочем, Губин упоминает, что в более раннее время охота иногда насчитывала до пятисот гончих, хотя обычно они разбивались на отдельные стаи [Губин 1890, 1: 8–9]. Реутт в своем руководстве, написанном почти за полвека до работы Губина, по времени значительно ближе к эпохе, описанной Толстым, приводит довольно любопытные рекомендации, не называя конкретных цифр, но уделяя основное внимание количеству гончих и их «голосам». Посоветовав читателю держать охотничье хозяйство по средствам, чтобы не остаться «без лесов, полей», он продолжает:

…число смычков должно соответствовать местности, потому что большую стаю так же неприятно слышать на малом острову, как большой оркестр в тесной комнате; малая же стая в больших отъемах, в дремучих рощах, напоминает жизнь человека в большом свете, с малыми средствами [Реутт 1846, 2: 2].

Рекомендации Реутта особенно интересны потому, что в них подчеркивается важность звуков, издаваемых стаей, что составляло ключевой аспект охоты с гончими в России, как и охоты на лис в Англии. Сравнения со светскими нравами и музыкальным исполнением позволяют понять, на какого читателя ориентировался Реутт, и отражают его стремление изложить свои мысли в доступной форме. Кроме того, его призыв не тратить лишние средства на обзаведение слишком крупным охотничьим хозяйством соотносится с ситуацией, описанной у Толстого, когда необходимость содержать многочисленную псарню стало одним из факторов, приведших семью Ростовых к финансовому краху.

По мере приближения к лесу, где находилось волчье логово, к охотничьему отряду Ростовых присоединяются еще пять всадников со своими собаками, в том числе «дядюшка», небогатый дальний родственник Ростовых, заядлый охотник. Он предупреждает, что их соседи, Илагины, собираются перехватить волчий выводок (это была распространенная практика и проблема, постоянно упоминаемая также в «Записках» Дриянского). Николай приглашает дядюшку и прочих присоединиться к охоте. По дороге к лесу различные персонажи выказывают те или иные охотничьи познания, стремясь продемонстрировать умения, необходимые для мужчины. Например, Николай немедленно ставит на место свою сестру Наташу, когда та называет одну из гончих просто «собакой»: «“Трунила, во-первых, не собака, а выжлец”, – подумал Николай и строго взглянул на сестру, стараясь ей дать почувствовать то расстояние, которое их должно было разделять в эту минуту. Наташа поняла это» [Толстой 1938а: 248][40].

Когда Данило готовится выпускать гончих в лес, Николай и дядюшка распределяют, где должны находиться разные охотники и борзые – для этого требовались умения и опыт, поскольку нужно было предугадать, какими путями с наибольшей вероятностью будут убегать волки. Поставив Наташу в таком месте, «где никак ничего не могло побежать», Николай со своим старым борзым Караем занимает выгодную позицию: «Карай был старый и уродливый, бурдастый кобель, известный тем, что он в одиночку бирал матерого волка» [Там же: 248]. Как и в случае со Зверем князя Борятинского, кличка Карай несет в себе агрессивные коннотации, поскольку происходит от глагола «карать». Клички борзых часто происходили от глаголов, ассоциирующихся с силой, агрессией или дикостью. Губин в своем «Руководстве» приводит обширный список распространенных кличек. Среди них: Злодей, Хищный, Позор, Сатана, Демон и множество других в подобном ключе. Примечательно, что многие из этих определений регулярно применялись и к волкам [Губин 1890, 1: 130–134].

Для русских псовых охотников самой желанной добычей был матерый волк. Этот крупный зверь отличался быстротой, силой, выносливостью и свирепостью, поэтому требовалось, чтобы охотники верхом на лошадях, со сворами из трех-четырех борзых наготове располагались возле особых ям (лазов) в таких местах, куда волки вероятнее всего побегут, спасаясь от многочисленных стай гончих, выпускавшихся в перелески и леса, чтобы выгнать оттуда добычу. Для охоты на волков требовались самые смелые и сильные борзые, которых нужно было спускать со свор именно в тот момент, когда бегущие волки появлялись в поле зрения (борзые полагались прежде всего на зрение, а не на нюх), подобно тому как сокольничий выпускал птицу на быстро движущуюся добычу. Если борзых спускали в неподходящий момент, они могли или не настигнуть бегущего волка (они хорошо бегали на короткие расстояния, а для более дальних им не хватало выносливости), или пробежать мимо него по неправильной траектории, упустив добычу. Кроме того, молодые или слишком смирные борзые при приближении к волку могли испугаться и метнуться в сторону; поэтому важно было перемежать их более старыми и опытными.

Губин разъясняет эти принципы в своем «Руководстве», в котором псовой охоте на волков посвящены десятки страниц. Он указывает, что охотники должны были в полной тишине, на избранных ими или назначенных им местах, дожидаться появления добычи, наклонившись к лошадиной шее и соблюдая молчание; дозволялось только шепотом успокаивать борзых на сворах [Губин 1890, 3: 56–57]. Также он особо отмечает роль ловчего в расстановке охотников по местам в соответствии с их способностями:

Езда борзятников определяется ловчим по смелости, сметливости, опытности, и расторопности борзятника, так как умение борзятника показать зверя, вовремя насадить собак на него и вовремя принять зверя от них – имеет особенно важное значение при травле волков [Губин 1890: 101].

Толстой продолжает повествование, и теперь персонажи оцениваются по своим способностям и умению их проявлять. Сначала Толстой посвящает две страницы юмористическому изображению отца Николая, старого графа Ростова. Граф в сопровождении слуг и «трех лихих, но также зажиревших, как хозяин и лошадь, – волкодавов» занимает назначенную ему позицию (в связи с его высоким статусом довольно выгодную), при этом имея «вид ребенка, которого собрали гулять» [Толстой 1938а: 249]. Графу дана следующая характеристика: «Хотя и не охотник по душе, но знавший твердо охотничьи законы» [Там же]. Однако, замечтавшись – чему, вероятно, поспособствовала серебряная чарка пряной настойки («охотничьей запеканочки»), запитая полубутылкой бордо – старый граф нарушает главное правило псовой охоты. Он и его слуги, которые любуются навыками верховой езды и охотничьим искусством графского сына, пока сам граф нюхает табак, не замечают приближения волка, бегущего из леса, и не спускают борзых в нужный момент.

Далее следует один из самых своеобразных моментов в толстовском изображении охоты на волка, когда писатель имплицитно сравнивает волка и стареющего графа:

Граф и Семен выскакали из опушки и налево от себя увидали волка, который мягко переваливаясь, тихим скоком подскакивал левее их к той самой опушке, у которой они стояли. Злобные собаки визгнули и, сорвавшись со свор, понеслись к волку мимо ног лошадей.

Волк приостановил бег, неловко, как больной жабой, повернул свою лобастую голову к собакам, и также мягко переваливаясь прыгнул раз, другой и, мотнув поленом (хвостом), скрылся в опушку [Там же: 251].

Через мгновение появляется свора гончих, преследующая волка по горячим следам, а за ними – Данило на взмыленной лошади:

Когда он увидал графа, в глазах его сверкнула молния.

– Ж… – крикнул он, грозясь поднятым арапником на графа.

– Про…ли волка-то!.. охотники! – И как бы не удостоивая сконфуженного, испуганного графа дальнейшим разговором, он со всею злобой, приготовленною на графа, ударил по ввалившимся мокрым бокам бурого мерина и понесся за гончими. <…> Но волк пошел кустами и ни один охотник не перехватил его [Там же: 251].

Посвящая старому графу столь пространный фрагмент, достигающий кульминации, когда граф совершает серьезный промах, недопустимый для хорошего охотника, Толстой преследует в том числе юмористические цели. Кроме того, в этом эпизоде подчеркивается изменение общественной иерархии, позволяющее крепостному ловчему Даниле обругать графа крепкими словами и погрозить ему кнутом за непростительную ошибку[41]. Этот эпизод также позволяет Толстому весьма необычно охарактеризовать убегающего волка: писатель неожиданно представляет зверя в сочувственном ключе, подчеркивая его неуклюжесть и беспокойство. Трудно не заметить в этом имплицитную параллель с возрастом и старением графа, особенно если учесть, что только он и его слуги видят волка в таком свете.

Изложив начальный этап охоты с точки зрения старого графа Ростова и его слуг, Толстой перемещается на совершенно иную позицию, принадлежащую Николаю, и повествование приобретает более личный характер, сочетая косвенную речь и непосредственное изложение мыслей Николая. Этим подчеркивается огромный возрастной и мировоззренческий разрыв между отцом и сыном, а также более сильная эмоциональная заинтересованность Николая в успехе охоты. Старому графу, который, вероятно, успел поучаствовать во множестве подобных охотничьих экспедиций, этот день позволяет приятно провести время на природе и предаться воспоминаниям в обществе верных слуг. Николаю, напротив, охота дает уникальную возможность испытать себя, встав лицом к лицу с самой труднодоступной и желанной для русского псового охотника добычей, оправдаться перед собой за недавний карточный проигрыш и подавить постоянное беспокойство, связанное c ухудшающимся финансовым положением семьи.

Переход к точке зрения Николая, открывающий следующую главу, ознаменован усилением внимания к звукам охоты. Вслушавшись в лай гончих и голоса охотников, Николай приходит к следующим выводам: гончие разбились на две стаи, среди волков есть молодые и старые, и что-то пошло не так. Его способность приходить к подобным заключениям, истолковывая «музыку» гончих, свидетельствует о возрастании его охотничьего опыта. Реутт в своем руководстве 1846 года подчеркивает красоту и музыкальность хора гончих, а также способность опытного охотника делать определенные выводы, заслышав гончих вдалеке:

Варкость стаи или гармония голосов в гоньбе, имеет такую прелесть в охоте, как изящный колорит в живописи. В хорошо подобранной стае должно быть шесть октав, возвышение и понижение каждой октавы: скорость и медленность гортанных звуков, равно как и аллюры выражают бо́льшую или меньшую свежесть следа и применяются к сорту зверя, по которому гонят собаки… охотник, твердо знающий варкость и звук голосов своих собак, легко узнает, к какому зверю они добираются [Реутт 1846, 2: 56–57][42].

Для Николая охота заключает в себе возможность встретить и одолеть матерого волка. Теряя надежду, что волк попадется именно ему, он начинает истово молиться:

Несколько раз он обращался к Богу с мольбой о том, чтобы волк вышел на него; он молился с тем страстным и совестливым чувством, с которым молятся люди в минуты сильного волнения, зависящего от ничтожной причины. «Ну, что Тебе стóит, – говорил он Богу, – сделать это для меня! Знаю, что Ты велик, и что грех Тебя просить об этом; но ради Бога сделай, чтобы на меня вылез матерый, и чтобы Карай, на глазах “дядюшки”, который вон оттуда смотрит, влепился ему мертвою хваткой в горло». <…>

«Нет, не будет этого счастья, – думал Ростов, – а чтó бы стоило! Не будет! Мне всегда, и в картах, и на войне, во всем несчастье». Аустерлиц и Долохов ярко, но быстро сменяясь, мелькали в его воображении. «Только один раз бы в жизни затравить матерого волка, больше я не желаю!» думал он, напрягая слух и зрение, оглядываясь налево и опять направо и прислушиваясь к малейшим оттенкам звуков гона [Толстой 1938а: 252][43].

Здесь выступает на поверхность психологическое и даже духовное взаимодействие между травматическим военным опытом Николая, проигрышем в карты Долохову и надеждами захватить матерого волка. Теперь ставки делаются уже не на поле боя или за карточным столом, а на охоте, поскольку Николай стремится взять реванш на этом ином, но характерологически близком игровом поле. В этом смысле семиотические сферы войны, игры и охоты, позволявшие молодому дворянину проявить храбрость перед лицом случайности, предоставляли равновеликие возможности заработать почет или бесчестие, о чем Толстой хорошо знал.

Николай едва верит своим глазам, когда – через полчаса напряженного вслушивания к то приближавшемуся, то удалявшемуся звуку охотничьих рогов и лаю гончих – из леса появился большой взрослый волк и побежал прямо на него:

«Нет, это не может быть!» подумал Ростов, тяжело вздыхая, как вздыхает человек при совершении того, чтó было долго ожидаемо им. Совершилось величайшее счастье – и так просто, без шума, без блеска, без ознаменования. Ростов не верил своим глазам и сомнение это продолжалось более секунды. Волк бежал вперед и перепрыгнул тяжело рытвину, которая была на его дороге. Это был старый зверь, с седою спиной и с наеденным красноватым брюхом. Он бежал не торопливо, очевидно убежденный, что никто не видит его. <…>

«Пускать? не пускать?» говорил сам себе Николай в то время как волк подвигался к нему, отделяясь от леса. Вдруг вся физиономия волка изменилась; он вздрогнул, увидав еще вероятно никогда не виданные им человеческие глаза, устремленные на него, и слегка поворотив к охотнику голову, остановился – назад или вперед? «Э! всё равно, вперед!..» видно, – как будто сказал он сам себе, и пустился вперед, уже не оглядываясь, мягким, редким, вольным, но решительным скоком [Там же: 252–253].

Конечно, читатель не может быть уверен, что это тот же самый волк, который встретился отцу Николая, поскольку обычно и самец, и самка из доминантной взрослой пары находились неподалеку от логова вместе с волчатами-подростками, родившимися в прошлом году, и потомством текущего года. Кроме того, Толстой отмечает, что этот волк, по-видимому, никогда прежде не сталкивался с устремленным на него человеческим взглядом. В любом случае это изображение матерого волка согласуется с более ранним описанием зверя и обладает таким же своеобразием. Писатель особо упоминает «наеденное красноватое брюхо» волка и уверенность, что его никто не видит. Николай, со своей стороны, напрягает слух, зрение и обоняние, полностью сосредоточившись на волке. Зверь вздрагивает от внутреннего потрясения, почти физически почувствовав на себе человеческий взгляд Николая. Поразительное впечатление производит решение Толстого словесно оформить мысли волка. Передача мыслей животных через косвенную или прямую речь была распространенным, но иногда вызывавшим критику приемом в литературе того времени, как я покажу в четвертой главе при исследовании других повествований о волках.

Илл. 4. Нотная запись охотничьего сигнала для борзой атаковать волка. По [Губин 1890]

Николай проявляет себя гораздо лучше, чем его отец. Он спускает борзых и верхом на лошади устремляется в погоню за волком с криками «улюлю, улюлю», что можно приблизительно перевести как «хватай его» [Там же: 253][44]. Толстой посвящает погоне три страницы, описывая с точки зрения Николая, как три борзые – Милка, Любим и Карай – пытаются схватить быстроногого волка и при этом избежать его острых зубов:

Красный Любим выскочил из-за Милки, стремительно бросился на волка и схватил его за гачи (ляжки задних ног), но в ту же секунду испуганно перескочил на другую сторону. Волк присел, щелкнул зубами и опять поднялся и поскакал вперед, провожаемый на аршин расстояния всеми собаками, не приближавшимися к нему. <…>

Незнакомый Николаю, муругий молодой, длинный кобель чужой своры стремительно подлетел спереди к волку и почти опрокинул его. Волк быстро, как нельзя было ожидать от него, приподнялся и бросился к муругому кобелю, щелкнул зубами – и окровавленный, с распоротым боком кобель, пронзительно завизжав, ткнулся головой в землю [Там же: 253–254].

Заминка из-за неудачного вторжения постороннего пса сыграла ключевую роль, позволив старому борзому псу Караю из своры Николая наскочить на волка и схватить его за горло. Наблюдая, как волк корчится среди борзых, Николай испытывает восторг, описанный в абзаце, который я привел в начале этой главы. Я процитировал его только частично, однако в точном толстовском описании преследования волка разными собаками отражается тонкое и верное понимание, как именно разыгрывались подобные схватки, в целом присущее и другим источникам XIX века. Например, Мачеварианов подчеркивает естественную склонность борзых к преследованию зайцев, вступающую в противоречие с необходимостью дрессировать их для охоты на лис и особенно волков. Он отмечает, что родословная и практика, а также взаимодействие с более опытными собаками имеют первостепенное значение при выведении и дрессировке борзых, способных, подобно Караю, одолеть крупного волка. Кроме того, он подчеркивает, что борзые должны хватать волка за горло (как Карай), а не за задние ноги (как Любим):

Такой крови собака берет волка всегда в ухо или в глотку и вопьется, как бульдог, но просто злобная собака лишь щиплет волка то за ноги, то за полено** [**волчий хвост], и при каждом его обороте отскакивает в сторону. <…> Чтоб натравить молодых собак на волка, нужно их привалять с надежным, опытным и безответным волкодавом, и чтоб уж в это время в поле отнюдь не было трусливой визгушки, ни молодой, ни старой: в противном случае дурной пример (как и в людях) заразителен, и скорее последуют ему, чем хорошему [Мачеварианов 1991: 98].

Карай, о котором рассказывают, что когда-то он в одиночку одолел матерого волка, тем не менее даже с помощью других собак не может удержать волка в неподвижном состоянии. Когда Николай собирается спешиться и заколоть зверя, тот неожиданно вырывается и в поисках спасения устремляется к лесу. Сравнительно неопытный Николай оказывается недостаточно отважным или не успевает среагировать на быстрое развитие событий. В этот момент Данило, более способный к быстрым действиям и более смелый, чем охотники-дворяне, показывает, что не зря занимает у Ростовых должность ловчего:

Но когда охотники не слезли, волк встряхнулся и опять пошел на утек, Данило выпустил своего бурого не к волку, а прямою линией к засеке так же, как Карай, – на перерез зверю. <…>

Николай не видал и не слыхал Данилы до тех пор, пока мимо самого его не пропыхтел тяжело дыша бурый, и он услыхал звук паденья тела и увидал, что Данило уже лежит в середине собак на заду волка, стараясь поймать его за уши. Очевидно было и для собак, и для охотников, и для волка, что теперь всё кончено. Зверь, испуганно прижав уши, старался подняться, но собаки облепили его. Данило, привстав, сделал падающий шаг и всею тяжестью, как будто ложась отдыхать, повалился на волка, хватая его за уши. Николай хотел колоть, но Данило прошептал: «Не надо, соструним», – и переменив положение, наступил ногою на шею волку. В пасть волку заложили палку, завязали, как бы взнуздав его сворой, связали ноги, и Данило раза два с одного бока на другой перевалил волка [Толстой 1938а: 255].

Это описание заставляет вспомнить эпический образ князя Борятинского из очерка С. П. Жихарева. Впрочем, волка окончательно одолевает и связывает не Николай, а ловчий Данило, действующий как бы от лица своего господина, а сам молодой граф подчиняется указаниям, которые шепотом отдает его крепостной. Толстой проводит скрытую параллель между Данилой и Караем, отмечая, что оба инстинктивно догадываются, какой путь волк изберет для бегства, а Николай смотрит на обоих сверху вниз, сидя верхом на лошади. Именно они физически сталкиваются и взаимодействуют с волком, выступая посредниками в противостоянии Николая с этим высшим воплощением дикой русской природы, тогда как он сам исполняет роль активного наблюдателя. В кульминационный момент охоты Николай оказывается неспособен полностью претворить в жизнь архетип дворянина-охотника, воплощенный в князе Борятинском. На мой взгляд, это свидетельствует не о неудачливости, характерологически присущей Николаю, но о реалистически обоснованном понимании Толстого, что подобный подвиг превышает способности сравнительно молодого охотника, впервые столкнувшегося с матерым волком.

Затем Толстой бросает последний взгляд на волка, связанного и взваленного «на шарахающую и фыркающую лошадь». Помимо старого волка еще двух молодых волков захватили гончие, а трех – другие борзые:

Охотники съезжались с своими добычами и рассказами, и все подходили смотреть матёрого волка, который свесив свою лобастую голову с закушенною палкой во рту, большими, стеклянными глазами смотрел на всю эту толпу собак и людей, окружавших его. Когда его трогали, он, вздрагивая завязанными ногами, дико и вместе с тем просто смотрел на всех [Там же: 255].

Как и в очерке Жихарева, опубликованном в 1842 году, в толстовском описании охоты на первый план исподволь выступает момент покорной безысходности, когда захваченный живьем волк после яростной схватки с борзыми лежит связанный и способен только молча смотреть на победивших его людей, которые безбоязненно его трогают. В обоих текстах подчеркивается дикая «инаковость» захваченных волков, символически сосредоточенная в их непроницаемом взгляде. Однако, в отличие от очерка Жихарева, у Толстого присутствует неявная амбивалентность. Волк, связанный и взваленный на испуганную лошадь, воплощает дикое начало, которое только ограничено, но не укрощено; уязвимый и растерянный, он источает чувство смертности и страха. Его взгляд одновременно дикий и простой, в отличие от пытливых и бесцеремонных взглядов людей, которые окружают и трогают его. Читатель, помнящий, как вздрогнул волк, когда ранее почувствовал на себе взгляд Николая, может представить, насколько травматично было ощущать на себе такое множество человеческих взглядов связанному зверю, чьи глаза расширились и остекленели от потрясения.

Илл. 5. Н. Е. Сверчков. Охота на волка (1870). Heritage Image Partnership Ltd/Alamy Stock Photo

Дриянский описывает псовую охоту на волков несколько раз, не уступая Толстому в реализме и точности, но при этом восполняя его относительную сдержанность при изображении заключительного этапа охоты. Описания Дриянского более натуралистичны, поскольку он в откровенных подробностях изображает борьбу между борзыми и волком, а также использование охотником кинжала. Во всех случаях волк погибает от кинжала, а не попадает в руки охотников живьем, как у Толстого. В одном случае граф Алеев, опытный псовый охотник, наставник рассказчика в охотничьем искусстве, собственноручно убивает матерого волка. Когда его борзой пес Поражай один на один вступает в схватку с волком – «случай, редкий в охоте», – Алеев, чтобы избежать челюстей зверя, заходит к волку с тыла и глубоко вонзает ему кинжал в пах, а рассказчик удивляется отваге и самого графа, и его борзого [Дриянский 1985: 110].

В наиболее подробном описании охоты на волка, принадлежащем Дриянскому, одна из борзых, как и в романе Толстого, была ранена крупным волком, вследствие чего остальные побоялись продолжать нападение, кроме самого опытного борзого пса, принадлежавшего графу Атукаеву. Граф подоспел, когда оставшиеся собаки набросились на волка. Как и у Толстого, граф не прыгает на волка сам, но поручает одному из своих охотников, Егорке, нанести последний удар, пока волка удерживает один из графских борзых псов по кличке Чаус:

Граф приказал принять зверя.

Охотники прыгнули с лошадей, и Егорка первый, схватя волка за заднюю ногу, всадил ему в пах кинжал по рукоятку; собаки отскочили; на земле остался один только Чаус: пасть его впилась в волчье горло и замерла на нем; зверь, хрипя, лежал врастяжку; стремянной бросился к Чаусу и разнял ему пасть кинжалом.

Храбрый боец при общих похвалах отошел тихо в сторону и снова пал на землю, сильно дыша; из горла у него валила клубом кровавая пена; налитые кровью глаза блестели, как раскаленные угли.

Егорка с радостным лицом принялся вторачивать волка, как трофей, принадлежащий ему, по правам охоты [Там же: 41].

Описания у Дриянского более натуралистичны, чем у Толстого, но основные черты остаются такими же. В схватку с волком вступают борзые и крепостные-охотники, а дворяне или наблюдают со стороны, сидя верхом на лошадях, или принимают непосредственное участие, как в очерке Жихарева об охоте князя Борятинского. У Дриянского волков убивают быстро и беспощадно, что позволяет охотникам избежать их острых зубов, а в романе Толстого Данило выказывает непревзойденное мастерство охотника, захватывая волка живьем с риском быть покусанным. Нежелание Толстого описывать кровавое и натуралистичное убийство можно связать с тем, что его роман предназначался для широкой читательской публики, тогда как Дриянский ориентировался главным образом на охотничью аудиторию. Кроме того, решение Толстого изобразить, как Данило захватывает волка живьем, как нельзя лучше согласуется с мифологизированными представлениями о псовой охоте на волка, поскольку зверь не погибает, а покоряется человеку, что позволяет показать поведение плененного волка. Наконец, как я подробнее покажу в четвертой главе, волки, захваченные живьем, часто использовались на публичных или приватных травлях, которые охотники устраивали, чтобы обучать борзых нападению на волков, и считали хорошим способом показать своих лучших борзых в сравнении с другими.

В своем руководстве Реутт указывает, что волка можно захватить живьем при помощи борзых или заколоть кинжалом. Он подчеркивает, что первый способ труден и опасен для охотника, а также советует убивать крупного волка как можно скорее, если в охоте участвуют молодые борзые, чтобы они его не испугались. Он советует вонзать кинжал волку не в пах (как дважды происходило у Дрианского), а между ребрами в грудь с левой стороны, убедившись, что борзые держат волка за горло. В этом скорее отражается желание избавить от опасности собак и людей, участвующих в охоте, а не облегчить смерть волка [Реутт 1846, 2: 187–188]. Реутт особо подчеркивает, как трудно захватить волка живьем:

Искусство сострунивать не всем далось. Нужна величайшая отвага и уверенность в силе собак, чтобы не вооруженную руку наложить на волка. В строгом смысле, сострунивать должно двум охотникам: одному следует держать волка руками за уши, а другому исполнить прочее. Однако, к чести наших охотников, надобно сказать, что у нас, иногда, сострунивает один и даже старого волка [Там же: 187–188].

Утверждение Реутта имеет отчетливое сходство с вынесенной в эпиграф к этой главе похвалой Мачеварианова тем немногим русским охотникам, которые могут собственноручно сострунить матерого волка. Оба автора видят в этом умении символ национальной идентичности, обусловленной существованием в России как опасных хищников, так и незаурядных людей, способных побороть это воплощение дикой природы голыми руками, хотя и – что особенно важно – только при помощи своих бесстрашных и испытанных борзых. В этом контексте особо выделяется значимость поступка Данилы, совершенного в интересах Николая, поскольку ловчий отважно показывает пример мастерства, достичь которого стремится его господин.

В своих статьях об охоте на лис, написанных с позиции участника-наблюдателя, Гарри Марвин подчеркивает, что английских фоксхаундов нельзя воспринимать просто как животных из плоти и крови. Скорее они выступают «представителями» человеческих желаний, воли и действий, существующими для исполнения специфических ролей в разработанной системе взаимодействия с природным миром, каковой является охота на лис. Отдельно взятый фоксхаунд призван представлять собой идеальный образец породы, выведенной специально для целей человека, а собаки, составляющие стаю, в совокупности должны создавать эстетически гармоничное и функциональное единство [Marvin 2001: 273–276]. Сходным образом, но совсем в ином ключе, лисица, которую они преследуют, представляет собой набор символических ассоциаций, наполняющих охоту смыслом, – ассоциаций, эволюционирующих с течением времени сообразно изменениям социальных и культурных условий. Поскольку до XIX века лисица воспринималась скорее как животное-вредитель, нежели как полноценная охотничья добыча, английским охотникам-аристократам пришлось «пересоздать и переосмыслить ее», признав животным, достойным, чтобы на него охотились, как охотились на кабанов, волков и медведей до их истребления в Англии [Marvin 2002: 143].

Наблюдения Марвина создают удобную систему координат для рассмотрения совершенно иной ситуации с борзыми собаками и охотой на волков в России. Как я показал в этой главе, русские видели в столкновении между волком и борзыми квинтэссенцию противостояния Российской империи дикой природе, воплощенной в самом архетипическом хищнике. Борзые, в свою очередь, из всех охотничьих собак обладали наибольшим сходством с волками. Такие волчьи качества, как дикость, быстрота и свирепость, приписывались самым ценным и испытанным борзым, чьи клички также напоминали об этих качествах. Те, кто охотился с борзыми на волков, – как сами помещики, так и крепостные или наемные ловчие – вызывали у других участников охоты уважение, сообразное уровню их мастерства и степени личного участия в схватке между борзой и волком, одомашненной собакой и ее неприрученным противником. Наивысшим подвигом, придававшим легендарный статус тому, кто его совершил, было непосредственно вступить в схватку с волком наравне со своими борзыми. Рассмотренные нами литературные произведения и исторический контекст демонстрируют, сколь немногие были способны на такое и сколь большого почета они удостаивались.

Прежде чем завершить главу, я вкратце сопоставлю приобретенный Николаем опыт псовой охоты на волка и его последующее поведение в схожей семиотической сфере военных действий – во время сражения, произошедшего по сюжету романа двумя годами позже. Это сопоставление прояснит некоторые моменты, в том числе отсутствие у Николая сострадания к волку, значение зрительного контакта между охотником и добычей, а также роль насилия (и самообладания) в личностном становлении Николая. Сцена сражения показывает, что по мере взросления Николая развивается и его личная сфера моральной отзывчивости, распространяющейся в том числе на вражеских солдат, c которыми он сражается, хотя и не затрагивающей животных, поскольку Николай продолжает на них охотиться. Это сравнение поможет нам подготовить почву для более подробного рассмотрения того, каким образом некоторые русские люди, в том числе сам Толстой, начинали расширять свои представления об эмпатии и нравственности, распространяя их и на волков; этому будут посвящены четвертая глава и заключение.

В 1812 году, во время стычки с наступающими французскими войсками, Николай, теперь уже командир гусарского эскадрона, возглавляет дерзкий рейд для спасения отступающего батальона русских улан от преследовавших его французов. С самого начала этой сцены, когда Николай оценивает ситуацию на поле боя, Толстой проводит отчетливые параллели с охотой. Однако по мере развертывания сцены обозначается принципиальная разница между описанной ранее охотой на волка и насилием, направленным на других людей:

Ростов своим зорким охотничьим глазом один из первых увидал этих синих французских драгун, преследующих наших улан. <…>

Он чутьем чувствовал, что, ежели ударить теперь с гусарами на французских драгун, они не устоят; но ежели ударить, то надо было сейчас, сию минуту, иначе будет уже поздно. <…> С чувством, с которым он несся наперерез волку, Ростов, выпустив во весь мах своего донца, скакал наперерез расстроенным рядам французских драгун. <…> Через мгновенье лошадь Ростова ударила грудью в зад лошади офицера, чуть не сбила ее с ног, и в то же мгновенье Ростов, сам не зная зачем, поднял саблю и ударил ею по французу.

В то же мгновение, как он сделал это, всё оживление Ростова вдруг исчезло. Офицер упал не столько от удара саблей, который только слегка разрезал ему руку выше локтя, сколько от толчка лошади и от страха. Ростов, сдержав лошадь, отыскивал глазами своего врага, чтоб увидать, кого он победил. Драгунский французский офицер одною ногой прыгал на земле, другою зацепился в стремени. Он, испуганно щурясь, как будто ожидая всякую секунду нового удара, сморщившись, с выражением ужаса взглянул снизу вверх на Ростова. Лицо его, бледное и забрызганное грязью, белокурое, молодое, с дырочкой на подбородке и светлыми голубыми глазами, было самое не для поля сражения, не вражеское лицо, а самое простое комнатное лицо. Еще прежде, чем Ростов решил, чтό он с ним будет делать, офицер закричал: je me rends![45] Он, торопясь, хотел и не мог выпутать из стремени ногу и, не спуская испуганных голубых глаз, смотрел на Ростова. <…> Ростов скакал назад с другими, испытывая какое-то неприятное чувство, сжимавшее ему сердце. Что-то неясное, запутанное, чего он никак не мог объяснить себе, открылось ему взятием в плен этого офицера и тем ударом, который он нанес ему [Толстой 1938а: 63–65].

Описывая стычку, Толстой подчеркивает роль зрительного контакта между двумя людьми, которые оценивают друг друга и решают, что делать. Ключевую роль в инстинктивном решении Ростова проявить милосердие играют «светлые голубые глаза» и испуганное лицо французского офицера, а также его способность словесно выразить готовность сдаться на языке, понятном обоим. Разумеется, ни один из этих атрибутов не участвовал во взаимодействии Николая с волком, и, соответственно, Ростов воспринимал зверя без малейшей эмпатии. Размышляя над событием, принесшим ему Георгиевский крест за храбрость, Ростов вспоминает двойственные и неловкие чувства, испытанные им при столкновении с французским офицером: «И в чем он виноват с своею дырочкой и голубыми глазами? А как он испугался! Он думал, что я убью его. За чтό ж мне убивать его? У меня рука дрогнула. А мне дали Георгиевский крест. Ничего, ничего не понимаю!» [Толстой 1940: 66][46].

Моральная неопределенность, переживаемая Ростовым, представляет собой ключевой момент в его становлении как персонажа. Подобно тому, как роман в целом ставит вопрос о смысле и оправданности войны, так и герой Толстого благодаря столкновению с французским офицером глубже осознает неоднозначность и проблемный характер насилия в отношении таких же, как он, людей, хотя ему по-прежнему трудно подавлять склонность к вспышкам насилия. В конце романа, состоя в счастливом браке с княжной Марьей и будучи преуспевающим землевладельцем, к которому крепостные питают уважение и доверие, он по-прежнему вынужден прилагать усилия, чтобы смирять свой вспыльчивый нрав и не пороть провинившихся крестьян. Впрочем, он остается страстным охотником, ежегодно посвящая целые месяцы любимому увлечению.

Если Николай остался охотником до самого конца романа, сам Толстой впоследствии пришел к мнению, что животные достойны нравственного отношения наравне с людьми, и в итоге стал сторонником вегетарианства и пацифизма, составивших основу его личного самосознания и публичного образа, как мы увидим в четвертой главе. Случай Толстого исключителен, однако десятилетия, последовавшие за публикацией «Войны и мира», ознаменовались значительными изменениями в гражданском обществе, отразившими сходные тенденции, что подготовило почву для более сочувственного восприятия и изображения волков. Ни в одном из текстов, с которыми мы имели дело до сих пор, облик или поведение волков не были представлены таким образом, чтобы возникала параллель с уязвимостью и мольбой о пощаде французского офицера; не проявляются там и заметные признаки человеческого сочувствия к ненавистному хищнику. Точки зрения, рассмотренные в этой главе, неизменно выводят на первый план те качества, которые превращали волков в столь грозных противников. Именно благодаря этому победы псовых охотников приобретали такую значимость. Даже толстовское описание с его характерными упоминаниями страха и подавленности, которые испытывает захваченный живьем волк, сосредоточивается прежде всего на его силе и свирепости. В следующих главах мы остановимся на других аспектах восприятия волков в России в дополнение к уже рассмотренным. Однако противостояние борзой, охотника и волка имело длительный культурный резонанс, который и в дальнейшем служил отправной точкой для изображения волков, пусть даже в ином ключе.

Глава 2

Возникновение охотничьих обществ, профессионализация изучения волков, легализация контроля популяции хищников при помощи отстрела и отравления

У нас каждый в разброд и наугад, без посредства, участия и помощи, защищает сам себя от хищников, своими собственными случайными способами и средствами, названными в законе сжатым термином «всевозможными».

Н. В. Туркин. Законы об охоте [Туркин 1889: 76]

Псовая охота на волков была неразрывно связана с обычаями и материальным положением российской аристократии и богатых землевладельцев. В течение XIX века наследуемое богатство, крупное частное землевладение и крепостное право, на которых держался этот вид охоты, утратили былой масштаб или отошли в прошлое. Однако в его последние десятилетия все громче раздавались призывы к более эффективному сокращению численности волков в России и даже полному искоренению их в наиболее населенных европейских частях страны. Сторонники контроля над их численностью сознавали, что грандиозная дворянская охота на волков осталась в прошлом, однако она по-прежнему считалась одним из самых эффективных средств уничтожения волков, и поиск столь же эффективных способов для ее замены представлялся проблематичным. В конце 1870-х годов на передний план выдвинулся так называемый «волчий вопрос», отразивший характерные черты новой эпохи. Освобождение крепостных в 1861 году и последовавшие реформы бюрократического аппарата, зарождение гражданского общества, происходившее путем учреждения различных организаций и ассоциаций, в том числе охотничьих обществ, развитие естественных наук, включая зоологию, распространение специализированной и популярной прессы, создание и расширение сети железных дорог, как между двумя столицами, так и в провинции – все эти явления современности повлияли на отношение русских к «волчьему вопросу», который оставался неизменным предметом дискуссий до и после принятия эпохального закона об охоте от 3 февраля 1892 года.

Эпиграф к этой главе, заимствованный из работы ведущего российского знатока охотничьего законодательства, демонстрирует, в какой степени усилия по контролю над хищниками и особенно волками начали переплетаться с волновавшими правящие и образованные классы фундаментальными проблемами, связанными с разногласиями и противоречиями, которые возникли после отмены крепостного права. В то время как централизованный и профессионализирующийся бюрократический аппарат стремился создать в империи общее управление, проводя политику и принимая законы на основании статистического и научного подхода, а вновь созданные учреждения наподобие выборных сельских земств пытались обеспечить их эффективное применение, основная часть сельского населения страдала, по выражению Екатерины Правиловой, из-за «вакуума власти», поскольку царское правительство ощущало «нехватку административных ресурсов для создания новой системы управления», которая заменила бы помещичью администрацию, а население пыталось приспособиться к пореформенным условиям [Pravilova 2014: 57][47]. Беспокойство из-за неспособности императорской власти осуществлять эффективный контроль над волками, численность которых, как считалось, возросла в первые десятилетия после отмены крепостного права, переплелось с глубокой неуверенностью в возможностях и перспективах России по сравнению со странами Западной Европы и с сомнениями в способности страны преодолеть собственное прошлое. Вред, наносимый волками российской сельской экономике, специалисты сопоставляли с ущербом от эпидемий холеры, выкашивавших население страны, и пожаров, регулярно уничтожавших деревянные жилища сельских жителей. Волки служили готовым символом первостепенных проблем, связанных с отсталостью России, ее латентной склонностью к хаосу и несоответствиями между перспективами, которые открывались благодаря реформам, и трудностями их успешного проведения.

Отчетливая постановка «волчьего вопроса» в России отразила новое, статистически и научно обоснованное понимание того существенного воздействия, которое волки оказывали на домашний скот и сельское население, а также осознание, что перемены в социальных, экономических и экологических условиях, произошедшие вследствие освобождения крестьян, привели к увеличению численности волков в империи. Правительственные исследователи, провинциальные охотники и ученые-зоологи обсуждали масштаб и причины нападений волков, а также предлагали различные решения этой проблемы. В последние три десятилетия XIX века, когда настроения среди охотников и правительственная политика подготавливали почву для закона 1892 года, который подтвердил и юридически закрепил задачу истребления хищников, российские охотничьи общества начали играть особо важную роль в обсуждении этой проблемы и внедрении мер по сокращению численности волков. Главнейшими из них были Московское общество охоты, основанное в 1862 году, и Императорское общество размножения охотничьих и промысловых животных и правильной охоты, учрежденное десятилетием позже, в 1872 году. Эти два общества принципиально различались ориентацией и приоритетами, а также подходом к «волчьему вопросу». Московское общество, членство в котором было платным, стремилось обеспечить своим членам возможности для полноценной охоты, прежде всего ружейной; особенной востребованностью при этом пользовалась именно охота на волков. Императорское общество имело более академическую ориентацию и ставило перед собой более масштабные цели, чем Московское общество; также оно издавало серьезный ежемесячный журнал «Природа и охота» и тематически связанную с ним «Охотничью газету». Общество выступало за использование стрихнина, применяемого также в Западной Европе и Северной Америке, для эффективного сокращения численности волков и ставило утилитарные соображения выше, чем традиционные представления об охоте как о досуге для привилегированной элиты.

В этой главе я сначала представлю обзор двух этих обществ и некоторых проводимых ими мероприятий, связанных с волками, а затем сосредоточусь на «волчьем вопросе» и его обсуждении, проходившем прежде всего на страницах журнала «Природа и охота» в конце 1870-х – начале 1880-х годов. Далее последует рассмотрение деятельности и роли двух наиболее значимых и видных представителей Императорского общества размножения охотничьих и промысловых животных и правильной охоты – Л. П. Сабанеева и Н. В. Туркина. Сабанеев, с 1878 по 1892 год занимавший пост редактора «Природы и охоты», в 1880 году выпустил обстоятельную монографию о волках, в которой зоологические сведения сочетались с практическими советами об охотничьих приемах, а также наблюдениями об отношении крестьян к волкам. Эта монография дает представление о восприятии волков тогдашними охотниками, видевшими в них своих главных противников, и о различном отношении к волкам среди сельского населения России. Туркин, сменивший Сабанеева на посту редактора «Природы и охоты», приобрел известность как ведущий в стране специалист по российскому и международному охотничьему праву и стал главным создателем закона об охоте, принятого в 1892 году. На протяжении почти четверти века, с 1889 по 1913 год, он выпустил три важные книги по российскому охотничьему законодательству, а в 1898 году – историю Императорского общества за первые двадцать пять лет. Рассмотренная в совокупности, в широком контексте, деятельность Сабанеева и Туркина служит иллюстрацией того, как дискуссии о волках в России отразили перемены во взаимоотношениях крестьянства, дворянства и все более влиятельных профессиональных классов (в том числе ученых, правительственных чиновников и журналистов). Кроме того, она проясняет роль охотничьих обществ как одного из свидетельств зарождения гражданского общества, а также методы, при помощи которых Россия с переменным успехом пыталась перенять западноевропейский опыт по привлечению населения к контролю над хищниками. В конце главы я кратко рассмотрю рассказ «Волки», написанный прозаиком и драматургом И. А. Саловым. Этот рассказ описывает охоту на волков, устроенную местным охотничьим обществом в южнорусском губернском городе Саратове в конце XIX века. В соответствии с принятым в моей книге подходом, это литературное сочинение поможет дополнить деталями и подробностями исторические источники, положенные в основу данной главы.

Московское охотничье общество было учреждено небольшой элитарной группой охотников-дворян, в том числе крупных землевладельцев, заинтересованных как в поддержании высокого уровня своих охотничьих занятий, так и в решении более масштабной проблемы, связанной с уменьшением количества дичи в Московской губернии из-за незаконной охоты и весеннего браконьерства; особенно страдали птицы, которых отстреливали для последующей продажи[48]. В ноябре 1862 года предварительный устав Общества был одобрен Министерством внутренних дел[49]. Уделяя основное внимание ружейной охоте и сознавая, что большинству его членов не по средствам содержать многочисленные псарни, Московское охотничье общество тем не менее представляло собой «клуб для избранных», о чем свидетельствует одна из первых и самая известная охота, организованная им во Владимирской губернии 10 декабря 1862 года при участии Александра II в качестве почетного гостя. В 45 верстах от железной дороги в Покровском уезде охотники обнаружили медведя, а специальный комитет в течение недели до прибытия царя восстановил деревню Головино, после чего двадцать шесть членов Общества вместе с царем отправились дожидаться медведя, которого охотники и местные жители громкими криками гнали в их сторону. Александра со свитой разместили в самом выгодном месте, где было удобнее всего перехватить медведя, члены Общества расположились слева и справа, и в итоге царю удалось убить медведя с нескольких выстрелов [Беэр и др. 1912][50].

Согласно членскому списку, девять представителей императорского дома числились почетными членами Московского общества; также в него входили многочисленные представители титулованной знати и другие дворяне, платившие членские взносы (хотя, согласно уставу, в Общество мог вступить человек из любого сословия, избранный «вследствие баллотировки» и набравший «более ⅔ избирательных голосов всего числа присутствующих действительных членов») [Беэр и др. 1912: 55]. Число постоянных членов Общества с середины 1860-х до 1913 года варьировалось от 100 до 200 человек, достигнув пика в 1885 году, когда в нем состояло 188 человек [Там же: 125–132]. При основании Общества в 1862 году ежегодный членский взнос составлял тридцать рублей [Там же: 55]. К 1913 году он возрос до 150 рублей в год, что также свидетельствует об элитарном характере Общества [Там же: 45]. Эта плата позволяла пользоваться обширными лесами, болотами и лугами, арендованными Обществом, для охоты на птиц и мелкую дичь, а также участвовать в организованной охоте на волков, медведей, лис и других хищников, обычно проводившейся осенью и зимой. Первоначально Общество арендовало земли в пределах 150 верст от Москвы, хотя иногда его члены отправлялись охотиться на расстояние вдвое большее, что стало возможным благодаря развитию железных дорог, а в 1884 году оно добилось от властей исключительного права охотиться на волков «в местах удельного ведомства Московской и Владимирской губерний» [Федоров 1888: 32][51].

Московское охотничье общество считало контроль над хищниками одной из своих приоритетных задач и приобрело особую репутацию благодаря тому, что при охоте на волков использовало метод облав, впервые примененный в Псковской губернии. Этот способ организованной охоты получил популярность, поскольку благодаря ему ружейная охота становилась практически такой же результативной, как охота верхом на лошадях, с большим количеством гончих и борзых. Начиная с зимы 1867–1868 годов Общество ежегодно заключало контракт с тремя – семью охотниками, владеющими псковским методом, так называемыми «псковичами» [Там же: 29–30]. Они устраивали облаву таким образом, что рельеф местности и различные препятствия отрезали волкам пути к спасению, и те бежали прямо на затаившихся стрелков. Члены Общества, платившие дополнительный взнос в два или три рубля за участие в зимней охоте, располагались на позициях, назначенных по жребию, и могли отстреливать только тех волков, которые заходили на их участки[52]. В сочетании с новейшими магазинными ружьями, вошедшими в обиход в начале 1880-х годов, эти облавы позволили Обществу организовать кампанию по уничтожению местных волчьих популяций, и к середине 1890-х годов численность волков в Московской губернии существенно снизилась. В марте 1895 года великий князь Сергей Александрович принял Общество под свое покровительство, особо отметив, что благодаря охоте на волков оно существенно поспособствовало благосостоянию крестьян [Беэр и др. 1912: 24, 107–108]. 6 декабря 1897 года на охоте, организованной Обществом, был убит тысячный волк, в 1912 году – двухтысячный, причем произошло это уже в более отдаленной местности, возле станции Чипляево Рязанско-Уральской железной дороги [Там же: 39, 49].

Если основной заботой Московского общества охоты было обеспечивать достойное времяпрепровождение своим членам, а не систематически заниматься истреблением волчьей популяции в Европейской России, то Императорское общество размножения охотничьих и промысловых животных и правильной охоты имело более существенные амбиции и оказало более значительное влияние[53]. Основанное в 1872 году как отделение Императорского московского общества испытателей природы (МОИП), оно активно призывало своих членов принимать участие в полевых исследованиях и тем самым способствовать развитию естествознания и зоологии [Туркин 1898: 1–2, 71]. Оно пользовалось личной материальной поддержкой великого князя Владимира Александровича и было самым богатым охотничьим обществом России, поскольку не опиралось исключительно на членские взносы. Императорское общество видело свое назначение в развитии спортивной, промысловой и коммерческой охоты по всей Российской империи (хотя на практике оно сосредоточило свою деятельность в наиболее населенных губерниях к западу от Урала), а также внедрении методов, которые обеспечат будущее охоте, звероловству и животноводству на всей территории империи. Туркин в подробном обзоре истории Общества за первые четверть века сформулировал его цели следующим образом:

Задачи, поставленные Обществом, как уже сказано, были весьма обширны и многосложны. К ближайшему исполнению намечено было всестороннее изучение русских промыслов и охоты и направление их на более рациональный путь, сохранение полезных и истребление вредных животных и изыскание способов к размножению и разведению животных, служащих предметом охоты и промысла, учреждение музея, библиотеки, лечебницы, споспешествование правильному собаководству в России путем устройства выставок и, наконец, издание специального журнала охоты [Там же: 3–4].

С июля 1874 по конец 1877 года «Журнал охоты», издаваемый Императорским обществом, выходил под редакцией Л. П. Сабанеева (1844–1898). Сабанеев, изучавший зоологию и естественные науки в Московском университете, в 1860-е годы служил секретарем МОИП, а затем состоял редактором журнала «Природа», основанного в 1873 году[54]. Через три года было решено объединить два журнала под общей редакцией Сабанеева. В результате появился ежемесячный журнал «Природа и охота», ориентированный на более широкую аудиторию, чем специализированные охотничьи издания. Он стал самым значительным в Российской империи периодическим изданием, посвященным охоте, и выходил ежемесячно с 1878 по 1912 год, до начала 1890-х годов – под редакцией Сабанеева, затем – под редакцией Туркина [Там же: 5–10][55]. Это было существенное достижение, свидетельствующее о значимости Императорского общества, а также об энергии и активности обоих редакторов журнала. Статьи и другие материалы, появившиеся на его страницах за этот период, отличаются исключительным разнообразием, о чем я говорил во введении. Это позволило «Природе и охоте» привлекать широкий круг сотрудников и вызывать интерес у самых разных читателей, распространяя свою деятельность далеко за пределы охотничьего сообщества.

В рамках деятельности по сбору сведений и налаживанию связей с отдаленными частями страны Императорское общество также способствовало открытию своих отделов в других губерниях. Они появлялись с 1874 года по конец века, и к 1897 году Общество имело отделы в пятнадцати губерниях, составлявших почти половину территории Европейской России. Деятельность по открытию отделов Общества в северных и восточных частях империи оказалась менее успешной, тогда как на западе и юге они появились в Варшаве (1888), Тифлисе (1891), Одессе (1894) и Риге (1897). Самый северный отдел открылся в 1875 году в Вологде, губернском городе в 450 верстах к северо-востоку от Москвы. В 1880 году открылся Петербургский отдел. Туркин сообщает о неудачных попытках создать отделы общества на Урале – в Екатеринбурге (1875) и на Байкале – в Иркутске (1897), а также в Забайкалье на границе с Китаем (1888), но приводит мало сведений на этот счет [Там же: 13–25].

Илл. 6. Отделы Императорского общества размножения охотничьих и промысловых животных и правильной охоты по состоянию на 1897 год. По [Туркин 1898]

С середины 1870-х годов, используя в качестве координационного центра свой журнал и опираясь на расширяющуюся сеть своих губернских отделений, Императорское общество начало собирать по всей империи сведения о популяции хищников и промысловой дичи, а также о состоянии охотничьего хозяйства. Оно запрашивало отчеты у губернаторов и других чиновников, а также у простых охотников и рядовых граждан. Туркин отмечает: «Это было первое всеобщее исследование охотничьего хозяйства в России, и с этого момента для некоторых губерний было положено начало ежегодного собирания сведений об охоте» [Там же: 11]. Постоянной темой этих отчетов был ущерб, наносимый волками и другими хищниками. Например, цифры за 1872–1874 годы, предоставленные администрацией Вологодской губернии на севере России, были распределены по уездам и разбиты по группам в зависимости от принадлежности погибших животных к крупному или мелкому скоту. Согласно этим цифрам, в некоторых уездах Вологодской губернии экономические убытки, связанные с нападениями волков, достигали более сорока тысяч рублей в год, а экономические убытки всей губернии превышали в среднем 150 тысяч рублей в год [Там же: 38–43]. Обобщая сведения, полученные от губернских властей в середине 1870-х годов, Туркин приходит к выводу:

Ясным стало, что и на самых отдаленных концах России, куда еще не достигала культура, всюду количество промысловых и охотничьих животных заметно уменьшалось, и главными причинами этого повсюду были губительные способы ведения промыслов, размножение хищных животных, истребляющих полезную дичь. Затем увеличивалось повсеместное прекращение псовых охот, чем наносился значительный вред местному народонаселению [Там же: 12–13].

Как показывает данный вывод, в России того времени, в том числе среди специалистов уровня Туркина, бытовало убеждение, что после отмены крепостного права численность волков возросла (отчасти, как многие считали, из-за упадка псовой охоты) и что волки наносят значительный ущерб российскому скотоводству и сельскому хозяйству. Однако характер и масштаб этой угрозы оценивались по-разному, а для ее устранения предлагались различные пути. В 1870-е годы озабоченность «волчьим вопросом» достигла пика, что повлияло на деятельность российских охотничьих обществ и даже на охотничье законодательство Российской империи. В 1876 году появилась публикация, сыгравшая ключевую роль в дискуссии по «волчьему вопросу» в России: брошюра «Об истреблении волком домашнего скота и дичи и об истреблении волка». Ее автор, В. М. Лазаревский (1817–1890), сделал долгую и успешную административную карьеру, дослужившись до должности директора департамента общих дел при Министерстве внутренних дел и в 1873 году получив чин тайного советника; параллельно он публиковал литературные произведения и помогал В. И. Далю в составлении его знаменитого словаря[56]. Царское правительство поручило Лазаревскому исследовать «волчий вопрос», и его изыскания, основанные на всестороннем анализе статистических сведений за 1873 год из двадцати пяти губерний к западу от Урала, были опубликованы в качестве приложения к «Правительственному вестнику» [Лазаревский 1876].

Статистический анализ, предпринятый Лазаревским, привел его к заключению, что в 1873 году по всей Европейской России волками было истреблено 179 000 голов крупного и 562 000 голов мелкого домашнего скота. К первой категории относились лошади и крупный рогатый скот, а ко второй, помимо собственно мелкого домашнего скота, также жеребята и телята. Финансовый ущерб, понесенный вследствие этого страной и ее населением, Лазаревский исчисляет в 7,5 миллиона рублей. Он полагает, что в действительности потери домашнего скота могут быть вдвое больше официальных цифр и соответствовать потерям в 15 миллионов рублей для двадцати пяти губерний, и это – не считая собак и домашней птицы, которые также становились добычей волков[57]. Лазаревский выстраивает следующие предположения: если принять во внимание гипотетическую ежедневную потребность волка в мясе (по его подсчетам, она составляет семь фунтов), оценить численность волков западнее Урала в 180–200 тысяч и учесть рыночную цену лесной дичи, которую волки добывали себе в пищу помимо домашнего скота, то ущерб, наносимый волками дикой природе Европейской России, можно исчислить в 50 миллионов рублей [Там же: 24–26]. Лазаревский также отмечает, что помимо экономических последствий из-за волков ежегодно погибает некоторая часть сельского населения России. Например, с 1849 по 1851 год из-за волков погибли 266 взрослых и 110 детей, а среднее число жертв достигало около 125 человек в год, как сообщалось в «Журнале Министерства внутренних дел» [Там же: 26]. Различный ущерб, наносимый волками, Лазаревский сопоставляет с уроном от чумы рогатого скота и пожаров и приходит к выводу, что волки приносят сельскому хозяйству империи больший вред, чем любые другие бедствия.

Продемонстрировав на основании статистики губительное воздействие волков на российское сельское хозяйство, Лазаревский переходит к критике различных методов, обычно используемых для охоты на волков. Он упрекает российские местные власти и сельские выборные земские учреждения за то, что они недостаточно серьезно и основательно подходят к этой проблеме (например, не назначают достаточно щедрого вознаграждения за волчьи шкуры), и в доказательство на основании выборки из отчетов земских управ приводит двадцать примеров неудовлетворительного административного контроля и координации [Там же: 39–43]. Он приходит к заключению:

Равнодушие поистине изумительное, объясняемое только неведением земства, что творится в его хозяйстве. Правда и то, что случаи нападения волков как-то разбросаны по мелочам, не бьют в глаза, что к этому бедствию привыкли, что засчитали его как бы одним из условий нашей сельскохозяйственной бытности [Там же: 43].

Лазаревский утверждает, что единственный действенный способ истребления волков состоит в отравлении их стрихнином; этот метод повсеместно применялся в западноевропейских странах (например, во Франции) по меньшей мере с 1820-х годов, но в России к нему прибегали лишь спорадически. В конце брошюры Лазаревский приводит рецепт приготовления пилюль со стрихнином, разработанных фармацевтом и охотником Ф. Е. Валевским, и советует использовать стрихнин против волков [Там же: 61–71].

В дополнение к статистическому анализу Лазаревский посвящает несколько страниц описанию поведения волков, основываясь на собственном опыте охотника, а также на свидетельствах иностранцев и соотечественников. Особо он подчеркивает сообразительность волка, что впоследствии, как мы увидим, вызовет критику со стороны Сабанеева:

Волк вообще большой распорядитель в житейских делах, у него нет действия без расчета. Если животное, так или иначе, не дается личному нападению, он набирает артель. Тут, при сложной организации работы, каждый в совершенстве понимает роль, какая ему сообща поручается: один заманивает жертву, другой отводит ей глаза, третий идет в обход, или западает, чтобы отрезать отступление и т. д. На каждую травлю у него особый прием [Там же: 14].

Ставшая итогом многолетних размышлений о вреде волков для сельского хозяйства и дикой природы, изобразившая этих хищников в самом неблагоприятном виде и изданная одновременно с попытками Императорского общества размножения охотничьих и промысловых животных и правильной охоты оценить воздействие хищников на популяцию дичи в империи, брошюра Лазаревского дала импульс к возобновлению среди российских охотников дискуссии о необходимости истребления волков и методах, которые следует при этом применять. Этот вопрос особенно интенсивно обсуждался на страницах «Журнала охоты» и наследовавшей ему «Природы и охоты», причем свое мнение высказывали как специалисты, так и охотники-любители.

Одним из первых о брошюре Лазаревского высказался Сабанеев. В статье, опубликованной в «Журнале охоты» в 1876 году, Сабанеев раскритиковал статистический метод Лазаревского и пришел к выводу, что его брошюра существенно завышает степень ущерба, причиняемого волками [Сабанеев 1876]. Затем он поставил вопрос, возможно ли полностью истребить волков в России, как, например, в Англии. Подобно Лазаревскому, он считал отравление волков стрихнином наиболее действенным и перспективным способом сокращения или уничтожения их популяции. Он открыто выступал за использование стрихнина, отмечая, что, во-первых, оно законно, во-вторых, опасения из-за возможности случайного отравления охотничьих собак и домашнего скота слишком преувеличены, а в-третьих, этот метод широко применялся по всей Европе в ходе довольно успешных кампаний по сокращению численности волков. Сославшись на случай, когда местные власти в российской глубинке не разрешили отравить волка, в течение двух-трех месяцев покусавшего десять детей, поскольку «грех большой уничтожать так бесчеловечно творение Божие», Сабанеев заявил, что отравление – «самый дешевый, удобный и самый действительный способ истребления хищных зверей» [Там же: 47–48]. Он признавал, что, даже если невозможно полностью истребить волков по всей России, приведенная Лазаревским подробная инструкция по приготовлению и применению пилюль со стрихнином приведет к более широкому использованию отравы и поспособствует существенному сокращению численности волков в Европейской России [Там же: 48–49].

Через два года, в 1878 году, в журнале «Природа и охота» появилась статья В. Белова, в которой сообщалось о выводах комиссии, назначенной Министерством внутренних дел для рассмотрения брошюры Лазаревского. Комиссия пришла к заключению, что необходимо организовать скоординированную кампанию для радикального сокращения или истребления популяции волков, а наилучшим решением является отравление стрихнином, поскольку «другие способы, как-то: псовая охота, капканы и облава, до сих пор не привели к удовлетворительным результатам, и притом облава, требующая наряда обывателей, составляет натуральную повинность, законом не уставленную» [Белов 1878: 49]. Кроме того, комиссия установила, что стрихнин при правильном использовании не представляет особой опасности для домашнего скота и охотничьих собак. Поэтому, как отметил Белов, члены комиссии решили посодействовать переизданию брошюры Лазаревского и ее распространению среди губернских властей, пока не будут приняты изменения в законодательстве, которые приведут к более значительным последствиям. В заключение автор упомянул, в каких уездах власти одобрили использование отравы и назначили вознаграждение от двух до трех рублей за уничтоженного волка, а в каких воздерживались от распространения яда, полагая, что этот вопрос еще требует изучения [Там же: 50–51].

В последующие годы сотрудники «Природы и охоты» продолжили обсуждать, какую угрозу волки представляют для домашнего скота и людей, насколько среди волков и одичавших собак распространено бешенство, кто должен охотиться на волков и какие методы должны при этом применяться, какое вознаграждение следует назначать охотникам за уничтожение волков и каким образом численность волков отражается на промысловых животных. Эти публикации показывают, что даже после выхода брошюры Лазаревского и одобрения ее властями среди российских охотников и других лиц, имевших отношение к дикой природе, по-прежнему наблюдались существенные расхождения во взглядах.

Например, в опубликованной в 1878 году статье одного охотника из Ямбургского уезда в западной части Санкт-Петербургской губернии отмечалось, что численность волков существенно варьируется из года в год. Впрочем, даже в те годы, когда она высока и создает проблемы, местные крестьяне воздерживались от охоты на волков. Несмотря на назначенную земством награду в шесть или семь рублей, не каждый крестьянин отваживался за эти деньги вступить в схватку с матерым волком. Кроме того, по утверждению автора, многие крестьяне верили, что взрослые волки будут мстить окрестным деревням, если кто-нибудь причинит вред их детенышам. Те же, кто все-таки охотился на волков, предпочитали использовать капканы или отраву, причем во втором случае часто происходило отравление собак, поэтому их владельцы выступали против этого метода. Так, в марте 1876 года от отравления умерли восемнадцать местных собак, в том числе две ценные охотничьи собаки, а из волков не погиб ни один [Безобразов 1878].

Илл. 7. Охота на волков в России, 1860. Illustrated Times. Antiqua Print Gallery/Alamy Stock Photo

В другой статье, напечатанной в «Природе и охоте» в январе 1880 года, также уделено внимание некоторым из этих вопросов, хотя и отсутствуют выпады против использования отравы. В статье утверждается, что численность волков возрастает и приводит к серьезным потерям среди домашнего скота в северо-восточных губерниях России; затем следует призыв к «радикальным мерам» борьбы с хищниками [О. М. 1880: 104]. Автор высказывается в пользу псовой охоты и отравы как наиболее действенных методов и утверждает, что местные земства должны выделять охотничьим обществам «субсидии на отравление волков и лисиц стрихнином и на устройство ружейных и псовых охот на волков», а для обеспечения финансирования ввести обязательное страхование домашнего скота [Там же: 104–105].

В том же номере журнала другой автор, напротив, утверждает, что не все охотники считают численность волков чрезмерной. Особенно резко он возражает против призывов задействовать для истребления волков армию. Ссылаясь на свой тридцатилетний охотничий опыт, он отмечает, что волков стало труднее обнаружить, и выступает за «истинную» охоту с использованием гончих и борзых:

По-моему, истинный охотник с борзыми одинаково любит охотиться и за волками, и за лисицами, и за зайцами, причем, конечно, интереснее для него та охота, которая сопряжена с большими трудностями и, следовательно, требует большого искусства и знания, и для него будет печально поголовное истребление какого бы то ни было зверя, на которого возможно охотиться с борзыми [Мажаров 1880: 138].

Все эти примеры показывают, что русские охотники расходились во мнениях по основополагающим вопросам, связанным с волками. Возросла ли их численность после освобождения крестьян, и если да, то повсеместно ли? Проявляли ли крестьяне наивность или суеверие (или и то и другое) в своем отношении к волкам? Какие способы охоты, ловли или отравления наиболее эффективны для контроля численности волков в эпоху после отмены крепостного права и как они варьируются в разных частях империи? Какую роль в контроле над волками должны играть охотники-помещики, охотничьи общества и местные власти? Могут ли борзые по-прежнему иметь существенное значение для охоты на волков? Наконец, в силу каких своих качеств волки создают такие исключительные проблемы?

В ходе этих продолжительных дискуссий в качестве ведущего специалиста по волкам в России, хотя и настроенного против них чрезвычайно враждебно, выдвинулся Сабанеев. В следующие несколько лет после уже упомянутого разбора брошюры Лазаревского 1876 года он опубликовал в «Журнале охоты» и «Природе и охоте» ряд статей, посвященных волкам. В 1880 году на их основе Сабанеев выпустил 200-страничную монографию под названием «Волк», вышедшую в качестве приложения к «Природе и охоте»[58]. Монография состоит из введения, первой части, в которой почти на ста страницах излагается «естественная история волка», и чуть более длинной второй части о способах истребления волков, состоящей из разделов о псовой, ружейной и промысловой охоте, а также о ловле. Для своего времени сочинение Сабанеева явилось наиболее значимым исследованием о волках в России и отразило развитие российской зоологии за предшествующие десятилетия.

В историческом обзоре российской зоологии от основания Петром I в Петербурге в 1724 году Академии наук до позднесоветского периода В. С. Шишкин разделяет ее развитие в Российской империи на три этапа: первоначальный период, когда проводились исследовательские экспедиции и осуществлялась классификация фауны империи (начало XVIII – начало XIX века); второй период, когда естественные и зоологические науки встраивались в образовательные программы вновь образованных императорских университетов и создавались первые научные общества (начало XIX века – эпоха реформ начала 1860-х годов); третий период, когда демократизация и научные прорывы (например, теория эволюции Дарвина) привели к значительным достижениям, повлиявшим на университетские программы и на общество в целом, в том числе при посредстве научных обществ и журналов, адресованных широкому читателю (середина XIX века – конец императорской эпохи) [Шишкин 1999]. Ярчайшим представителем третьего периода является Сабанеев – выходец из дворянской семьи, окончивший естественное отделение Московского университета со степенью кандидата, редактор журналов, адресованных как специалистам, так и широкой публике, автор популярных работ разнообразной тематики, от фауны Урала до разведения охотничьих собак.

В восьмистраничном введении Сабанеев напрямую возводит существующие в России проблемы с волками к общественному порядку, сложившемуся вследствие освобождения крестьян, а также предпринимает небольшой социально-экономический анализ, показывающий его озабоченность благосостоянием российского крестьянства после отмены крепостного права. Вновь высказав уверенность, что в брошюре Лазаревского 1876 года завышена общая численность потерь домашнего скота из-за волков, Сабанеев тем не менее подтверждает, что после отмены крепостного права в 1861 году нападения волков на домашний скот и промысловую дичь существенно участились и стали ощутимым бременем для крестьян по всей России, представляя для тех, кто занимается натуральным хозяйством, еще более значительную угрозу, чем снижение численности дичи и рыбы:

…за последние десятилетия количество волков возросло в сильной степени и… продолжает увеличиваться с каждым годом. Волки становятся общественной язвой, народным бичом; дерзость их не имеет уже пределов: они среди бела дня забегают в города и даже столицы, а в селениях без страха и опасений подходят к стадам и безнаказанно душат скот. <…>

…наши крестьяне, едва успевшие освободиться от рабства, едва переставшие платить тяжелую дань помещикам, снова попали в кабалу и снова несут свои лепты, только не людям уже, а хищному зверю [Там же: 1343–1344].

По мнению Сабанеева, волки наносят сельскому населению империи от северной тундры до степей Средней Азии, от Польши до Амура столь огромный ущерб, что в силу этого повсеместного отрицательного воздействия их следует признать единственным диким животным, имеющим значение для всей России. Поэтому, как утверждает Сабанеев, необходимо приложить все усилия для сокращения их численности, даже если полное истребление не представляется возможным: «Пора, давно пора сознать в волке главного заклятого врага нашего благосостояния и, сбросив с себя обычную апатию и равнодушие, объявить хищнику жестокую, непримиримую войну» [Там же: 1345].

Основная мысль введения состоит в том, что меры, предпринимаемые против волков в России, недостаточны по сравнению с энергичными кампаниями по борьбе с волками в Западной Европе, где их популяция существенно сократилась или была уничтожена. Сабанеев задается вопросом, почему повышение уровня цивилизованности в России привело к увеличению популяции волков, тогда как в Западной Европе произошло обратное. Ответ, по его мнению, состоит в том, что волкам оказалась выгодна та стадия развития, на которой к тому времени находилась Россия: прежние обширные пространства нетронутого леса были частично вырублены, после чего образовался смешанный ландшафт, состоящий из лесов, полей и болот, среди которых располагались изолированные селения, и поэтому домашний скот становился легкой добычей хищников; однако российское общество еще не достигло такой социально-экономической и политической зрелости, чтобы эффективно самоорганизовываться для собственной защиты:

Бо́льшая часть Западной Европы уже пережила этот период, но никто, конечно, не станет отрицать, что мы еще только вступаем в него и к тому же живем теперь в переходное, а следовательно, и тяжелое время. Освобождение крестьян, давшее нам сильный толчок на пути цивилизации и сразу нарушившее старый строй нашей жизни… должно было привлечь за собой размножение волков. <…>

Промышленник средних губерний, соблазняемый более верной и легкой добычей, в последнее время при несправедливых, даже незаконных стеснениях относительно главных орудий борьбы с волком – капкана и отравы – очевидно был отвлечен от этого трудного, скудно вознаграждавшегося промысла. <…>

К тому же трудное время, все еще проживаемое помещиками, лишило их возможности содержать большие псовые охоты, сильно тормозившие размножение волка [Там же: 1347–1348].

Сабанеев критикует все классы российского общества за недостаточные усилия по борьбе с волками. Также он напрямую связывает серьезность «волчьего вопроса» в России с отсталостью страны по сравнению с более развитыми обществами Западной Европы. Он подчеркивает, что в условиях нестабильности, вызванной освобождением крестьян в 1861 году, усилилась активность волков и, соответственно, возрос урон, причиняемый ими домашнему скоту и сельскому хозяйству. Он отмечает, что вновь образованные клубы и общества ружейных охотников невольно обеспечивали волкам убежище на арендуемых ими землях, поскольку, рассчитывая увеличить численность дичи, запрещали доступ туда другим охотникам; впрочем, Сабанеев выражает надежду, что охотничьи объединения в конце концов смогут поспособствовать решению «волчьего вопроса»:

Нисколько не отрицая будущей, быть может, очень важной роли ружейных охотников в истреблении волка, мы, однако, считаем себя в полном праве утверждать, что они, хотя и косвенно, притом бессознательно и руководимые очень хорошими побуждениями, способствовали нередко размножению зверя. Псовые охотники, запрещая охоту в своих дачах, приберегая волков для себя, имели еще основание на это запрещение; ружейные же охотники и все более и более – распространяющиеся охотничьи кружки и общества, запрещая охоту в арендуемых ими лесах и болотах, являются невольными охранителями выводящихся там волков, переведаться с которыми сами арендаторы не имели средств или желания. <…> Здесь, стало быть, невольными укрывателями хищников являются те, на которых лежит нравственный долг заботиться о непрерывном и беспрепятственном уничтожении хищных зверей [Там же: 1349].

Сабанеев также критикует крестьянство, причем куда менее сдержанно, чем представителей своего социального класса. Он подчеркивает, что, в отличие от некоторых западноевропейских стран, российские крестьяне не принимают регулярного участия в коллективной деятельности по уничтожению хищников. Кроме того, они постоянно поручают целые деревенские стада молодым или «юродивым» пастухам и придерживаются суеверий, которые ограничивают их способность защищаться от волков:

С этим вместе в нашем сельском населении живет еще странное, лишенное всякого основания поверье о мести волчицы, и в силу этого предрассудка наши мужики не только не убивают волчат, местопребывание которых почти всегда им хорошо известно, но даже препятствуют их истреблению. Это поверье, к которому мы еще вернемся, однако, далеко не единственное. До сих пор крестьяне питают суеверный страх к волку, и как у великорусов, так и у малороссов древнее сказание о волках-оборотнях, вовкалаках находит еще своих легковерных защитников. Отсюда понятно, почему волку приписывают столько ума, почему он считается роковым, неизбежным, неодолимым злом, как бы карою неба. Волк берет только ту скотину, которая ему указана Богом; мясо это ему принадлежит по праву, и, если отнять у него зарезанную корову или овцу, он возьмет другую [Там же: 1349–1350][59].

Таким образом, во введении изображено государство, чье население после отмены старого общественного порядка, крепостничества, стало уязвимым для опасного хищника, против которого оказались неэффективны новые социальные институции и практики. Крестьяне, занимавшиеся натуральным хозяйством и подверженные суевериям и предрассудкам (основанным отчасти на религиозном фатализме, к которому Сабанеев как ученый-зоолог относился с пренебрежением), были неспособны противостоять волкам, постоянно нападавшим на их скот, а иногда – на беззащитных людей, особенно детей. Члены охотничьих клубов, состоявших в основном из дворян, больше заботились о качестве собственной охоты на зверя и птицу, чем о защите менее состоятельных сельских жителей от возрастающей популяции волков. А профессиональные охотники и звероловы, действовавшие из утилитарных соображений, считали непоследовательную и несовершенную систему премий, наряду с ограничениями на использование отравы, недостаточной мотивацией и даже препятствием для охоты на столь труднодоступную добычу.

Критика, высказанная Сабанеевым, перекликается c похожими публикациями, которые Джейн Костлоу и Екатерина Правилова исследовали в связи с «лесным вопросом» в России. Как и споры о праве собственности на леса, их использовании и слишком частой вырубке, дискуссии о дикой природе страны, в том числе ее самом опасном хищнике, отразили неразрешенные противоречия, возникшие в обществе после отмены крепостного права. Актуальный вопрос о разработке и внедрении согласованного комплекса государственных мер, направленных на сохранение природных ресурсов империи, нередко приводил к столкновению мнений и потребностей различных общественных классов. Кроме того, охота в России была более эгалитарной, чем в большинстве стран Западной Европы [Cavender 2017: 489–493]. Выстраивая политику в отношении охоты как на хищников, так и на дичь, властям приходилось считаться с потребностями различных заинтересованных групп: крупных землевладельцев, членов появлявшихся один за другим охотничьих клубов, крестьян, охотившихся от случая к случаю, профессиональных охотников, зарабатывавших этим занятием, а также коренного населения Сибири и Дальнего Востока, для которого охота являлась средством к существованию.

Следующие сто страниц монографии Сабанеева представляют собой исторический и зоологический очерк о волчьей популяции в Российской империи (с отсылками к ситуации в остальном мире), включающий в себя описание повадок волка, его географического распространения, жизненного цикла, пищи и других важных характеристик. Автор ссылается на множество научной и иной литературы на латинском, немецком, французском и русском языках от Линнея до новейших исследователей, писавших об отдаленных частях Российской империи (сам Сабанеев в середине 1860-х годов возглавлял экспедиции на Урал, организованные Московским университетом). Особые усилия он прилагает, чтобы во всем многообразии представить существующие в России мнения о волках (вне зависимости от того, согласен он с ними или нет), интерпретируя их на основании личного опыта и одновременно оценивая текущее состояние зоологических знаний о волках в стране. Он отмечает, что текущее географическое распределение волков в мире отражает как требования самих волков к среде обитания, так и меры по контролю над ними, предпринимаемые в различных обществах и культурах. Этими взаимосвязанными аспектами и определяется распространение волков. Сабанеев проводит различие между теми частями Западной Европы, где волков истребляли столетиями, как на Британских островах, и теми, где они по-прежнему существуют в значительном количестве, как во Франции; обе ситуации он противопоставляет изобилию волков в некоторых частях Российской империи.

Отметив, что изначально волки, по-видимому, населяли открытые и гористые местности, характерные, например, для Средней Азии, и не были коренными обитателями глухих и нетронутых лесов, Сабанеев указывает, какие условия обитания и добывания пищи наиболее благоприятствуют укреплению волчьей популяции. Он утверждает, что из всех губерний Российской империи волки наиболее распространены и наносят самый значительный ущерб только в одиннадцати губерниях Европейской России [Сабанеев 2011: 1360]. По его мнению, характерные для Средней России разреженные леса, изолированные селения, пасущиеся вразброс стада домашнего скота, обширные участки земли, на которых, за редким исключением, запрещалось охотиться, и низкая по сравнению с Западной Европой плотность населения создавали идеальные условия для увеличения численности волков. В граничивших с Пруссией западных губерниях, где меньшее количество земли принадлежало крупным землевладельцам или арендовалось охотничьими клубами, а применение отравы практиковалось чаще, популяция волков была значительно малочисленнее. Также волки представляли меньшую проблему к востоку от Урала, в Сибири, где люди и домашний скот жили менее кучно [Там же: 1360–1362].

Затем Сабанеев переходит к анализу волчьего поведения, чувств и умственных способностей. Основываясь отчасти на собственном опыте полевых исследований, он утверждает, что охотники и зоологи обычно переоценивают развитость волчьих чувств, особенно зрения и обоняния, приписывая им почти сверхъестественную остроту (подобные заблуждения, хотя и без примеси суеверий, отчасти напоминали предрассудки, свойственные крестьянству). В действительности, как указывает Сабанеев, волки с трудом различают неподвижного охотника даже в непосредственной близости, а большинство охотничьих собак обладают более тонким нюхом [Там же: 1382–1383]. По его утверждению, из всех пяти чувств у волков наиболее развит слух [Там же: 1385].

Сабанеев особенно стремится опровергнуть убежденность своих современников в «столь прославленном уме и хитрости» волков [Там же: 1382]. Первым делом он подвергает критике Лазаревского, высмеивая его склонность приписывать волкам такие человеческие качества, как умение работать в команде и координировать свои действия (и даже способность стратегически мыслить). В действительности, как утверждает Сабанеев, волчьи стаи просто состоят из старых волков и их потомства, которые «постоянно грызутся между собою и даже поедают друг друга» [Там же: 1386]. По его мнению, умственных способностей волков достаточно, чтобы нападать на добычу с разных сторон или заманивать «глупых собачонок», но они ниже, чем у лисиц, особенно если учесть, что волки чаще, чем лисицы, попадаются в капканы или съедают отраву [Там же: 1386–1387]. Сабанеев указывает, что, преследуя и убивая добычу, волки полагаются прежде всего на сильные ноги и крепкие зубы, а не на врожденную сообразительность. Также он отмечает, что из болезней волки подвержены только чумке и бешенству, но критикует распространенное поверье, что волчица взбесится, если убить или украсть ее детенышей [Там же: 1388–1389][60].

Запальчивость, с которой Сабанеев опровергает утверждения о высоких умственных способностях волков, хотя и направлена в первую очередь против Лазаревского, отражает неприятие распространенного среди российских охотников мнения, что русские волки чрезвычайно умны и упрямы. Примером подобных «устаревших» мнений (укрепившихся, по мнению Сабанеева, благодаря Лазаревскому), которые сам Сабанеев стремится опровергнуть при помощи более современного зоологического подхода, является статья, опубликованная в 1854 году в «Журнале коннозаводства и охоты». Основное внимание в ней уделено «хитрости и смелости» волков, особенно тех, которые обитают в непосредственной близости к людям. Также в статье подчеркивается, что охотничьи приемы и другие повадки волков указывают на уровень умственного развития, который отличает их от других животных и делает опасными противниками:

Эти звери, в нашем климате, весьма резко отличаются, от прочих диких животных, во всех отношениях: первое, своим множеством; второе, способностями создавать такие тактические в нападениях своих проделки, что иногда становишься в тупик, видя, что хитрость их превосходит всю изобретательность и предусмотрительность человека; главное же, что, более всего вооружает людей противу волков, это причиняемое ими разорение, которое всегда бывает чувствительно для хозяйства; ибо истребление овец, лошадей и рогатого скота, иногда доходит до безграничности и, всегда, в этом случае, более страдают беднейшие крестьяне, у которых иногда не бывает порядочного пастуха с хорошими собаками, чтобы защититься от одного даже волка [Венцеславский 1854: 95–96].

Автор статьи пересказывает истории, демонстрирующие дьявольскую сообразительность волков. Например, он утверждает, что они значительно умнее, чем домашние собаки, и сообщает о случаях, когда одинокий волк выманивал собаку из деревни, притворяясь испуганным или больным, после чего на незадачливую жертву набрасывалась вся стая. Как и люди, стаи волков, охотясь в лесу, способны располагаться таким образом, что перекрывают зайцам и другой добыче возможные пути к спасению. Подобные примеры приводят автора к заключению, что «волки имеют высокий смысл соображать, и, как видно, понимать обстоятельства, которыми им следует иногда воспользоваться» [Там же: 105]. Он утверждает, что изворотливый ум позволяет волкам вводить в заблуждение не только деревенских собак и дичь, но даже сельских жителей. Некоторые волки – особенно те, чьи логова расположены неподалеку от деревень, вследствие чего они стремятся избегать столкновения с человеком – способны эффективно маскировать свою агрессивность, усыпляя бдительность крестьян и заставляя их думать: «это наши добрые волки; они никого не трогают; хоть дитя подойди к ним, они его не разорвут» [Там же: 100]. Скрытый смысл статьи состоял, разумеется, в том, что более знающие люди – то есть охотники-помещики – должны защищать доверчивых крестьян от их собственной наивности.

Стремясь опровергнуть укрепившиеся представления о волках как о дьявольски умных животных, Сабанеев также стремится донести до читателя более тонкое понимание социальной жизни волков и признает, что те обладают определенными положительными чертами. Он подчеркивает, что у взрослых волков существует материнский и отцовский инстинкт, что зрелые особи обычно объединяются в пары для воспитания потомства, а самки проявляют к детенышам особую нежность. Также он в подробностях описывает жизнь волка в течение всех времен года, сосредоточиваясь на поведении во время спаривания и устройства логов, а также на роли волков-подростков в стае и различных этапах взросления волка [Сабанеев 2011: 1406–1415][61]. Он даже помещает краткое «картинное описание» одного дня из жизни волчьей стаи, проводимого вокруг логова с маленькими волчатами [Там же: 1417–1419]. Также он подчеркивает, что волки обычно не нападают на домашний скот поблизости от своего логова – очевидно, чтобы не навлечь месть на собственных детенышей; здесь Сабанеев отчасти соглашается с автором статьи 1854 года, считавшим, что волки способны усыплять бдительность крестьян:

Волки щадят домашних животных в соседстве своего логова потому, что боятся открыть его человеку, и сначала, когда пищи всюду вдоволь, скот безопасно пасется чуть не рядом с волчьим гнездом. Этим объясняется, почему крестьяне соседних деревень обыкновенно не только не стараются истреблять молодых волчат, но даже стараются скрыть их местопребывание [Там же: 1416].

Сабанеев подробнейшим образом описывает, как меняется рацион питания волка в течение года и в зависимости от местности. Он отмечает, что помимо домашнего скота, особенно молодняка весной и осенью, рацион волка включает разнообразных диких животных, от зайцев и кроликов до птиц, вьющих гнезда на земле, и их яиц, мышей и прочих грызунов, а также представителей многих других видов [Там же: 1428–1429]. Что касается домашних животных, то здесь волки предпочитают легкую добычу и нападают на любых уязвимых особей, от домашней птицы до лошадей, хотя чаще всего их жертвами становятся овцы – по причине глупости и неспособности защитить себя [Там же: 1430–1435].

Зоологическое описание волков, предложенное Сабанеевым, отчасти согласуется с положениями современной биологии дикой природы, хотя, конечно, относится к более раннему этапу развития науки, чем современная экология, для которой характерен акцент на взаимосвязях различной флоры и фауны в хорошо функционирующей экосистеме и в особенности на существенной роли высших хищников (к чему я еще вернусь). Также Сабанеев не выходит за границы зоологических знаний своего времени – например, выделяя подвиды волков на основании физических характеристик и области обитания, хотя и сознает, что подобная классификация предварительна и может считаться лишь условной, а не абсолютной. Спорными представляются его попытки опровергнуть мнение современников о высоком умственном развитии волков и рассуждения об их социальном поведении, хотя эти вопросы занимают существенное место и в новейших исследованиях, посвященных волкам.

Во втором, более пространном разделе монографии Сабанеев чрезвычайно подробно исследует применявшиеся в России способы истребления волков. В этом смысле его монография соотносится с руководствами по псовой охоте, которые я рассматривал в первой главе. Сабанеев отдельно рассматривает псовую, ружейную и промысловую охоту, ловлю в капканы, отравление, а также менее распространенные способы. Он подчеркивает, что охотники, ориентированные на выгоду, сосредоточиваются прежде всего на более ценной и менее опасной добыче, поэтому, по его оценке, больше половины волков, ежегодно убиваемых в России, приходится на псовых и ружейных охотников-любителей, а не на профессиональных охотников и звероловов, которые стремятся получить денежное вознаграждение или ценный мех [Там же: 1446].

Далее он выделяет основополагающие различия между псовой и ружейной охотой на волков, а также указывает причины, почему первая постепенно пришла в упадок. Он признает, что для охоты на волков наиболее эффективны именно гончие и борзые. Свора борзых способна настигнуть волка на большем расстоянии, чем пуля охотника; псовая охота представляет собой устоявшуюся практику со строгим набором правил, которые еще не выработались для ружейной охоты; псовая охота производится осенью, когда волки еще находятся поблизости от логов, а ружейная охота обычно устраивается зимой, когда волки разбредаются на большие расстояния [Там же: 1446–1447]. По его утверждению, русские крестьяне исторически сознавали значение псовой охоты и остались ее сторонниками даже после отмены крепостного права:

Сельское население всегда, и прежде и теперь, сознавало пользу благоустроенных псовых охот и видело в них своих избавительниц от хищников-волков, которые стали непомерно размножаться именно с той минуты, как стало уменьшаться число псовых охотников и псовая охота начала приходить в упадок [Там же: 1449].

Объясняя постепенное исчезновение псовой охоты после отмены крепостного права, Сабанеев развивает начатый ранее социально-экономический анализ и связывает ее упадок с влиянием на дворянство определенных обстоятельств, характерных для России после освобождения крестьянства, в эпоху зарождающейся современности. По его мнению, это произошло не потому, что состоятельным землевладельцам, которые еще существовали, стало не по средствам содержать псарни надлежащей численности, но скорее от неспособности или нежелания многих помещиков подстраиваться под общественные условия, сложившиеся в русской деревне после отмены крепостного права, вследствие чего они перебирались в столицы или за границу. Кроме того, многие представители нового поколения (по выражению Сабанеева, «золотая молодежь 60-х годов») стали считать псовую охоту устаревшей и даже «варварской» забавой, а сами сосредоточились на других, по их мнению, более увлекательных занятиях: биржевой игре, карьере, предпринимательстве [Там же][62]. Иными словами, с приходом в Россию признаков нарождающейся современности в обществе совершались резкие изменения, которые способствовали развитию ружейной охоты[63].

Обращаясь к ружейной охоте, Сабанеев подчеркивает, что по своей сути она больше подходит охотникам-горожанам – отчасти в силу своего демократичного характера, а также потому, что не требует умения обращаться с лошадьми и с собаками. Кроме того, благодаря изобретению в конце 1840-х годов капсюльного механизма и его последующему совершенствованию огнестрельное оружие стало более точным и надежным [Там же: 1463]. Далее Сабанеев описывает разнообразные способы ружейной охоты на волков. Среди них были и облавы, и излюбленная Московским обществом охоты «охота с псковичами», когда волка вынуждали бежать навстречу поджидавшим его стрелка́м, и подманивание волка на кусок падали, после чего его застреливал охотник, сидевший в засаде, и охота с поросенком или щенком, которого вынуждали визжать, тем самым приманивая волка, и другие, менее распространенные способы. Изложение Сабанеевым различных охотничьих приемов отличается такой детальностью, что может служить руководством для всех, кто захочет применить их на практике. Как и при рассмотрении псовой охоты, Сабанеев, описывая способы ружейной охоты, особо затрагивает вопрос, как сказалась на них отмена крепостного права и какую роль в их успехе или неудаче играло отношение крестьян. Любопытен его совет, каких крестьян лучше нанимать в качестве загонщиков, которые во время облавы будут оттеснять волка по направлению к охотникам с ружьями:

Если же облава вовсе не знакома населению, то лучшими загонщиками служат мальчики от 12 до 15 лет, потому что они беспрекословно повинуются приказаниям. Взрослые мужики курят, останавливаются, бабы собираются в кучи, а мальчики делают то, что велят [Там же: 1473].

После исчерпывающего описания различных способов ружейной охоты Сабанеев завершает книгу изложением приемов, используемых против волков промысловыми охотниками и звероловами. Среди них – заганивание волка на лыжах по глубокому снегу, ловля тенетами и капканами, использование отравы, спрятанной в трупах домашних животных. По мнению Сабанеева, правительство должно поощрять и курировать промысловую охоту; он отмечает, что подготовленный и мотивированный профессиональный охотник за несколько месяцев способен разыскать и разорить от пяти до десяти волчьих гнезд, что приведет к существенному сокращению численности волков [Там же: 1525]. Обычаю не трогать найденные волчьи логова, вследствие безынициативности или из страха мести распространенному у крестьян Европейской России, Сабанеев противопоставляет решительное истребление волчьих гнезд коренными жителями Средней Азии и Сибири – например, киргизами и сибирскими татарами [Там же: 1523]. Объяснив причины малого интереса к волкам со стороны профессиональных охотников и звероловов, Сабанеев кратко характеризует сомнительные соображения, движущие помещиками и крестьянами, а также упоминает о причастности государства к увеличению волчьей популяции:

В настоящее время волчьи выводки охраняются крестьянами из предрассудков и эгоизма, землевладельцами – для своей или чужой охоты; само правительство косвенным образом способствует размножению хищников, так как в малолесных губерниях, там, где волки избирают своим главным местопребыванием казенные лесные дачи, de facto крестьянин не имеет права входить в лес, даже без топора и ружья [Там же: 1525].

Илл. 8. С добычей. Оригинальный рисунок Д. А. Сабанеева (март 1880 года). Природа и охота 1880. Март

Обсуждение «волчьего вопроса», которому посвящена монография Сабанеева, продолжалось на протяжении всех 1880-х годов, переплетаясь с масштабными дискуссиями о необходимости пересмотра российского охотничьего законодательства с учетом новых социально-экономических условий, сложившихся в России после отмены крепостного права, актуальных достижений зоологии и западноевропейского опыта. Многие соглашались, что за последние десятилетия численность дичи существенно сократилась в связи с развитием экономики, вырубкой лесов и другими изменениями природного ландшафта России, незаконной охотой и истреблением животных хищниками. Одним из главнейших участников дискуссий о реформировании российского охотничьего законодательства стал Н. В. Туркин, в начале 1890-х годов сменивший Сабанеева на посту главного редактора «Природы и охоты» и «Охотничьей газеты». С конца 1880-х годов, поочередно состоя в нескольких правительственных комиссиях по оценке и пересмотру существовавших в России правил охоты, Туркин опубликовал ряд чрезвычайно подробных и обстоятельных статей по охотничьему законодательству, вызывавшему особый интерес у читателей обоих упомянутых периодических изданий. Многие из этих публикаций впоследствии вошли в состав трех книг Туркина по этой теме, изданных в 1889–1913 годах.

Книга Туркина «Законы об охоте. Критическое исследование русских охотничьих законоположений» [Туркин 1889], основанная на серии передовиц в «Охотничьей газете» за 1888 год, вышла в качестве 220-страничного приложения к «Природе и охоте», как десятилетием ранее монография Сабанеева о волках[64]. В ней Туркин стремится систематически проанализировать российские охотничьи законы и поместить их в сравнительный европейский контекст, особо указывая, в каком отношении Россия отстает от Западной Европы (особенно Германии и скандинавских стран) и должна на нее равняться. Этот анализ был призван донести до читателя, какими соображениями руководствовались государственные комиссии при пересмотре этих законов – процессе, который завершится принятием закона 1892 года. Через три года после первой книги Туркин выпустил 150-страничную работу «Закон об охоте 3 февраля 1892 года» [Туркин 1892]. Ее целью было представить обширный контекст для закона 1892 года, а также объяснить все его положения и причины, приведшие к его появлению. Спустя еще почти двадцать лет Туркин опубликовал пространный, общим объемом более двухсот страниц, обзор российского охотничьего законодательства от самых ранних этапов до современности – «Охота и охотничье законодательство в 300-летний период царствования дома Романовых» [Туркин 1913]. Всем работам Туркина свойственны исследовательская глубина, сочетание аналитического и сравнительного подхода, а также отчетливое понимание проблем, с которыми столкнулась Россия при попытке узаконить и упорядочить практики, к тому времени давно принятые во многих странах Западной Европы. К их числу относились эффективная борьба с охотой в неразрешенное время и с браконьерством вообще, а также систематические кампании по сокращению или уничтожению популяции хищников, в особенности волков. Сочинения Туркина затрагивают ряд вопросов, которые поднимал и Сабанеев, когда рассуждал о необходимости внедрения в России аналогичных методов: взаимоотношения между крестьянами, профессиональными охотниками и охотниками-любителями; роль охотничьих обществ в защите промысловой дичи, в том числе птицы, а также в сокращении численности хищников; непоследовательность и несовершенство российского охотничьего законодательства и его применения; отставание России от Западной Европы. Сосредоточенность Туркина на юридических аспектах этих взаимосвязанных вопросов дополняет акценты Сабанеева на зоологии волков и способах охоты; объединяет обоих авторов критика российской «отсталости».

В соответствии со своими целями я уделю основное внимание двум сторонам обширного вклада, внесенного Туркиным в российское охотничье законодательство: доказательствам, что в области охотничьего законодательства Россия отстает от Западной Европы, и рекомендациям по изменению российских законов и политических мер, ставящих целью контроль над хищниками и, в частности, сокращение численности волков. Из соображений связности и последовательности я начну с книги 1889 года, затем рассмотрю с различных точек зрения комментарий к закону об охоте 1892 года, а книгу 1913 года буду использовать прежде всего для заполнения пробелов – например, приводя оценку результатов деятельности по контролю над волками за предыдущие годы.

Отмечая, что Европа во многих отношениях не похожа на Россию, а в отдельных европейских странах охотничьи законы и практики существенно различаются, Туркин тем не менее утверждает, что в подходе к регулированию охоты Россия в целом отстает от Западной Европы. Кроме того, если в Западной Европе число охотников за последние десятилетия в целом снизилось, то в России отмена крепостного права привела к резкому повышению количества охотников [Там же: II–III]. Это отчетливо выявило несоответствия и противоречия в охотничьем законодательстве империи:

Несмотря на громадное значение для государства охотничьего хозяйства, у нас нет правильно выработанной системы законов об охоте. Беспорядочное положение нашего охотничьего хозяйства, поражающая недостаточность охранительных и предупредительных мер и законоположений – с особенною силою и рельефностью выступят при сравнительном сопоставлении мероприятий, существующих по отношению к охоте в нашей стране и в западноевропейских государствах [Там же: 18].

Туркин подчеркивает, что в российских охотничьих законах совершенно не учитывались различия между характерными для разных местностей флорой, фауной, климатом и рельефом, а также культурные различия [Там же: 103–109]. Так, почти во всей Российской империи по-прежнему действовал принятый в 1763 году, вскоре после воцарения Екатерины II, запрет охоты на птицу с начала марта по конец июня [Там же: 93]. При этом не принималось во внимание, что в разных географических регионах империи существенно различается время весенней миграции птиц, а также плотность населения и значение охоты для местной экономики и культуры коренных народов. Вместе с тем, как отмечает Туркин, Россия могла бы извлечь выгоду из того обстоятельства, что различные виды птиц, а также других животных, проводят на ее территории всю жизнь даже с учетом миграций. По его мнению, это позволило бы, при условии соответствующих мер со стороны правительства, осуществлять больший контроль над популяцией диких животных и охотничьим хозяйством империи, нежели в гораздо меньших по территории странах Западной Европы, где перелетные птицы каждый год пересекают государственные границы, что вынуждает жителей этих стран убивать их как можно больше при всяком удобном случае [Там же: 6–7, 13].

В книге 1889 года Туркин посвящает около десяти страниц рассуждениям о несовершенстве российских охотничьих законов, касающихся хищных млекопитающих и птиц. Он указывает, что, по российскому законодательству, «хищные звери могут быть истребляемы всеми возможными способами» [Там же: 70]. В то же время, как он отмечает, юридические определения хищников не соответствовали актуальным зоологическим знаниям, отличаясь неполнотой и иногда неточностью. Так, согласно существующим законам, хищные млекопитающие определялись следующим образом: «К хищным зверям причисляются: медведи, волки, рыси, лисицы, сурки и другие» [Там же: 68] (курсив Туркина). Он отмечает, что эта ограниченная и неточная категоризация включает не относящегося к хищникам грызуна – сурка, но не учитывает хищного хорька, о чем свидетельствуют и другие разделы данного законодательного акта.

Туркин рассматривает способы охоты на хищников в Швеции, Франции и Пруссии, отмечая, что правительства этих стран активно поощряют, а иногда и требуют от своих граждан участия в контроле над хищниками или их истреблении. Особое внимание он уделяет Швеции – стране, в которой существуют эффективные законы и практики, направленные на борьбу с хищниками. Он подчеркивает, что шведские охотничьи клубы были обязаны охотиться на хищников, а от сельских жителей Швеции вне зависимости от социального положения требовалось оказывать в этом содействие; те же, кто не участвовал в запланированных охотах под руководством назначенных государством егермейстеров, облагались денежным взысканием [Там же: 21–22]. Туркин выделяет четырнадцать методов (в том числе отравление), которые применялись в Швеции при организованной охоте на хищников, указывая, что некоторые методы разрешены только в отдельных округах [Там же: 71–72]. Как отмечает Туркин, эти юридические и общественные нормы, а также тщательно выстроенная правительственная политика привели к выдающимся результатам. В отдельные годы число медведей, волков, лисиц и рысей, убитых в ходе проводимых в Швеции кампаний по борьбе с хищниками, достигало десяти тысяч; таким образом, на двенадцать человек населения приходился один крупный хищник. В России же годовая численность убитых волков, рысей и лисиц составляла примерно одного хищника на 300 человек [Там же: 75–76]. Различия между шведскими и российскими практиками Туркин резюмирует в пространном пассаже, из которого я заимствовал эпиграф к этой главе:

…в Швеции мы наблюдаем непрерывное развитие и усовершенствование способов для истребления хищных животных… живую преданность правительства и специалистов делу уничтожения хищников, дружное признание, со стороны народа и властей, несомненной необходимости систематического и правильного истребления хищных животных. <…>

В России, азиатской и европейской, нет этого желаемого единодушия органов правительственной власти и населения, в деле истребления хищников, нет дружного признания необходимости совместной и упорной работы, в самых разнообразных видах и направлениях, по части истребления вредных зверей; отсутствие же серьезных законодательных мероприятий мало благоприятствует надеждам на соглашение и в ближайшем будущем. У нас каждый в разброд и наугад, без посредства, участия и помощи, защищает сам себя от хищников, своими собственными случайными способами и средствами, названными в законе сжатым термином «всевозможными» [Там же] (курсив Туркина)[65].

Илл. 9. Русская семья, атакованная волками (1845). Illustrated London News. Antiqua Print Gallery/Alamy Stock Photo

В доказательство губительных последствий подобного невнимания Туркин приводит статистические данные об ущербе, наносимом многочисленными хищниками, в особенности волками, сельскому хозяйству и населению России; при этом он уделяет основное внимание периоду после публикации брошюры Лазаревского 1876 года и опирается на разнообразные источники, от журналистских очерков до отчетов земских управ. Указав на потери среди домашнего скота, понесенные из-за волков отдельными сельскими общинами, он приводит данные о нападениях волков по материалам ежегодных отчетов, помещавшихся в периодической печати в 1870–1880-е годы. По его утверждению, за вычетом многочисленных нападений бешеных животных, ежегодно в Европейской России около 200 человек гибнет от нападений волков, не страдающих бешенством. Например, он указывает, что за отдельно взятый 1883 год волки загрызли 177 человек [Там же: 76–79][66].

В заключение Туркин со ссылкой на многочисленные публикации в «Природе и охоте» за предыдущие пятнадцать лет перечисляет четырнадцать способов, на тот момент применяемых в России для охоты на волков (десятью годами ранее их в числе многих других способов детально описал Сабанеев) [Там же: 79–80]. По мнению Туркина, такое разнообразие свидетельствует, что в основе российского «волчьего вопроса» лежит не отсутствие опыта, но недостаток координации и поддержки со стороны правительства:

Такую помощь может оказать лишь правительство: предписания об обязательном ведении правильных охот на хищных зверей, премии за убитых хищников, строгий контроль за истреблением зверей, помощь крестьянам для организованных охот и т. д. – все это необходимые средства, применяя которые можно содействовать и подъему охотничьего хозяйства и росту крестьянского благосостояния [Там же: 81].

Многие из основополагающих принципов, выдвинутых Туркиным, воплотились через три года после выхода его работы 1889 года, в законе от 3 февраля 1892 года[67]. Этот закон устанавливал разрешенное время охоты на различные виды дичи, впрочем, не распространяя эти ограничения на отдельные – в основном северные и восточные – губернии и уезды, где охотой занимались профессиональные охотники или коренные жители. Закон предписывал охотникам старше семнадцати лет приобретать годовое охотничье свидетельство (опять-таки за исключением отдельных частей империи). Также закон устанавливал денежные взыскания за различные нарушения, в том числе браконьерство и нарушение границ частных владений, предписывал местной полиции и другим органам власти надзор за соблюдением правил и обеспечивал полную защиту такому редкому животному, как зубр. Подтверждалось право крестьянской общины предоставлять разрешение на охоту как своим представителям, так и сторонним лицам. Запрещалось разорять гнезда нехищных птиц и уничтожать их яйца, ловить птиц силками и тенетами, а также торговать пернатой дичью в весеннее время.

Закон 1892 года всецело разделял свойственную более раннему российскому законодательству направленность против хищников и тем самым юридически закреплял коллективную культурную вражду к «вредным» видам животных. Список хищников был расширен и теперь включал в себя семнадцать видов млекопитающих и пятнадцать видов птиц. Помимо волка к хищным млекопитающим относились лисица, шакал, барсук, песец, хорек, ласка, выдра, норка, горностай, куница, росомаха, рысь, дикая кошка, а также некоторые всеядные: медведь и белка, иногда поедавшая яйца и птенцов. Хищными птицами признавались орел, беркут, сокол, кречет, все виды ястребов, сорока, ворон, ворона, галка, сойка, ореховка, сорокопут, филин, сова и воробей (последний уничтожал птенцов и яйца других птиц) [Правила об охоте 1895: 83]. В законе отразились взгляды Туркина и других специалистов, поскольку в нем прямо говорилось о роли отравы и охотничьих обществ в борьбе с хищниками и указывалось, что власти должны напрямую поддерживать эту деятельность:

Истреблять хищных зверей и птиц, птенцов их и гнезда, а также убивать на полях и в лесах бродячих кошек и собак дозволяется в течение всего года, всякими способами, кроме отравы.

Примечание. Начальникам губерний и областей предоставляется дозволять употребление отравы для истребления хищных зверей в виде общей меры или выдавать на то разрешения отдельным лицам и обществам охотников [Там же].

В своем чрезвычайно подробном, составившем целую книгу комментарии к закону 1892 года Туркин посвятил несколько страниц разъяснению, на каких соображениях основана категоризация хищных зверей и птиц, ссылаясь на высказывания высоких должностных лиц вплоть до министров. Туркин напоминает, что одни и те же животные, в том числе хищники, в различных условиях и обстоятельствах могут выполнять как положительную, так и отрицательную функцию. Например, в некоторых местностях Южной России хорек играет полезную роль, помогая контролировать численность сусликов. С другой стороны, зайцы могут наносить ущерб сельскохозяйственным насаждениям и садам, хотя они скорее относятся к полезным, нежели вредным животным. Однако другие животные (например, волки и медведи) считались безусловно вредными и поэтому подлежали истреблению при всякой возможности [Туркин 1892: 68–77][68]. Однако Туркин отмечает, что гораздо меньше единодушия вызывал вопрос, в какой степени правительство должно финансировать борьбу с хищниками. В конечном итоге местным властям была предоставлена свобода самостоятельно решать, насколько энергично следует поддерживать и насколько щедро финансировать деятельность по сокращению их численности[69].

С точки зрения современной экологии закон 1892 года представляется чрезвычайно недальновидным из-за жесткой категоризации животных в соответствии с предполагаемой полезностью или, напротив, потенциальным вредом и опасностью для человека. При этом совершенно не учитывается, что хищники могут играть значительную роль в крупных природных системах, выходящих за рамки узкой сферы человеческих проблем и интересов. Рассматривая этот закон в более широком контексте, связанном с отношением к собственности и природным ресурсам в России, Екатерина Правилова указывает, что «понятие о полезности в сельской России конца XIX века резко отличается от современных представлений и в большей степени основано на числе человеческих жертв и экономических потерь при взаимодействии человека с дикой природой» [Pravilova 2014: 71]. Однако, как было известно самому Туркину из обстоятельного изучения зарубежного охотничьего законодательства, безоговорочная враждебность к хищникам и особенно волкам была свойственна деятельности по контролю над хищниками, проводимой в ту эпоху в других странах. Помимо вышеупомянутых мероприятий по сокращению численности волков в Европе программы по истреблению хищников набирали обороты в Америке; продолжались они и в XX веке, о чем я скажу в заключении.

Закон 1892 года явился наиболее значительным образцом охотничьего законодательства дореволюционной России, даже учитывая позднейшие попытки усовершенствовать и расширить его. Однако, несмотря на содержавшиеся в нем призывы к сокращению численности хищников, деятельность по истреблению волков в Российской империи так и не достигла того уровня общей координации и государственного финансирования, который представляли себе Сабанеев, Туркин и другие авторы, обращавшиеся к опыту таких западноевропейских стран, как Германия и Швеция. Уничтожением волков по-прежнему занимались члены крупных охотничьих объединений – Московского общества, деятельность которого я описывал ранее, и Императорского общества, имевшего обширную сеть губернских отделений; истребление волков, хотя и бессистемное, велось также на местном уровне, нередко при участии охотничьих объединений и клубов.

В историческом очерке о деятельности Императорского общества, опубликованном в 1898 году, Туркин подчеркивает важный вклад его губернских отделов в истребление хищников, отмечая, что в средней и южной России, как правило, полагаются на псовую и ружейную охоту, а в северных и восточных губерниях отдают предпочтение отраве. Особо он выделяет деятельность Новгородско-Тверского отдела с 1891 по 1897 год, отмечая, что его члены каждый год убивали в среднем по восемьдесят волков и лисиц и по тридцать медведей:

Этот Отдел и словом, и делом показывал, что Общество охоты не должно составлять замкнутую корпорацию, чуждую всему выходящему из пределов спортивных требований. Он ясно понимал, что охотники соединяются в общество не с тем, чтобы, уединившись от жизни, с ее заботами, тревогами и нуждою, предаваться удовольствиям спорта, а с тем, чтобы успешнее приходить на помощь нуждающимся [Туркин 1898: 58].

Несмотря на подобные меры, численность волков в России на протяжении всего имперского периода оставалась стабильной. В своей работе об охотничьем законодательстве в эпоху Романовых, вышедшей незадолго до падения царского режима, в 1913 году, Туркин подчеркивал, что деятельность по борьбе с хищниками в России оставалась недостаточно организованной, а обширные пространства частных земель продолжали служить убежищем для волков, поскольку собственники оберегали свои владения, чтобы охотиться самим, или просто не хотели допускать туда посторонних [Туркин 1913: 146]. Иными словами, в 1913 году, по его мнению, еще сохранялась та самая ситуация, которую описывал Сабанеев в монографии 1880 года. Крупные хищники, прежде всего волки, по-прежнему создавали угрозу для сельских жителей России: «По данным Центрального Статистического Комитета, в 49 губерниях Европейской России с 1870 по 1887 год заедено зверями 1445 человек, а с 1888 по 1908–1200 человек» [Там же: 144].

***

Учитывая центральную роль российских охотничьих обществ и клубов в деятельности по контролю над волками (безотносительно ее результатов), в завершение этой главы я рассмотрю литературное описание охоты на волка, устроенной провинциальным охотничьим клубом, чтобы вписать рассмотренные выше исторические источники в художественный контекст. Прозаик и драматург И. А. Салов (1834–1902) с 1850-х вплоть до конца 1890-х годов публиковал свои сочинения в ведущих российских журналах. Его изображения сельской жизни получили особое признание со стороны критиков, сравнивавших его с И. С. Тургеневым. Пятнадцатистраничный рассказ Салова «Волки» описывает ружейную охоту на волков, устроенную в конце XIX века охотничьим клубом в Саратовской губернии, примерно в 750 верстах к юго-востоку от Москвы[70]. Этот рассказ, основанный на личном опыте Салова, помещика и охотника, бывшего московского чиновника, после выхода в отставку поселившегося в Саратовской губернии, поразительно напоминает исследования Сабанеева и Туркина. Подобно двум указанным авторам, Салов подчеркивает разницу между русским и западноевропейским подходом к контролю над волками, а также относительно беспорядочный и непоследовательный характер проводимой в России деятельности по борьбе с хищниками. Созданные им образы членов охотничьего клуба, доезжачего, самих волков и вмешавшегося в охоту крестьянина подкрепляют и дополняют сведения из нехудожественных источников. Также рассказ позволяет под иным углом взглянуть на проблемы взаимодействия помещиков с крестьянами, уже упоминавшиеся в этой главе.

В самом начале безымянный рассказчик сообщает, что распорядитель охотничьего клуба, в котором он состоит, пригласил членов клуба в первых числах сентября принять участие в охоте на волков в лесу, где обнаружили волчий выводок, неподалеку от охотничьего двора, в пятнадцати верстах от губернского города. Рассказчик и еще один член клуба нанимают лошадей и повозку и отправляются к охотничьему двору; попутно рассказчик отвечает на добродушную критику в адрес своего устаревшего дульнозарядного ружья, не идущего ни в какое сравнение с казнозарядным ланкастерским ружьем его спутника. Он бегло обрисовывает свое небольшое охотничье общество, в котором состоит меньше сорока человек: «и адвокатов, и нотариусов, и коммерсантов, и чиновников, и помещиков, и железнодорожников, и банковских дельцов, и русских, и немцев, и аптекарей» [Салов 1991: 165]. Только один из членов общества использует борзых, которых выпускает на зверя, выгнанного из леса стаей гончих, если тот прорывается через цепь стрелков. Каждый из членов общества должен ежегодно выплачивать по двадцать пять рублей, которые идут на содержание стаи гончих, охотничьего двора, нескольких лошадей, доезжачего и выжлятников. Само общество описано следующим образом:

Саратовское общество охотников нельзя назвать правильно организованным. Это скорее кружок любителей, не задающийся никакими иными целями, кроме удовлетворения собственных своих охотничьих потребностей. Общество это нисколько не походит на те общества и кружки, которые приходилось мне встречать в разных местностях Германии. Там общество охотников задается более обширными целями. Оно снимает в аренду леса и поля, имеет своих стражников, наблюдает за правильностью охоты, преследует несвоевременное истребление дичи – словом, приносит обществу некоторую известную пользу, смешивая полезное с приятным. И действительно, мне приходилось не раз убеждаться в полезности тех обществ. Там волков нет, там не нападают они стаями на селения, не разоряют крестьян своими набегами, зато всякая дичь, идущая на пользу, а не во вред человеку, охраняется с педантическою аккуратностью [Там же: 165–166].

Критика Салова, направленная против сугубо частных интересов Саратовского общества охотников, выглядит иронично в свете процитированных ранее восторгов Туркина в адрес Новгородско-Тверского отдела Императорского общества, однако согласуется с сетованиями того же Туркина об отсутствии в России эффективного контроля над хищниками, высказанными пятнадцатью годами позже в его работе 1913 года. Похвала рассказчика немецким охотничьим клубам, с чьей деятельностью он напрямую связывает отсутствие волков в Германии, также соотносится с исследованиями Сабанеева и Туркина, хотя заключительное упоминание «педантической аккуратности» содержит намек, что русская неорганизованность и сосредоточенность на частных интересах обладают своей привлекательностью (в том числе дают возможность охотиться на волков).

По прибытии на охотничий двор рассказчик спрашивает, можно ли ему отправиться вместе с доезжачим Андрианом в ночную вылазку с целью проверки, по-прежнему ли волки находятся рядом со своим логовом (это была общепринятая практика перед охотой на волков). Вдвоем они выезжают в лес, находящийся в десяти верстах от охотничьего двора; светит луна, отдаленные холмы темнеют на фоне ночного неба, чуть ближе мерцают сигнальные огни железной дороги, проведенной в Саратов в 1870 году. Охотники привязывают лошадей на опушке и тихо вступают в лес. Рассказчик повторяет за Андрианом каждое движение; едва дыша, они входят в самую чащу, замечают неподалеку блестящие глаза и ничком припадают к земле. Шепнув «волки!», Андриан приподнимается на одно колено, а потом добавляет: «Мы их ищем, а они нас нашли. Видели?» [Там же: 170]. Через несколько минут волки удалились. Рассказчик спрашивает, угрожала ли им опасность со стороны волков, на что Андриан отвечает: «Коли смирно будешь лежать, так зачем они разорвут… Вот как побежишь от них, ну, тогда другое дело, пожалуй, что бросятся… а лежи смирно – ни за что не тронут» [Там же: 171].

После этой встречи герои выходят на просеку в глубине леса. Там рассказчик становится свидетелем взаимодействия Андриана с волками, когда тот с непревзойденным мастерством воет по-волчьи, заставляя откликнуться целую стаю волков и сам отвечая им, так что голоса человека и волков становятся неотличимы друг от друга:

Подвывание это, начавшееся едва слышными нотами, словно выходившими из-под земли и то где-то далеко-далеко, постепенно усиливалось и наконец переходило в тот заунывный, отчаянный и словно вызывающий к состраданию вопль, который потрясает вас до глубины души. Тут слышались и гремели самые отчаянные ноты, тут было все: и голод, и отчаяние, и тоска [Там же].

Волчий вой Салов описывает чрезвычайно выразительно. Подобно тому как толстовский Данило и другие охотники-крепостные, с которыми мы имели дело в первой главе, служат посредниками между помещиками и природным миром, так и Андриан помогает главному герою рассказа Салова ближе познакомиться с природой, чего тот, вероятно, не смог бы сделать самостоятельно. Кроме того, Андриан столь искусно воспроизводит волчий вой, что охотник-дворянин не может различить, какие звуки издает его спутник, а какие – двое старых и пятеро молодых волков, которые показываются из леса и воют всего в двадцати шагах от того места, где прячется рассказчик, а спустя десять минут снова растворяются в ночи: «…Андриан подхватил его, и два эти голоса словно впустили в беседу, словно принялись обмениваться вопросами и ответами» [Там же: 172]. Трепет, испытываемый рассказчиком при этом диалоге зверя и человека, согласуется с его же признанием, что в волчьем вое, который столь искусно воспроизводит Андриан, слышатся голод и отчаяние, способные даже внушить сострадание к «этим хищникам, не имеющим права жить» [Там же: 171]. Это описанное Саловым звуковое единство, едва не заставившее главного героя усомниться в справедливости безоговорочно враждебного отношения к волкам, характерного для его культуры, напоминает и другие тексты того же времени, в которых обмен взглядами между волком и человеком приводит к похожему размыванию границ, о чем я буду говорить в четвертой главе.

Два охотника вернулись на охотничий двор в три часа утра и через несколько часов отправились в лес вместе с другими членами общества. К восьми часам все стрелки, в том числе рассказчик, заняли свои места согласно жребию, а гончих выпустили в лес. Однако сама охота не оправдывает ожиданий – отчасти из-за отсутствия координации между охотниками и крестьянами, рубившими лес в тех же местах. В начале охоты, когда только спустили гончих, главный герой слышит стук топора и видит группу крестьян в овраге, где находилось волчье логово. Пока герой наблюдает за происходящим, один из крестьян неожиданно вылезает из оврага и на некоторое время располагается рядом. Подчиняясь обстоятельствам, рассказчик вступает с ним в разговор; крестьянин радуется появлению охотников, поскольку волки заели у него двух лошадей, но при этом выражает справедливое негодование в адрес купца, у которого он арендует землю на невыгодных условиях: «Волки совсем одолели, а тут еще рендатель грызет… Тот уже хуже волка еще!..» [Там же: 177].

В этом разговоре отражаются те же самые проведенные Сабанеевым параллели между ущербом, который русскому крестьянству наносили волки, и эксплуатацией крестьян помещиками до отмены крепостного права – правда, теперь эта роль угнетателя, во всем равного дикому хищнику, перешла к алчному купцу. Рассказ крестьянина о своих горестях отвлекает рассказчика от охоты, которую он ожидал с таким воодушевлением, и у него возникает желание побольше узнать об обстоятельствах жизни собеседника. К концу охоты было убито четыре молодых волка (три застрелены, один затравлен борзыми), но сам рассказчик не сделал ни выстрела. Старые волки и оставшийся молодой волк спаслись, ускользнув от одного из охотников, за что Андриан яростно изругал его, как Данило старого графа Ростова в «Войне и мире».

Если псовая охота на волков отражала нравы предыдущей эпохи, то охотничьи общества, существовавшие в последние десятилетия императорской России, отразили в себе противоречия и трения, характерные для нового периода, когда современные влияния соседствовали с застарелыми разногласиями между привилегированными сословиями и крестьянством. Рассказ Салова, имеющий отчетливые параллели с исследованиями по «волчьему вопросу» таких специалистов, как Сабанеев и Туркин, демонстрирует, насколько регулярно особенности сосуществования российского общества с волками проявлялись в различных источниках тех лет. Волки, к которым рассказчик в сочинении Салова подобрался так близко под руководством наемного доезжачего Андриана, представляли собой константу, объединявшую старую и новую Россию. В следующей главе я рассмотрю, каким образом другое проявление современности – новейшая медицина – повлияло на традиционные отношения между русскими людьми и волками в годы до и непосредственно после появления вакцины Пастера против бешенства.

Глава 3

«Водобоязнь» Чехова, «Бешеный волк» Кузминской и страх перед звериным бешенством накануне появления вакцины Пастера

В настоящее время, на человека, уже заболевшего бешенством, мы смотрим только как на несчастного, которого – лечи, не лечи, а результат будет один и тот же, но не считаем его ходячим очагом заразы, одно прикосновение к которому может быть для нас пагубным. Но в прежнее время, насчет заразительности бешенства существовали самые дикие взгляды. Боялись заразиться вследствие пребывания с больным в одной комнате…

А. Х. О бешенстве у человека и животных [А. Х. 1880: 16]

Среди смертельных заболеваний, от холеры до туберкулеза, причинявших ущерб населению России на протяжении XIX века, бешенство считалось одним из самых опасных. Передаваемое через укусы бешеных собак и волков, собачье бешенство неизбежно приводило к смерти; у человека проявлялись характерные симптомы: сверхчувствительность, тоска, спазмы, перемежавшиеся с вялостью, мучительная жажда, усугублявшаяся невозможностью глотать жидкость, а перед самой смертью – паралич и потеря сознания. В десятилетия, предшествовавшие появлению в 1885 году вакцины Пастера, которая предотвращала развитие бешенства у тех, кто пострадал от укусов, но у кого заболевание еще не проявилось, сообщения о нападениях бешеных животных, и особенно волков, на людей, описания ужасных симптомов бешенства на фоне неэффективного лечения, ра́вно как и известия о распространении болезни через собачьи укусы привлекали напряженное внимание всего российского общества[71]. Подобные публикации появлялись как в массовой прессе, так и в специализированных журналах, издаваемых российскими охотничьими обществами, Российским обществом покровительства животным и набиравшим силу медицинским сообществом[72]. Эта проблема отразилась и в художественной литературе того времени.

Наибольший резонанс вызвало сообщение о девятнадцати смоленских крестьянах, подвергшихся нападению бешеного волка 17 февраля 1886 года. Незамедлительно отправленные в Париж для лечения у Пастера, они привлекли значительное внимание со стороны как российской, так и французской прессы[73]. Пастер помог оплатить их поездку – как из гуманистических соображений, так и для более пристального исследования заразности волчьих укусов и возможной корректировки режима прививок. В итоге трое из пострадавших умерли, а шестнадцать вернулись в Россию. Подобные «паломничества», призванные предупредить развитие ранее неизлечимой болезни, вскоре привели к открытию антирабических станций по всей Российской империи.

В этой главе на основании разнообразных источников – публикаций в периодической печати, медицинских исследований и произведений художественной литературы – будет рассмотрено культурное влияние, которое оказывала столь тесная взаимосвязь между волками и бешенством в России конца XIX века. Будут исследованы напряженные отношения между сельскими жителями России и профессиональными медиками, ответственными за их лечение, но неспособными эффективно заниматься им до появления вакцины Пастера, а также неоднозначная роль, которую играли в этом противоречивом медицинском ландшафте народные целители. Основное внимание в главе будет уделено двум литературным произведениям – рассказам А. П. Чехова «Водобоязнь» и Т. А. Кузминской «Бешеный волк», – которые были опубликованы в 1886 году, в ближайшие месяцы после появления вакцины Пастера, и резко расходились в трактовке одних и тех же вопросов. В завершение главы я вновь обращусь к истории русских крестьян, ездивших в Париж для лечения после волчьих укусов, благодаря чему в самой России ускорилось распространение средств по борьбе с бешенством. В совокупности эти взаимосвязанные темы позволят под новым углом рассмотреть то влияние, которые волки оказывали на воображение русских людей в XIX веке.

17 марта 1886 года, ровно через две недели после того, как Пастер публично объявил об эффективности своей вакцины при лечении 350 человек, А. П. Чехов (1860–1904), врач по профессии, напечатал в «Петербургской газете» рассказ «Водобоязнь». Это был один из последних рассказов, вышедших под псевдонимом Антоша Чехонте в переломный год, когда Чехов осознал себя настоящим писателем. В 1890-е годы Чехов существенно переработал этот рассказ; в пересмотренном виде он был напечатан под заглавием «Волк» в 1905 году, через год после смерти писателя, на страницах журнала «Русская мысль» [Чехов 1985а][74]. В обоих вариантах рассказа главного героя, помещика, во время возвращения с охоты кусает волк. В надежде предотвратить болезнь он обращается как к знахарям, так и к профессиональным медикам, и с мрачными предчувствиями выискивает у себя ее вероятные симптомы; таким образом страх русских людей перед бешенством, или лиссофобия, получает отражение в нарративном пространстве накануне появления вакцины Пастера. Выслушивая от местного врача и других людей различные описания болезни, он мечется между оптимизмом и отчаянием, благодаря чему выявляется воздействие этого медицинского нарратива на его мировосприятие.

В июне 1886 года, через три месяца после выхода «Водобоязни», Т. А. Кузминская (1846–1925), свояченица Л. Н. Толстого, опубликовала в журнале «Вестник Европы» рассказ «Бешеный волк» [Кузминская 1886]. Рассказ Кузминской, перед публикацией прочитанный и одобренный Толстым, исследует те же культурные предрассудки, но расставляет иные акценты. Он описывает нападение бешеного волка на деревенскую вдову и ее детей, страх обывателей перед болезнью и ее вероятными разносчиками, а также отчаянные попытки пострадавших предотвратить развитие бешенства. В пугающих тонах изображена встреча героев с нарождавшейся российской провинциальной медициной, которую Кузминская противопоставляет духовной и психологической поддержке, полученной пострадавшими со стороны деревенского знахаря. Акцент Кузминской на переживаниях и судьбе главной героини вписывает общие русские культурные нарративы о волках и бешенстве в гендеризированное пространство, а также особо подчеркивает темы провинциального невежества и социальной несправедливости.

В своей авторитетной работе «Оформляя болезнь» Чарльз Розенберг предложил интерпретационную схему, которая поможет нам в непростой задаче установления взаимосвязей между разнородными литературными и нелитературными источниками. Как сформулировал Розенберг:

Болезнь объединяет в себе биологическое явление, особый для каждого поколения набор словесных конструктов, отражающих интеллектуальную и институциональную историю медицины, обоснование и потенциальную легитимацию государственной политики, проявление социальной роли и индивидуальной – интрапсихической – идентичности, утверждение культурных ценностей и структурирующий элемент во взаимодействии врача и пациента [Rosenberg 1992: XIII–XXVI].

Мое исследование отразит каждый из этих аспектов, но особый акцент будет сделан на значении нарратива в литературном произведении при описании взаимодействия целителя, который демонстрирует власть и доминирование – или, напротив, дает утешение, и пациента, занимающего уязвимую позицию, поскольку его жизнь находится под угрозой. Поэтому, особенно при анализе описания провинциальной медицины в рассказе Кузминской, схему Розенберга я буду сочетать с подходом Мишеля Фуко, обращавшего особое внимание на использование официальной медицины в качестве орудия доминирования и подавления по отношению к изгоям общества, особенно сумасшедшим[75].

В начале книги я сослался на журнальную заметку о том, как в январе 1862 года бешеный волк поздно вечером напал на белорусскую деревню и покусал пятьдесят девять человек, прежде чем был убит. Теперь мы повторно обратимся к этому событию и более тщательно изучим его последствия (в том числе лечение, предпринятое местным врачом Грабовским, и самостоятельные попытки пострадавших найти помощь), чтобы лучше понять взаимозависимость медицинских и народных способов борьбы с бешенством в России за два десятилетия до появления вакцины Пастера [Страшный случай 1862][76]. Как докладывал Грабовский своим коллегам из Виленского медицинского общества через несколько месяцев после нападения, примененное им лечение состояло в тщательном промывании ран и наложении припарок с раствором мышьяка (сторонником этого способа был его современник Н. А. Арендт, к чьей деятельности я еще обращусь). Хотя, по признанию самого Грабовского, это лечение не принесло видимых результатов, он в соответствии с передовыми методами развивающейся медицинской науки вел подробные записи о течении болезни и состоянии пациентов. Сорок один человек заболел бешенством и умер, а двадцать два остались здоровы (Грабовский учитывал и тех людей, которых волк покусал еще до появления в деревне). У первого пострадавшего симптомы проявились через двадцать дней после нападения, а у большинства – в течение месяца. У нескольких человек болезнь проявилась только спустя несколько месяцев. От появления симптомов до смерти проходило в среднем три дня [Там же: 102–103].

После изложения результатов лечения, примененного Грабовским, статья сосредоточивается на описании человеческой драмы, последовавшей за трагическим происшествием, в том числе отчаянных попыток со стороны жертв найти неофициальные способы лечения у народных целителей. Некоторые зараженные склонялись перед неизбежным и прощались с близкими, стоически принимая свою судьбу. Другие, утратив доверие к профессиональной медицине в лице доктора Грабовского, на стороне которого всецело находится анонимный автор статьи, становились жертвами шарлатанов, не замедливших явиться с предложением различных народных средств:

После первого смертного случая явилась толпа шарлатанов с несомненными средствами лечения от бешенства и, не смотря на бдительность докторов, фельдшеров и прислуги, прокрадывались к больным, которые с отчаяния добивались во что бы то ни стало увидеться с ними, в чем трудно было отказать им, ибо они уже перестали обращаться за помощью к медицине. Что давали знахари этим больным, мы не знаем, ибо они это скрывали. Один из них привез с собой несколько хлебов, на кусках которых были написаны слова талисмана, будто заклинающие бешенство. Другой советовал добыть сердце убитого волка, сжечь его на угольях, потом истереть в порошок и давать больным в водке. <…> При таком огромном числе жертв этого несчастного случая, грустно становится вспомнить, что наука до сего времени еще не открыла способов лечения от укушения бешеного зверя [Там же: 104].

Сетования, завершающие статью, красноречиво выражают чувство бессилия, до появления вакцины Пастера неизменно сопровождавшее любые попытки помочь пострадавшим от укусов бешеных животных. В России XIX века против бешенства применялся широкий спектр методов, многие из которых использовались и в Европе. Среди них были и народные средства, и различные медицинские процедуры, но ничто из этого не давало эффективного результата, и даже паллиативное воздействие достигалось крайне редко; при этом способы, употреблявшиеся против бешенства на протяжении ста лет до вакцины Пастера, отличались разнообразием, а нередко и жестокостью[77]. И хотя в статье 1862 года эффективными не оказываются ни медицинские, ни народные средства, в ней явно противопоставлены знахари-шарлатаны, которые посредством народного целительства, укорененного в религиозном и языческом мировоззрении, пытаются извлечь выгоду из тяжелой ситуации, и профессиональные медики наподобие Грабовского, пытающиеся проанализировать ее с помощью еще формирующихся методов научного исследования и поделиться наблюдениями с медицинским и научным сообществом. В этом смысле Грабовский и его коллеги соответствуют определению, предложенному Розенбергом: «…врачи как выразители и проводники крупной отрасли, не имеющей конкуренции» [Rosenberg 1992: XVI]. Грабовский точно указывает, у какого процента пострадавших развилась болезнь (обычно при нападении волков это число было значительно выше), как долго продлился у каждого инкубационный период и какие симптомы проявились; все это отражает попытки профессиональной медицины создать рациональную основу для анализа бешенства и экспериментировать с доступными средствами, продолжавшиеся и до, и после появления вакцины Пастера.

За сто лет, предшествующих клиническим экспериментам Пастера, в которых научный метод получил самое тщательное применение, в России были опубликованы десятки статей, книг и брошюр на тему бешенства. Я вкратце затрону некоторые образцы подобных работ, относящиеся к 1780, 1840, 1859 и 1880 годам, чтобы обозначить медицинский контекст литературных сочинений Чехова и Кузминской. Эти тексты покажут, каким образом ранний медицинский дискурс в России, по определению Розенберга, «оформлял» бешенство до появления вакцины Пастера и какой страх бешеные волки внушали российским сельским жителям.

Самая ранняя из обнаруженных мной русских книг о лечении бешенства датируется 1780 годом. Ее написал выдающийся врач Д. С. Самойлович (1746–1805). Самойлович учился и работал в Москве, Петербурге, Париже и других городах Западной Европы, получил известность благодаря исследованиям бубонной чумы. По просьбе президента Московской медицинской коллегии А. А. Ржевского он прислал из Лейдена пятидесятистраничную работу о бешенстве с приложением статьи о змеиных укусах, вскоре напечатанную в Москве в типографии Н. И. Новикова. Книга Самойловича, уже в 1783 году вышедшая вторым изданием, излагает методы лечения бешенства и в этом смысле напоминает аналогичные работы середины XIX века, но, в отличие от них, в ней особо указывается, какую опасность представляют для окружающих больные, утратившие способность владеть собой и напоминающие животных, которые их покусали:

Из многочисленных болезней, которыми род человеческий ежедневно угнетаем бывает, едва что жалостнее может сыскиваться, как только видеть человека, зараженного ядом от угрызения бешеной собаки. В таковом случае уязвленный тягчайшею отягощен бывает тоскою, болят у него все члены, всегда печальный вид имеет, сам с собою ворча, непрестанно говорит, боится на свет взглянуть, сна не имеет; а ежели и спит, то во сне бредит, и как будто с собакою, от которой яд получил, непрестанно войну имеет, или как будто бы в какую-нибудь пропасть повергается. Жаждою неутолимою и голодом непрестанно мучится, и нет ни единого пития и ни единой ествы, чем бы возможно было жажду его утолить и голод насытить; притом таковой ужас от воды и других жидких вещей имеет, что ежели глаза его завидят или уши только мокроты шум услышат, тотчас рвется, кидается опрометью на землю и, забыв данный ему от Всемогущего Творца человеческий разум, все действия страшным образом по подобию собаки изображает: лает, грызет, что бы ни попалося. Пену ужасную из рта выплевывает, с лютостию на всех подле его предстоящих кидается, да и на самых тех, кои из доброй своей воли об нем попечение имеют, или пищу ему подают, и оных зубами своими искусать и уязвить с великою жадностию старается. Словом сказать, не щадит, будучи в таковой болезни, отец сына, сын отца, мать дочери, сестра брата [Самойлович 1783: 11–13].

Стремясь подчеркнуть, какую угрозу способен представлять зараженный бешенством человек, а также излагая ошибочное мнение, что иногда болезнь может не проявляться годами (оба этих убеждения занимали центральное место в народных представлениях о бешенстве, распространенных и в XIX веке), Самойлович приводит историю одной четы молодоженов. Жениха в детстве покусала бешеная собака, но болезнь дала о себе знать только в брачную ночь: наутро испуганные родственники нашли его рядом с обезображенными останками молодой супруги и были вынуждены его застрелить [Там же: 13–14][78].

Бешенство в изображении Самойловича сближается с фольклорным царством вампиров и оборотней, сообщения о которых наводили страх на Европу еще с начала XVIII века и долго напоминали о себе среди европейского и славянского крестьянства[79]. У Самойловича демоническое начало смешивается с животным и сексуальным, и на первый план выступает дикая свирепость, свойственная пострадавшим от болезни. Тем не менее, указывая на их кровожадность, Самойлович призывает обращаться с зараженными более гуманно и тем самым проявляет начатки более современных медицинских воззрений. Он призывает не умертвлять пострадавших от бешенства (например, с помощью удушения подушками), но крепко связывать их при первых же признаках болезни [Там же: 14–15]. Также он рекомендует ряд профилактических мер. Укушенные раны следует лечить, вырезая поврежденные места с мясом или прижигая их раскаленным металлом (оба способа чрезвычайно болезненны). Другой вариант – выпустить как можно больше крови, а затем тщательно очищать раны от гноя. В течение не менее десяти дней на раны следует дважды в день накладывать компрессы с неаполитанской ртутной мазью. По утверждению Самойловича, в большинстве случаев это позволит предотвратить развитие болезни [Там же: 29–31, 36–47].

В отличие от работы Самойловича, два источника XIX века, в соответствии с медицинскими и научными воззрениями того времени, уделяют меньше значения опасности, которую больные бешенством создают для окружающих, но также призывают употреблять средства для предотвращения болезни. В 1840 году М. П. Марокетти, врач при Петербургском театральном училище, опубликовал 200-страничный «Практический и теоретический трактат о водобоязни, содержащий в себе предохранительную мето́ду от бешенства» [Марокетти 1840]. В отличие от Самойловича, Марокетти подчеркивает, что страдающие от бешенства, как правило, не нападают на родственников и других людей, которые за ними ухаживают; более того, их муки нередко усиливаются именно из-за беспокойства о близких [Марокетти 1840, 1: 15–16]. Опираясь на тридцатилетний опыт лечения людей, покусанных бешеными животными, Марокетти рекомендует прижигать укушенные раны и отмечает, что крестьяне и другие люди со стесненными средствами могут просто обрабатывать укусы мочой и солью [Там же: 26–27][80]. Также он утверждает, что предотвратить бешенство может основанный на татарской народной медицине способ, которым он пользовался более двадцати лет. Этот метод заключается в тщательном наблюдении за пустулами, которые, как он указывает, появляются под языком у больного перед полномасштабным проявлением болезни: их следует прижигать раскаленным железом, а затем обрабатывать мазью из шпанской мушки. По утверждению Марокетти, применение этого способа при лечении восьми пострадавших от укусов с 1813 по 1838 год предотвратило развитие бешенства у всех, кроме двоих.

Через два десятилетия, в 1859 году, Н. А. Арендт опубликовал 34-страничную брошюру, пропагандирующую способ лечения мышьяком, который был применен в 1862 году Грабовским и его коллегами после описанного выше нападения волка и показал свою неэффективность [Арендт 1859]. Арендт, представитель видной династии врачей, получил медицинское образование в Петербурге, после чего вернулся в Крым, в Симферополь, где служил старшим инспектором Таврической врачебной управы. Он описал многочисленные случаи бешенства, с которыми столкнулся за свою почти пятидесятилетнюю практику, указывая при этом на распространенность волков в его губернии. Он отмечает, что волчьи укусы опаснее, чем укусы других бешеных животных, и упоминает случай, когда умерли одиннадцать или двенадцать человек, покусанных волком. По его мнению, это обусловлено не только тяжестью самих волчьих укусов, но и большей силой их «яда» [Там же: 3–5]. Он перечисляет несколько случаев, когда пострадавшие от волчьих укусов погибали после обращения к знахарям, которые предписывали им употреблять внутренне и наружно травы, в том числе дрок, а также мазь из майских жуков. По утверждению Арендта, в период с середины 1830-х по конец 1850-х годов он успешно излечил многих пациентов, покусанных бешеными собаками и волками, предписывая им двухмесячный режим, сочетавший тщательный уход за ранами и припарки с раствором мышьяка, рецепт которого он приводит [Там же: 7–9]. Также Арендт отмечает, что никогда не слышал о случаях передачи бешенства от человека к человеку [Там же: 32].

Эти репрезентативные тексты позволяют составить общее представление о том, каким образом российские практикующие медики более раннего периода определяли особенности бешенства и предлагали способы для предотвращения болезни. До появления вакцины Пастера, быстро получившей широкое признание среди международного медицинского сообщества, сохраняли силу противоречившие друг другу теории о путях передачи бешенства и сомнительные способы лечения; отчасти это объясняется тем, что последствия нападений бешеных животных могли значительно варьироваться. У многих людей, покусанных бешеными собаками и даже волками, болезнь не развивалась, благодаря чему укреплялось доверие как к народным целителям, так и к профессиональным врачам, чьи методы якобы предотвращали недуг. Неудивительно, что до широкого распространения научного метода, примером которого служат эксперименты Пастера, и даже в течение десятилетий после появления его вакцины, когда вирусный механизм бешенства еще оставался тайной, народная и профессиональная медицина в своих подходах к этой загадочной болезни то пересекались, то расходились, конкурируя друг с другом в области лечения бешенства[81]. В целом граница между народным целительством и официальной медициной как в Западной Европе, так и в России на протяжении XVIII и почти всего XIX века была более проницаемой, тогда как вскоре после появления вакцины Пастера врачи, предлагавшие иные средства против бешенства, обычно объявлялись мошенниками[82].

Впрочем, еще до исследований Пастера научное и медицинское сообщество в России и за рубежом пришло к согласию, что эффективного средства против бешенства не существует. В 1880 году, всего за два года до начала экспериментов Пастера, в журнале «Природа и охота» появилась обстоятельная двадцатистраничная статья, содержавшая глубокий анализ состояния медицинских знаний о бешенстве в России. Автор статьи, скрывающийся за инициалами А. Х., – вероятнее всего, профессиональный медик – рассматривает восприятие бешенства в русской культуре, привлекая как народные представления, так и новейшие медицинские исследования. Он комплексно описывает физиологическое и психологическое развитие болезни, создавая общий контекст для опубликованных в 1886 году рассказов Чехова и Кузминской. Также он подчеркивает значение крупной волчьей популяции в России по сравнению с более окультуренной средой Западной Европы:

Там имеют дело почти с одними собаками; у нас же кроме громадной массы собак, есть еще бесчисленное множество волков и других диких животных. А что и последние играют здесь роль, об этом мы можем судить уже по тем скудным газетным известиям, которые доходят до нас [А. Х. 1880: 3].

Далее А. Х. излагает актуальные научные представления, что бешенство передается только через контакт со слюной бешеного животного, обычно через кусаные раны, и, вопреки распространенному в то время заблуждению, не возникает внезапно. Признавая, сколь огромную опасность несут волчьи укусы, он добавляет, что инкубационный период после укуса обычно продолжается от восемнадцати до шестидесяти дней, но может закончиться быстрее или, напротив, продлиться до полугода или даже до года. Впрочем, среди простого народа бытовало представление, что бешенство может проявиться через девять дней, девять недель, девять месяцев и что покусанный человек не может чувствовать себя в безопасности до того, как пройдет девять лет [Там же: 9–10].

В конце скрытой фазы человек начинает испытывать первые, иногда неясные симптомы болезни. Затем А. Х. медицинским, но выразительным языком излагает все течение болезни:

По временам укушенный чувствует в нем какие-то ненормальные ощущения, и различно описывает их: то это зуд, то колотье, то сверленье, жжение, щипание. Он начинает жаловаться на головную боль. У него развивается ненормальное настроение духа: он тоскует, хотя ничем не может объяснить себе эту тоску. <…>

Предвестники держатся день, много три дня, а наступает период раздражения, который, собственно говоря, и составляет настоящую болезнь бешенства. <…>

Одышка, судороги, преимущественно глотательные; высокая степень чувствительности всех органов чувств и страшная впечатлительность – вот характерные припадки. <…>

К этому присоединяются галлюцинации с безумным бредом. <…> Они желают защититься от воображаемых обид и оскорблений, с яростью бросаются на окружающих, бьют и оскорбляют врачей и ухаживающих за ними. Больные ничуть не злы во время этих приступов, как описывали прежде; иногда они требуют, чтобы окружающие не приближались к ним из опасения быть укушенными. Но приступ прошел – они узнают родных и знакомых, начинают просить у них прощения, просят не оставлять из одних, просят молиться. <…>

Все явления предшествовавшего периода бывают выражены очень слабо: зато на первый план выступает полный упадок сил – предвестник близкой смерти [Там же: 10–12].

Этот фрагмент красноречиво описывает ход болезни от начальной стадии до полномасштабного проявления и смертельного исхода. Неясность ранних симптомов, а также различная продолжительность латентного периода и отсутствие определенности, разовьется ли болезнь вообще, проясняют, какое беспокойство ощущал человек, покусанный бешеным животным, во времена до появления вакцины Пастера. Если пользоваться термином Розенберга, «биологическое событие» бешенства А. Х. растолковывает читателю как в культурном, так и в медицинском смысле, наглядно демонстрируя взаимосвязанные физиологические, психологические и даже духовные страдания, характерные для этой болезни. Подобно большинству своих коллег XIX века, он, опровергая мнение предшественников, подчеркивает, что человек, заболевший бешенством, даже в самом буйном состоянии практически не представляет опасности для окружающих. В оставшейся части статьи описываются различные способы лечения, обычно употреблявшиеся против бешенства, и отмечается, что ни один из них не показал свою эффективность. Ясно было одно: если у человека проявились симптомы бешенства, смерть неизбежна.

17 марта 1886 года в «Петербургской газете» был опубликован рассказ А. П. Чехова «Водобоязнь». Как в первоначальной, так и в переработанной, опубликованной посмертно версии рассказа получили литературное воплощение многие из затронутых выше вопросов, при обращении к которым Чехов исследует темы человеческой гордыни и уязвимости в контексте столкновения с опасным хищником и болезни. Бешенство в рассказе предстает как таинственное явление на границе животного и человеческого, биологического и социального, известного настоящего и неизвестного будущего. Каким образом это происходит, поможет разобраться теоретический метод Розенберга, уделяющего особенное внимание действию нарратива при репрезентации болезни и той роли, которую он играет в комплексном взаимодействии между врачом и пациентом.

В академическом собрании сочинений Чехова версия 1905 года, под заглавием «Волк», помещена в качестве основной, а варианты текста из первоначальной редакции включены в состав научного аппарата. Несмотря на значительные совпадения между двумя версиями, Чехов внес и существенные изменения, переработав описание столкновения главного героя, Нилова, с бешеным волком, включив описание симптомов болезни, изменив продолжительность действия, уменьшив объем текста. Что особенно важно, в позднейшей редакции он сократил и изменил концовку рассказа, исключив упоминание Пастера[83]. При анализе рассказа я буду маневрировать между двумя версиями, отмечая совпадения и расхождения и останавливаясь на самых существенных. Такой подход позволит прояснить, как посредством сопоставления народных, помещичьих и медицинских представлений о бешенстве и волках рассказ Чехова отражает медицинскую и социальную обстановку в сельской России, а также каким образом провинциальный доктор растолковывает новейшие медицинские достижения провинциальному дворянину, чья судьба висит на волоске после страшной схватки с бешеным волком. Будет показано, что чеховский врач добросовестно излагает медицинские знания своего времени, но также пытается обнадежить пациента; в итоге он то пугает, то успокаивает Нилова, сообщая ему о бешенстве сведения, существенно различающиеся в ранней и поздней версиях рассказа.

В первоначальной версии, опубликованной в «Петербургской газете», рассказ начинается с того, что помещик Нилов, председатель мирового съезда, пешком возвращается вечером с охоты. Его сопровождают два приятеля, следователь Купреянов и земский врач Пегасов. Они делают привал на мельнице, где живет старый крестьянин Максим. Максим просит одолжить ему ружье, поскольку в окрестностях два дня назад объявился бешеный волк, уже загрызший двух собак. Максим сам видел волка и теперь рассказывает о пережитом страхе, употребляя выражения, отображающие народные представления о нечистой силе: «…глядит на меня, как сатана, и зубами щелкает. <…> Испугался я, страсть!» [Чехов 1985а: 494][84]. Сравнение волка с сатаной и особый акцент на его страшных зубах близко соотносится с упомянутым выше фольклорным миром вампиров и оборотней. Отвергая суеверные, по их мнению, страхи Максима, охотники успокаивают себя тем, что при них имеются ружья. Нилов хвастается, что может убить волка прикладом, поскольку расходовать на него дробь бесполезно, и вспоминает, как однажды убил бешеную собаку ударом трости. Пока герои сидят за чаем, водкой и коньяком, Пегасов заводит рассказ, в котором сочетает свои медицинские знания со стремлением увлечь слушателей:

– А нет, господа, болезни мучительнее и ужаснее, как водобоязнь. <…> Идет человек здоровый, покойный, ни о чем не думает, и вдруг – цап его ни с того ни с сего бешеная собака. Человека моментально обхватывает ужасная мысль, что он погиб безвозвратно, точно он в пропасть валится или падает под поезд. Засим можете себе вообразить томительное, гнетущее ожидание болезни, не оставляющее укушенного ни на одну минуту. За ожиданием следует самая болезнь… <…>

Пегасов начал описывать симптомы водобоязни. Я заметил, что врачи, в особенности молодые, когда бывают в ударе, любят расписывать болезни, не щадя ни густых красок, не азарта. Они увлекаются, смакуют, вдохновенно блещут глазами, словно речь идет не о болезнях, а о любимой женщине или красах природы. Такая странность находит себе объяснение не столько в тупости нервов вследствие привычки, сколько в молодой, горячей привязанности к делу. Да и к тому же непреложные законы, по которым текут болезни, да и самые картины страданий не лишены своего рода поэзии…

– Ужаснее всего, что эта болезнь неизлечима, – кончил Пегасов. – Уж коли заболел, то пиши пропало. Нет спасения! В медицине нет даже намека на возможность излечения. Из ста заболевающих умирает ровно сто… [Там же: 40, 494–495].

Рассказ доктора Пегасова производит сильное воздействие на слушателей. В противоположность простонародному страху Максима перед бешеным волком как демоническим существом и помещичьей самоуверенности Нилова, убежденного в своей способности разделаться с диким зверем, как с домашней собакой, без единого выстрела, Пегасов описывает бешенство с медицинской точки зрения, сосредоточиваясь на неотвратимом исходе болезни. Ожидая, пока бешенство даст о себе знать, и подчиняясь «непреложным законам, по которым текут болезни», человек словно падает в пропасть, влекомый неумолимой силой притяжения, или под поезд, символизирующий современность, которая совсем недавно начала проникать в русскую провинцию. Рассказчик, незримо присутствующий во всем рассказе, делает в этом месте отступление, отмечая, с какой поэтической страстью доктор описывает болезнь. Пегасов, по определению Розенберга, «оформляет» болезнь в мощный символ превратности человеческой судьбы, используя символический язык, отражающий эпоху: возможно, современность и принесла в Россию железные дороги, но она не создала лекарство от бешенства, против которого медицина по-прежнему бессильна и которое посредством своей слюны переносит самый опасный в стране хищник.

Максим, единственный из слушателей, в противовес этому пессимистичному описанию утверждает, что местные знахари умеют эффективно лечить от бешенства:

– А у нас на деревне лечат, барин! – сказал Максим. – Мирон кого угодно вылечит.

– Чепуха… – вздохнул Нилов. – Насчет Мирона всё это одни только разговоры. Прошлым летом на деревне Степку искусала собака и никакие Мироны не помогли… Как ни поили его всякою дрянью, а все-таки взбесился [Там же: 40].

Из переработанной версии рассказа Чехов удаляет Пегасова и делит его реплики между Куприяновым (в этой версии фамилия пишется через «и»), который становится единственным товарищем Нилова по охоте, и уездным доктором Овчинниковым, появляющимся только на последних страницах рассказа[85]. О бешенстве рассказывает Куприянов – следователь, а не врач, поэтизирующий ужасы и трудности, сопряженные с его профессией. Соответственно, в позднейшей версии опущен написанный от первого лица абзац, отражавший, очевидно, еще свежие воспоминания самого Чехова об учебе на медицинском факультете Московского университета (который он окончил в 1884 году). Сдвоенную отсылку к закону притяжения и силам современности Чехов заменяет религиозным понятием, отсутствующим в ранней версии. Вместо утверждения Пегасова, что человек, покусанный бешеной собакой, чувствует, «точно он в пропасть валится или падает под поезд», Куприянов говорит: «Человеком моментально овладевает ужасная мысль, что он погиб безвозвратно, что нет спасения» [Там же]. Кроме того, сделанное Максимом уподобление бешеного волка «сатане» заменено сходным, но менее весомым понятием «нечистая сила» [Там же: 39].

В обеих версиях охотники, сидя за напитками, задумываются о бренности человеческой жизни:

Страшные рассказы о водобоязни имели свое действие. Охотники постепенно умолкли и продолжали пить молча. Каждый невольно задумался о роковой зависимости жизни и счастья человека от случайностей и пустяков, по-видимому, ничтожных, не стоящих, как говорится, яйца выеденного. Всем стало скучно и грустно [Там же: 40–41, 494–495].

Размышляя об опасности встречи с бешеным животным, они задумываются о превратности бытия в целом. Учитывая бесполезность лечения, болезнь становится символом самой смерти, а также предшествующих ей тревоги и страданий.

Затем Нилов беспечно выходит прогуляться, по непонятным причинам (вероятно, из-за опьянения) не взяв с собой ружье, и встречает бешеного волка. Издавая хриплые звуки, тот зигзагами приближается к нему под лунным светом:

На плотине, залитой лунным светом, не было ни кусочка тени; на середине ее блестело звездой горлышко от разбитой бутылки. <…>

Но вдруг Нилову показалось, что на том берегу, повыше кустов ивняка, что-то похожее на тень прокатилось черным шаром. Он прищурил глаза. Тень исчезла, но скоро опять показалась и зигзагами покатилась и плотине.

«Волк!» – вспомнил Нилов [Там же: 41, 496][86].

Их пути сходятся, словно повинуясь неизбежности, и через мгновение человек и волк вступают в смертельную схватку: атлетически сложенный помещик старается удержать истекающего слюной исступленного зверя на расстоянии вытянутой руки, а тот пытается напасть на него и освободиться. В обеих редакциях столкновение Нилова с волком занимает примерно одну страницу. Подобно Толстому, который в 1872 году уместил в один абзац описание смертельной схватки с медведем на охоте, Чехов сосредоточивается исключительно на физической составляющей борьбы человека и волка, столь непохожей на более раннюю стычку Нилова с бешеной собакой[87]. Бешеный хищник, появившийся из мрака и теней, волк выступает воплощением животного начала в самой пугающей форме. Однако повествование в третьем лице, отображающее точку зрения Нилова и созвучное его мучительным опасениям, также заключает в себе определенное сострадание и даже чувство сродства по отношению к обезумевшему животному. В редакции 1886 года особенно явно противопоставляются осознанность Нилова и «инаковость» волка, но при этом подчеркивается, что обоих объединяет ощущение собственной уязвимости:

Оба, Нилов и волк, головы которых были на одном уровне, глядели в глаза друг другу… Волк щелкал зубами, издавал скрипучие звуки и брызгал… Задние лапы его, ища опоры, ерзали по коленям Нилова… В глазах светилась луна, но не видно было ничего, похожего на злобу; они плакали и походили на человеческие. Что чувствовал больной волк? Вся сила Нилова, мышечная и нервная, ушла в руки. Он не соображал, мало чувствовал и только старался держать… Пред ним предстали все, даже самые мельчайшие подробности страшных картин, нарисованных доктором, но ненадолго. В виду страшного настоящего некогда было думать ни о прошедшем, ни о будущем [Там же: 42, 496].

Контраст между человеком и животным, которые так сблизились в настоящий момент и, возможно, окажутся еще теснее связаны в будущем из-за передачи смертельной болезни через волчью слюну, открывает глубокую правду о смертности и страданиях, преодолевающую межвидовой барьер. Во время борьбы с волком физические ощущения и ментальная напряженность Нилова сливаются в чувство экзистенциального страха, что ему предстоит испытать те самые, столь живо описанные Пегасовым, страдания, которые он вместе с отражением луны словно бы видит в волчьих глазах, отнюдь не источающих дьявольскую угрозу, вопреки рассказам Максима. Пугающий волчий вой на луну издавна был сквозным мотивом русской культуры, однако показывая, как воспринимает Нилов отражение луны в волчьих глазах, направленных прямо на него, Чехов устанавливает мощную, но загадочную связь между двумя существами.

Из окончательной версии Чехов исключает весь второй абзац, излагающий мысли Нилова. Также писатель заменяет анатомически более точные волчьи «лапы» на «ноги» и сокращает последнее предложение первого абзаца, оставив только: «В глазах светилась луна, но не видно было ничего, похожего на злобу; они плакали и походили на человеческие» [Там же: 42]. Как и исключение фрагмента от первого лица, обрамляющего увлеченный рассказ Пегасова о болезни, это сокращение делает повествование более сдержанным и нейтральным; тем не менее в нем сохраняется указание, что Нилов понимает страдания волка и соотносит их с собственным страхом. Возможно, из этих же соображений в позднейшей редакции последствия бешенства описывает не Пегасов, а Куприянов.

На отчаянные крики Нилова прибегают его спутники, и вскоре волк падает мертвым на землю – очевидно, задушенный. Однако на плече у Нилова остается солидная рана от волчьих зубов. В обеих версиях Нилов проводит ночь без сна, а потом начинает лихорадочные поиски лечения в надежде избежать бешенства. Несмотря на прежние насмешливые замечания насчет народной медицины, он по совету Максима глотает из кружки какую-то противную жидкость, стоя лицом к востоку, а затем посещает местного знахаря Мирона, к которому до этого относился с пренебрежением. Чехов не описывает подробно способы лечения, которые применяет Мирон, но проницательный читатель понимает, в сколь ироничном свете представлено обращение Нилова к знахарю. Впрочем, наибольшее внимание Чехов уделяет взаимодействию Нилова с местным доктором, который сначала прописывает ему пилюли из белладонны, а затем делает основной упор на психологической поддержке. Он даже зачитывает пациенту главу о бешенстве из какой-то медицинской книги, хотя и, как отмечает Чехов, «пропуская страшные места» [Там же: 45]. Пегасов (в позднейшей версии Овчинников) также успокаивает Нилова, приводя статистику и доказывая, что его шансы заболеть крайне малы:

Поймите, ведь у вас гораздо больше шансов не заболеть, чем заболеть. Во-первых, из ста укушенных заболевают только тридцать. Потом, что очень важно, волк кусал вас через одежду, значит, яд остался на одежде. Если же в рану и попал яд, то он должен был вытечь с кровью, так как у вас было сильное кровотечение [Там же: 44–45, 498].

Заверения доктора соответствуют медицинским представлениям того времени. Например, в 1887 году, проанализировав дела 693 пациентов, поступивших в московскую Екатерининскую больницу после укусов бешеных животных, врач и ученый Д. П. Кишенский пришел к выводу, что среди людей, укушенных бешеными волками, бешенство развивается примерно у тридцати процентов [Кишенский 1887: 50]. Это соотношение точно соответствует прогнозам доктора в чеховском рассказе, хотя большинство современников Чехова, в том числе сам Пастер, приводят более высокие цифры. В этой связи следует также упомянуть, что земский врач Овчинников из упомянутого выше рассказа Чехова «Неприятность» (1888) был известен среди коллег «небольшими работами по медицинской статистике» [Чехов 1985б: 141].

В варианте 1886 года Нилов немного успокаивается после разговора с доктором, но в последующие месяцы худеет, седеет и впадает в мистицизм. Одного страха перед ужасной болезнью оказалось достаточно, чтобы он безвременно состарился. Рассказ завершается типичной для раннего Чехова ироничной отсылкой к недавно появившейся вакцине Пастера:

Нилов водобоязнью не заболел. Прошел месяц, другой, третий, и он мало-помалу стал оживать. Прошел год, и история с волком была бы забыта, если бы ее не напоминали преждевременные седины и морщины.

У человека вообще плоха память. На днях старика Максима укусила бешеная собака. Пегасов, не долго думая, отправился к Нилову.

– Отправляем Максима к Пастеру, – сказал он ему. – Собираем пожертвования. Не дадите ли и вы что-нибудь? – Ах, с удовольствием!

Нилов вышел и, немного погодя, вынес доктору десять рублей [Чехов 1985а: 499].

Заключительный абзац в варианте 1886 года включает прямое упоминание лечения по методу Пастера как возможного средства против болезни, которую годом ранее по сюжету рассказа, когда Нилова покусал волк, Пегасов считал неизлечимой. Этот перерыв в повествовании позволяет Чехову оттенить тот страх, который испытывал Нилов перед бешенством, когда не имел возможности получить сколько-нибудь действенную помощь. Скупость Нилова выглядит тем ироничнее, поскольку читатель помнит, как он отчаянно призывал Максима на помощь во время нападения волка, а затем, столкнувшись с вероятностью заболеть, предлагал доктору огромную сумму, чтобы тот излечил его (сто тысяч в версии 1886 года, в позднейшей редакции сократившиеся до пятидесяти тысяч)[88].

В позднейшей версии действие рассказа завершается через четыре дня после нападения волка, а непосредственное упоминание вакцины Пастера отсутствует. Успокоенный уверениями доктора, что, по всей вероятности, болезнь у него не разовьется, Нилов уходит из кабинета Овчинникова в бодром расположении духа. Он в красках рассказывает кучеру о своем поединке с волком, весело смеется и замечает, что ему будет о чем вспомнить в старости. Его оптимизм может показаться неуместным, однако он производит впечатление на доктора Овчинникова, с восхищением думающего о Нилове: «Какой богатырь!.. Какой молодец!» [Там же: 45]. Впрочем, осведомленный читатель понимает, что у Нилова еще может развиться бешенство, поскольку инкубационный период болезни продолжается дольше, чем действие рассказа. Возможно, восхищение доктора Ниловым в финале переработанной версии рассказа означает, что оптимизм перед лицом смертельной опасности следует ценить, а не воспринимать как некое высокомерие. В любом случае решение Чехова исключить из окончательной редакции любые упоминания Пастера создает контраст между оптимизмом Нилова и мрачной и неизбежной судьбой, ожидающей его в случае, если он заболеет. Откровенная ирония версии 1886 года, в которой сопоставляются безвременное старение Нилова из-за экзистенциального страха перед болезнью и скупость, проявленная им, когда Пегасов собирал деньги на лечение Максима с помощью новейшей панацеи, уступает место более тонкой иронии, когда Нилов отрицает возможность умереть от бешенства, хотя в действительности такая вероятность есть.

«Бешеный волк» Кузминской, опубликованный всего через три месяца после «Водобоязни», выступает сильным контрапунктом к рассказу Чехова. Если у Чехова события изображаются с точки зрения Нилова – представителя дворянства, а воззрения профессиональной медицины на бешенство ставятся выше, чем народные представления, то в рассказе Кузминской выражается недоверие к еще только появлявшимся государственным медицинским институциям и в то же время выступает на первый план доброта опытного знахаря, который помогает необразованной вдове преодолеть тяжелые обстоятельства и оказывает психологическую поддержку. Но также в нем подчеркивается, как русские крестьяне подвергают гонениям и жестокому обращению людей, покусанных бешеными животными, что подтверждается и упомянутыми выше медицинскими источниками. Кроме того, треть рассказа посвящена описанию нападения волка на других крестьян и семью вдовы, что свидетельствует о жутковатой притягательности подобных историй для тогдашних читателей; это описание существенно отличается от чеховского изображения схватки Нилова с бешеным волком один на один.

Этот семнадцатистраничный рассказ с подзаголовком «истинное происшествие», напоминающим чеховский подзаголовок «быль», основан на реальном событии, известном и самой Кузминской, и Л. Н. Толстому. В середине октября 1885 года в письме к свояченице Толстой с энтузиазмом откликнулся на первоначальный вариант рассказа:

Рукопись я тотчас же прочел и одобрил. В первый свободный вечер перечту с пером в руке и с строгим судом. Но мне кажется, поправлять придется очень мало: рассказ очень интересный и просто написанный. Жалко, что ты не написала про то, как ее притесняла полиция – требовал исправник, велели закопать волка и перебить собак. Кажется, она так рассказывала [Толстой 1934: 288–289][89].

В письме Толстого подчеркивается несправедливость местных властей, имевшая место в реальности и художественно переданная Кузминской; в ее рассказе побоище, устроенное бешеным волком, становится поводом показать, как провинциальное невежество и чиновничий произвол усугубляют страдания главной героини, вдовы, и ее шестерых детей после нападения хищника на постоялый двор, расположенный рядом с лесом и железнодорожной станцией в Тверской губернии.

В центре повествования находятся вдова Анна Ивановна и ее дети, хотя сначала волк нападает на двух человек, идущих по соседней дороге: конторщика Александра Герасимовича, который иногда ходит на охоту вместе со старшим сыном Анны, и железнодорожного служащего Николая Федоровича. Волк кусает обоих, но им удается его отогнать, и они направляются в ближайший дом, где живет немецкий рабочий с кухаркой Матреной и ее мужем Иваном. Едва они приходят туда, как волк, следовавший за ними по пятам, нападает на Ивана, сбивает его с ног, кусает его и его жену, а потом убегает.

Тем же зимним вечером, но немного позже старший сын Анны Ивановны, семнадцатилетний Василий, замечает, как волк гоняет по двору его любимого щенка, подаренного Александром Герасимовичем. Он бросается на помощь, но волк тотчас же сваливает его с ног:

– Маменька, волк режет! Маменька, помогите! – кричал Василий. А волк кусал и лицо, и руки, которыми Василий закрывался. Укусит за руку, – Вася отдернет руку. Волк укусит в лицо, тяпнет раз, прокусит и бросит. Искусал так ему волк и руки, и щеки, и нос, и подбородок. Подбежала мать, увидала: – Господи! Боже мой! Вася! – закричала она, и с голыми руками, без топора, без палки бросилась на волка, как на овцу. Всем телом повалилась она на волка и стала возиться с ним.

– Михайла! Миша! – кричала она: – топор! Живее топор! Миша уже выбежал из избы и, не расслыша слов матери, видел только одно, что и мать, и брат возятся с волком. И он, так же как и мать, с пустыми руками бросился туда же. Вскочил на волка верхом и схватил его обеими руками за глотку. <…> Как только увидала Анна Ивановна, что волк разинул пасть, выдернула она свою руку из-под волка и засунула в разинутую пасть [Кузминская 1886: 599].

Описание схватки занимает целых две страницы; наконец старшая дочь Анны, Наталья, прибегает с топором:

Наталья замахнулась и ловко ударила волка по голове, но в ту же минуту раздался ее крик: – Маменька! Я лицо обварила! – Она выронила топор и ухватилась за лицо руками. Брызги горячей крови смочили ей все лицо; она не ожидала этого, и ей показалась, на холодном воздухе, эта теплая кровь горячей, как кипяток. Голова волка была рассечена, и труп его, наделавший столько бед, теперь валялся на снегу, весь окровавленный [Там же: 601].

Как и в чеховском описании схватки Нилова с бешеным волком, в этом пространном фрагменте на первый план выступает грубая телесность, характеризующая борьбу целой семьи с обезумевшим сильным зверем и его кровожадность. Анна Ивановна и ее дети без колебаний жертвуют собой, защищая друг друга, и в конце концов одолевают волка. Безоружная Анна Ивановна засовывает руку в пасть волку (в точности как крестьянин, защищавший свою жену, в процитированной выше газетной публикации 1862 года); это дает ее дочери возможность пустить в дело топор. В кульминации сцены, когда Наталью обдает горячая кровь волка, ее девичья невинность и смелость по-фольклорному ярко противопоставляются кровожадности хищника.

Посвятив треть рассказа описанию нападения волка на семью и их соседей, Кузминская переходит к детальному изложению последствий этого происшествия, в особенности провинциального невежества и страха по отношению к пострадавшим, одни из которых умерли, а другие – избежали заражения. Важное место в рассказе занимает тема, также отразившая недоверие знаменитого свояченика Кузминской к официальной медицине:

местные знахари и целители оказывают пострадавшим больше поддержки, чем профессиональные городские медики, которые изображены равнодушными и некомпетентными. Силы современности – от поезда, на котором пострадавшие по настоянию заводского приказчика едут в город, до профессиональных медиков, пытающихся заточить их в сумасшедший дом, – жестоко угнетают Анну Ивановну и ее соседей, но ничем не помогают. Единственным источником утешения становится знахарь, который живет на окраине города и служит своего рода связующим звеном между городом и деревней.

Первую помощь Анне и ее семье оказала местная «докторша», которая промыла пострадавшим раны и дала водки. Подобно земскому врачу в рассказе Чехова, хотя и менее убедительно, она пытается обнадежить Анну и говорит, что волк, скорее всего, не был бешеным – «так себе, верно, шалый какой» [Там же: 602][90]. К несчастью, ее слова производят на Анну обратный эффект, поскольку та никогда раньше не сталкивалась с волками и не знала, что они бывают бешеными:

– А нешто бывают бешеные волки? – спросила с беспокойством Анна Ивановна. – Бывают, но ведь это редко очень. – Анне Ивановне и в голову не приходило прежде, что это мог быть бешеный волк, и слова докторши смутили ее. «Да, – думала она, – бешеный был, наверное, а то зачем бы она меня успокаивала»? [Там же].

Затем на розвальнях приезжает приказчик с завода в сопровождении сельского старосты; он настаивает, чтобы все, кого покусал волк, немедленно садились на поезд и отправлялись в город, в больницу. Анна сетует, что тогда ей придется оставить детей, самому младшему из которых всего три года. Приказчик дает ей рубль на билет и грозится в случае необходимости применить силу. Но когда они уже после полуночи добираются до больницы, дворник сразу велит им отправляться в сумасшедший дом (в связи с чем вспоминается Фуко):

– Волк перекусал, должно быть, бешеный, – отвечал приказчик. – Бешеных не принимаем. – Да куда же их? – спросил приказчик. – В сумасшедший дом, – отвечал он, зевая во весь рот [Там же: 604].

Анна и ее соседка Матрена проводят бессонную ночь в сумасшедшем доме, внимая хору жалобных голосов, раздающихся за стенами их запертой комнаты. Утром доктор осмотрел пострадавших и объявил, что они должны остаться в лечебнице под наблюдением в течение шести недель; про себя же он подумал, что, судя по глубине и расположению ран, по крайней мере у конторщика, скорее всего, разовьется бешенство. Они просят его и другого доктора отпустить их домой к детям, но встречают «то же равнодушие, поспешность, и невнимательность» [Там же: 607]. Анна понимает, что единственный выход для нее – прибегнуть к хитрости. Она прячет сильно искусанную руку от главного доктора, который, осмотрев поверхностные повреждения на ее другой руке, разрешает ей уйти. Ее и еще двоих покусанных отпускают, а ее сына Василия, Матрену и конторщика Александра Герасимовича оставляют для дальнейшего наблюдения.

Выбравшись из сумасшедшего дома, Анна отправляется к шестидесятилетнему целителю Алексею Семеновичу, живущему на окраине города вместе с вдовой сестрой; его считают «за хорошего заговорщика» [Там же: 608][91]. В противоположность равнодушным врачам из сумасшедшего дома, он, выслушав рассказ о ее злоключениях, относится к ней мягко и сочувственно:

– Ну что ж, Анна Ивановна, не робей, пособим горю и сына выручим; привезу сам его. – Поглядел старик раны и пошел к себе за деревянную перегородку. Принес стакан воды, хлеба. Нарезал куски, зажег лампаду и стал с серьезным лицом молитвы про себя шептать; воду, хлеб крестит при этом и глубоко так вздыхает. Через 10 минут дал он Анне Ивановне этот хлеб съесть и часть воды выпить, а остальной водой раны промыл. Анна Ивановна, через полчаса, простилась и уехала по поезду домой [Там же: 608–609].

Способы лечения, используемые Алексеем Семеновичем, основаны на народных обычаях и поверьях. Заговоренный хлеб и молитвы, а также ласковое обращение со стороны знахаря помогают успокоить Анну, подобно тому как к Нилову возвратилась бодрость духа после посещения земского врача, который, впрочем, олицетворяет совсем другое мировоззрение. В рассказе Кузминской источником уверенности становятся народные и религиозные обычаи, тогда как в рассказе Чехова для этого привлекаются статистика и физиологически обоснованные наблюдения касательно того, как влияют на передачу болезни одежда и тяжесть раны. Однако в обоих случаях психологическая поддержка со стороны целителя становится заменой эффективному лечению в эпоху до вакцины Пастера. Обещание Алексея Семеновича вызволить сына Анны из сумасшедшего дома подразумевает, что практикуемые там методы официальной медицины принесут юноше только вред[92]. Если воспользоваться схемой Розенберга, в рассказе Кузминской традиционным взаимоотношениям целителя и пациента, основанным на общинных и религиозных традициях, отдается предпочтение перед бесчеловечными практиками современности.

Алексей Семенович сумел повлиять на начальство сумасшедшего дома и убедил отпустить остальных пострадавших, чтобы те лечились и наблюдались у него. Вернувшись домой, они весь следующий месяц искали помощи у местных знахарей. Кузминская подробно описывает последние дни тех, кто погиб от бешенства; это описание соотносится с вышеупомянутыми медицинскими отчетами; также в нем выступают на первый план невежество деревенских жителей и проистекающее из него бесчеловечное отношение к пострадавшим. Неоднократно упоминаются числа три и девять, имевшие особое значение в народных представлениях о бешенстве (на что обращалось внимание в процитированной выше статье 1880 года); первое из них соответствует типичному трехдневному сроку, проходившему от проявления симптомов болезни до смерти:

Первая, после трех недель, заболела Матрена. Стала она тосковать, плакать, ночи не спит, а то уже и вовсе стали припадки бешенства находить. Стала воды бояться, не своим голосом кричать. Запирали ее в такие минуты и дочь от нее удалили. И вот раз, как начался с ней припадок, заперли ее в чулан холодный – больше некуда было, – связали ее и оставили так. Через несколько часов стало тихо; отперли дверь, глядят, а она мертвая на полу лежит, да уже и застыла вся. Погоревал Иван, и жутко ему стало: ну, как и он тем же кончит? Но Ивану суждено было выздороветь [Там же: 609].

Спустя девять дней приближение смерти почувствовал конторщик Александр Герасимович. В соответствии с рассмотренными ранее устаревшими представлениями, что больной бешенством человек опасен для окружающих, он просит молодую жену держаться от него подальше: «Отойди: искусаю!» [Там же]. В течение следующих трех дней его попеременно то связывали, то освобождали, пока наконец у него не проявились явные симптомы болезни, и он умер по дороге в город, прямо в санях. Такая же судьба постигла другого соседа, у которого остались жена и трое маленьких детей.

Анне и ее сыну Василию повезло больше. За первые шесть недель, которые считались самыми опасными, у них не проявились симптомы бешенства, и знахарь заверил их, что они не умрут от болезни. Впрочем, нападение волка бесповоротно изменило их жизнь к худшему. Прошло три года. Односельчане и другие люди обходили стороной некогда процветающий постоялый двор. «Куда едешь? – говорил народ друг другу – аль помереть хочешь: ведь хозяйка-то, вот-вот, взбесится. И никто не ехал к ней» [Там же: 612]. Анна Ивановна обращалась к местным властям с просьбой о вознаграждении за убийство волка, но не получила ответа. На этой невеселой ноте и заканчивается рассказ: «А просила-то она всего 75 целковых» [Там же].

Судьба персонажей Кузминской, всех вместе и каждого в отдельности, наглядно показывает, как из-за суеверий и страха люди, покусанные бешеным волком, подвергались изоляции и стигматизации. Все сельские жители – от заводского приказчика и сельского старосты до тех, кто обходил стороной постоялый двор Анны Ивановны, – считали их заразными и полагали, что они еще могут заболеть бешенством, хотя инкубационный период давно закончился. Сам волк становится символом разрушения: его нападение явилось для семьи катастрофой, от которой она так и не оправилась. Испытав на себе как нападение дикого животного, явившегося из соседнего леса, так и действие сил современности, чьим воплощением стал городской сумасшедший дом, Анна Ивановна и другие пострадавшие стали примером того, сколь уязвимым было сельское население в поздней Российской империи; это и стремилась донести до читателя Кузминская в своем рассказе, основанном на реальном происшествии.

Рассказы Чехова и Кузминской демонстрируют, насколько плодотворной в литературном смысле явилась тема бешенства и бешеных волков, благодаря которой происходило соприкосновение традиционной народной медицины и только зарождавшегося в России профессионального медицинского дискурса. Оба автора различным образом сопоставляют эти две дискурсивные сферы, демонстрируя разные убеждения на фоне меняющегося экологического, социального и идеологического ландшафта в эпоху после отмены крепостного права. С драматизмом описав непосредственное столкновение человека с грозным хищником, и Чехов, и Кузминская переходят к изображению экзистенциального ужаса, нередко охватывавшего тех, кого кусали бешеные животные, во времена до вакцины Пастера, а также разных способов лечения, к которым добровольно или вынужденно прибегали пострадавшие. Чехов сосредоточивается на психологических страданиях главного героя и подчеркивает, сколь важное воздействие оказала консультация местного врача, тогда как Кузминская выступает с жесткой социальной критикой. Если рассмотреть оба рассказа в обозначенном выше медицинском и культурном контексте, а также сквозь интерпретационную оптику, предложенную Розенбергом, станет понятно, какой глубокий отпечаток оставила фигура бешеного волка в русской культуре в допастеровскую эпоху. В рассказе Кузминской вакцина Пастера не упомянута вовсе, тогда как в первоначальном финале рассказа Чехова – вышедшего ровно через месяц после нападения волка на смоленских крестьян и вскоре после их прибытия в Париж – мимоходом сообщается о намерении Пегасова отправить крестьянина Максима на лечение к Пастеру.

В заключение главы я кратко изложу историю смоленских крестьян, покусанных бешеным волком и проходивших после этого лечение у Пастера, что заложило основу для последующего открытия в России антирабических станций. Нападение волка произошло 17 февраля 1886 года в городе Белом Смоленской губернии, на западе России[93]. Это случилось в тот самый день, когда Пастер выступил на заседании Французской академии наук с докладом о результатах использования его новой вакцины при лечении 350 пациентов за предшествующие полгода. Из всех пациентов умерла только одна девушка, лечение которой началось слишком поздно. Российское медицинское сообщество с самого начала, на всем протяжении 1880-х годов, внимательно следило за ходом экспериментов Пастера, связанных с бешенством, отчеты о которых публиковались в медицинских журналах (в том числе во «Враче»), поэтому сразу были предприняты усилия по отправке девятнадцати покусанных волком крестьян в Париж на лечение[94]. Организация поездки несколько затянулась из-за сбора необходимых средств и оформления паспортов, причем эти вопросы решались на уровне самого царя, Александра III, при посредстве его ближайшего сподвижника, обер-прокурора Святейшего синода, члена Государственного совета К. П. Победоносцева[95].

Девятнадцать крестьян прибыли в Париж 1 марта 1886 года, после чего им была сделана серия прививок вакциной с ослабленным вирусом бешенства, разработанной Пастером в ходе экспериментов на кроликах и собаках. Появление русских крестьян во французской столице произвело сенсацию, о чем свидетельствует заметка некоего французского доктора, опубликованная 23 марта в «Московских ведомостях» [Русские больные крестьяне в Париже 1886]. В ней отмечается, что крестьян одним из первых навестил российский посол и от лица царя пообещал им «что в нем, как в представителе русского государя, каждый из них найдет не только друга, но и отца, и что с сей минуты все чем отеческое сердце может облегчить им здешнее пребывание будет им сделано». Парижане, и бедные, и богатые, собирали пищу, деньги и одежду для русских крестьян. Посетил их и автор заметки: «Я застал их поразительно покорными и мужественно выжидавшими исхода из печальной судьбы» [Там же]. Сам Пастер после вакцинации ежедневно осматривал каждого пациента (что резко контрастирует с описанием профессиональных медиков у Кузминской):

Я сам был свидетелем что ваши соотечественники пользуются у Пастера особенною симпатией и, признаюсь, мне глубоко тронуло увидать в этом боге славы и науки столько простой теплоты и сердечности в обращении с этими потерянными среди Парижа и оторванными от далекой родины простолюдинами [Там же].

Илл. 10. Русские крестьяне, прибывшие в Париж для вакцинации у Пастера (1886). Воспроизводится с разрешения Музея Пастера, Париж

В итоге трое крестьян умерли, а остальные шестнадцать через тридцать шесть дней вернулись в Россию. До этого случая Пастер решительно возражал против открытия антирабических больниц в других странах, полагая, что без его личного контроля над применением вакцины ослабляются шансы доказать медицинскому сообществу ее эффективность и надежность. Отчасти в результате этого опыта с русскими крестьянами (и убедившись, что трое из них умерли из-за слишком позднего начала серии прививок) он согласился содействовать открытию антирабических станций в России и других странах. В статье 1889 года, размышляя о лечении смоленских крестьян, которых он особо выделяет среди тысяч своих пациентов, Пастер отмечает, что волчьи укусы по своей сути более опасны, чем собачьи:

Этот волк, бежавший по полям два дня и две ночи, с такою яростью бросался на крестьян, что одних изуродовал, других тяжело ранил. Эта серия русских тем более озабочивала, что если, по некоторым данным статистики, из шести укушенных собакой умирает один, то этот процент значительно увеличивается в случае укушения бешеным волком. Яд один и тот же, но собака, укусивши, бежит далее, тогда как волк, бросаясь с остервенением на свою жертву, увеличивает количество вводимого яда. Часто из 20 человек укушенных волком все двадцать и умирают [Пастер 1891: 13].

Далее Пастер отмечает, что трое умерших русских пациентов пострадали от сильных укусов в голову, но их все-таки можно было спасти, если бы не задержка в две недели до начала лечения; все данные подтверждают, сколь важно минимизировать время от укуса бешеного животного до начала прививок. Также он указывает, что «при вскрытии в черепе одного из этих несчастных был обнаружен сломанный зуб волка», вследствие чего яд проник непосредственно в мозг [Там же]. В заключение Пастер отмечает, что прививочные учреждения уже открылись в некоторых странах, в том числе шесть в Италии и семь в России, а также в других европейских странах и даже в Мехико и Рио-де-Жанейро [Там же: 18]. Таким образом, история смоленских пациентов помогла самому Пастеру убедиться в необходимости создания международной сети учреждений для борьбы с бешенством.

Первая антирабическая станция за пределами Франции появилась в Одессе в июне 1886 года. Вслед за ней, в том же месяце, открылась станция в Москве, а до конца года – в Петербурге, Варшаве и Самаре[96]. Благодаря этим станциям лечение бешенства стало возможно по всей Российской империи и за ее пределами. К декабрю 1886 года на этих пяти станциях получили лечение 815 пациентов, из которых умерли от бешенства только двадцать два. К 1917 году в России насчитывалось 35 станций, и прививку от бешенства получило более ста тысяч пациентов по всей стране[97].

Несмотря на широкое распространении вакцины Пастера и быстрое открытие антирабических станций по всей Российской империи, бешенство оставалось существенной проблемой как для царской, так и для послереволюционной России. В эти десятилетия выпускались многочисленные брошюры (в том числе для малообразованных читателей), в которых доходчиво рассказывалось о болезни и помещались указания, как поступать тем, кого покусали бешеные животные[98]. В некоторых публикациях подчеркивалось, что именно волчьи укусы особенно часто приводят к бешенству при несоблюдении режима вакцинации. Однако вакцина Пастера, даже не будучи панацеей от всех опасных последствий волчьих укусов, положила начало эпохе, когда бешеные животные, так устрашавшие русских людей, утратили часть своей прежней способности внушать ужас. Страх перед бешеными волками как воплощениями зла – суеверный ужас, который отразился в демонизированном описании бешеного волка Максимом в рассказе Чехова и послужил контекстом для противопоставления несчастной вдовы и ее детей бешеному волку, символизирующему полное разрушение их жизни, в рассказе Кузминской, – постепенно уступил место более современным представлениям, что волки являются не только разносчиками, но и жертвами вируса, приносящего страдания представителям других видов. В следующей главе я рассмотрю, каким образом изменилось отношение к волкам в России на рубеже столетий, когда у некоторых людей выработалось чувство сострадания к этим хищникам, которое предвосхитил Чехов, описывая промелькнувшее у Нилова сочувствие к бешеному волку.

Глава 4

Охота на волков, гуманное общество и литературная реабилитация страшного хищника

Волчица тяжело дышала: ободранные, израненные бока, на которых видно было красное мясо, бились, как пульс; высунутый из окровавленной морды язык лежал на земле, с него текла красная пена. Но, странно, глаза ее не выражали свирепости, злобы; большие, открытые, они выражали скорее тоску и недоумение. Она смотрела на людей с каким-то удивлением, словно спрашивая, зачем здесь люди, и не понимая, что такое случилось.

С. Поспелов. Травля [Поспелов 1905: 450–451]

В предыдущих главах было рассмотрено, как русские люди демонизировали волков и пытались сократить их численность при помощи псовой и ружейной охоты, а также более утилитарных методов, в том числе отравления. И сама деятельность российских охотничьих обществ, направленная на борьбу с волками, и ее законодательное закрепление в законе об охоте от 3 февраля 1892 года отразили распространенное в обществе мнение, что волки представляют собой проблему, которую следует искоренять всеми возможными способами. Однако в последние десятилетия XIX века, в одно время с появлением вакцины Пастера от бешенства и последующим открытием антирабических станций в различных частях Российской империи, начали раздаваться отдельные голоса, которые ставили под сомнение свойственную русской культуре демонизацию волков и критиковали по меньшей мере некоторые методы, употреблявшиеся для контроля над их численностью. Иногда подобные сомнения возникали у самих охотников, которые в ходе происходивших на страницах российских охотничьих журналов постоянных дискуссий о приемлемых и эффективных методах сокращения численности волков выступали против некоторых способов охоты и стимулирующих мер, о чем я говорил во второй главе. Но самые сильные сомнения по поводу борьбы с волками и даже охоты как таковой высказывались в массовой прессе и особенно в журнале Российского общества покровительства животным (РОПЖ), у которого с момента основания в 1865 году сложились непростые отношения с охотниками[99]. Основное внимание РОПЖ уделяло защите домашних животных – например, упряжных лошадей и скота – от жестокого обращения, но также оно проявляло интерес к популяции диких животных в империи. Так, и охотники, и члены РОПЖ выражали озабоченность из-за ловли силками и сетями певчих птиц для продажи и разорения деревенской детворой птичьих гнезд в период весеннего гнездования[100]. Эта озабоченность, проявлявшаяся прежде всего представителями дворянства и интеллигенции, была связана с общим беспокойством из-за изменений природной среды в сельской местности после отмены крепостного права, а также с опасениями насчет будущего российской дикой природы и диких животных; ко всему этому присоединялось осознание, что благополучие животных и судьба русской деревенской бедноты находятся в сложной взаимосвязи. Впрочем, несмотря на определенные точки пересечения, члены РОПЖ выражали категорическое неприятие некоторых аспектов российской охотничьей культуры.

Особенно решительно РОПЖ выступало против «волчьей травли», которую многие ее члены считали неоправданно жестокой. В ежемесячном журнале Общества появился ряд статей, посвященных как страданиям волков и других животных, терзаемых стаями борзых на глазах у наблюдателей, так и губительному влиянию подобных зрелищ на тех, кто при них присутствует, в особенности на молодежь и малообразованных людей. Как можно видеть, противникам травли зачастую внушали беспокойство не только страдания животных, но также возможные нравственные и психологические последствия для ее участников или свидетелей, которые или сами проявляли жестокость, или наблюдали за ней. В критике некоторых методов, используемых сельскими жителями для убийства волков, от беспорядочного использования отравы до различных «варварских» способов, описанных в публикациях РОПЖ и других источниках, также отразилась тревога о нравственности простого народа на фоне перемен, происходивших после отмены крепостного права.

Появлению проблесков сострадания к волкам способствовали также литературные и мемуарные сочинения. К таковым относятся, например, рассказ Чехова «Белолобый» (1895), ряд рассказов и статей, опубликованных в ежемесячном журнале РОПЖ и других периодических изданиях (в некоторых рассказах повествование ведется от лица самих волков), произведения о волках, принадлежащие менее значимым писателям того времени. В подобных сочинениях (одни из которых, в том числе «Белолобый», предназначались для детей, другие – для широкой взрослой аудитории, далеко не только охотников) предпринимались попытки представить точку зрения самих волков с помощью различных повествовательных техник и в разной степени выраженного антропоморфизма.

Иногда убедительные мнения против охоты высказывались самими бывшими охотниками. Так, Л. Н. Толстой перестал охотиться примерно в 1880 году (на что сам указывает в своей статье «Первая ступень»), а его ближайший сотрудник, единомышленник и редактор В. Г. Чертков окончательно решил отказаться от охоты вследствие озарения, произошедшего у него после собственноручного убийства волка. Эту главу я начну с подробного разбора статьи Черткова, вызвавшей оживленную реакцию как у охотников, так и у простых читателей. Прослеживая эту реакцию, я кратко обрисую историю РОПЖ от его основания в 1865 году до рубежа веков и уделю особое внимание его взаимоотношениям с российским охотничьим сообществом. Описав один особо примечательный способ, употреблявшийся крестьянами для убийства волков, я детально рассмотрю жаркие дискуссии вокруг волчьей травли и представлю точки зрения как ее защитников, так и критиков. Во второй половине главы я остановлюсь на нескольких литературных произведениях, написанных с точки зрения волков. В конце главы я разберу некоторые проблемы, возникавшие перед авторами подобных сочинений, что подготовит почву для заключения ко всей книге.

13 ноября 1890 года в петербургской газете «Новое время» была напечатана статья Черткова «Злая забава». Чертков, чьи сложные взаимоотношения с Толстым подробно описаны в недавней монографии Александры Попофф, познакомился с Толстым в 1883 году, когда ему было двадцать девять лет, а Толстому – пятьдесят пять, и быстро завоевал привязанность Толстого, ставшего его духовным наставником[101]. Бывший гвардейский офицер, представитель одного из знатнейших семейств России, Чертков стал горячим сторонником толстовского христоцентрического, антиинституционального отношения к вере, которое пропагандировал при помощи своего издательства «Посредник». Это издательство, выпускавшее недорогие нравоучительные книги для массового читателя, начиная с середины 1880-х годов опубликовало ряд сочинений Толстого. В толстоведении у Черткова сложилась скверная репутация из-за тех способов, посредством которых он добился безусловного доверия со стороны Толстого и принял на себя тесно взаимосвязанные роли его ближайшего друга и издателя именно в то время, когда отношения Толстого с женой становились все более проблемными после кризиса веры, пережитого писателем на рубеже 1870–1880-х годов. Я не буду углубляться в эти вопросы и сосредоточусь на эпизоде их отношений, ранее не привлекавшем внимания исследователей: рассмотрю написанную Чертковым и отредактированную Толстым антиохотничью статью, поводом к созданию которой послужила именно охота на волков. В начале октября 1890 года Чертков прислал Толстому первоначальный вариант статьи, отметив, что на ее написание его вдохновила непрекращающаяся полемика об охоте в общедоступной прессе:

Мне очень хотелось бы узнать ваше мнение о том, что́ я написал, если стоит того, то не укажете ли, чем следовало бы дополнить или что выпустить и вообще стоит ли по вашему мнению поместить эту статью в какой-нибудь газете? Может ли она быть сколько-нибудь полезна? [Толстой 1937: 49].

Толстой тщательно отредактировал этот первоначальный текст, сделав сокращения и исправления, о чем сообщил Черткову в середине октября 1890 года:

Я сейчас кончил поправлять вашу статью об охоте. Она очень хороша, п[отому] ч[то] полезна. Я поправлял ее и исключил многое. <…>

Я написал несколько слов предисловия, для того, чтобы дать статье больше распространения [Там же: 48].

Затем в письме от 18 октября, отправленном Черткову вместе с отредактированным вариантом статьи, Толстой сообщил о дополнительных изменениях, которые он внес в статью, что подтверждает его живой интерес к этой теме:

Посылаю вам, милый друг, статью об охоте. Сначала мне показалось, что я хорошо поправил ее, но потом я другой раз поправил и увидал, что я плохо поправил ее. Кое-что и лучше, но кое-что и хуже, и потому вы сами поправьте, не стесняясь мною. Но то, что это хорошая статья, я не перестаю думать [Там же: 50–51].

Ответ Черткова, отправленный после получения отредактированной статьи, свидетельствует, что Толстой приложил к этой работе значительные усилия. В совокупности приведенные фрагменты переписки показывают невозможность установить, что в окончательном варианте статьи принадлежит перу самого Черткова, а что отредактировано Толстым:

Не знаю, как и благодарить вас за исправление моей статьи. Помимо того, что она выиграла в цельности и потому в убедительности, поправки ваши очень дороги для меня лично, как указание того, чтó хорошо и нехорошо при выражении своих мыслей. Я был тронут почти до умиления, увидев, сколько труда вы положили на исправление этой статьи, и как вы начали было сами переписывать ее [Там же: 52].

«Злая забава» сразу привлекла к себе внимание – отчасти благодаря предисловию Толстого. Это предисловие, написанное примерно через десять лет после того, как сам Толстой отказался от охоты, состоит из шести небольших абзацев. В нем говорится, как бывший охотник убеждает молодого охотника бросить это занятие: «Дурно без нужды, для забавы убивать животных». Сам Толстой полностью поддерживает это утверждение: «Ни возражать, против этого, ни не соглашаться с этим невозможно. Так это просто, ясно и несомненно» [Толстой 1890]. Толстой дает понять, что, усвоив эту нравственную истину, люди быстро перестанут охотиться.

В самой статье, насчитывающей примерно три тысячи слов, Чертков описывает, как после нескольких десятилетий страстных занятий охотой он усомнился, что убийство животных – для развлечения или для пользы – может быть оправданным. Некоторое время он не поддавался сомнениям, пока они не укрепились после одной облавы на волка. Чертков описывает акт жестокости, внушивший ему отвращение к кровавой забаве: он насмерть забил палкой загнанного раненого волка, а тот смотрел ему в глаза. Чертков так вспоминает это событие:

Но вот однажды, стоя на опушке леса во время облавы, я выстрелом свалил волка и подбежал к нему, чтобы добить его толстой палкой, припасенной для этой цели. Я бил по переносице, самой нежной части волчьего тела, а волк с диким исступлением смотрел мне прямо в глаза и при каждом ударе испускал глухой вдох. Вскоре лапы его судорожно задергались, вытянулись, по ним пробежала легкая дрожь, и они закоченели [Чертков 1890: 3].

Описание, созданное Чертковым, составляет отчетливую параллель к более ранним текстам, в которых побежденный волк молча смотрит в глаза своим мучителям – как, например, в изображении связанного волка в «Войне и мире» Толстого. Однако в данном случае у охотника происходит прозрение. Вечером после охоты Чертков не мог заснуть и мучительно, в толстовском духе, размышлял о своей расправе над волком:

Вечером, в постели, я вспоминал впечатления дня, и воображение мое все возвращалась к той минуте, когда в кустах, недалеко от меня, послышался шорох, показался на опушке волк и стал озираться по сторонам. Я вспоминал, как волк, не заметив меня и слыша за собой крики загонщиков, пустился было прочь от леса в степь, как в эту минуту я повалил его выстрелом, и как стал добивать его. <…>

Вспоминая это, я заметил, что я с каким-то настоящим сладострастием, упиваюсь страданиями издыхающего животного. Мне стало совестно за себя. И тут я сразу, не умом, а сердцем почувствовал, что это убийство волка было само по себе делом дурным, что хуже еще самого дела было мое наслаждение им, и что хуже всего была та недобросовестность, с которой я оправдывал все это [Там же].

Чертков описывает, как вследствие этого прозрения он прекратил охотиться и стал ярым противником данного занятия; он акцентирует внимание на том, что охота требует от человека добровольно подавлять в себе сострадание, одно из ценнейших человеческих качеств. Он прибегает к внутреннему монологу, подчеркивая, что охота делает ее участников бесчувственными к мучениям, которые они сами же причиняют, и разрушает природную человеческую склонность к состраданию:

Распороть кинжалом брюхо, раздробить об пень мозг, рвать на части и т. п., все это – самые обыкновенные и даже нужные поступки на охоте. Но ведь всякому человеку естественно жалеть животных и больно видеть их страдания. Почему же тем же самым людям, как скоро они на охоте, не только не жалко, но и не совестно обманывать, преследовать, гнать, травить и всячески мучить и истязать животных? [Там же].

Утилитарный довод, что убийство хищников оправдано соображениями пользы, Чертков рассматривает с позиций отрицания насилия как такового, характеризуя охоту с духовной и даже философской точки зрения. В этом смысле он следует зарождавшейся толстовской философии ненасилия и вегетарианства, которая также пропагандируется в статье:

Я понял, что если я, убивая волка, утешаю себя тем, что спасаю его жертвы от смерти, то, став в положение самого волка, я мог бы точно так же сказать, что, оставаясь в живых и поедая, например, зайца, я спасаю те насекомые, которые вместе с своим кормом проглотил бы заяц, если бы он остался жив, и т. д. без конца [Там же][102].

Охотничья пресса бурно отреагировала на статью Черткова, заняв оборонительную позицию. Один из подобных откликов появился менее чем через две недели, 26 ноября 1890 года, в «Охотничьей газете». Очевидно, эта статья выражает мнение редакции, поскольку она не подписана и появилась в разделе газеты, обычно отводимом под редакторские комментарии; вероятнее всего, ее авторство принадлежит Сабанееву или Туркину. Полностью процитировав предисловие Толстого и изложив основное содержание самой статьи Черткова, анонимный автор с сожалением отмечает, что слова знаменитого писателя наверняка станут известны всей России и встретят одобрение со стороны многих людей, не занимающихся охотой. Далее следуют возражения по существу, призванные опровергнуть доводы Черткова против охоты; при этом подчеркивается, что в Европе трудно найти страну, население которой было бы менее защищено от пагубного воздействия хищников, чем в России: «Здесь ежегодно, с самым правильным постоянством, заедается до двухсот человек хищными зверями, сотни людей умирают, укушенные бешеными волками, которые переносят яд и на домашних животных» [Значение охоты 1890]. В статье утверждается, что ежегодный ущерб, наносимый хищниками российскому сельскому хозяйству, составляет десятки миллионов рублей и может быть признан «народным бедствием» [Там же]. Подчеркнув важность охоты для борьбы с хищниками, автор добавляет, что русские люди должны получить право охотиться на дичь, населяющую их земли, поскольку она составляет часть природных богатств страны. Из перечисленного следует вывод, что охота, и особенно охота на волков, в России представляет собой важное занятие, которое необходимо поддерживать, а не просто праздное развлечение:

Таким образом, правильная охота служит средством самозащиты и защиты других от хищных животных, средством для поддержания равновесия в фауне, среди которой вечно суждено жить человеку, средством народного продовольствия, и – будет ли эта охота производиться для удовлетворения охотничьей страсти, ради удовольствия, или по обязанности и нужде, – она одинаково законна и нравственна [Там же].

Как и предсказывала статья в «Охотничьей газете», помимо откликов в охотничьей прессе «Злая забава» привлекла внимание людей, не занимавшихся охотой. В январе 1891 года в журнале Российского общества покровительства животным появилась статья М. фон Адеркас, названная, как и оригинальная статья Черткова, «Злая забава» [Адеркас 1891]. Вначале Адеркас отмечает, что в одном из многочисленных ответов на статью Черткова, опубликованных в охотничьей прессе, утверждается, будто среди охотников меньше «черствых и жестких людей» [Там же: 15–16], чем среди прочего населения. Адеркас старается опровергнуть это утверждение, в том числе напоминая читателю о непростых отношениях, исторически сложившихся между охотниками и РОПЖ. Она вспоминает, что почти двадцатью годами ранее, в 1873 году, «некоторые из членов Общества любителей охоты изъявили желание присоединится к Рос. Общ. п. ж., чтобы совместно бороться против нарушений законов об охоте и причинения животным напрасных страданий» [Там же: 16]. Это сотрудничество, как указывает автор, не состоялось отчасти потому, что охотники по-прежнему использовали методы травли и охоты, в том числе на волков, которые РОПЖ считало бесчеловечными и вредными для нравственности зрителей, присутствовавших на звериных травлях:

Для Рос. Общ. п. ж., такое присоединение казалось вначале желательным, так как, не будучи само охотничьим обществом, оно не имело возможности деятельно следить за теми нарушениями правил об охоте, которые представляют обычное явление в охотничьем мире. С этою целью был составлен, а затем получил и утверждение Министра Внутренних Дел, устав общества любителей охоты, как Отдела Российского Общества покровительства животным. Но хорошие слова не всегда ведут к хорошим делам: охотники постоянно нарушали устав Р. О. п. ж., затем отпали от этого О-ва и, наконец, в число своих забав ввели звериные травли. Не имея никакой оправдательной для себя цели, травли эти явились гнусной потехой и средством наживы для их устроителей, которые, взимая с толпы довольно высокую плату за содержание травлей, отнимали у нее и трудовые деньги и последнюю искру, присущего человеку, чувства сострадания к живому Божьему творению [Там же: 17][103].

Внимание Адеркас к звериной травле (так именовались состязания между стаями борзых, которые преследовали заранее пойманных для этой цели волков, лисиц или зайцев) отражает определенные направления в работе РОПЖ, а также взаимодействие Общества с сельскими охотниками и особую заботу о повышении нравственности у населения России. С момента основания в 1865 году Общество осуществляло обширную программу действий по защите упряжных и ездовых лошадей, сельскохозяйственных и домашних животных, но также уделяло внимание обращению с бродячими собаками, забою скота, незаконным или негуманным охотничьим практикам и преследовало общую цель развития гуманного отношения к животным у населения, особенно у малообразованных слоев и молодежи[104]. В 1875 году в своем обзоре первого десятилетия существования Общества В. Иверсен посвятил особый раздел его деятельности, связанной с дикой природой и охотой, уделив особое внимание попыткам Общества сократить использование капканов, запретить незаконную ловлю певчих птиц силками, слишком кучное содержание их в клетках и продажу на улицах, а также публичное кормление удавов живой добычей, которое «не может не иметь вредного и в ущерб делу покровительства животных влияния на массу зрителей» [Иверсен 1875: 38]. В сходных выражениях он указывает на вклад Общества в запрет представлений с дрессированными медведями, которые часто подвергались удалению зубов и когтей и в целом страдали от жестокого обращения владельцев. Иверсен подчеркивает, что Общество боролось с этой практикой, заботясь о благополучии животных и выступая против приучения зрителей к их страданиям [Там же: 36–37][105].

Деятельность РОПЖ во многом основывалась на убеждении, что низшие слои населения России, особенно крестьянство, проявляют особую жестокость по отношению к животным. Прежде чем подробно остановиться на полемике о соревнованиях по волчьей травле, которые, как правило, устраивались охотниками, принадлежащими к привилегированным классам, я упомяну один способ борьбы с волками, применявшийся в сельской местности, на примере которого видно, что это убеждение было небезосновательным. В 1893 году в журнале РОПЖ появилась статья некоего Воронова «Зверский и опасный способ истребления волков» [Воронов 1893][106]. Автор отмечает, что этот способ с незапамятных времен используется крестьянами Новгородской губернии. С середины июня до середины июля, слыша вой волчат, они отыскивают логово. Далее самые смелые из селян, дождавшись, когда взрослых волков не будет на месте, приближаются к логову, достают оттуда волчат, связывают веревками и несут к ближайшей реке. Затем прибивают их за лапы к круглым деревянным плотам и отпускают плыть по течению реки. Визг обезумевших волчат привлекал взрослых волков, которые пускались вслед за ними вдоль по берегу. Благодаря круглой форме плоты обычно уплывали на значительное расстояние, и если способ срабатывал, окрестности логова на некоторое время очищались от волков.

Первая половина статьи Воронова представляет собой беспристрастное описание этого способа. Во второй половине автор переходит к его критике как с практической, так и с моральной стороны:

Нет спору, что волк серьезный враг и хищник домашних животных, но ведь все дело-то в том, что терзая, положим, овцу, он действует не сознательно, не с предвзятою целью нанесть вред человеку, а инстинктивно, для удовлетворения своего голода; человек же, зная это хорошо, вместо того, чтобы несколькими выстрелами сразу уничтожить всю волчью семью, становится мучителем наравне с неразумным животным, подвергая его ужасной смерти от голода и потери крови [Там же: 207].

В нравственном возмущении, которое вызывает в Воронове судьба волчат, пущенных по реке и как бы распятых за грехи своих родителей, отражается христианская подоплека деятельности РОПЖ. В то же время указание, что волки действуют инстинктивно, а не из намерения причинить зло или вред, свидетельствует о возрастающем влиянии новейших зоологических представлений о поведении животных. Кроме того, автор утверждает, что этот способ не только бесчеловечен, но и подвергает опасности села и деревни, расположенные ниже по течению, поскольку туда забегают разъяренные взрослые волки. Отражая распространенное в его время заблуждение, он утверждает, что в таком состоянии взрослые волки особенно опасны, поскольку бешенство возникает у них внезапно из-за беспокойства за судьбу детенышей в сочетании с воздействием палящих солнечных лучей. «А что значит бешеный волк, это знает всякий, живший в деревне», – заключает автор [Там же: 208].

Меры, предпринимаемые крестьянством для борьбы с волками, подобные тем, которые описал Воронов, становились легкой мишенью для порицания со стороны членов РОПЖ и охотников-дворян – как с моральной, так и с практической точки зрения, а также и потому, что в них, как считалось, проявляется невежество простонародья. Сам Воронов, будучи сотрудником журнала, принадлежал к числу образованных людей и, очевидно, не терпел такого ущерба от волков, как сельские жители. Крестьяне же могли прибегать к такому способу отчасти потому, что, как мы уже видели, охотники-помещики и члены охотничьих клубов в большинстве случаев дожидались осеннего или зимнего сезона, чтобы начать соответственно псовую или ружейную охоту на волков, которые тем временем уничтожали крестьянский скот.

Волчья травля, напротив, представляла более сложную дилемму – в том смысле, что она устраивалась, как правило, на средства охотничьих обществ, в которых состояли в основном представители высших классов, поскольку на содержание своры выдрессированных борзых требовались значительные средства. Члены РОПЖ не только выступали против страданий животных, но и действовали из убеждения, что публичная демонстрация, как животные насмерть борются друг с другом, развивает безнравственность и жестокость у зрителей, среди которых часто были женщины и дети. С другой стороны, охотники возражали, что соревнования по травле не только служат для забавы, но и имеют утилитарную цель, поскольку позволяют оценивать состязающиеся стаи борзых. Как правило, противники этих соревнований использовали определение «травля», а сторонники предпочитали определение «садка»[107]. Подобные состязания вплоть до 1890-х годов проводились как в обеих столицах, так и в провинции, и состояли в следующем: на животных – чаще всего зайцев или волков – спускали борзых, чтобы оценить их способность настигать и расправляться с добычей. Зайцев борзые обычно разрывали на куски, а волков иногда просто окружали и загрызали, хотя часто сами гибли во время схватки с ними.

Основанный на личных впечатлениях очерк В. С. Толстого, опубликованный в «Природе и охоте» в январе 1880 года, описывает волчью травлю с позиции охотника и знатока подобных практик. Вначале Толстой сообщает, что 4 января на Московском ипподроме в присутствии одних охотников, без широкой публики, состоялись соревнования по травле, организованные Московским императорским охотничьим обществом. Сначала на манеже появился один волк, которого выпустили из деревянного ящика, устроенного таким образом, что находившегося внутри зверя можно было видеть со всех четырех сторон.

К недалеко посаженному волку Убей [имя главного борзого пса. – Я. Х.] поспел, захватил его в гачи, спустил его, не повалив; затем в другой, в третий раз щипнул волка и продолжал уже скакать, не задерживая его и укорачивая скачку, как только волк на него огрызался. Видя волка уходящим, к нему была подпущена свора В. А. Шереметева, состоявшая из 3-х кобелей. <…> Далеко оторвавшись от 2-х прочих, белый жадно поспел к волку, захватил его и с ним вместе опрокинулся. Два другие кобеля поспели, разместились в шивороте и волк остался на месте. Сказать, что такого блестящего приема, какой показали эти собаки – трудно встретить, будет лишь слабою похвалою им. Злобнее и пристальнее держать зверя – без отрыва и по месту, вряд ли и возможно [Толстой В. 1880: 263][108].

Как можно судить по очерку В. С. Толстого, основная цель этих состязаний состояла в том, чтобы проверить быстроту, свирепость и упорство борзых, а также подготовить их к схватке с волками во время настоящей охоты (описания которой мы рассматривали в первой главе). О результатах подобных соревнований, как и о результатах скачек и собачьих выставок, сообщалось в российских охотничьих журналах, а иногда и в массовой прессе. В периодических изданиях, предназначенных для охотников, описания садок, как правило, или представляли собой сухие таблицы с результатами, или превозносили достоинства состязавшихся борзых. Как и в очерке Толстого, в них нет ни малейшего сочувствия к волкам, ра́вно как и сожалений, что плененных зверей разрывают собачьи зубы.

Однако люди, которые не были охотниками (в частности, члены РОПЖ), видели в соревнованиях по травле ярчайший пример жестокого обращения с животными, и волки, естественно, выступали важным символическим элементом их риторики. Сам Чехов в 1882 году поместил в литературном журнале «Москва» четырехстраничное описание подобных соревнований – очерк «На волчьей садке» [Чехов 1983]. Этому очерку присущи те же черты, что и юмористическим зарисовкам из современной жизни, которые Чехов писал для заработка, чтобы оплачивать обучение на медицинском факультете, и публиковал под псевдонимом Антоша Чехонте, от которого отказался только в 1888 году, когда после получения Пушкинской премии осознал себя «серьезным» писателем. Однако, несмотря на определенную незрелость и шутливый тон, в этом очерке он решительно, с едким сарказмом осуждает волчью травлю. Мероприятие, состоявшееся, подобно описанному двумя годами ранее в очерке В. С. Толстого, в начале января на Московском ипподроме, Чехов изображает как анахронизм для европейского столичного города XIX века, тем самым косвенно критикуя российскую отсталость. Отметив, что не является охотником, Чехов заранее «извиняется» за незнание охотничьих терминов и предупреждает, что будет «рассуждать так, как рассуждает публика, т. е. поверхностно и по первому впечатлению» [Там же: 117]. Он описывает большую толпу зрителей, собравшихся на ипподроме, в числе которых – дамы с биноклями и сгорающие от нетерпения гимназисты, а потом язвительно добавляет: «На арене несколько возов. На возах деревянные ящики. В ящиках наслаждаются жизнью герои дня – волки. Они, по всей вероятности, не сгорают от нетерпения…» [Там же: 118]. Когда ящики вывезли на середину арены, возбуждение зрителей возросло, и они принялись обсуждать, чьих борзых выпустят первыми – можаровских или шереметьевских (по фамилиям владельцев):

По ящику стучат молотком… Нетерпение достигает maximum’а… От ящика отходят… Один дергает за веревку, стены темницы падают, и глазам публики представляется серый волк, самое почтенное из российских животных. Волк оглядывается, встает и бежит… За ним мчатся шереметьевские собаки, за шереметьевскими бежит не по уставу можаровская собака, за можаровской собакой борзятник с кинжалом…

Не успел волк отбежать и двух сажен, как он уже мертв… Отличились и собаки и борзятник… и «бравооо!» – кричит публика [Там же: 119][109].

Кратко сообщив, что со вторым волком расправились так же быстро, Чехов описывает гибель третьего волка и в полной мере показывает свое неприятие этого культурного явления, характерного для России:

Раскрывается третий ящик. Волк сидит и ни с места. Перед его мордой хлопают бичом. Наконец он поднимается, как бы утомленный, разбитый, едва влача за собою задние ноги… Осматривается… Нет спасения! А ему так жить хочется! Хочется жить так же сильно, как и тем, которые сидят на галерее, слушают его скрежет зубовный и глядят на кровь. Он пробует бежать, но не тут-то было! Свечинские собаки хватают его за шерсть, борзятник вонзает кинжал в самое сердце и – vae victis![110] – волк падает, унося с собою в могилу плохое мнение о человеке… Не шутя, осрамился человек перед волками, затеяв эту quasi-охоту!.. Другое дело – охота в степи, в лесу, где людскую кровожадность можно слегка извинить возможностью равной борьбы, где волк может защищаться, бежать… [Там же].

Отчетливый акцент Чехова на точке зрения самого волка, выставляющий человечество в столь невыгодном свете, несет сильную эмоциональную нагрузку. В чрезвычайно сочувственном ключе писатель изображает сначала неподвижность и слабость волка (вероятно, явившиеся следствием долгого заточения в ящике), а затем – отчаяние, которое овладело зверем в безвыходном положении. За счет обращения к точке зрения волка повествование приобретает особую эмоциональную силу; отрицательное отношение автора к волчьей травле соединяется и переплетается с отчаянием, которое испытывает волк. Автор явно соотносит себя с волком, встает на его сторону, уничижительно отзываясь о «quasi-охоте», совершенно нечестной по сравнению с настоящей охотой, когда волк по крайней мере имеет возможность сопротивляться или убегать. Особенно резко Чехов обрушивается на кровожадную толпу зрителей, недовольных тем, что обессиливший волк лишил их возможности развлекаться подольше; травля напрямую связывается с садизмом:

Публике не нравится, что волка так рано зарезали… Нужно было волка погонять по арене часа два, искусать его собачьими зубами, истоптать копытами, а потом уже зарезать… Мало того, что он уже был раз травлен, словлен и отсидел ни за что ни про что несколько недель в тюрьме [Там же: 120].

В конце очерка Чехов утверждает, что травля не имеет никакого практического смысла, поскольку на арене слишком мало места, чтобы собаки могли в полной мере проявить себя. По мнению Чехова, если расходы на устройство таких мероприятий могут окупиться сборами с билетов, то ничем нельзя возместить «разрушений, которые, быть может, произведены этой травлей в маленькой душе вышеупомянутого гимназистика» [Там же: 121]. В этом отношении очерк напрямую перекликается с озабоченностью РОПЖ воздействием подобных мероприятий на зрителей.

Очерки В. С. Толстого и Чехова представляют два противоположных подхода к описанию одних и тех же событий. Охотник и знаток волчьей травли, Толстой совершенно не задумывается о страданиях волка и рассматривает травлю в сугубо практическом ключе. В диаметрально противоположном чеховском описании чувства самого рассказчика переплетаются с осознанием того, какое отчаяние испытывает волк и какой этический вред наносит зрителям наблюдение за травлей. Члены РОПЖ, основываясь на тех же соображениях, которые лежат в основе чеховского очерка 1882 года, и сознавая значение волчьей травли как символа культурной идентичности (у Чехова – символа российской отсталости), в последующие годы по-прежнему выражали резкое неприятие этого явления. На протяжении 1890-х годов и первого десятилетия XX века волчья травля регулярно подвергалась суровой критике в статьях, публикуемых в ежемесячном журнале Общества, в речах, произносимых на его заседаниях, и в художественных произведениях.

Илл. 11. А. Д. Кившенко. Связанный волк. Литография с картины (около 1891 года). Image copyright Lebrecht Music & Arts

Среди этого непрерывного потока публикаций показательна пятистраничная статья, напечатанная в «Вестнике» Общества в феврале 1890 года. Она озаглавлена «Травли животных» и начинается со следующего определения: «Травлями животных называется лишение мучительным образом жизни одних животных – другими» [З-о-й З-о-й 1890: 31]. В статье приводятся примеры соревнований по травле, проводившихся в Москве и Петербурге в середине-конце 1880-х годов, причем особое внимание уделено плачевным условиям содержания животных в клетках и страданиям, которые они испытывали, когда их выпускали к борзым собакам или реже – к охотничьим птицам. Отмечается, что подобные мероприятия устраиваются «особыми, многочисленными и богатыми, обществами любителей травель» [Там же: 33]. Затем приводится изложение опубликованной незадолго до этого в московской газете «Русский справочный листок» статьи за подписью «Старый Охотник», автор которой сетует, что зрители не могут по достоинству оценить борзых, участвующих в травлях, поскольку на этих соревнованиях от собак требуется проявлять совершенно иные качества, нежели на настоящей охоте. Статья завершается вопросом: не лучше ли в таком случае, чтобы состоятельные люди и охотничьи общества, на чьи средства устраиваются травли, тратили деньги и время на организацию полноценных охотничьих экспедиций в те местности, где крестьяне и домашний скот действительно страдают от волков?

8 июня 1894 года один из членов РОПЖ, А. Н. Кремлев, на заседании правления Общества выступил с эмоциональным и продолжительным докладом, критикующим звериные травли. Отметив, что обычно подобные зрелища устраиваются каждую осень и весну, Кремлев процитировал недавний очерк А. И. Фаресова о травле волков и зайцев, написанный с точки зрения очевидца и опубликованный в петербургской газете «Новое время», где ранее была напечатана «Злая забава» Черткова. В изложении Фаресова зайцы, терзаемые собаками, кричали, словно дети, а иногда пытались забежать в толпу зрителей, тщетно надеясь найти среди них убежище. Кремлев со ссылкой на Фаресова приводит пространное описание схватки борзых с особенно сильным волком:

Здесь боролось сильное и умное существо, ясно понимающее злобу врагов, готовое отказаться от борьбы, если б можно было уйти или тронуть врага покорностью. Окровавленные собаки катались по земле, цепляясь за волка, а тот все ниже и ниже сгибался, голова его работала слабее, а новые собаки набрасывались на него с новыми и свежими силами [Кремлев 1894: 172].

Кремлев сообщил слушателям, что, когда собаки изрядно потрепали волка, его поместили обратно в клетку, чтобы подлечить и использовать в последующих состязаниях. Оставшуюся часть доклада Кремлев посвятил рассуждениям, что подобные зрелища следует запретить, как и вообще псовую охоту, поскольку они идут вразрез с христианской верой и человечностью. Участь животных, которых травят борзыми, он сравнил с судьбой христианских мучеников, отдаваемых на растерзание хищникам в древнеримских цирках, и отметил, что стоимость билетов (пятнадцать, три или один рубль за место) позволяет людям самого различного состояния присутствовать при зрелище, наносящем ущерб их нравственности [Там же: 170–171]. Также он напомнил слушателям, что их европейские соседи признали псовую охоту противоречащей нормам цивилизованности, и сослался на постановление Цюрихского международного конгресса 1869 г., а затем сделал следующий вывод:

«Охота с борзыми предосудительна как в религиозном, так и в нравственном отношении. Общества покровительства животным должны всеми силами стараться распространять эту мысль путем печати». А если безнравственна охота с борзыми, то еще безнравственнее кровавая репетиция этой охоты. Мало того, что люди, которым нечего делать, травят животных собаками на охоте, но они еще приготовляются к этой охоте путем травли и мучений животных, специально пойманных для этой цели и осужденных на пожизненную муку – делают это публично, приглашая всех к наслаждению этим зрелищем… [Там же: 175].

Помимо подобных статей и докладов РОПЖ публиковало также художественные произведения, критиковавшие волчью травлю. В ноябре 1905 года в журнале Общества, который к тому времени назывался «Защита животных», был помещен один из ярчайших образцов этого жанра – двенадцатистраничный очерк С. А. Поспелова «Травля», включенный в серию очерков разных авторов под общим заглавием «Жестокая забава» [Поспелов 1905]. Вначале рассказчик описывает приготовления к необычным летним соревнованиям борзых, устроенным «Обществом уничтожения животных», ради чего со всех концов России свозились сотни зайцев и волков. К несчастью, почти половина из примерно четырехсот зайцев прибыли мертвыми или со сломанными ногами, а волков по причине летнего времени оказалось совсем мало. Генерал, ответственный за организацию мероприятия, заставляет своего старого слугу Финогена, в чьи обязанности входила поимка животных, предоставить для состязаний собственного ручного волка, которого тот взял еще детенышем. Очерк Поспелова в ярких и жутких подробностях описывает, как борзые раздирают на куски зайцев, а те, пытаясь спастись, издают жалобные крики, похожие на детские. Ручной волк, предоставленный слугой, разочаровывает зрителей и приводит в гнев присутствующего на травле графа, владельца состязавшихся борзых: зверь немедленно подбегает к своему хозяину и бросается ему в ноги, а тот отгоняет от него собак. Очерк представляет собой череду ярких, эмоциональных эпизодов, призванных тронуть читателя и одновременно внушить ему отвращение, что видно на примере вынесенного в эпиграф к этой главе выразительного описания того, как стая из десяти борзых расправляется с волчицей:

Волчица тяжело дышала: ободранные, израненные бока, на которых видно было красное мясо, бились, как пульс; высунутый из окровавленной морды язык лежал на земле, с него текла красная пена. Но, странно, глаза ее не выражали свирепости, злобы; большие, открытые, они выражали скорее тоску и недоумение. Она смотрела на людей с каким-то удивлением, словно спрашивая, зачем здесь люди, и не понимая, что такое случилось [Там же: 450–451].

Пытаясь в повествовании от третьего лица передать точку зрения волчицы, Поспелов избегает явного антропоморфизма, но тем не менее использует образ затравленной волчицы для характеристики персонажей-людей. Интерпретируя взгляд волчицы, рассказчик прочитывает в нем растерянность и тоску, разительно отличающиеся от «дикого исступления», увиденного Чертковым в глазах раненого волка, которого он забивал палкой. В каждом случае именно человек-наблюдатель придает взгляду животного возможное смысловое наполнение – или предпочитает вовсе не обращать на него внимания. В очерке Поспелова рассказчик сопоставляет животное и человека, чтобы подчеркнуть равнодушие и бессердечие большинства зрителей, подразумевая при этом, что к затравленному волку следуют испытывать сочувствие; для просвещенного читателя замученный волк становится символом человеческой жестокости, а его взгляд – зеркалом, побуждающим к самоанализу.

Через год после выхода «Травли» Поспелов опубликовал еще один рассказ о волках в составе своего сборника «Рассказы о диких животных», вышедшего вторым изданием в 1914 году [Поспелов 1914]. В отличие от рассмотренного выше очерка, этот двадцатистраничный рассказ, написанный в третьем лице, описывает события с точки зрения двух волчат, проданных помещику крестьянами, которые, по их словам, застрелили мать-волчицу возле логова, чтобы та не убежала в государственный лес. Волчат, у которых еще не открылись глаза, дают выкармливать одной из помещичьих гончих вместе с ее собственными щенками. Десятилетний сын помещика, Сережа, сильно привязывается к волчатам и дает им имена Серко и Седко за темный и светлый оттенок их серой шерсти. Во время осеннего охотничьего сезона помещик безуспешно пытается использовать молодых волков вместе с гончими для охоты на зайцев, но они не поддаются дрессировке. Зимой и особенно весной у них начинают проявляться проблемные черты: они сторонятся людей, иногда на целые дни пропадают со двора, и вскоре принимаются убивать домашнюю птицу. Наконец они вдвоем загрызают овцу. В итоге их сажают на цепь. Один Сережа продолжает навещать их и приносит им угощение, а они доверяют только ему.

В этот момент повествование резко меняет направление и сосредоточивается на двух молодых братьях-волках. Серко удается сбежать, но ему причиняет неудобства обрывок цепи, свисающий у него с шеи. Не умея ловить добычу, он начинает голодать, и наконец однажды утром в лесу, где он нашел убежище, появляются гончие, спущенные со своры. Это оказываются те самые гончие, среди которых он рос, и среди них – выкормившая его сука. В конце охоты загнанный волк погибает от кинжала охотника: «Что-то мелькнуло над головой волка, и Серко покатился мертвый» [Там же: 28]. Затем повествование снова перемещается на Седко, который по-прежнему сидит на цепи и тоскует о пропавшем брате. Отец Сережи решает предоставить второго волка для травли, которую устраивает его сосед-помещик. Седко три дня не кормят, потом запирают в деревянный ящик и трижды выпускают перед разными стаями борзых, которые его терзают, а Сережа тем временем плачет в усадебном доме. Затем Седко снова запирают в ящик, где он умирает от ран. В конце рассказа сообщается, что, когда Сережа достиг совершеннолетия, он продал отцовских охотничьих собак, распустил охотников и посвятил себя животноводству.

Ребенок в рассказе Поспелова выступает в качестве морального ориентира. Он испытывает привязанность к волчатам, и они отвечают ему добротой. К несчастью, ни они сами, ни он не могут предотвратить развитие у подрастающих волчат хищнических инстинктов, а также воспрепятствовать суровому обращению со стороны взрослых. Цепи, лишающие волчат свободы передвижения, усиливают у них чувство одиночества, и, хотя рассказчик явно осуждает обхождение помещика с ними, остается неясным, как волки-подростки могут содержаться в неволе без неблагоприятных последствий. Сам Сабанеев в своей монографии о волках отмечал, что попытки одомашнить чистокровных волков (даже если волчат брали, когда у них еще не открылись глаза) редко оказывались успешными, поскольку примерно после наступления шестимесячного возраста волки становились все более агрессивными и все хуже поддавались контролю [Сабанеев 2011: 1419].

Для той эпохи позиция Поспелова, когда рассказчик открыто соотносил себя с волком, была редкой, но отнюдь не единичной. Кроме того, хотя в его рассказе основное внимание уделяется чувствам героя-ребенка, в глазах по крайней мере некоторых читателей этот текст выходил за рамки детской литературы. В рецензии на «Рассказы о диких животных», напечатанной в 1906 году в журнале РОПЖ «Защита животных», «Два брата» отмечены особо как наиболее удачный рассказ сборника. Автор рецензии, Е. И. Чернобаев, приводит обширные цитаты из «Рассказов» и оценивает сборник с точки зрения его литературных качеств, рекомендуя его как взрослым, так и детям за его художественные достоинства и сочувственное изображение диких животных, в том числе хищников наподобие волков. Рецензент особо выделяет умение Поспелова придавать персонажам-животным индивидуальные черты и сравнивает его с американским писателем Э. Сетоном-Томпсоном:

Каждое животное, которое выводится автором в очерке или рассказе, выступает выпукло, и под мягкой манерой письма обращает на себя внимание не только чертами характера и степенью смышлености, но вместе с тем животное встает перед читателем во весь свой рост, со всей своей индивидуальностью, если можно так выразиться. И в этом отношении г. Поспелов приближается к знаменитому писателю Э. Сетону-Томпсону [Чернобаев 1906: 27].

Упоминание Чернобаевым Эрнеста Сетона-Томпсона (1860–1946), который почти все детство провел в Канаде, но прославился уже в США как автор адресованных детям рассказов и повестей о природе и животных, интересно, в частности, потому, что в самой известной книге Сетона-Томпсона, сборнике «Дикие животные, которых я знал» (1898), как и в «Рассказах о диких животных» Поспелова, содержится рассказ о смерти волка. Кроме того, как отмечает Мэтью Картмилл, некоторые современники критиковали Сетона-Томпсона за излишне сентиментальные и антропоморфные описания животных[111].

Перед всяким автором, пишущим о животных, возникают взаимосвязанные проблемы сентиментальности и антропоморфизма. Поскольку любая попытка запечатлеть точку зрения, не принадлежащую человеку, сопряжена с неизбежными трудностями, писатели вынуждены совершать определенный выбор. Как преодолевать разрыв между сознанием животного и человека? Как передавать мысли персонажей-животных, учитывая отсутствие общего вербального языка? Почему рассказы о животных часто предназначены для детей, и могут ли они иметь такой же успех у взрослых читателей? В оставшейся части этой главы я рассмотрю попытки еще четырех авторов периода поздней Российской империи преодолеть эти трудности, а в конце главы и в заключении ко всей книге вернусь к более общим вопросам.

Четыре произведения, к которым я намерен обратиться, опубликованы в 1892, 1895, 1902 и 1907 годах. В 1892 году в журнале «Природа и охота» был напечатан рассказ «Жизнь и приключения одного волка», подписанный инициалами А. Л. Этот рассказ, объемом в тридцать страниц, представляет собой историю жизни волчицы со времен щенячества до зрелых лет и гибели от рук ружейных охотников. Тремя годами позже Чехов опубликовал свое единственное произведение для детей – рассказ «Белолобый», в котором описываются попытки голодной волчицы добыть пищу для своего выводка, а кульминация происходит в момент неожиданного столкновения дикого и домашнего начал, когда волчица по ошибке выкрадывает щенка у деревенского сторожа. Через семь лет, в 1902 году, выходит рассказ Б. К. Зайцева «Волки» – искусная стилизация, чрезвычайно эмоционально описывающая злоключения волчьей стаи, доведенной до отчаяния голодом и страхом во время скитаний по обширным и заснеженным русским полям суровой зимой. Наконец, в 1907 году писательница-модернистка Л. Д. Зиновьева-Аннибал включила в свой сборник «Трагический зверинец» рассказ «Волки». Написанный от первого лица, он посвящен травматическому опыту молодой девушки, которая стала свидетельницей страданий волков, пойманных царскими ловчими для использования на волчьей травле, и ее сложному чувству самоидентификации с измученными животными. Все эти рассказы позволяют по-разному взглянуть на восприятие и изображение волков во время изменений ментальности в поздней Российской империи. Во всех, за исключением последнего, повествование ведется в третьем лице, с разной степенью антропоморфизма, что помогало читателю поставить себя на место персонажей-волков. Из всех четырех текстов только рассказ Чехова предназначен для детей. В совокупности они демонстрируют и сходства, и различия в том, как разные писатели справлялись с задачами сочувственного изображения волков.

«Жизнь и приключения одного волка», самый длинный из четырех рассказов, был напечатан в 1892 году в журнале «Природа и охота» [А. Л. 1892]. Личность автора не установлена, но сам рассказ, который был опубликован в охотничьем журнале, предназначенном для взрослых читателей, показывает, что его автор профессионально разбирался в образе жизни и поведении волков. Также в нем убедительно изображено отношение крестьян к волкам и точно описан ряд способов, которые использовались для охоты на волков как крестьянами, так и помещиками; это подтверждает, что автор обладал существенными познаниями в данной области. Действие разворачивается в известных охотничьих угодьях того времени – Михальских болотах в Рязанской губернии, примерно в 140 верстах к юго-востоку от Москвы. В рассказе описываются нападения волков на скот в окрестных деревнях, причем это описание близко соотносится с изложением подобных случаев в мемуарных и иных источниках того времени. Однако столь же пристальное внимание уделяется преследованию волков человеком. В совокупности все эти составляющие придают повествованию значительное правдоподобие, несмотря на проблемы и затруднения, с которыми сталкивался автор при попытках передать точку зрения главного героя – волка.

«Жизнь и приключения одного волка» разделяются на три части. Первая описывает жизнь молодого волка в отдаленной болотистой местности. Как сообщает рассказчик, ведущий повествование в третьем лице, эти болота, труднодоступные для человека, изобилуют дикими животными и представляют собой настоящий рай как для своих обитателей, так и для немногих охотников, которые отваживаются туда проникнуть. Рассказчик свободно переключается между миром людей и миром волков. Он пишет о прекрасных возможностях для охоты, которые таит в себе этот болотный край, и о великолепии тамошней природы, прежде всего излагает точку зрения главного героя – волка, когда изображает повседневные радости его детства, полного открытий и приключений. В его семье царит взаимная любовь; предприимчивые и любопытные волчата обследуют идиллические окрестности. Вскоре молодой волк и его братья и сестры узнают вкус крови и мяса, которые становятся для них привлекательнее, чем материнское молоко: мать, отец, тети и дяди, промышляющие охотой за пределами болот, в близлежащих селениях, приносят им лягушек, уток, зайцев, а иногда – поросят и ягнят. Летом волчата начинают каждую ночь ходить на охоту вместе со взрослыми и впервые сталкиваются с людьми. Однажды ночью молодой волк и его братья и сестры, застыв от любопытства, наблюдают, как взрослые волки задирают теленка, а затем с добычей убегают от пастухов и их собак; становится ясно, что подобные набеги происходят часто. В течение следующего месяца стая волков нападает на овец, собак, а однажды даже на лошадь, так что «стон стоял по всем окрестным деревням; ночи не проходило, чтобы не было зарезано несколько штук скота» [Там же: 68].

По мере того как мир волков все больше вторгается в границы окружающего его мира людей, рассказчик осмеливается в ключевые моменты повествования выходить за пределы волчьего восприятия, перекидывая мостик между точками зрения волка и человека. Например, он приводит разговор между двумя крестьянами, отцом и сыном, которые идут через луг и слышат неподалеку волчий вой. Сын предлагает отыскать тропинку, по которой волки добираются до логова, и задушить их детенышей. Отец смеется над сыновней наивностью, возражает, что они рискуют завязнуть в грязи или заблудиться среди лесных тропинок, и пересказывает несколько историй о разъяренных волчицах, мстивших крестьянам за гибель потомства.

Во второй части рассказа описываются возрастающие трудности, с которыми стая встречается после наступления зимы. Невзгоды начинаются, когда местный помещик, владеющий множеством борзых и гончих, решает, что пришло время устроить охоту на волчью стаю, чье логово недавно обнаружили его охотники. Рассказчик подчеркивает, что помещик собирается исполнить свое намерение ближе к концу охотничьего сезона, когда болота станут менее труднопроходимыми и прибудут другие помещики, его товарищи по охоте. Хотя описываемые события вымышлены, в них отражена распространенная практика, уже знакомая нам по нехудожественным источникам, которая становилась причиной трений между крестьянами и помещиками. Загонщиками служат местные крестьяне, «выведенные из терпения», однако поймать удается только двух волков из всей стаи [Там же: 68–69]. Остальные волки пробегают несколько верст до ближайшего болота, которое, однако, не столь удобно в качестве укрытия. Там крестьянин подманивает главного героя и его сестру на кусок падали и убивает сестру из ружья. Вскоре после этого отец и дядя главного героя умирают, поев отравленной конины. Действие яда рассказчик описывает с точки зрения волков: «Приключилась она [смерть. – Я. Х.] неизвестно отчего, около туши лошадиной. Туша эта, очевидно, вредна. Волков рвало с кровью, потом они покружились и сдохли» [Там же: 73].

Подрастающий волк, своим окрасом выделяющийся среди братьев и сестер и получивший от них и местных крестьян прозвище «Черный», набирается опыта из этого и других происшествий – например, когда попадает лапой в старый заржавевший капкан. В целом рассказчик старается как можно точнее и правдоподобнее описывать повадки и действия волков, ра́вно как их среду обитания. Впрочем, иногда он заходит в область антропоморфизма, с чрезмерным рационализмом описывая их взаимную привязанность и возрастающее понимание окружающего мира. Порой он даже излагает их мысли при помощи прямой речи. Например, Черный подозревает недоброе, когда его сестра приближается к падали, рядом с которой ее вскоре застрелят: «– Что-то неладно, – заметил Черный, водя во все стороны носом и обнюхивая воздух. <…> Падаль в мороз никогда ничем не пахнет» [Там же: 71].

Несмотря на потери, понесенные за зиму, стая восстанавливается, и после появления на свет весеннего приплода из семи волчат насчитывает дюжину особей. Черный учит нового партнера своей матери охотиться на зайцев, а старший волк – убивать домашних животных, в том числе гусей, овец, кошек и собак. Стая старательно избегает убивать животных из ближайших деревень; повторяется тема, с который мы неоднократно встречались в других источниках: «Курица ближнего села могла пройти под ногами любого из Михальских волков, никто бы её не тронул» [Там же: 74]. К несчастью для стаи, в конце лета местный псовый охотник собирает охотничий отряд, в состав которого в качестве загонщиков входят двадцать крестьян из соседнего села. Еще пятеро привлекаются в качестве стрелков. Под руководством опытного сибирского охотника они искусно и бесшумно ставят ловушки и устраивают засады. Во время охоты все волки, за исключением Черного, гибнут от пуль или собачьих зубов. Несмотря на обширные познания рассказчика в области охотничьих приемов и восхищение одной из борзых (о которой он обещает написать отдельный рассказ), его сочувствие к волкам становится очевидным, когда в последнем абзаце второй части он осуждает одного из главных участников охоты, пьяного полковника: «И ругался же полковник за то, что Черного упустили. Мало было этому кровожадному извергу 11-ти волков…» [Там же: 77].

В третьей части описывается, как Черный, полностью возмужав, занимает главенствующее положение среди местных волков, и в окрестных селениях о нем слагают легенды. Им пугают детей, а некоторые старухи считают, что «беспременно это оборотень» [А. Л. 1892: 78]. Он находит себе подругу; затем несколько страниц отводится под описание охоты, когда трое приезжих горожан преследуют волков по снегу. Наконец раздаются несколько выстрелов, один из которых ранит Черного в правую переднюю лапу.

В четвертой части излагаются последствия этого события, причем особое внимание уделено тому, как подруга Черного заботится о нем во время его выздоровления. Здесь рассказчик вновь передает мысли волчицы словесно, в антропоморфном ключе: «Горе взяло Золотую, когда она увидала своего красавца изуродованным. – О проклятые люди, для своей забавы калечащие животных!» [Там же: 82]. Черный сумел справиться со своей хромотой, выработав у себя особые навыки охоты на гусей и кур, однако подруга в итоге покидает его. Умудренный опытом, он начинает все настороженнее относиться к людям, по несколько дней не приближается к падали, наблюдая за ней с расстояния, искусно избегает капканов и ловушек. Охотники возобновляют преследование знаменитого волка, на этот раз используя технику «псковичей», но он раз за разом уходит от погони, избегая открытых пространств без загонщиков или флажков и перед каждой охотой с расстояния наблюдая за приготовлениями к ней. Однако в конце концов один решительно настроенный охотничий отряд одерживает над ним верх, совершив шесть облав за один день и вооружив некоторых загонщиков огнестрельным оружием. Ему удается бежать, но он получает огнестрельное ранение в челюсть. Из-за этого ранения он начинает медленно умирать от голода. К концу рассказа он становится жалким подобием самого себя. Когда он ложится в кусты и засыпает, видя во сне свою прежнюю счастливую жизнь, охотники совершают еще одну облаву. Он пытается убежать, но погибает, настигнутый несколькими выстрелами. В финале рассказчик выражает восхищение своим героем-волком и порицает преследовавших его людей:

Сколько погибло с ним удивительной сметки и живой силы и энергии!

Да, это был один из совершеннейших представителей волчьей породы. И вы, жалкие, безжалостные люди, вы могли взять его только замученного и искалеченного, полуживого… [Там же: 91].

В целом рассказ обнаруживает глубокие знания автора в области охоты, волчьего поведения и отношения помещиков и крестьян к волкам. В нем детально и правдоподобно описан жизненный цикл главного героя – волка. Также он отражает определенные проблемы, с которыми сталкивались тогдашние писатели, пытаясь представить мир в повествовании, сосредоточенном вокруг волка. Обширные познания автора, касающиеся повседневных занятий, способов добычи пищи и социальной жизни волка, придают «Жизни и приключениям одного волка» правдоподобие и увлекательность, однако временами повествование становится неровным из-за чересчур эмоциональных суждений или отчаянных попыток в словесной форме представить точку зрения волков. Как мы увидим, иное решение некоторых из этих проблем предложит Чехов.

Илл. 12. А. С. Степанов. Волки зимней ночью (около 1910 года). Image copyright Lebrecht Music & Arts

Осенью 1894 года редактор журнала «Детское чтение» Д. И. Тихомиров обратился к Чехову с просьбой написать что-нибудь для журнала. Первоначально Чехов ответил, что писать специально для детей ему будет трудно. Тем не менее он выполнил эту просьбу и в апреле 1895 года предложил журналу рассказ «Белолобый» [Чехов 1977][112]. Рассказ появился в ноябрьском номере «Детского чтения» за 1895 год, а в 1899 году был перепечатан в сборнике рассказов для детей «Сказки жизни и природы русских писателей», составленном М. Васильевым, а также вышел отдельной брошюрой (вопреки желанию Чехова и с нарушением авторских прав). Этот рассказ остался единственным произведением Чехова для детей и вошел в первое собрание сочинений писателя, выпущенное А. Ф. Марксом. Несмотря на специфическую целевую аудиторию, рассказ, как еще в 1899 году отметил И. А. Белоусов, несет в себе характерные черты чеховского стиля: «Сюжет рассказа “Белолобый” прост, незамысловат, но выработка его “чеховская”» [Там же: 469].

В начале «Белолобого» в третьем лице описывается, как холодной мартовской ночью голодная и пугливая волчиха вылезает из логова искать пищу для трех своих волчат. Охота, на которую она отправляется, напрямую связывается с материнскими инстинктами:

Волчиха была слабого здоровья, мнительная; она вздрагивала от малейшего шума и все думала о том, как бы дома без нее кто не обидел волчат. Запах человеческих и лошадиных следов, пни, сложенные дрова и темная унавоженная дорога пугали ее; ей казалось, будто за деревьями в потемках стоят люди и где-то за лесом воют собаки [Там же: 100].

По причине ослабевшего обоняния волчиха иногда принимает лисий след за собачий или вовсе сбивается с дороги. Мы узнаем, что из-за возраста и немощи она не может преследовать телят и овец, на которых охотилась раньше, и вынуждена довольствоваться падалью. Волчиха направляется к уединенной избушке в четырех верстах от ее логова, где живет семидесятилетний старик по имени Игнат, бывший механик на железной дороге, со своими тремя собаками. Чеховский рассказчик, ведущий повествование в третьем лице, в юмористическом ключе обрисовывает характер Игната, намекая на его пристрастие к выпивке в выражениях, понятных и для малолетнего читателя, и для старой волчихи: «Иногда он пел и при этом сильно шатался и часто падал (волчиха думала, что это от ветра) и кричал “Сошел с рельсов!”» [Там же: 102].

Рассчитывая утащить ягненка, волчиха залезает к Игнату в хлев сквозь брешь в соломенной крыше. Во время последовавшего за этим переполоха она хватает что-то маленькое и теплое, попавшееся ей в зубы, и пускается наутек, заслышав лай Арапки, большой сторожевой собаки Игната. В этот момент в рассказе Чехова происходит необычный поворот, который идет вразрез почти со всеми стереотипными представлениями о волках, господствовавшими в тогдашней России, и открыто ставит под вопрос лежавшее в их основе резкое разграничение между диким и домашним началом.

Ранее мы неоднократно встречались с сообщениями о том, как волки ловили и поедали деревенских собак, однако старая волчиха испытывает неловкость и отвращение, обнаружив, что утащила не ягненка, а крупного щенка:

Волчиха остановилась и положила свою ношу на снег, чтобы отдохнуть и начать есть, и вдруг отскочила с отвращением. Это был не ягненок, а щенок, черный, с большой головой и на высоких ногах, крупной породы, с таким же белым пятном во весь лоб, как у Арапки. Судя по манерам, это был невежа, простой дворняжка. Он облизал свою помятую, раненую спину и, как ни в чем не бывало, замахал хвостом и залаял на волчиху. Она зарычала, как собака, и побежала от него. Он за ней [Там же: 103].

Щенок следует за волчихой до самого логова и остаток дня проводит в играх с тремя ее волчатами, а она от голода гложет старую кость. В этой части рассказа возникает повествовательное напряжение, поскольку у читателя возникает чувство, что волчиха от голода может съесть щенка, чью глупость Чехов неоднократно подчеркивает. И правда, когда она накормила молоком своих детенышей, у нее возникла такая мысль:

Волчата сосали, а щенок, который хотел есть, бегал кругом и обнюхивал снег.

«Съем-ка его…» – решила волчиха.

Она подошла к нему, а он лизнул ее в морду и заскулил, думая, что она хочет играть с ним. В былое время она едала собак, но от щенка сильно пахло псиной и, по слабости здоровья, она уже не терпела этого запаха; ей стало противно, и она отошла прочь… [Там же: 104].

Отношение волчихи к щенку описано Чеховым с исключительной тонкостью – в том смысле, что она не испытывает к нему явного сочувствия или близости. Отвращение, которое чувствует волчиха при мысли, что ей придется съесть щенка, свидетельствует, очевидно, о ее слабом здоровье и его непривлекательности в качестве пищи. В то же время отсутствие у нее агрессии по отношению к щенку, которому она позволила целый день играть с ее собственными детенышами, сильно контрастирует с господствующими стереотипами о волчьем поведении и кровожадности и даже указывает на наличие у нее определенного сострадания к щенку. Кроме того, как и в «Жизни и приключениях одного волка», мысли волчихи в нескольких случаях передаются через прямую речь, в которой она выражает свое чувство голода, откликается на непосредственно происходящие события и комментирует собственные действия, как в процитированном выше фрагменте. Однако Чехов делает это менее явно, чем его предшественник, – возможно потому, что в форме словесных цитат он передает только самые основные мысли («Съем-ка его…»), а также благодаря сдержанному и прямолинейному стилю повествования.

Наконец щенок убегает домой. Но когда волчиха тем же вечером снова отправляется на охоту и в поисках ягненка приходит к хлеву Игната, Белолобый следом за ней входит внутрь и своим взбудораженным лаем будит сторожевую собаку Арапку и самого Игната; волчихе снова приходится отступить ни с чем. Финал рассказа получается по-чеховски курьезным, юмористическим и трогательным: Игнат, уверенный, что это Белолобый два раза влезал в хлев через соломенную крышу, отчитывает Белолобого, даже не догадываясь, насколько близко находилась волчиха.

Старая волчиха в «Белолобом» изображена сочувственно и убедительно. Этот рассказ, хотя и написанный для детей, хорошо продуман и выдержан в зрелой чеховской стилистике, как отмечал И. А. Белоусов в 1899 году. В нем искусно воссозданы ощущения и настроения волчихи, обусловленные голодом, слабеющим здоровьем, заботой о детенышах и страхом перед людьми. Переданы в нем и мысли волчихи: иногда при помощи кратких цитат, но в основном через повествование в третьем лице, ненавязчиво и убедительно; они закрепляются посредством описания ее непосредственных реакций на происходящие события, а также физических, зрительных, слуховых, вкусовых, осязательных и обонятельных ощущений. Поставив рядом волчиху и щенка, Чехов сумел в чрезвычайно оригинальной форме переосмыслить взаимоотношения между диким и домашним началами.

Б. К. Зайцев (1881–1972) оставил след в литературе как прозаик, драматург и переводчик[113]. Сын инженера, дворянин по происхождению, он провел детство в Калужской губернии, примерно в 200 километрах к юго-западу от Москвы, а в молодости был страстным охотником. В семнадцать лет в Ялте он познакомился с Чеховым и избрал его образцом для подражания. Его писательская репутация во многом основана на рассказе «Волки» (1902). В последующие десятилетия он выпустил несколько сборников рассказов, в 1922 году эмигрировал из России и в конце концов обосновался во Франции. В 1916 году, оценивая свои ранние сочинения, Зайцев отмечал, что важными элементами его метода были натурализм и импрессионизм [Березкин 1992: 312]. В примечаниях к сборнику русских охотничьих рассказов XIX века М. М. Одесская указывает: «Одиночество, смерть, равнодушие природы – вот тематический стержень рассказов» [Одесская 1991: 422].

Эти особенности ярко проявляются в рассказе Зайцева «Волки»[114]. Произведение делится на четыре небольших раздела примерно по одной странице каждый. В немногословном и символичном языке Зайцева используются почти поэтические повторы ключевых образов и мотивов, за счет чего достигается сильное и глубокое воздействие на читателя. Мы сразу погружаемся в отчаянное положение стаи голодных волков, преследуемых охотниками среди суровых зимних русских просторов:

Это тянулось уже с неделю. Почти каждый день их обкладывали и стреляли. Высохшие, с облезлыми боками, из-под которых злобно торчали ребра, с помутневшими глазами, похожие на каких-то призраков в белых холодных полях, они лезли без разбору и куда попало, как только их подымали с лежки, и бессмысленно метались и бродили все по одной и той же местности. А охотники стреляли их уверенно и аккуратно. Днем они тяжело залегали в мало-мальски крепких кустиках, икали от голода и зализывали раны, а вечером собирались по нескольку и гуськом бродили по бесконечным пустым полям. Темное злое небо висело над белым снегом, и они угрюмо плелись к этому небу, а оно безостановочно убегало от них, и все было такое же далекое и мрачное [Зайцев 1991: 158].

В этих вступительных фразах Зайцев при помощи резкого, напряженного и глубоко тревожного языка создает настроение, которое будет царить во всем рассказе. В его изображении волки становятся живыми воплощениями страданий, которые причиняют им как охотники, так и свирепые морозы. Над ними нависает немилостивое небо, а они беспрестанно и безнадежно ищут спасения от неизбывных мучений, заполняющих все их существование. Неспособные найти укрытие, пищу или защиту от охотничьих пуль, они могут только выть от отчаяния: «Этот их вой, усталый и болезненный, ползал над полями, слабо замирал за версту или за полторы и не имел достаточно силы, чтобы взлететь высоко к небу и крикнуть оттуда про холод, раны и голод» [Там же]. В последнем абзаце первого раздела говорится, как молодая «барыня-инженерша» на полустанке возле угольных копей, заслышав вдалеке их вой, возвращается домой, ложится в постель и шепчет: «Проклятые, проклятые» [Там же].

В разделе II (каждый из разделов обозначен римской цифрой, почти как строфы в длинной повествовательной поэме) внимание сосредоточивается на стае волков, плетущихся следом за вожаком, старым угрюмым самцом, хромавшим «от картечины в ноге»; каждый думает о том, как выжить, и старается «не натруживать лап о неприятный, режущий наст» [Там же: 159]. Среди порывов ветра и снега они то бросаются врассыпную, то собираются снова, пока один из них, выбившийся из сил молодой самец, не отказывается идти дальше. Зайцев передает мысли измученного волка в виде прямой речи:

– Я не пойду дальше, – заикаясь говорил он и щелкал зубами. – Я не пойду, белое кругом… белое все кругом… снег. Это смерть. Смерть это.

И он приник к снегу, как будто слушая.

– Слышите… говорит! [Там же].

Остальные волки бросают его и продолжают свой нескончаемый путь. Они видят околицу деревни и чувствуют запах домашнего скота. Однако старый хромой волк запрещает им туда идти. Раздел II завершается повторением той же фразы, которую произносила молодая инженерша в конце раздела I, но на этот раз ее рычат сквозь зубы двое волков, бросая угрюмые взгляды на недосягаемую деревню: «– У-у, проклятые, – рычали они, – у-у, проклятые!» [Там же: 160].

В разделе III описываются чувства и мысли волков из этой стаи, ставящих под сомнение лидерство своего вожака. Переход на их точку зрения сопровождается усиленной персонификацией окружающего враждебного мира, который вновь ассоциируется со злой силой небес: «Безжизненные снега глядели на них своими бледными глазами, тускло отблескивало что-то сверху…» [Там же]. Они чувствуют, что волк, который отказался идти дальше и остался умирать, поступил правильно, что сама природа желает их смерти, «что белая пустыня действительно ненавидит их, ненавидит за то, что они живы. <…> Их брало отчаяние» [Там же]. Их страдания приводят к раздорам: «Было еще несколько драк – жестоких, ненужных и неприятных» [Там же]. Двое волков ложатся на снег и ждут смерти, но страх перед одиночеством оказывается сильнее, поэтому они вскакивают и нагоняют остальных.

В разделе IV драматическое напряжение разрешается. Когда отчаяние волков достигает предела, хромой вожак, понимая, что его жизнь в опасности, обращается к стае: «– Товарищи, – говорил старый волк, – вокруг нас поля, они громадны, и нельзя сразу выйти из них. Неужели вы думаете, что я поведу вас и себя на гибель? Правда, я не знаю наверно, куда нам идти. Но кто это знает?» [Там же]. Ответ стаи оказывается незамедлительным и столь же беспощадным, как угрюмая стихия вокруг них; волки обступают вожака, набрасываются на него и разрывают на куски:

Десятки таких же острых и жгучих зубов, как один, впились в него, рвали, выворачивали внутренности и отдирали куски шкуры; все сбились в один катающийся по земле комок, все сдавливали челюсти до того, что трещали зубы. Комок рычал, по временам в нем сверкали глаза, мелькали зубы, окровавленные морды. Злоба и тоска, выползавшая из этих ободранных худых тел, удушливым облаком подымалась над этим местом, и даже ветер не мог разогнать ее [Там же: 161].

Через десять минут от старого волка остаются только голова и груда костей. Остальные волки, забрызганные кровью и вымотанные до предела, разбредаются по сторонам и ложатся в снег, а капли крови на их шкуре превращаются в ледышки. Волки начинают выть, но не хором, а каждый по отдельности; на этом рассказ заканчивается: «Ничего не было видно во тьме, и казалось, что стонут сами поля» [Там же].

Илл. 13. Альфред Веруш-Ковальский (1849–1945). Волчья стая (дата неизвестна). Art Collection 4/Alamy Stock Photo

В рассказе Зайцева границы реализма нарушаются, и мир волков предстает в символическом и почти поэтическом сжатом повествовании. Эмоциональная составляющая их мучительного существования соотносится с физическими ощущениями голода, боли и холода, а также метафизическим чувством преследования. Неослабное чувство страха создают охотники, постоянно присутствующие где-то невдалеке, чьи пули метко поражают волков и причиняют им нестерпимую боль. Волки охвачены тревогой и убеждены, что мир вокруг них и над ними задался целью уничтожить их. Обмен репликами, предшествующий кровавой развязке рассказа, в другом повествовательном контексте мог бы показаться надуманным. Но в контексте рассказа Зайцева эти реплики выглядят максимально абстрагированно, как будто рассказчик, изображая враждебный мир, окружающий волков, истолковывает для читателя овладевший ими страх и разъясняет их роковое столкновение. Когда обезумевшая стая совершает пугающее своей примитивностью убийство старого волка, насилие, лежащее в основе всей волчьей жизни, воплощается в этом рычащем и окровавленном клубке, который, скрежеща зубами и сверкая глазами, катается по снегу среди мрака. В их нестройном вое, разносящемся среди полей, которые сами как будто стонут, достигает кульминации тема экзистенциального одиночества, пронизывающая весь рассказ [Там же: 162][115].

Эту главу я завершу рассмотрением написанного от первого лица рассказа «Волки» (1907) Л. Д. Зиновьевой-Аннибал (1866–1907). Зиновьева-Аннибал, супруга известного поэта-символиста В. И. Иванова (для обоих этот брак был вторым) и хозяйка их знаменитого литературного салона, сама по себе была состоявшейся писательницей. Рассказ «Волки» был напечатан в ее псевдоавтобиографическом сборнике «Трагический зверинец», который вышел в год ее смерти, в советское время оказался забыт, а теперь признан самым значительным произведением писательницы. Этот двадцатистраничный рассказ является одним из трех рассказов сборника, которые посвящены взаимодействию юной рассказчицы Веры с дикими животными (прирученными медвежатами, журавлем и волками), обитающими рядом с усадьбой ее отца примерно в ста верстах от Петербурга, у Балтийского моря. Во всех случаях она или невольно совершает сама, или становится свидетельницей жестокости по отношению к животным, с которыми она ощущает глубокое родство. Например, в одном из рассказов она несколько дней подряд забывает покормить своего ручного журавля и наконец обнаруживает его умершим из-за ее небрежения. Джейн Костлоу, которая великолепно перевела «Трагический зверинец» на английский язык[116], а также написала о нем емкую статью, отмечает, что сборник «повествует о детстве и о зарождении взрослого мироощущения» [Costlow 1997]. По мнению Костлоу, рассказы, посвященные животным, призывают читателя «задуматься над судьбой животных, но также над судьбой животного внутри человека, над пересечениями природы и культуры, дикого и домашнего начал» [Ibid.: 193]. На мой взгляд, «Волки» представляют ценность в том отношении, что этот рассказ воспроизводит рассмотренные нами ранее главные черты культурного дискурса, связанного с волками, и вписывает эти черты в эмоциональный ландшафт не по годам развитой девочки, находящейся на пороге подросткового возраста. Он явился наиболее выразительным и сильным изображением волков в русской литературе конца имперского периода.

Действие «Волков» происходит поздней осенью. Рассказ начинается с описания воодушевления Веры при известии, что в их деревню прибыла «царская охота», которая собирается ловить волков в соседнем лесу, чтобы в дальнейшем использовать их для травли в столичном царском парке. Управляющий царской охотой и сопровождающий его дворянин по имени Владимир Николаевич останавливаются в помещичьем доме и за ужином подробно описывают, как будет проходить охота:

Охотники высоко огораживают одну часть леса крепкими сетями, со всех других его сторон расставляют на коротких расстояниях созванных сотнями, окрестных крестьян. Крестьяне вооружены дубинами, вилами, и громко кричат, криком не пропуская волков мимо себя из лесу. В лес забираются конные охотники с гончими стаями. Гончие вынюхивают волка и гонят его тонким лаем на сеть; волк ударяется с разбегу о нее, тогда сверху падает вторая сеть; он мечется, запутываясь безвыходно. Подоспевают охотники. Широкими двузубцами пригибают шею зверя к земле; вяжут ему ноги, как овце; перевернув его на спину, вдевают поперек разинутой пасти толстую, короткую палку, и закрепив ее веревкой у загривка, подымают зверя за связанные ноги на толстую жердь. Двое, взвалив жердь на плечи, несут висящего спиною вниз волка на проезжую дорогу, где ждут пленных огромные, как товарные вагоны, крытые телеги [Зиновьева-Аннибал 1907: 38–39].

Владимир Николаевич добавляет, что каждому волку перебивают одну ногу, чтобы во время предстоящей травли они не могли передвигаться слишком быстро, «а также чтобы не могли нападать» [Там же: 39]. Единственным из слушателей, кто осуждает подобный способ охоты и дальнейшее использование волков, оказывается английская гувернантка Веры, мисс Флорри, называющая все это «варварской жестокостью» [Там же]. Сама Вера слишком занята своей девичьей увлеченностью Владимиром Николаевичем и созерцанием его неординарного облика, чтобы беспокоиться из-за волков. В изложении Владимира Николаевича предстоящая охота напоминает рассмотренные нами во второй главе описания ружейной охоты, которую организовывало московское Императорское общество размножения охотничьих и промысловых животных. Однако использование сетей вместо огнестрельного оружия, позволяющее ловить волков живьем, в тематическом отношении сыграет для Зиновьевой-Аннибал ключевую роль[117]. В исторических источниках мне не попадались упоминания о методе, когда волкам ломали ноги перед травлей: возможно, такая практика существовала в действительности, однако Зиновьева-Аннибал могла упомянуть о ней при описании охоты, чтобы вызвать у Веры (а значит, и у читателя) сострадание к волкам, что согласуется и с другими аспектами повествования.

На следующее утро, еще до рассвета, Вера вместе с гувернанткой, кучером Федором и другими домочадцами выезжают из усадьбы, чтобы понаблюдать за охотой. После прибытия в лес Вера бродит среди деревьев и представляет, что она «царевна кочевого стана», которая должна защитить свой народ от людоедов и других врагов, окруживших становище. В воображении она переносит на предстоящую охоту присущую русской культуре боязнь бешеных волков, свойственную и ей самой:

Но волки… Волки все в лесу перебесились… Что может быть страшнее бешеного волка? Он никого не боится, бросается в толпу и кусает одного человека, другого человека… и те тоже бесятся… их нужно вязать… Это враг привил бешенство волкам, чтобы они извели мой народ, а мы в защиту от волков повесили сети на деревья, и теперь я сторожу, пока все мои спят… [Там же: 45–46].

Испугавшись картин, нарисованных ее собственным воображением, Вера бежит к гувернантке и сама воет волком «в ужасе погони» [Там же: 46]. С этого момента в повествовании подчеркивается двойственное отношение Веры к преследуемым волкам: она боится их и одновременно соотносит себя с ними. Наблюдая, как захваченных волков несут мимо нее и помещают в железные клетки, она спорит сама с собой. Ее внутренний разлад отражает борьбу между сочувствием при виде страдающих животных и пониманием, что волки являются хищниками, со всеми вытекающими стереотипными представлениями:

Мне жалко волков. Противное это, скользкое, дряблое чувство подползает к груди. Толкаю прочь: волки злые, едят овец, съели осленка моего, мамина старого Голубчика, на котором она молодою верхом ездила… Волки злые и гадкие трусы! Они стаей нападают на одинокого… Какие гадкие глаза! <…>

Маленькие глазенки глядят со злобным ужасом, как угольки, – конечно, как угольки колючие! Ведь ночью они светятся, как зеленые фонарики, волчьи глаза [Там же: 48–49].

Пытаясь совладать с противоборствующими чувствами, Вера все сильнее сосредоточивает внимание на волчьих глазах. Сначала она воспринимает их в соответствии с уже знакомыми нам расхожими представлениями, уподобляя волчьи глаза углям или зеленым фонарикам, которые освещают путь хищникам во время трусливых ночных нападений на беззащитный домашний скот. Но вскоре внезапная непосредственная встреча с волком, который выделяется среди остальных страшной раной в боку, вызывает раскол в ее мыслях, поскольку сострадание становится сильнее страха и культурно укорененной враждебности:

А я разглядела и давно плачу. У этого волка проткнут вилою бок. Он дышит через дыру в боку. Воздух шипит, мне кажется, что слышу через дыру, и края раны движутся вверх и вниз. Это страшно. Зубами волк закусил палку во рту, и совсем близко к моему притиснувшемуся к решетке лицу – его глаза. Я вижу в их углах белок. Он весь кровавый. Зрачки напряжены, прямо в мои зрачки. В них стиснулась несносная боль, яростная ненависть, тоска и последний, безнадежный, остановившийся ужас. Эти зрачки заколдовали меня, и я, как он, стиснула зубы, оскалив их, и напрягла дикие зрачки, высохших от слез недавних, глаз. Я слышу свою гримасу. Кожа сухо натянулась. Я ушами слышу свое противное волчье лицо, с ненавистью, ужасом и болью в зрачках и в растянутых губах… А воздух всё шипит, вырываясь из кровавой дыры в боку, и края раны быстро лихорадочным дыханьем шлепаются вверх и вниз. Как страшно сделано тело! Если проткнуть, то вот какая мякоть кровяная, и там всё что-то отдельное – печенка? сердце? легкое? Что это голое, кровяное, что открыто лежит в живом теле волка? Отчего он не воет? Отчего он не визжит, не воет? [Там же: 50–51].

В этот глубоко личный и болезненный момент Вера осознает, что и она, и раненый волк в равной степени смертны, и коренится это в их общей животной природе, в их телесности. Их взгляды встречаются, и в Вере происходит эмоциональный перелом. Волчьи зрачки, в которых она прочитывает боль, ненависть, тоску и страх, «заколдовали» ее, и в психическом отношении она сама превратилась в волка. Когда повозка, в которую положили волка, тронулась, Вера представила, какие страдания предстоят раненому зверю во время дорожной тряски до самой столицы; она завыла «остервенелым, животным воем», побежала и попала в сеть, расставленную на волков, что завершило уподобление девочки волку:

Сеть опутала.

Тогда бешеный ужас мною овладел, и я стала биться с ревом и гиканьем, лягаясь, дергая руки, кусаясь [Там же: 51].

После этого травматического опыта Вера заводит разговор с кучером Федором, а затем с больной матерью, о своем сострадании к волку и о скорби по его судьбе. Федор уверяет ее, что животные боятся смерти меньше, чем люди, поскольку они безгрешны, в отличие от людей. Ее мать, которая сама страдает от изнуряющей болезни, с вызовом замечает: «Разве это уж так ужасно страдать? Смотреть и жалеть ужаснее» [Там же: 60]. Мнения двух взрослых, основанные на разных мировоззрениях, отчасти пересекаются, поскольку в обоих подчеркивается привилегированная позиция человека-наблюдателя, обладающая истинной этической, моральной и даже эмоциональной значимостью. Только человек пытается постигнуть значение греха, страдания и смерти, тогда как животное терпеливо принимает свою судьбу[118].

Авторы всех четырех рассмотренных мной рассказов по-разному справляются с трудностями, которые встают перед ними из-за необходимости представить точку зрения волков и вызвать к ним сочувствие. «Жизнь и приключения одного волка» благодаря глубоким познаниям автора в этой области представляет собой убедительную «биографию» главного героя от рождения до гибели от охотничьих пуль. Чехов в «Белолобом» прибегает к сдержанному повествовательному стилю: через описание физических ощущений и непосредственных реакций передается настроение стареющей волчихи, которая беспокоится о судьбе собственного потомства и тратит время на щенка, столь неожиданно и несвоевременно появившегося в ее жизни. В душераздирающем рассказе Зайцева посредством выразительной образности создается чувство подавляющего и всеобъемлющего ужаса посреди символического пейзажа, наполненного тьмой, холодом и смертью. Зиновьева-Аннибал, описывая глубокие переживания маленькой девочки, подчеркивает жестокость устаревшей традиции мучить волков на забаву имперской аристократии.

Если в рассказе Зиновьевой-Аннибал, написанном от первого лица, волки обретают голос благодаря сильно развитой у Веры способности к состраданию, то в трех остальных рассказах, написанных в третьем лице, мысли волков один или несколько раз получают прямое словесное выражение, хотя и разными способами. В 2015 году в своей книге «Говорящие животные в детской литературе» Кэтрин Элик отметила, что животные, наделенные голосом, одновременно наделяются и свободой воли. Опираясь на теорию диалогизма М. М. Бахтина, она утверждает: «Сталкиваясь с персонажами-животными, способными изъясняться и идентифицировать себя посредством человеческого языка, читатель вступает с животными в диалогические отношения, подталкивающие к этическому взаимодействию» [Elick 2015: 9]. Иными словами, наделяя животных языком, мы приписываем им эмоции и свойства, похожие на человеческие, и, соответственно, впускаем в наши отношения с ними моральные обязательства. Обращение к Бахтину помогает объяснить, какой эффект производят вербализованные мысли в подобных текстах. В каждом из трех рассказов мысли и высказывания протагонистов-волков вербализуются довольно скупо, однако наделение волков способностью словесно оформлять свои мысли само по себе придает им в наших глазах моральную ценность и право на сострадание.

У Зиновьевой-Аннибал в повествовании от первого лица обмен взглядами между главной героиней Верой и раненым волком (с бóльшим успехом, нежели словесные высказывания, приписываемые волкам у других авторов) создает точку опоры для всеобъемлющих моральных тем и усиливает эмоциональное воздействие рассказа. Благодаря способности взгляда вызвать у человека-наблюдателя подобную реакцию создается антропоморфизм, не связанный с речью, или, точнее, стираются границы между человеческим и животным сознанием. Непреодолимое желание Веры смотреть на раненого волка и неспособность читателя отвлечь внимание от ее взгляда доказывают силу литературных образов, заставляющих человека изменить отношение к грозному хищнику, а также отражающих эти изменения. Несмотря на различный подход к проблеме преодоления разрыва между человеческим и животным сознанием, рассмотренные литературные тексты демонстрируют общее стремление к более сочувственному изображению волков. В заключении я более подробно остановлюсь на возможных способах интерпретации подобных моментов, в частности таких, в которых задействован взаимообмен взглядами между человеком и животным, а затем попытаюсь осмыслить с точки зрения современности некоторые из уже рассмотренных нами позиций по отношению к волкам.

Заключение

В научной литературе, посвященной волкам, мне многократно попадались ссылки на описание глаз умирающей волчицы из очерка Олдо Леопольда «Если думать, как гора», входящего в его сборник «Календарь песчаного графства», изданный посмертно, в 1949 году. Леопольд (1887–1948), один из первых в XX веке ученых-экологов, обозначая ключевой поворот к развитию у него менее потребительского отношения к природе (так называемой «земельной этики»), описывает, как он встречается взглядом с умирающей подстреленной волчицей; с аналогичными эпизодами мы неоднократно сталкивались в различных российских контекстах XIX века. Волчица и один из ее волчат были застрелены, когда автор в 1910-е – начале 1920-х годов служил лесничим на северо-западе США и в его обязанности входило участие в спонсируемых правительством мероприятиях по истреблению волков:

Мы подбежали к волчице как раз вовремя, чтобы увидеть, как яростный зеленый огонь угасает в ее глазах. Я понял тогда и навсегда запомнил, что в этих глазах было что-то недосягаемое для меня, что-то ведомое только ей и горе. Я тогда был молод и болен охотничьей лихорадкой. Раз меньше волков, то больше оленей, думал я, а значит, полное истребление волков создаст охотничий рай. Но увидев, как угас зеленый огонь, я почувствовал, что ни волки, ни горы этой точки зрения не разделяют [Леопольд 1980: 111].

Анализируя эту сцену, Эндрю Айзенберг отмечает, что ее следует понимать скорее как притчу, нежели как точное описание произошедшего с автором прозрения, и добавляет, что в действительности мировоззрение Леопольда менялось постепенно и в более позднее время, когда он работал в департаменте охотничьего хозяйства Висконсинского университета в Мадисоне [Isenberg 2002: 54]. По его мнению, важность волков для экосистемы – значение высших хищников, выражаясь более современным языком, – Леопольд осознал вследствие перемен в отношении к волкам, произошедших в американской культуре ранее[119]. В качестве одной из литературных предпосылок эволюции, произошедшей с Леопольдом, исследователь выделяет рассказ «Лобо» из книги Эрнеста Сетона-Томпсона «Дикие животные, которых я знал» (1898): волка Лобо, разорявшего стада окрестных фермеров, удается убить, используя его привязанность к подруге. Создавая антропоморфный образ Лобо, Сетон-Томпсон делает акцент на его почти человеческих качествах, а также приписывает животным моральные свойства, что, по мнению Айзенберга, явилось одной из культурных предпосылок, впоследствии побудивших Леопольда признать важнейшее значение волков в «моральной экологии» природного мира [Ibid.: 51–55]. Это, в свою очередь, помогло подготовить почву для переоценки спонсируемых правительством США программ по истреблению хищников, в которых в разное время участвовали и Сетон-Томпсон, и Леопольд; вследствие применения этих программ волки к 1950 году фактически исчезли в 48 континентальных штатах[120]. Конечно, приводя в пример Сетона-Томпсона и Леопольда, Айзенберг обозначает более крупные перемены в отношении общества к волкам, но прослеженные им взаимосвязи между позициями этих двух авторов и более широким американским контекстом также имеют наглядные параллели с эволюцией отношения к волкам в императорской России.

Рассматривая, как менялось отношение к волкам в поздней Российской империи, я обнаружил, что наиболее значимыми, запоминающимися и убедительными были моменты взаимообмена взглядами между человеком и волком. С этим мотивом мы имели дело многократно, на протяжении десятилетий, в различных текстах и разнообразных ситуациях. Впервые мы столкнулись с ним, когда княгиня Борятинская описывала «совсем красные» и страшные глаза волка, которого одолел ее муж с помощью борзого волкодава Зверя. Для княгини волк явился олицетворением угрозы привилегированному патриархальному миру, где ее супруг занимал верхнюю ступень иерархии, живым воплощением дикой природы, которую покорил и усмирил князь, отважно защищавший своих крестьян.

Воплощение тех же качеств представляет собой матерый волк, которого прижали к земле борзые Николая Ростова, а Данило связал и взвалил на «шарахающую и фыркающую лошадь». Но, читая роман Толстого, мы вместе с Николаем наблюдаем за волком сначала в его первозданном диком состоянии, когда он уверен, что его никто не видит, потом – во время яростной схватки со стаей борзых, принадлежащих Ростову, и наконец в момент пленения. Толстой внушает нам, что волк обладал богатым и глубоким жизненным опытом; мы осознаем, какое внутренне потрясение он пережил, ощутив на себе пристальный взгляд Николая, и какое чувство потери он испытывал, когда охотники собрались взглянуть на него, а он «большими, стеклянными глазами… дико и вместе с тем просто смотрел на всех» [Толстой 1938а: 255].

В следующий раз мы заглядываем в глаза волку вместе с чеховским помещиком-охотником Ниловым, когда он один на один борется с бешеным волком. На этот раз человека и зверя объединяет уязвимость перед страшной болезнью, и Нилов, несмотря на четкое осознание, что обезумевший хищник может заразить его ужасным недугом, распознает в волчьих глазах не зло, а страдание, видит в них слезы, отмечает их сходство с человеческими глазами и задается вопросом: «Что чувствовал больной волк?» [Чехов 1985а: 496]. Эти проблески сострадания соотносятся с сочувственными изображениями волков в журналистских статьях, а также в других художественных произведениях Чехова.

Через пять лет сотрудник Толстого В. Г. Чертков заглянул в глаза умирающему волку во время события, которое внешне очень напоминает случай, описанный Леопольдом. Как и Леопольд, Чертков позже размышлял о том моменте, когда смотрел в глаза умирающему волку, которого сам же подстрелил. Также, подобно Леопольду, наблюдая за волком, он испытал отвращение к совершенному им кровопролитию и пережил прозрение, о чем написал несколько лет спустя. Однако в своей статье «Злая забава» Чертков сосредоточивается на личном нравственном пробуждении и призывает других охотников отказаться от кровавого развлечения, но не сообщает о возникновении у него явно выраженного экологического мировоззрения, которое на шестьдесят лет позже в похожих обстоятельствах зародилось у Леопольда. Кроме того, в отличие от чеховского помещика-охотника, Чертков увидел в глазах волка, которого он избивал, ту же самую дикую ярость, упоминавшуюся в более ранних сообщениях о волках, а не проблески чего-то человеческого, замеченные Ниловым. Волк остается символом свирепости, его глаза выражают ненависть и чуждое начало, а исповедь Черткова сосредоточивается на его собственном духовном перерождении как человека, который наблюдает со стороны и не соотносит себя со зверем.

Рассказ С. А. Поспелова, написанный в 1905 году, восходит к чеховским образам волков и особенно к описанию публичной волчьей травли в Москве. Описывая глаза волчицы, измученной и изувеченной во время публичной травли, Поспелов подчеркивает, что они «не выражали свирепости, злобы; большие, открытые, они выражали скорее тоску и недоумение» [Поспелов 1905: 450–451]. Он сознательно использует этот мотив, чтобы отмежеваться от традиции изображать волков свирепыми хищниками, которой продолжал придерживаться Чертков, даже когда осуждал охоту и убийства. Глаза затравленной волчицы, описанной Поспеловым, служат не окном, позволяющим увидеть яростную враждебность свирепого зверя, а зеркалом, в котором отражается садизм организаторов этого мероприятия и зрителей, наблюдающих за страданиями волчицы; тем самым создается срез российского общества, призванный заставить читателей задуматься.

В написанном от первого лица рассказе Л. Д. Зиновьевой-Аннибал «Волки» глаза раненого волка изображаются через восприятие не по годам развитой девочки, благодаря чему происходит самый пронзительный, сокровенный и мучительный обмен взглядами между человеком и животным из всех, с которыми мы сталкивались. Первоначально Вера испытывает ужас, после чего в результате всеобъемлющего психического перерождения соотносит себя с раненым волком, а затем – в форме психологической самозащиты – пытается рационально осмыслить его судьбу в разговорах с другими людьми. В финале у читателя нет уверенности насчет ее окончательного отношения к волку, и у нас создается ощущение неопределенности, благодаря чему рассказ Зиновьевой-Аннибал среди всех рассмотренных текстов оказывается наиболее близок нашему современному восприятию.

Филип Армстронг в эссе «Взгляд животных» (2011), обобщая работы Дж. Берджера, Ж. Деррида и других исследователей, дает обзор того, как со временем менялись интерпретации обмена взглядами между человеком и животным. В частности, он рассматривает, каким образом человек воспринимал взгляд волков и других хищников, как реальных, так и фантастических – например, драконов. Исследователь отмечает, что в античных и средневековых источниках глаза ночных хищников, в том числе волков, источают свет, который ассоциируется с огнем или сверхъестественной силой, в силу чего их взгляд способен нанести вред человеку: «Воспринимаемый как луч света, огонь или поток частиц, этот взгляд не просто обладал активной силой сам по себе, но также выступал переносчиком иных физических воздействий: яда, заразы, различных болезней» [Armstrong 2011: 181]. С развитием современной анатомии и биологии ученые доказали, что глаза хищников светятся в темноте по вполне физиологической причине: в них находится tapetum lucidum – отражающий слой, который улучшает ночное зрение животных. Однако более ранние представления по-прежнему сохранялись в народных суевериях и литературе романтизма. Впрочем, к концу XIX – началу XX века писатели изображали взгляд животных совсем по-другому:

В художественных произведениях Уэллса, Киплинга и Конан Дойла мы видим, как свирепый звериный взгляд гаснет под воздействием аналитического рационализма и эволюционной теории, огнестрельного оружия и сопутствующей всему этому идеологии превосходства человека над природой [Ibid.: 188].

В дальнейшем различные научные направления XX века, от психоанализа до лабораторных исследований, придали особое значение силе человеческого наблюдения, тем самым еще больше сгладив угрозу, которая раньше приписывалась взгляду некоторых животных, особенно хищных[121]. Недавно постмодернизм возродил наши опасения, связанные со взглядом животных. Жак Деррида в своих глубоких философских размышлениях, вдохновленных взглядом домашней кошки, старается осмыслить наше нежелание наделять животных субъектностью, связывая его с жестоким и даже садистским обращением, которому мы их часто подвергаем[122]. Армстронг приходит к выводу, что в целом эта последовательность мнений готовит почву «для новой системы теоретических и материальных отношений… [которая] позволит нам учиться у животных, относиться к ним более уважительно, понимать, когда следует привлечь их внимание, а когда – оставить их в покое, когда миролюбиво смотреть на них, а когда со стыдом отвести взгляд» [Ibid.: 193–197][123].

В этой книге основное внимание уделено восприятию волков в России во второй половине XIX века – в эпоху, когда усиливалось влияние новейших научных подходов, но еще не возникла современная экология и, соответственно, не произошло осознание ключевого значения высших хищников для хорошо функционирующих экосистем. Поскольку я всячески приветствую проводимую в настоящее время реинтродукцию и интеграцию волков в экосистеме Большого Йеллоустоуна, а также в других экосистемах, мне было трудно свыкнуться с отношением к популяции волков, существовавшим в России в XIX веке, а также понять тех немногих западных авторов, которые в начале XXI века транслируют чрезвычайно негативную точку зрения на волков[124]. Однако несколько лет назад, наблюдая в телеобъектив за «стаей друидов» в Йеллоустоуне, я также был вынужден признать, что доступная нам возможность смотреть на волков с расстояния имеет мало общего с непосредственным и зачастую жестоким взаимодействием человека и волка, имевшим место в России в XIX веке. В отличие от Северной Америки – как в прошлом, так и в настоящем, – в императорской России волки регулярно насмерть загрызали людей, что оказало существенное воздействие на русскую культуру вплоть до сегодняшнего дня[125].

Рассмотрев различные человеческие интерпретации взгляда животных, Армстронг подтвердил ключевую истину: взгляды, которыми мы обмениваемся с представителями других видов, вбирают в себя основополагающие аспекты нашей собственной идентичности и нашего понимания бытия вокруг нас. В своей книге я выдвинул на первый план те моменты, когда русские люди смотрели в глаза волкам и видели или дикого «чужака», или, реже, отражение или преломление самих себя, однако «дикий взгляд», вынесенный в заглавие, может быть прочитан вполне однозначно. В России XIX века способы интерпретации человеком взгляда грозного хищника выступали ключевыми символами и маркерами того, что значит быть русским. Модели, в соответствии с которыми русские воспринимали, изображали, третировали и преследовали волков, непосредственно соотносятся с развитием русского национального самоощущения, а также с общественным расслоением в Российской империи и осознанием собственной «инаковости» по отношению к Западной Европе. Иными словами, отношение русских людей к волкам в следовавшие друг за другом периоды имперской эпохи, по мере изменений в русской природе, обществе и культуре, связано с их сокровенными представлениями (и опасениями) о самих себе. У специалистов наподобие Туркина и Сабанеева, охотников, защитников животных и многих других отношение к русскому «волчьему вопросу» переплеталось с заботами о судьбе страны после отмены крепостного права, причем в такой степени, что по мере знакомства с доступными историческими материалами мое удивление возрастало все больше и больше. Чувство неполноценности и отсталости, стыда за свою страну, столь отчетливо проявившееся в монографии Сабанеева о волках и работах Туркина по охотничьему законодательству, красноречиво свидетельствует о процессах, благодаря которым животные получали возможность стать неотъемлемой частью культурного самоопределения, осмысления и представления. Неудивительно, что у таких писателей, как Толстой, Чехов, Зиновьева-Аннибал и другие, к которым я обращался, волки выступают в качестве центральных элементов литературного повествования, символических фокусов для выражения фундаментальных истин о Российской империи и ее народе.

Если «волчий вопрос» служил символом русской отсталости, общественной неустроенности, культурных пробелов и недостаточной поддержки граждан со стороны правительства, то волки в Российской империи также представляли собой источник для укрепления национальной идентичности и даже гордости. Архетипический русский псовый охотник, способный голыми руками сострунить матерого волка, не имел бы возможности проявить свою удаль, если бы не постоянное присутствие грозного врага. После отмены крепостного права русские ружейные охотники считали ценнейшим опытом именно охоту на волков. Сами борзые собаки, чьи качества и даже клички были неразрывно связаны с их свирепой добычей, в глазах ценителей выступали центральным символом русской культуры.

Но опять-таки, этот источник гордости для одних служил эмблемой русской жестокости для других. Хотя мы встречались с многочисленными описаниями мучений, которые причиняли волкам борзые, один из самых известных литературных эпизодов, связанных с русскими борзыми, появляется в романе, не имеющем особого отношения ни к волкам, ни к охоте. Все, кто читал Ф. М. Достоевского, помнят, как Иван Карамазов рассказывает своему идеалистически настроенному младшему брату Алеше историю, которую считает «характерной» для старой России начала XIX века. Эта история, по словам Ивана вычитанная в одном из журналов, где печатались архивные материалы, повествует о жившем в начале 1800-х годов генерале, владельце двух тысяч душ крепостных и нескольких сотен охотничьих собак. Однажды крепостной мальчик, играя, зашиб камнем лапу его любимой гончей. За это генерал приказал раздеть восьмилетнего мальчика догола и спустить на него целую стаю борзых собак. Те растерзали его на глазах у матери и остальных крепостных. Рассказав эту историю, Иван спрашивает Алешу, следовало ли за это расстрелять генерала, на что Алеша отвечает утвердительно[126]. Достоевский использует историю о русских охотничьих собаках, чтобы в сжатой форме выразить основную моральную дилемму своего реалистического, но вместе с тем метафизического романа о фундаментальной природе России и ее жителей[127]. Разительно отличающаяся от изображения охоты на волка в «Войне и мире» Толстого, хотя и относящаяся к той же эпохе, эта притча, рассказанная мыслящим и интеллигентным Иваном из романа Достоевского, показывает, какое глубокое значение для русской культуры имели волки и их одомашненные сородичи, выступавшие отправной точкой для самопознания.

Этот эпизод из «Братьев Карамазовых» также ставит целый ряд проблем, с которыми я столкнулся при работе над книгой. Подобно животным, русские крепостные и даже освобожденные крестьяне почти не оставили после себя документов или иных свидетельств собственного самовыражения и самоопределения, которые я мог бы привлечь для своего исследования[128]. С их точкой зрения мы знакомились главным образом в непрямой и опосредованной форме. Толстовский Данило, крестьяне, которые сообщали охотникам ложные сведения о местоположении волков или по наивности становились жертвами их уловок, простолюдины, обрабатывавшие раны от волчьих укусов мочой и солью в надежде предотвратить бешенство, смоленские крестьяне, ездившие в Париж лечиться у Пастера, неграмотная вдова из рассказа Кузминской – всех их мы воспринимаем, полагаясь на интерпретации, принадлежащие главным образом дворянам и профессиональным писателям, на чьи сочинения мне пришлось опираться при проведении собственного исследования. Притча Достоевского о садисте-крепостнике, который натравил борзых на крестьянского мальчика, тем самым явив диаметральную противоположность архетипическому образу патриархального защитника своих крестьян, воплощенному в князе Борятинском, показывает, насколько сильно интерпретатор способен искажать наши понятия о взаимоотношениях, существовавших в действительности.

Илл. 14. Илья, Михаил и Андрей Толстые с товарищами после охоты на волков (около 1901 года). Chronicle/Alamy Stock Photo

Но, как ни парадоксально, именно благодаря этим проблемам и сложностям я остался глубоко удовлетворен проведенным исследованием. Русские волки оказались неразрывно связаны с воззрениями жителей Российской империи на самих себя и на место своей страны в мире. Разумеется, в их интерпретациях волков находилось место творчеству, а иногда и откровенным искажениям, как и в интерпретациях самих себя и собственной культуры. Еще интереснее, каким образом волки встраивались в более масштабное сопоставление Российской империи с Западной Европой. Присутствие волков в Российской империи оставалось существенным вплоть до ее конца, значительно позднее того, как в большей части Западной Европы они исчезли или их число сократилось. Когда трое сыновей Л. Н. Толстого позировали для фотоснимка с трупами девяти волков, которых они застрелили на охоте в окрестностях Калуги зимой 1900–1901 годов, они демонстрировали, что дикая природа остается существенной частью русской сельской жизни, но они одержали над ней верх, уничтожив ее наивысшее воплощение – большую стаю волков (а их отец не сумел внушить неприятие насилия по отношению к животным по крайней мере некоторым своим потомкам). Наконец, я надеюсь, что эта книга показала, какую значительную роль может играть в культурном самоощущении столь незаурядное животное, как волк.

Источники

Адеркас 1891 – Адеркас Мария фон. Злая забава // Вестник Российского общества покровительства животным. 1891. Январь. С. 15–17.

А. Л. 1892 – А. Л. Жизнь и приключения одного волка // Природа и охота. 1892. Апрель. С. 58–91.

Арендт 1859 – Арендт Н. А. Водобоязнь, песье бешенство. Симферополь: Губернская типография, 1859.

А. Х. 1880 – А. Х. О бешенстве у человека и животных // Природа и охота. 1880. Январь. С. 1–22.

Бари 1912 – Бари К. А. Бешенство. 3-е изд. М.: Институт Пастера при больнице имп. Александра III, 1912.

Безобразов 1878 – Безобразов С. Очерки лесной охоты в Ямбургском уезде // Природа и охота. 1878. Апрель. С. 23–24.

Белов 1878 – Белов В. К волчьему вопросу // Природа и охота. 1878. Январь.

Беэр и др. 1912 – Альбом в память пятидесятилетнего юбилея Московского Общества Охоты имени Императора Александра II: 1862–1912 / сост. членами Общества; текст: А. А. Беэр, А. В. Столярова, А. Н. Милюкова, С. И. Моржковского, И. П. Фетисова, Г. А. Найденова; Рис. Б. В. Зворыкина. [М.]: Т-во скоропечатни А. А. Левенсон, [1912].

Быков 1908 – Быков П. В. И. А. Салов // Салов И. А. Сочинения. СПб.: Товарищество А. Ф. Маркса, 1908. Т. 5. С. 3–27.

Венцеславский 1854 – Венцеславский А. Заохтенские волки // Журнал коннозаводства и охоты. 1854. № 11 (ноябрь).

Воронов 1893 – Воронов Г. Зверский и опасный способ истребления волков // Вестник Российского общества покровительства животным. 1893. Июнь. С. 207–208.

Губин 1890 – Губин П. М. Полное руководство ко псовой охоте в трех частях. М.: Типолитография Мориц Иванович Нейбюргер, 1890. Т. 1–3.

Гуминский 1985 – Гуминский В. М. Предисловие // Дриянский Е. Э. Записки мелкотравчатого / под ред. В. М. Курганова. М.: Советская Россия, 1985. С. 3–20.

Даль 1980 – Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка / под ред. В. В. Пчелкина. М.: Русский язык, 1980. Т. 4.

Достоевский 1976 – Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: в 30 т. Л.: Наука. Ленинградское отделение, 1976. Т. 15. Братья Карамазовы. Книги XI–XII. Эпилог. Рукописные редакции.

Дриянский 1985 – Дриянский Е. Э. Записки мелкотравчатого / под ред. В. М. Курганова. М.: Советская Россия, 1985.

Жихарев 1842 – Жихарев С. П. [Мемнон Волунин]. Зверь, борзой волкодав, принадлежащий бригадиру князю Гаврилу Федоровичу Борятинскому // Журнал коннозаводства и охоты. 1842. Т. 1. № 2. С. 63–79.

Зайцев 1991 – Зайцев Б. К. Волки // Русский охотничий рассказ / сост., пред. и прим. М. М. Одесская. М.: Советская Россия, 1991. С. 158–162.

Зиновьева-Аннибал 1907 – Зиновьева-Аннибал Л. Д. Трагический зверинец: рассказы. СПб.: Оры, 1907.

Значение охоты 1890 – Значение охоты (по поводу заметки графа Л. Н. Толстого и статьи г. Ч-ва) // Охотничья газета. 1890. 26 ноября. С. 738.

З-о-й З-о-й 1890 – З-о-й З-о-й. Травли животных // Вестник Российского общества покровительства животным. 1890. № 2 (февраль). С. 31–36.

Иверсен 1875 – Иверсен В. Э. Первое десятилетие Российского общества покровительства животным. Исторический очерк его деятельности в 1865–1875 гг. СПб.: Типография А. М. Котомина, 1875.

Карташевский 1926 – Карташевский Г. А. Самая страшная болезнь (Бешенство). Для крестьян / под ред. Ю. И. Дьякова. М.: Новая Москва, 1926.

Кишенский 1887 – Кишенский Д. П. К вопросу о водобоязни (по архивным документам Московской Екатерининской больницы) // Врач. 1887. № 44 (29 октября). С. 849–852; № 45 (5 ноября). С. 871–872.

Кремлев 1894 – Кремлев А. Н. Садки на резвость и злобу. Доклад правления Российского общества покровительства животным // Вестник Российского общества покровительства животным. 1894. № 6 (июнь). С. 170–179.

Круглевский 1887 – Круглевский Н. А. О прививке людям яда собачьего бешенства по способу Пастера. СПб.: Типография Я. Трей, 1887.

Кузминская 1886 – Кузминская Т. А. Бешеный волк: Истинное происшествие // Вестник Европы. 1886. Кн. 6 (июнь). С. 595–612.

Лазаревский 1876 – Лазаревский В. М. Об истреблении волком домашнего скота и дичи и об истреблении волка. СПб.: Типография Министерства внутренних дел, 1876.

Леопольд 1980 – Леопольд О. Календарь песчаного графства / пер. с англ. И. Г. Гуровой; под. ред. и с предисл. А. Г. Банникова. М.: Мир, 1980.

Мажаров 1880 – Мажаров Н. В. По поводу печальных охот в осень 1879 года // Природа и охота. 1880. Январь.

Марокетти 1840 – Марокетти П. М. Практический и теоретический трактат о водобоязни, содержащий в себе предохранительную методу от бешенства. СПб.: Типография Министерства внутренних дел, 1840. Т. 1–2.

Мачеварианов 1991 – Мачеварианов П. М. Записки псового охотника Симбирской губернии / под ред. А. В. Скоморохова. Минск: Полифакт, 1991.

О. М. 1880 – О. М. Заметка к волчьему вопросу // Природа и охота. 1880. Январь. С. 104–105.

Оригинальный способ истребления волков 1877 – Оригинальный способ истребления волков // Лесной журнал. 1877. № 5. С. 89.

Пастер 1891 – Пастер Л. Бешенство / пер. Н. Б. Панчулидзевой и М. О. Перельмана. Саратов: Саратовский уездный земский санитарный совет, 1891.

Пильняк 1922 – Пильняк Б. А. Поземка // Пильняк Б. А. Былье. Ревель: Библиофил, 1922. С. 104–112.

Поспелов 1905 – Поспелов С. А. Травля // Защита животных. 1905. № 11–12. С. 441–453, 491–495.

Поспелов 1914 – Поспелов С. А. Два брата // Поспелов С. А. Рассказы о диких животных: Книжка первая. 2-е издание. СПб.: Типография О. Н. Поповой, 1914. С. 13–33.

Правила об охоте 1895 – Февраля 3. Высочайше утвержденные Правила об охоте // Полное собрание законов Российской империи. Собрание третье. Т. 12. 1892. СПб.: В Государственной типографии, 1895. № 8301. С. 81–85.

Псовая охота 1846 – «Псовая охота». Сочинение Н. Реутта (рецензия) // Библиотека для чтения. 1846. Т. 76. № 6. С. 24–27.

Реутт 1846 – Реутт Н. М. Псовая охота. СПб.: Типография Карла Крайя, 1846. Т. 1–2.

Русские больные крестьяне в Париже 1886 – Русские больные крестьяне в Париже // Московские ведомости. 1886. 23 марта. С. 5.

Сабанеев 1876 – Сабанеев Л. П. Волчий вопрос // Журнал охоты. 1876. № 5. С. 42–50.

Сабанеев 2011 – Сабанеев Л. П. Все об охоте. М.: АСТ, 2011.

Салов 1991 – Салов И. А. Волки // Русский охотничий рассказ / сост., пред. и прим. М. М. Одесская. М.: Советская Россия, 1991. С. 163–178.

Самойлович 1783 – Самойлович Д. С. Нынешний способ лечения с наставлением, как можно простому народу лечиться от угрызения бешеной собаки и от уязвления змеи. Издание второе. М.: В Университетской типографии у Н. Новикова, 1783.

Страшный случай 1862 – Страшный случай // Журнал охоты. 1862. Т. 8. № 44. С. 102–104.

Толстой 1890 – Толстой Л. Н. Предисловие [к статье В. Г. Черткова «Злая забава»] // Новое время. 1890. № 5284 (13 ноября). С. 2.

Толстой 1934 – Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Серия 3. Письма. Т. 63. Письма 1880–1886 гг. М.: ГИХЛ, 1934.

Толстой 1937 – Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Серия 3. Письма. Т. 87. Письма к В. Г. Черткову, 1890–1896. М.: ГИХЛ, 1937.

Толстой 1938а – Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: в 90 т. Т. 10. Война и мир. Том второй. М.: ГИХЛ, 1938.

Толстой 1938б – Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Серия 3. Письма. Т. 83. Письма к С. А. Толстой 1862–1886. М.: ГИХЛ, 1938.

Толстой 1940 – Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: в 90 т. Т. 11. Война и мир. Том третий. М.: ГИХЛ, 1940.

Толстой 1949 – Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Сер. 3. Письма. Т. 60. Письма 1856–1862. М.: ГИХЛ, 1949.

Толстой 1952 – Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Сер. 2. Т. 48. Дневники и записные книжки 1858–1880. М.: ГИХЛ, 1952.

Толстой В. 1880 – Толстой В. С. Садка на волков 4 января 1880 г. // Природа и охота. 1880. Февраль. С. 263–266.

Туркин 1889 – Туркин Н. В. Законы об охоте. Критическое исследование русских охотничьих законоположений. М.: Издание редакции журнала «Природа и охота», 1889.

Туркин 1892 – Туркин Н. В. Закон об охоте 3 февраля 1892 года: С историческим очерком и мотивами, с приложением оставшихся в силе законоположений об охоте и таблиц сроков охоты. М.: Типография. М.Г. Волчанинова, 1892.

Туркин 1898 – Туркин Н. В. Исторический очерк деятельности Императорского общества размножения охотничьих и промысловых животных и правильной охоты за 25-летний период существования, 1872–1897 // Природа и охота. 1898. Январь. С. 1–115.

Туркин 1913 – Туркин Н. В. Охота и охотничье законодательство в 300-летний период царствования дома Романовых. М.: Императорское общество размножения охотничьих и промысловых животных и правильное охоты, 1913.

Туркин 1913 – Туркин Н. В. Охота и охотничье законодательство в 300-летний период царствования дома Романовых. М.: Товарищество скоропечатни А. А. Левенсон, 1913.

Федоров 1888 – Федоров А. Ф. Материалы для истории Московского общества охоты // Природа и охота. 1888. Февраль. C. 1–36 (прил.).

Чернобаев 1906 – Чернобаев Е. А. С. Поспелов. Рассказы о диких животных России // Вестник Российского общества покровительства животным. 1906. № 1 (январь).

Чертков 1890 – Чертков В. Г. Злая забава: мысли об охоте // Новое время. 1890. № 5284 (13 ноября). С. 2–3.

Чехов 1974 – Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: в 30 т. Письма в 12 т. Т. 1. М.: Наука, 1974.

Чехов 1977 – Чехов А. П. Белолобый // Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: в 30 т. Сочинения: в 18 т. М.: Наука, 1977. Т. 9. С. 100–106 (текст), 394 (варианты), 467–469 (примечания).

Чехов 1983 – Чехов А. П. На волчьей садке // Чехов А. П. Полное собрание сочинений: в 30 т. Сочинения: в 18 т. М.: Наука, 1983. Т. 1. С. 117–121 (текст), 572–573 (примечания).

Чехов 1985а – Чехов А. П. Волк // Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: в 30 т. Сочинения: в 18 т. М.: Наука, 1985. Т. 5. С. 39–45 (текст), 494–499 (варианты), 616–617 (примечания).

Чехов 1985б – Чехов А. П. Неприятность // Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: в 30 т. Сочинения: в 18 т. М.: Наука, 1985. Т. 7. C. 141–158 (текст), 531–535 (варианты), 650–651 (примечания).

Чехов 1985в – Чехов А. П. В Париж // Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: в 30 т. Сочинения: в 18 т. М.: Наука, 1985. Т. 5. С. 46–51 (текст), 617–618 (примечания).

Chekhov 1954 – The Unknown Chekhov: Stories and Other Writings Hitherto Untranslated. New York: Noonday, 1954.

Tolstoy 1996 – Tolstoy L. War and Peace / ed. by George Gibian. New York: Norton, 1996.

Tolstoy 2007 – Tolstoy L. N. War and Peace / transl. by R. Pevear, L. Volokhonsky. New York: Alfred A. Knopf, 2007.

Zinovieva-Annibal 1999 – Zinovieva-Annibal L. D. The Tragic Menagerie / transl. from the Russian and with an Introduction by Jane Costlow. Evanston, IL: Northwestern University Press, 1999.

Библиография

Берджер 2017 – Берджер Дж. Зачем смотреть на животных? М.: Ад Маргинем Пресс, 2017.

Березкин 1992 – Березкин А. М. Зайцев, Борис Константинович // Русские писатели 1800–1917. Биографический словарь / под ред. П. А. Николаева. М.: ФИАНИТ, 1992. С. 309–313.

Бибиков 1985 – Волк: происхождение, систематика, морфология, экология / под ред. Д. И. Бибикова. М.: Наука, 1985.

Бибиков 1989 – Экология, поведение и управление популяциями волка: Сборник научных трудов / под ред. Д. И. Бибикова. М.: ВАСХНИЛ, 1989.

Вульфов 2016 – Вульфов А. Б. История железных дорог Российской империи: все-таки строить! М.: Рипол-Классик, 2016.

Геллер, Виноградова де ля Фортель 2010 – Звери и их репрезентации в русской культуре: Труды Лозаннского симпозиума 2007 г. / под ред. Л. Геллера и А. Виноградовой де ля Фортель. СПб.: Балтийские сезоны, 2010.

Деррида 2019 – Деррида Ж. Животное, которым я следовательно являюсь / пер. Н. Архипова // Социология власти. 2019. Т. 3. № 31. С. 220–275.

Иванова 1965 – Иванова З. Н. Т. А. Кузминская: Бабья доля (рассказ крестьянки) // Толстой – редактор: Публикации редакторских работ Л. Н. Толстого / общ. ред. и вступ. ст. Э. Е. Зайденшнур. М.: Книга, 1965. С. 77–87.

Костлоу 2020 – Костлоу Дж. Т. Заповедная Россия: прогулки по русскому лесу XIX века. СПб.: Библиороссика, 2020.

Краснов 1994 – Краснов Г. В. Лазаревский, Василий Михайлович // Русские писатели 1800–1917. Биографический словарь / под ред. П. А. Николаева. М.: ФИАНИТ, 1994. Т. 3. С. 282–283.

Одесская 1991 – Одесская М. М. Примечания // Русский охотничий рассказ / сост., авт. предисл. и примеч. М. М. Одесская. М.: Советская Россия, 1991. С. 417–428.

Павлов 1990 – Павлов М. П. Волк. Изд. 2-е, переработанное и дополненное. М.: Агропромиздат, 1990.

Семченков 1991 – Семченков В. Последний из могикан // Мачеварианов П. М. Записки псового охотника Симбирской губернии / под ред. А. В. Скоморохова. Минск: Полифакт, 1991.

Фуко 1997 – Фуко М. История безумия в классическую эпоху / пер. с франц. И. К. Стаф. СПб., 1997.

Шевелев 1979а – Шевелев А. С. О роли С. А. Рачинского в организации поездки жителей Смоленской губернии к Пастеру // Журнал микробиологии, эпидемиологии и иммунобиологии. 1979. № 5. С. 113–114.

Шевелев 1979б – Шевелев А. С. Л. Пастер и смоляне (переписка Пастера) // Советское здравоохранение. 1979. № 3. С. 56–59.

Шерстнева 2012 – Шерстнева Е. В. Первые пастеровские станции в России // Проблемы социальной гигиены, здравоохранения и истории медицины. 2012. № 3–4. С. 56–59.

Шишкин 1999 – Шишкин В. С. Зарождение, развитие и преемственность академической зоологии в России // Зоологический журнал. Т. 78. № 12. С. 1381–1395.

Щеголев 1930 – Щеголев П. Е. Об авторе «Записок мелкотравчатого» // Дриянский Е. Э. Записки мелкотравчатого / под ред. П. Е. Щеголева. М.: Земля и фабрика, 1930. С. 3–35.

Armstrong 2011 – Armstrong P. The Gaze of Animals // Theorizing Animals: Re-Thinking Humanimal Relations / ed. by. N. Taylor, T. Signal. Leiden, The Netherlands: Brill 2011. P. 175–199.

Bergstrom et al. 2015 – Bergstrom R., Dirke K., Danell K. The Wolf War in Sweden during the Eighteenth Century – Strategies, Measures, and Leaders // A Fairytale in Question: Historical Interactions between Humans and Wolves / ed. by P. Masius, J. Sprenger. Cambridge, UK: The White Horse Press, 2015. P. 57–78.

Blakeslee 2017 – Blakeslee Nate. American Wolf: A True Story of Survival and Obsession in the West. New York: Crown [Penguin], 2017.

Bonhomme 2007 – Bonhomme B. For the «Preservation of Friends» and the «Destruction of Enemies»: Studying and Protecting Birds in Late Imperial Russia // Environment and History. 2007. Vol. 13. № 1. P. 71–100.

Carr 1986 – Carr R. English Fox Hunting: A History. Reviewed edition. London: Weidenfeld and Nicolson, 1986.

Carr 2000 – New Essays in Ecofeminist Literary Criticism / ed. by G. Carr. Lewisburg, PA: Bucknell University Press, 2000.

Carter 1982 – Carter K. C. Nineteenth-Century Treatments for Rabies as Reported // Lancet, Medical History. 1982. Vol. 26. № 1. P. 67–78.

Cartmill 1993 – Cartmill M. A View to a Death in the Morning: Hunting and Nature Through History. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1993.

Cavender 2017 – Cavender M. Hunting in Imperial Russia: State Policy and Social Order in L. P. Sabaneev’s Writing // The Russian Review. 2017. July. Vol. 76. № 3. P. 484–501.

Christian 1993 – Christian R. F. Tolstoy and the First Step // Scottish Slavonic Review. 1993. Vol. 20. P. 7–16.

Clark 2011 – Clark T. The Cambridge Introduction to Literature and the Environment. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

Coleman 2004 – Coleman J. T. Vicious: Wolves and Men in America. New Haven, CT: Yale University Press, 2004.

Costlow 1997 – Costlow J. The Gallop, The Wolf, The Caress: Eros and Nature in The Tragic Menagerie // The Russian Review. 1997. April. Vol. 56. № 2. P. 192–208.

Costlow 2010 – Costlow J. For the Bear to Come to your Threshold: Human-Bear Encounters in Late Imperial Russian Writing // Other Animals: Beyond the Human in Russian Culture and History / ed. by J. Costlow, A. Nelson. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2010.

Costlow, Nelson 2010 – Other Animals: Beyond the Human in Russian Culture and History / ed. by J. Costlow, A. Nelson. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2010.

Craig 1990 – Craig S. The Hunt for Truth in War and Peace // Tolstoy Studies Journal. 1990. Vol. 3. P. 120–123.

Der Wolf 1988 – Der Wolf: Canis Lupus / übersetzt von G. Grempe. Wittenberg Lutherstadt, Germany: A. Ziemsen, 1988.

Dirke 2015 – Dirke K. Where Is the Big Bad Wolf? Notes and Narratives on Wolves in Swedish Newspapers during the 18th and 19th Centuries // A Fairytale in Question: Historical Interactions between Humans and Wolves / ed. by P. Masius, J. Sprenger. Cambridge, UK: The White Horse Press, 2015. P. 101–118.

Elder 2000 – Return of the Wolf: Reflections on the Future of Wolves in the Northeast / ed. by John Elder. Hanover, NH: Middlebury College Press, 2000.

Elick 2015 – Elick C. Talking Animals in Children’s Fiction: A Critical Study. Jefferson, NC: McFarland & Co., 2015.

Ely 2003 – Ely C. D. This Meager Nature: Landscape and National Identity in Imperial Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2003.

Emmons 1974 – Emmons T. The Russian Landed Gentry and Politics // Russian Review. 1974. July. Vol. 33. № 3. P. 269–283.

Figes 2002 – Figes O. Natasha’s Dance: A Cultural History of Russia. New York: Picador, 2002.

Fudge 2002 – Fudge E. A Left-Handed Blow: Writing the History of Animals // Representing Animals / ed. by Nigel Rothfels. Bloomington: Indiana University Press, 2002.

Gardiner 1989 – The Wolf-Man and Sigmund Freud / ed. by M. Gardiner. London: Karnac Books, 1989.

Garrard 2004 – Garrard G. Ecocriticism. London: Routledge, 2004.

Clark et al. 2005 – Coexisting with Large Carnivores: Lessons from Greater Yellowstone / ed. by Tim W. Clark, Murray B. Rutherford, and Denise Casey. Washington, DC: Island Press, 2005.

Glotfelty, Fromm 1996 – The Ecocriticism Reader: Landmarks in Literary Ecology / ed. by C. Glotfelty, H. Fromm. Athens: University of Georgia Press, 1996.

Gomez-Alonso 1998 – Gomez-Alonso J. Rabies: A Possible Explanation for the Vampire Legend // Historical Neurology. 1998. Vol. 51. № 3. P. 856–859.

Graves 2007 – Graves W. N. Wolves in Russia: Anxiety Through the Ages. Calgary, Canada: Detselig, 2007.

Gross, Vallely 2002 – Animals and the Human Imagination: A Companion to Animal Studies / ed. by A. Gross, A. Vallely. New York: Columbia, 2012.

Helfant 2002 – Helfant I. M. The High Stakes of Identity: Gambling in the Life and Literature of Nineteenth-Century Russia. Evanston, IL: Northwestern University Press, 2002.

Helfant 2006 – Helfant I. M. S. T. Aksakov: The Ambivalent Proto-Ecological Consciousness of a Nineteenth-Century Russian Hunter // Interdisciplinary Studies in Literature and Environment. 2006. Summer. Vol. 13. № 2. P. 57–71.

Helfant 2010 – Helfant I. M. That Savage Gaze: The Contested Portrayal of Wolves in Nineteenth-Century Russia // Other Animals: Beyond the Human in Russian Culture and History / ed. by J. Costlow, A. Nelson. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2010. P. 63–76.

Hodge 2005 – Hodge T. Ivan Turgenev on the Nature of Hunting // Words, Music, History: A Festschriftfor Caryl Emerson. Part One / ed. by L. Fleishman, G. Safran, M. Wachtel. Stanford, CA: Stanford University Press, 2005. P. 291–311.

Isenberg 2002 – Isenberg A. C. The Moral Ecology of Wildlife // Representing Animals / ed. by N. Rothfels. Bloomington: Indiana University Press, 2002.

Itzkowitz 1977 – Itzkowitz D. C. Peculiar Privilege: A Social History of English Foxhunting, 1753–1885. Hassocks, UK: Harvester Press, 1977.

Kaufman 2014 – Kaufman A. D. Give War and Peace a Chance: Tolstoyan Wisdom for Troubled Times. New York: Simon & Schuster, 2014.

Kornblatt 1992 – Kornblatt J. D. The Cossack Hero in Russian Literature: A Study in Cultural Mythology. Madison: University of Wisconsin Press, 1992.

Kravchenko 2002 – Kravchenko A. V. The Cognitive Roots of Gender in Russian // Glossos. 2002. Spring. Vol. 3. P. 1–13.

Kruuk 2002 – Kruuk H. Hunter and Hunted: Relationships between Carnivores and People. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

LeBlanc 1997 – LeBlanc Ronald D. Tolstoy’s Way of No Flesh: Abstinence, Vegetarianism, and Christian Physiology // Food in Russian History and Culture / ed. by M. Glants, J. Stetson Toomre. Bloomington: Indiana University Press, 1997. P. 81–102.

Linnell et al. 2002 – The Fear of Wolves: A Review of Wolf Attacks on Humans / ed. by J. D. C. Linnell et al. Trondheim, Norway: NINA-NIKU, 2002.

Lopez 1978 – Lopez B. H. Of Wolves and Men. New York: Charles Scribner’s Sons, 1978.

Lyon, Graves 2014 – Lyon T. B., Graves W. N. The Real Wolf: The Science, Politics, and Economics of Coexisting with Wolves in Modern Times. Billings, MT: Ted B. Lyon [Farcountry Press], 2014.

Manning 1982 – Manning R. T. The Zemstvo in Russia: An Experiment in Local Self-Government. Cambridge: Cambridge University Press, 1982.

Marvin 2001 – Marvin G. Cultured Killers: Creating and Representing Foxhounds // Society & Animals. 2001. Vol. 9. № 3. P. 273–292.

Marvin 2002 – Marvin Garry. Unspeakability, Inedibility, and the Structures of Pursuit in the English Foxhunt // Representing Animals / ed. by N. Rothfels. Bloomington: Indiana University Press, 2002. P. 139–158.

Marvin 2003 – Marvin G. A Passionate Pursuit: Foxhunting as Performance // Sociological Review. 2003. Vol. 51. № 2 suppl. P. 46–60.

Marvin 2016 – Marvin G. Wolf. London: Reaktion Books, 2012.

Marvin, McHugh 2014 – Marvin G., McHugh S. In It Together: An Introduction to Human–Animal Studies // Routledge Handbook of Human–Animal Studies / ed. by G. Marvin, S. McHugh. London: Routledge, 2014. P. 1–9.

Masius, Sprenger 2015a – A Fairytale in Question: Historical Interactions between Humans and Wolves / ed. by P. Masius, J. Sprenger. Cambridge, UK: The White Horse Press, 2015.

Masius, Sprenger 2015b – Masius P., Sprenger J. Reconstructing the Extermination of Wolves in Germany: Case Studies from Brandenburg and Rhineland-Palatinate // A Fairytale in Question: Historical Interactions between Humans and Wolves / ed. by P. Masius, J. Sprenger. Cambridge, UK: The White Horse Press, 2015. P. 119–140.

McIntyre 1995 – McIntyre R. War Against the Wolf: America’s Campaign to Exterminate the Wolf. Stillwater, MN: Voyageur Press, 1995.

Mech, Boitani 2003 – Wolves: Behavior, Ecology, and Conservation / ed. by L. D. Mech, L. Boitani. Chicago: University of Chicago Press, 2003.

Mondry 2015 – Mondry H. Political Animals: Representing Dogs in Modern Russian Culture. Leiden, The Netherlands: Brill Rodopi, 2015.

Morson 1987 – Morson G. S. Hidden in Plain View: Narrative and Creative Potentials in «War and Peace». Stanford, CA: Stanford University Press, 1987.

Murphy, Wasik 2012 – Murphy B., Wasik M. Rabid: A Cultural History of the World’s Most Diabolical Virus. New York: Viking Penguin, 2012.

Musiani et al. 2009 – A New Era for Wolves and People: Wolf Recovery, Human Attitudes, and Policy / ed. by Marco Musiani, Luigi Boitani, Paul C. Paquet. Calgary: University of Calgary Press, 2009.

Nelson 1991 – Nelson A. The Body of the Beast: Animal Protection and Anticruelty Legislation in Imperial Russia // Other Animals: Beyond the Human in Russian Culture and History / ed. by J. Costlow, A. Nelson. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2010. P. 95–112.

Newlin 2003 – Newlin T. At the Bottom of the River: Forms of Ecological Consciousness in Mid-Nineteenth-Century Russian Literature // Russian Studies in Literature. 2003. Vol. 39. № 2. P. 71–90.

Newlin 2012 – Newlin T. «Swarm Life» and the Biology of War and Peace // Slavic Review. 2012. Vol. 71. № 2. P. 359–384.

Orwin 2013 – Orwin D. T. Tolstoy’s Art and Thought, 1847–1880. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2013. ProQuest ebrary. Web. 2017. August 5. P. 114.

Owen 1991 – Owen T. C. The Corporation Under Russian Law, 1800–1917: A Study in Tsarist Economic Policy. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

Peggs 2014 – Peggs K. From Centre to Margins and Back Again: Critical Animal Studies and the Reflexive Human Self // The Rise of Critical Animal Studies: From the Margins to the Centre / ed. by N. Taylor, R. Twine. London: Routledge, 2014. P. 36–51.

Pemberton, Worboys 2012 – Pemberton N., Worboys M. Rabies in Britain: Dogs, Disease and Culture 1830–2000. Basingstoke, UK: Palgrave Macmillan, 2012.

Perkowski 2006 – Perkowski J. L. Vampire Lore: From the Writings of Jan Louis Perkowski. Bloomington, IN: Slavica, 2006.

Popoff2014 – PopoffA. Tolstoy’s False Disciple: The Untold Story of Leo Tolstoy and Vladimir Chertkov. New York: Pegasus, 2014.

Pravilova 2014 – Pravilova E. A Public Empire: Property and the Quest for the Common Good in Imperial Russia. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2014.

Quammen 2003 – Quammen D. Monster of God: The Man-Eating Predator in the Jungles of History and the Mind. New York: W. W. Norton, 2003.

Quammen 2012 – Quammen D. Spillover: Animal Infections and the Next Human Pandemic. New York: Norton, 2012.

Rathgeber, Bonvicini 2001 – Wolk 1. Der Lasarewski-Report Zur Wolf In Rußland / Comp. W. Rathgeber, V. Bonvicini. München: Bengelmann Verlag und W. Rathgeber, 2011.

Rosenberg 1992 – Rosenberg C. E. Framing Disease: Illness, Society, and History // Rosenberg C. E., Golden J. Framing Disease: Studies in Cultural History. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1992.

Rosendale 2002 – Rosendale S. The Greening of Literary Scholarship: Literature, Theory, and the Environment. Iowa City: University of Iowa Press, 2002.

Rosenholm, Autio-Sarasmo 2005 – Understanding Russian Nature: Representations, Values and Concepts / ed. by A. Rosenholm, S. Autio-Sarasmo. Helsinki: University of Helsinki Aleksanteri Institute, 2005.

Rothfels 2002 – Representing Animals / ed. by N. Rothfels. Bloomington: Indiana University Press, 2002.

Shaw 2009 – Shaw J. H. Review of Wolves in Russia: Anxiety through the Ages, by Will N. Graves // The Journal of Wildlife Management. 2009. Vol. 73. № 6. P. 1025–1026.

Singer 1975 – Singer P. Animal Liberation: A New Ethics for Our Treatment of Animals. New York: Random House, 1975.

Taylor, Twine 2014 – The Rise of Critical Animal Studies: From the Margins to the Centre / ed. by N. Taylor, R. Twine. London: Routledge, 2014.

Todes 2002 – Todes D. P. Pavlov’s Physiology Factory: Experiment, Interpretation, Laboratory Enterprise. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2002.

Walker 2005 – Walker B. L. The Lost Wolves of Japan. Seattle: University of Washington Press, 2005.

Woodward 2008 – Woodward W. The Animal Gaze: Animal Subjectivities in South African Narratives. Johannesburg, South Africa: Wits University Press, 2008.

Wydeven 2016 – Wydeven A. P. Review of The Real Wolf: The Science, Politics, and Economics of Coexisting with Wolves in Modern Times // The Journal of Wildlife Management. 2016. Vol. 80. № 7. P. 1334–1335.

Примечания

1

Простолюдинам, в том числе освобожденным крестьянам, не запрещалось владеть огнестрельным оружием, однако его стоимость, ра́вно как и стоимость патронов, зачастую была чрезвычайно высокой, поэтому при нападении волков оружия поблизости обычно не оказывалось.

2

Статья вышла без указания полного имени автора, за подписью В. Ч-в, с предисловием Л. Н. Толстого [Чертков 1890].

3

Экокритицизм зародился довольно давно, однако признанным направлением в литературоведении стал лишь в последние десятилетия, особенно после основания в 1993 году рецензируемого журнала «Междисциплинарные исследования по литературе и окружающей среде» («Interdisciplinary Studies in Literature and the Environment» – ISLE) и финансирующего его общества, Ассоциации по изучению литературы и окружающей среды (Association for Study of Literature and Environment – ASLE). Основополагающие работы в этой области см. [Glotfelty, Fromm 1996; Carr 2000; Rosendale 2002; Garrard 2004; Clark 2011].

4

Исследованиям животных положили начало работы о защите животных и их правах, принадлежащие таким авторам, как Питер Сингер [Singer 1975], но только в последнее время эта дисциплина набрала силу и обзавелась различными ответвлениями. Активистские исследования, утверждающие, что описание и анализ сами по себе не являются адекватным ответом на притеснения животных со стороны людей, по-прежнему составляют неотъемлемую часть исследований, к которым многие из приверженцев активистских исследований предпочитают применять определение «критические». Ярким примером этого подхода является «Журнал критических исследований животных» («Journal for Critical Animal Studies»), который «предназначен для развития активистского понимания истории, практики, теории и политики освобождения животных, а также для стимулирования исследований по исследованиям животных» (см. URL: http://journalforcriticalanimalstudies.org (дата обращения: 30.01.2023)). Следует упомянуть еще одно периодическое издание – «Журнал об обществе и животных» («Society & Animals Journal»), основанный, как и ISLE, в 1993 году, и выходящую при нем книжную серию по антропозоологии («Human-Animal Studies Book Series»), также выпускаемую Институтом по проблемам животных и общества (Энн-Эрбор, Мичиган) (см. URL: https://www.animalsandsociety.org/human-animal-studies (дата обращения: 30.01.2023)). Сфера антропозоологии стремительно расширяется в различных направлениях, поскольку специалисты в этой области опираются на разную научную базу, по-разному находят баланс между научной «объективностью» и нравственным пафосом, а также справляются с трудностями, возникающими при работе на стыке научных дисциплин. «Мета-дисциплинарная» природа этой научной области убедительно раскрыта в недавней работе [McHugh 2014]. Среди других важных коллективных трудов по этой теме см. [Rothfels 2002; Gross, Vallely 2002; Taylor, Twine 2014]. В своей книге я буду обращаться ко многим отдельным работам, входящим в их состав.

5

Эта книга представляет собой смелую попытку использовать методы антропозоологии для интерпретации русской культуры и собрать воедино многообразные междисциплинарные точки зрения по данному вопросу; в книгу входит моя статья [Helfant 2010]. Интерес представляет и другой недавний сборник, включающий статьи как российских ученых, так и их европейских коллег [Геллер, Виноградова де ля Фортель 2010].

6

Среди работ, основанных на методах экокритицизма и посвященных императорской России, см. [Ely 2003; Newlin 2003; Rosenholm, Autio-Sarasmo 2005; Helfant 2006; Newlin 2012]. В дальнейшем я буду обращаться и к другим работам.

7

См. [Linnell et al. 2002: 3]. В этом скрупулезном исследовании, выполненном целым коллективом авторов, проанализирована история нападений волков на человека преимущественно с XIX века до настоящего времени. В нем предпринята попытка глобально рассмотреть этот вопрос, а современная российская популяция волков признана крупнейшей в мире (ок. 40 тысяч), уступающей только североамериканской (ок. 60 тысяч) [Ibid.: 18, 24]. Согласно этому исследованию, за всю историю абсолютное большинство нападений на человека совершали бешеные волки, при этом отмечается, что в Северной Америке волки, не страдающие бешенством, крайне редко проявляют агрессию в отношении людей, а в России подобные нападения происходят чаще [Ibid.: 24–25, 28–31].

8

Тема российских волков затрагивается в этой книге несколько раз, главным образом посредством отсылок к работам советского исследователя Д. И. Бибикова, к которым вскоре обращусь и я.

9

Далее я буду цитировать отдельные статьи из этого издания.

10

Под редакцией Д. И. Бибикова также вышел сборник материалов конференции 1987 года, на которой особое внимание уделялось методам контроля над популяцией волков, см. [Бибиков 1989].

11

См. главу «Опасность волка для людей» [Павлов 1990: 136–169]. Убедительную критику методологии и выводов Павлова см. в [Linnell et al. 2002: 24–25]. В своей книге я задействую большое количество первичных источников о нападениях волков на людей в царское время, поэтому не буду непосредственно присоединяться к этой дискуссии.

12

По мнению Грейвза, крупная популяция волков в России демонстрирует, какое разрушительное воздействие могут оказывать волки, если их численность недостаточно контролируется. Также он утверждает, что волки разносят паразитов и болезни, создавая угрозу для других видов, и даже не страдающие бешенством волки регулярно нападают на людей без всякого повода. Эти оценки расходятся с точкой зрения, которой придерживается большинство современных биологов, изучающих дикую природу. Разбор книги Грейвза см. в [Shaw 2009]. Грейвзу, который не является академическим исследователем, а выучил русский язык во время работы переводчиком в ВВС США и неизменно интересовался русскими волками, принадлежит еще одна книга о волках, написанная в соавторстве с юристом Тедом Лайоном и выпущенная на личные средства последнего. См. [Lyon, Graves 2014]. Эта книга направлена против предпринимаемых в последнее время попыток возобновить и усилить меры по защите волков в континентальной части США. В книгу входят две короткие главы о волках в России, написанные Грейвзом; в них, как и в его более ранней книге, ссылки на источники даются спорадически (это касается даже точных цитат и цифр), а также содержатся очевидно ложные утверждения, например: «Известно, что люди, покусанные животными – разносчиками бешенства, умирают в ста процентах случаев, если не получают помощь до появления симптомов болезни» [Ibid.: loc. 1613]. В действительности шансы, что у человека, покусанного бешеным животным, разовьется бешенство, значительно варьируются в зависимости от характера укусов и других факторов, о чем я более подробно скажу в соответствующей главе. Учитывая ошибочность и предвзятость, свойственные работам Грейвза, я буду лишь изредка ссылаться на них в ходе своего исследования. Рецензию на книгу 2014 года, отмечающую некоторые из ее недостатков, см. в [Wydeven 2016]. Уайдевен, с 1990 по 2013 год руководивший программой по восстановлению и регулированию численности волков в Висконсине, приходит к выводу: «Из-за отсутствия научного подхода и обилия ложной информации я бы не стал рекомендовать эту книгу. В конечном счете “Настоящий волк” – это политизированная работа, имеющая целью создать отрицательное отношение к волкам и обеспечить поддержку этому отношению» [Ibid.: 1335].

13

См. [Rathgeber, Bonvicini 2001]. Особенная ценность этого издания состоит в том, что благодаря ему стал доступен текст брошюры Лазаревского 1876 года, которая является библиографической редкостью, в чем я убедился, когда проводил первичные исследования в России. Как и работа Грейвза, издание 2001 года стремится подорвать веру в то, что волки и люди могут сосуществовать даже в условиях современности. Например, один из его основных авторов, немецкий врач и бывший университетский преподаватель Вальтер Ратгебер, резко возражает против восстановления популяции волков в Европе, утверждая, что «возвращение волков в наш культурный ландшафт равносильно санкционированному разведению саранчи» [Ibid.: 165]. Он приходит к выводу: «Сохранение волков спонсируется за счет наших средств, нашего благосостояния, нашей сверхурочной работы и наших налогов. Однако реальной ценой этого является ущерб, наносимый нашим общественным нормам и ценностям и, что не менее важно, общественному и личному здоровью. Иными словами, цена высока, и в конечном итоге в жертву приносится наше будущее» [Ibid.: 169] (жирный шрифт в оригинале). Брошюру Лазаревского я подробно рассмотрю во второй главе.

14

Обе эти работы (как, впрочем, и моя) многим обязаны книге Барри Хольстена Лопеса «О волках и людях» [Lopez 1978] – уже ставшему классическим исследованию взаимоотношений между человеком и волком на протяжении всей истории, в различных цивилизациях. Лопес изображает волков сочувственно и особо останавливается на том, как коренное население арктических районов Аляски столетиями сосуществовало с волками; тем самым намечается перспектива, которая разительно отличается от традиционного негативного восприятия волков и закладывает основу для переоценки отношения к волкам, сохраняющегося до настоящего времени. Подробный и содержательный обзор, каким образом человеческие общества выстраивали отношения с крупными хищниками, см. в [Quammen 2003].

15

Эту тенденцию объясняет Кей Пеггс [Peggs 2014]. Опираясь на понятие «взаимообусловленности» и методы, применяемые более ранними учеными-феминистками, Пеггс отмечает, что «авторы работ по антропозоологии отнюдь не остаются незаметными фигурами; напротив, раскрывая свою биографию, они перемещаются с периферии в центр собственных исследований» [Ibid.: 46].

16

Характеристику всех трех категорий и соответствующих им научных работ (помимо перечисленных) см. [Fudge 2002: 8–11].

17

Гари Сол Морсон [Morson 1987: 156–157] и Альфред Д. Кауфман [Kaufman 2014: 106] выделяют эту «счастливейшую минуту» жизни Николая как типичный пример толстовского авторского всеведения.

18

Диаграмму, отражающую динамику численности волков в Европе, Северной Америке и России с XIX века по 2000 год, см. в [Linnell et al. 2002: 18]. В 1680-е годы волки были уничтожены в Англии, в 1770-е годы – в Ирландии и Дании, а в XIX–XX веках произошло значительное сокращение их численности или полное искоренение в других европейских странах. К этой теме я еще вернусь во второй главе.

19

Марвин и Макхью предлагают использовать «взаимосвязанные и небесспорные понятия дикого, домашнего и одичавшего, создающие приблизительную, но полезную систему координат», в качестве упорядочивающей структуры для концептуализации широкого спектра представленных в их сборнике работ по исследованиям животных [Marvin, McHugh 2014: 3]. Благодаря своей «пограничности» охотничьи собаки становятся прекрасным инструментом для исследования этих спорных и проницаемых границ; аналогичную роль играют сообщения о попытках одомашнивания волков, к которым я обращусь далее.

20

Обстоятельное «насыщенное описание» английской охоты на лис см. в [Marvin 2002]. См. также [Marvin 2001; Marvin 2003]. Марвин, в частности, уделяет внимание английской охоте на лис в новейшую эпоху, но также дает представление о фоксхаундах как о носителях особого культурного смысла, поэтому я счел полезным поразмышлять о значении борзых для русской культуры. Детальное описание охоты на лис в Англии XIX века см. в [Itzkowitz 1977; Carr 1986].

21

Восприятие обширных пространств и диких ландшафтов Российской империи как западными, так и русскими путешественниками исследует Кристофер Эли [Ely 2003].

22

Крейг Скотт отделяет «охоту на волков, изображаемую как естественное утверждение жизни, со своей правдой и величием», от «праздного соревнования», которое представляет собой более поздняя охота на лис и «кроликов» [Scott 1990: 121]. К сожалению, краткое рассмотрение этого вопроса, предложенное Скоттом, оказалось ограниченным из-за явного невнимания к охоте как социальной и исторической институции в России начала XIX века, а также из-за отсутствия у исследователя базовых знаний об использовании борзых и допущенных им ошибок. Например, он не отличает крупного и быстроногого европейского зайца, погоня за которым становилась серьезным испытанием для борзых, от более мелкого кролика, не представлявшего особой ценности в качестве добычи [Ibid.: 122].

23

Это сочинение было переиздано в 1930 и 1985 годах. Из вступительных статей к этим изданиям я заимствовал сведения о литературной деятельности Дриянского, а также немногочисленные известные факты его биографии. См. [Щеголев 1930; Гуминский 1985].

24

На это указывает Гуминский в [Гуминский 1985: 14].

25

В рецензии, появившейся в том же году, это сочинение удостоилось похвалы как первая на русском языке серьезная работа о псовой охоте. Анонимный рецензент особо указал на знакомство Реутта как с классическими, так и современными западноевропейскими сочинениями об охоте, а также на огромный личный опыт автора [Псовая охота 1846].

26

В 1991 году вышло переиздание книги [Мачеварианов 1991]. Я опираюсь на послесловие к нему, где представлен емкий обзор деятельности Мачеварианова [Семченков 1991].

27

Предисловие Мачеварианов написал в 1860 году (через год после выхода отдельного издания «Записок» Дриянского).

28

Некоторые из этих проблем Губин излагает в заключении к своей книге [Губин 1890, 3: 148–152].

29

О том, как путем слияния личного опыта, размышлений об исчезающей русской дикой природе и орнитологических наблюдений Аксаков создавал особый поджанр мемуарной литературы о природе, см. [Helfant 2006]. Я не буду подробно останавливаться на происходившей между литераторами той поры бурной полемике, какой метод охоты имеет больше преимуществ: охота со сворой борзых и гончих или охота на птиц с одной собакой (последнюю предпочитали Аксаков и его современник И. С. Тургенев). Одним из самых вдумчивых современных исследователей второй разновидности охоты в русском контексте является Томас Ходж. См., например, [Hodge 2005]. Я решил не включать в число основных источников этой главы важные работы Л. П. Сабанеева о борзых и других охотничьих собаках – отчасти из тактических соображений, поскольку значительная часть второй главы будет посвящена его чрезвычайно ценной монографии о волках.

30

Подробное рассмотрение этой игорной сцены см. в [Helfant 2002].

31

Донна Тассинг Оруин сравнивает Долохова с партизаном Тихоном, а Тихона по свирепости уподобляет волку, а затем отмечает, что таким образом устанавливается связь между Тихоном и тем самым волком, на которого охотился Ростов. Я согласен с ней, но считаю столь же продуктивной и прямую параллель между Долоховым и волком, учитывая агрессию Долохова по отношению к Николаю и убежденность Николая, что он может восстановить честь, задетую Долоховым, если одержит победу над волком. См. [Orwin 2013: 114].

32

В том же ключе, в соответствии с соображениями Марвина и Макхью о домашнем и диком началах, Гуминский отмечает в предисловии к «Запискам» Дриянского: «Здесь между человеком и зверем стоит по существу, еще один зверь, только в большей или меньшей степей прирученный, одомашненный и потому держащий сторону человека. Основная борьба разворачивается между представителями одного и почти одного мира, человек же – в первую очередь заинтересованный свидетель псовой охоты, а уже потом участник ее финала» [Гуминский 1985: 9].

33

Более подробное рассмотрение перехода Толстого к вегетарианству см. в [LeBlanc 1997].

34

Подробное рассмотрение роли казаков в русской литературе и культуры см. в [Kornblatt 1992].

35

В каждом из трех вышеназванных охотничьих руководств разъясняются функции различных участников крупных охотничьих отрядов, которые в менее многочисленных отрядах могли перекладываться на одного или нескольких человек. В число этих участников входят ловчий, на которого возложено общее руководство; доезжачий, чья основная обязанность состоит в том, чтобы осуществлять обучение и надзор за гончими, иногда при помощи псарей и выжлятников; стремянный, надзирающий за главными хозяйскими борзыми; и борзятники, ответственные за остальных борзых. Наиболее четкий обзор их различных, но иногда пересекающихся обязанностей дает Мачеварианов в своих «Записках» [Мачеварианов 1991: 19–20]. Дополнительное разъяснение различных охотничьих должностей и обязанностей см. в «Полном руководстве» Губина [Губин 1890, 1: 10–16]. Данило назван «доезжачим и ловчим» Ростовых. Это означает, что он несет общую ответственность и за гончих, и за борзых, а также руководит всей охотой.

36

Полный набор примеров, включающий в себя повторяющийся отрывистый крик «улюлю», который охотники использовали, приободряя борзых, спущенных со свор, см. в [Губин 1890, 2: 138–148].

37

Обзор состояния помещичьих земельных владений после отмены крепостного права и в последующие десятилетия см. в [Emmons 1974].

38

Орландо Файджес в начале своего «Танца Наташи» сосредоточивает внимание на изящном народном танце, который Наташа исполняет, когда они с Николаем после охоты посещают простое жилище дядюшки [Figes 2002: XXI–XXVIII]. По мнению исследователя, в этом эпизоде воплощена тоска Толстого по истинно русскому, не знающему классовых различий обществу, символом которого выступает Наташа.

39

Описание царского охотничьего хозяйства на протяжении правления династии Романовых см. в [Туркин 1913]. Особой страстью к охоте отличались императрицы, правившие бо́льшую часть XVIII века [Там же: 71–85].

40

В английской традиции к человеку, назвавшему фоксхаунда «собакой», также выказывали презрение. См. [Marvin 2001: 279].

41

Крейг также останавливается на упреке, который Данило высказывает старому графу, но объясняет его скорее уравнительной силой природы, нежели разным уровнем охотничьего мастерства и целеустремленности, присущим этим двум персонажам [Craig 1990: 121].

42

Сходное разъяснение «голоса» стаи в современной охоте на лис см. в [Marvin 2011: 282–284].

43

Кауфман подчеркивает, сколь сильное беспокойство Николай испытывает в этой сцене, и рассуждает об ощущении личного счастья, испытываемого в подобные моменты обостренной осознанности [Kaufman 2014: 105–111]. Он обращается к ряду эпизодов, которые рассматриваю и я, но интерпретирует их в совершенно ином плане.

44

Реутт указывает, что борзые должны быть знакомы по меньшей мере с семью командами (включая эту), и, как и Губин, разделяет те, которые использовались при охоте на хищников (волков и лисиц) и на зайцев, а также указывает те, которые использовались в обоих случаях [Реутт 1846, 1: 118–119].

45

Сдаюсь! (фр.)

46

Анализ этой сцены см. в [Kaufman 2014: 154–156].

47

Правилова в своей книге обстоятельно исследует характерные для той эпохи изменчивые и спорные понятия о собственности, от природных ресурсов России (в том числе дикой природы) до исторических памятников и произведений искусства. Далее в этой главе я еще обращусь к ее работе. Подробное рассмотрение земства как представительного органа управления, который тем не менее продолжал предоставлять привилегии помещикам-землевладельцам, см. в [Manning 1982].

48

Историю Московского общества охоты имени императора Александра II см. в [Беэр и др. 1912]. Этот 300-страничный альбом содержит исторический очерк и сорок приложений, в том числе уставы Общества, письма от местных властей с благодарностью Обществу за истребление волков, членские списки и фотографии, собранные результаты полевых испытаний охотничьих собак. Краткое изложение истории Общества за первые двадцать пять лет было опубликовано в «Природе и охоте» [Федоров 1888]. Мой обзор основан на этих двух источниках, в которых имеется много совпадений, но также приводятся взаимодополняющие мнения и сведения.

49

Устав 1862 года см. в [Беэр и др. 1912: 55–56]. В нем обозначена цель Общества («распространение здравых понятий об охоте и наблюдение за правильным ее производством»), описаны обязанности действительных членов и процедура приема новых членов, особо указано, что одной из задач Общества является истребление хищников.

50

Эта охота стала одной из причин, благодаря которой «государь император всемилостивейше соизволил пожаловать Обществу наименование Московского Общества Охоты имени Императора Александра Второго», о чем сообщалось в телеграмме от покровителя Общества, великого князя Сергея Александровича, сына царя [Там же: 35].

51

См. недавнюю обстоятельную работу о развитии системы железных дорог в Российской империи [Вульфов 2016]. Первая в стране крупная железнодорожная линия, соединившая Москву и Петербург, открылась в 1851 году, и в десятилетия после отмены крепостного права происходило постоянное расширение сети железных дорог, особенно в западных губерниях Европейской России.

52

Краткое описание этого метода охоты на волков включено в главу «Зимние охоты» [Беэр и др. 1912: 179–188]. Важно отметить, что охота на волков с гончими и борзыми в поздней Российской империи по-прежнему проводилась, и охотничьи общества, как столичные, так и провинциальные, иногда устраивали такую охоту, но это происходило все реже и реже.

53

Обзор деятельности Императорского общества за первые 25 лет представил Туркин в своем обстоятельном очерке [Туркин 1898]. Я не обнаружил аналогичного обзора за последующие два десятилетия, хотя свой журнал «Природа и охота» Общество издавало до 1912 года.

54

Дополнительные сведения о Сабанееве, подчеркивающие его способность писать об охоте в научной манере, но при этом обращаться к широкому читателю, см. в [Cavender 2017]. К сожалению, Кавендер приписывает Сабанееву обширную передовицу об охотничьем законодательстве, напечатанную в «Охотничьей газете» в 1888 году, и именно на ней сосредоточивается в своей статье. В действительности эта передовица была написана Туркиным и в 1889 году опубликована отдельным изданием, о чем я буду говорить ниже.

55

При изложении истории Общества я частично опираюсь на очерк Туркина, а также на выпуски журнала за тридцатилетний период, просмотренные мной во время научных командировок в Санкт-Петербург в 2006, 2012 и 2014 годах.

56

О неотделимых друг от друга чиновничьей и литературной карьере Лазаревского см. [Краснов 1994].

57

Точные цифры см. в [Лазаревский 1876: 3–11].

58

Так, в номерах «Природы и охоты» за июль, август и сентябрь 1878 года Сабанеев опубликовал статью «Способы истребления волков» общим объемом более ста страниц, впоследствии включенную в монографию. Монография была недавно переиздана в составе собрания сочинений Сабанеева [Сабанеев 2011: 1340–1547]. Для удобства читателя я буду цитировать текст по изданию 2011 года, а не по первой публикации 1880 года или другим ранним изданиям. Сабанеев также много писал о гончих и борзых, и его тексты на эту тему можно было бы задействовать в первой главе, однако я решил сосредоточиться на других специалистах, чтобы соблюсти баланс и разнообразие. Сочинения Сабанеева об охотничьих собаках также вошли в издание 2011 года.

59

Сборник разноплановых статей, посвященных образу вампира в славянских и европейских народных верованиях, в том числе и оборотням, см. [Perkowski 2006].

60

Далее в монографии Сабанеев открыто обвиняет псовых охотников из числа дворян в распространении этого поверья среди крестьян с целью сохранить волчьи логова в неприкосновенности до осеннего охотничьего сезона.

61

Я излагаю только основные моменты анализа, проведенного Сабанеевым.

62

Подробное описание экономических изменений, которые имеет в виду Сабанеев, см. в [Owen 1991].

63

Любопытно, что свои сетования по поводу псовой охоты Сабанеев облекает в столь традиционные выражения, хотя сам он, получивший естественнонаучное образование в Московском университете в начале 1860-х годов и незадолго до освобождения крестьян выступавший против эксплуатации крепостных, всецело принадлежал к новому поколению, пусть даже и будучи выходцем из дворянской семьи.

64

Эту серию передовиц Кавендер ошибочно приписывает Сабанееву.

65

Углубленное исследование политики по борьбе с волками в Швеции на материале XVIII века, подтверждающее наблюдения Туркина, см. в [Bergstrom et al. 2015]. Детальное рассмотрение мероприятий по истреблению волков в Германии в XVIII–XIX веках см. в [Masius, Sprenger 2015b].

66

При всей дотошности Туркина столь точные цифры в условиях того времени представляются маловероятными. Ценные исследования, посвященные достоверности журналистских отчетов и других источников информации о нападениях волков в более раннюю эпоху, см. в [Dirke 2015; Linnell et al. 2002: 8–13]. Во второй работе, принадлежащей международному коллективу авторов, утверждается, что наиболее достоверными источниками являются «научные, ветеринарные и медицинские» отчеты, а также «исторические и административные документы» (например, приходские списки) [Linnell et al. 2002: 8]. Там же говорится, что к «газетам, неспециальной литературе и личным свидетельствам» следует относиться с осторожностью [Ibid.]. В своей книге при интерпретации журналистских материалов я стараюсь соблюдать осторожность, но при этом вычленять ценные сведения.

67

Текст закона см. в [Правила об охоте 1895]. Несмотря на его относительную краткость, я не буду указывать точное местоположение каждого из пунктов, изложенных ниже.

68

Туркин кратко излагает соображения, положенные в основу той части закона, которая касается хищников.

69

В заключении к своей книге я остановлюсь на более современных мнениях о роли высших хищников и связанных с этим вопросах. Из практических соображений я гораздо обширнее цитировал работу Туркина 1889 года, однако его разъяснения к закону 1892 года свидетельствуют об исключительной осведомленности автора и чрезвычайно подробны. В этой работе последовательно, с привлечением более широкого контекста, рассмотрены все статьи закона, кратко изложены дискуссии на министерском уровне, приведшие к появлению этих статей, приведены мнения министров и других членов комиссии, созданной в 1889 году под эгидой Министерства государственных имуществ для разработки нового закона. О создании этой комиссии см. [Туркин 1892: I–II].

70

Рассказ переиздан в 1991 году в антологии «Русский охотничий рассказ» [Салов 1991]. Мне не удалось установить год первой публикации. В издании 1991 года текст рассказа печатается по собранию сочинений Салова, вышедшему посмертно в 1908–1910 годах. О жизни и творчестве Салова см. [Быков 1908]. См. также [Одесская 1991].

71

См. обзорную работу об этой болезни в истории человечества [Murphy, Wasik 2012]. Многоаспектное исследование, посвященное бешенству в Британии начиная с середины XIX в., см. в [Pemberton, Worboys 2012].

72

Так, в работе 1889 года по охотничьему законодательству Туркин перечисляет упомянутые в прессе случаи нападения бешеных волков на людей, главным образом в Европейской России [Туркин 1889: 77–79].

73

Одна из первых публикаций об этой поездке, основанная на сообщении находившегося в России неназванного парижского доктора, появилась в газете «Московские ведомости» [Русские больные крестьяне в Париже 1886]. Научное описание этого эпизода см. в [Шевелев 1979б].

74

Термины «собачье бешенство» и «водобоязнь» в дореволюционной России являлись взаимозаменяемыми, хотя первый считался более научным и постепенно вытеснил второй.

75

Многоплановое исследование того, каким образом общество определяло и институционально оформляло сумасшествие, представлено в книге Фуко «История безумия в классическую эпоху» [Фуко 1997].

76

Авторство публикации не указано, но эта анонимная заметка точно отражает взгляды профессиональных медиков, которые лечили пострадавших, и, возможно, написана самим Грабовским или непосредственно основана на его свидетельствах.

77

Детальное описание способов лечения бешенства в Европе того времени см. в [Carter 1982]. Составленное Д. П. Кишенским изложение 693 случаев поступления больных с подозрением на бешенство и их последующего лечения в крупной московской больнице для бедных с 1820-х по 1880-е годы было опубликовано в газете «Врач» [Кишенский 1887]. К работе Кишенского я еще обращусь ниже. Газета «Врач», основанная в 1880 году, была ведущим российским периодическим изданием по медицине; среди ее подписчиков был А. П. Чехов [Mondry 2015: 100].

78

В качестве источника этой сомнительной истории Самойлович указывает сочинение лейпцигского теолога XVI века Генриха Зальмута.

79

Врач Хуан Гомес-Алонсо высказывает мнение, что именно бешенством могут объясняться происхождение этих фольклорных существ и их тесная связь с собаками и волками. Он прослеживает сходство между симптомами бешенства (в том числе беспокойством, сверхчувствительностью, спазмами, аэрофобией, гримасами и т. д.) и чертами, которые приписывались в ряде свидетельств XVIII века как вампирам, так и оборотням [Gomez-Alonso 1998].

80

В целом прижигание ран и/или прикладывание к ним жгучих компрессов было широко распространено на протяжении XIX века – на основании теории, что эти способы могут предотвратить распространение «яда» бешенства по организму.

81

Вакцина Пастера при всей своей эффективности появилась раньше, чем были научно выделены вирусы. Подробное изложение истории открытия вирусов в начале XX века, в том числе РНК-содержащего вируса – возбудителя бешенства, см. в [Quammen 2012: 263–272]. Вирус бешенства передвигается по аксоплазме, которая проводит электрические импульсы по нервной системе к мозгу и от мозга, в среднем по одному или двум сантиметрам в день. По этой причине наибольшую опасность представляют сильные укусы в области, близкой к голове – именно такие, которые обычно наносят волки. Подробное описание передачи и типичного течения болезни см. также в [Linnell et al. 2002: 14].

82

Картер убедительно связывает это с изменившимся отношением к лечению бешенства в Западной Европе [Carter 1982: 76–77]. Розенберг, говоря в более общем смысле, отмечает: «В предшествующие столетия народные и медицинские воззрения на болезнь частично совпадали, что позволяло структурировать и обеспечивать взаимодействие между врачами, пациентами и семьями» [Rosenberg 1992: XVIII]. Начиная с 1882 года, а в особенности в 1885–1886 годах в журнале «Врач», постоянно публиковались актуальные сведения об экспериментах Пастера, а также время от времени помещались статьи, пропагандирующие другие подходы к лечению бешенства; число последних быстро сократилось после появления вакцины Пастера.

83

Если не считать кратких примечаний в собрании сочинений Чехова, рассказ почти не привлекал внимания исследователей. А. Ярмолинский перевел его (под заглавием «Hydrophobia») и включил в сборник «The Unknown Chekhov» [Chekhov 1954: 95–106]. Он привел как первоначальную, так и позднейшую концовку, а также ранний вариант одного фрагмента, и посвятил рассказу два абзаца в общем вступлении к сборнику [Ibid.: 14–15]. Впрочем, Ярмолинский не стремился подробно проанализировать сходства и различия двух версий, раскрыть роль доктора (докторов) в рассказе, обозначить какой-либо контекст, связанный с волками или бешенством в чеховскую эпоху. Его замечание, что Чехов «внес мелкие изменения в текст, изъял два небольших абзаца и полностью переработал концовку», не учитывает существенные различия между двумя версиями помимо измененной концовки [Ibid.: 95].

84

Мондри справедливо указывает, что русское слово «бешеный» (означающее не только «страдающий бешенством», но и «сумасшедший», «безумный») семантически связано со словом «бесы» (означающим чертей или одержимых), поэтому «бешеная собака – это одновременно и собака, одержимая бесами, что указывает не только на медицинское, но и на сверхъестественное состояние» [Mondry 2015: 132]. Это помогает создать контекст для страхов Максима.

85

Земский врач по фамилии Овчинников также действует в чеховском рассказе «Неприятность» (1888), в котором внимание сосредоточено на чувстве бессилия врача из-за невозможности должным образом провести операцию при участии пьяного фельдшера [Чехов 1985б: 141–158].

86

Чехов упоминает этот фрагмент в письме к брату Александру в доказательство мысли, что описание природы должно быть простым и емким: «По моему мнению, описания природы должны быть весьма кратки и иметь характер à propos. Общие места вроде: “Заходящее солнце, купаясь в волнах темневшего моря, заливало багровым золотом” и проч. “Ласточки, летая над поверхностью воды, весело чирикали”, – такие общие места надо бросить. В описаниях природы надо хвататься за мелкие частности, группируя их таким образом, чтобы по прочтении, когда закроешь глаза, давалась картина. Например, у тебя получится лунная ночь, если ты напишешь, что на мельничной плотине яркой звездочкой мелькало стеклышко от разбитой бутылки и покатилась шаром черная тень собаки или волка и т. д. Природа является одушевленной, если ты не брезгуешь употреблять сравнения явлений ее с человеческими действиями…» [Чехов 1974: 242]. Ярмолинский также отмечает связь между письмом и этим фрагментом.

87

Джейн Костлоу ссылается на кульминацию рассказа Толстого, подчеркивая «пугающую инакость и мощную силу» медведя, а также неумелость охотника по сравнению с его опытным провожатым [Costlow 2010: 92].

88

В версии 1886 года вакцина Пастера упоминается только кратко; но всего через пять дней Чехов под тем же псевдонимом публикует в журнале «Осколки» рассказ «В Париж». Написанный в комическом тоне, характерном для многих ранних сочинений Чехова, этот рассказ описывает события, происходившие в провинциальном городе после того, как бешеная собака покусала мелкого чиновника и учителя. Кульминацией рассказа стала их неудавшаяся поездка к самому Пастеру, закончившаяся довольно быстро, когда они, еще находясь в России, высадились из поезда и пропили все деньги, которые собрали для них земляки. Если «Водобоязнь» Чехов существенно переработал в 1890-е годы, что показывает его серьезное отношение к этому произведению, то рассказ «В Париж» он настойчиво требовал не включать в его собрания сочинений. Сам рассказ и примечания к нему см. в [Чехов 1985в: 46–51, 617–618].

89

Толстой также хвалил этот рассказ в письме к жене от 16 октября, отмечая, что он «прочтется легко и с интересом ужаса» [Толстой 1938б: 513–514]. Неясно, выполнил ли он свое намерение отредактировать рассказ. «Бешеный волк» почти не получил известности, в отличие от мемуаров Кузминской и рассказа о несчастной крестьянке «Бабья доля», также основанного на реальных событиях и опубликованного в «Вестнике Европы» в 1886 году. Подробнее о том, как Толстой редактировал Кузминскую, см. [Иванова 1965].

90

Высказывая предположение, что волк не был бешеным, она пользуется немедицинским определением «шалый».

91

Это слово означает человека, использующего для лечения заклинания или молитвы. В процитированной ранее статье для уничижительного обозначения корыстных целителей используется слово «знахарь», которое означает не только «целитель», но и «шарлатан».

92

Предпринятый Кишенским анализ архивных материалов о лечении бешенства в московской Екатерининской больнице в 1820–1870-е годы, упомянутый выше, отражает медицинские практики, изображенные у Кузминской. Как и в рассказе, пациентов обычно держали в больнице шесть недель, чтобы убедиться, разовьется ли у них бешенство. Лечение включало в себя холодные ванны, от которых пациенты теряли сознание, прижигания раскаленным металлом или едкими веществами, иссечение раны, введение внутрь различных препаратов, в том числе ртути и мышьяка, и многие другие методы [Кишенский 1887: 851–852]. Один из самых вопиющих случаев, исследованных Кишенским, состоял в том, что шестидесятипятилетнюю крепостную отправили в больницу после того, как барыня заставила свою комнатную собачку укусить ее, «желая убедиться, что животное действительно бешеное», и она умерла после курса лечения холодной водой [Там же: 871–872].

93

Помимо цитируемых далее источников я заимствую сведения об истории смоленских крестьян из [Шевелев 1979б].

94

При просмотре газеты «Врач» за 1880-е годы я обнаружил десятки статей и заметок об экспериментах Пастера, самая ранняя из которых относится к 1883 году, а наибольшее количество приходится на 1885–1887 годы.

95

Как свидетельствуют архивные источники, участие Победоносцева явилось результатом энергичных стараний С. А. Рачинского, профессора ботаники Московского университета, первого переводчика Дарвина на русский язык [Шевелев 1979а: 114].

96

Наиболее подробное из известных мне описаний процессов, приведших к открытию в России первых антирабических станций, в дополнение к публикациям в газете «Врач», см. [Шерстнева 2012]. Непосредственные свидетельства российского медика, ездившего в Париж к Пастеру, а затем принимавшего участие в создании антирабической станции в Петербурге, см. в [Круглевский 1887]. Историк науки Дэниел Филип Тодес также посвящает несколько страниц своей монографии об И. П. Павлове событиям, которые привели к созданию в России антирабических станций и исследовательского института в Петербурге, впоследствии возглавленного Павловым; особое внимание Тодес уделяет роли, которую сыграл в их появлении и развитии образованный аристократ, принц А. П. Ольденбургский [Todes 2002].

97

Цифру в более ста тысяч пациентов я вывел на основании статистических сведений, приводимых Шерстневой [Шерстнева 2012: 58]. Согласно ее данным, только на одесской станции с 1887 по 1917 год лечение получили 47 564 пациентов.

98

Примерами подобных изданий могут служить [Бари 1912] и [Карташевский 1926].

99

Исчерпывающую историю первых десяти лет существования Общества см. в [Иверсен 1875].

100

Обстоятельный обзор деятельности по защите птичьей популяции в поздней Российской империи см. в [Bonhomme 2007].

101

Обстоятельное исследование интереснейших взаимоотношений между Толстым и Чертковым, основанное на широком круге источников, в том числе на ранее не использовавшихся архивных материалах, см. в [Popoff 2014]. Из этой работы я заимствовал основные биографические и иные подробности, приведенные в данном абзаце.

102

Менее чем через год Чертков прислал Толстому экземпляр сочинения английского писателя и пропагандиста вегетарианства Говарда Уильямса «Этика пищи», к русскому переводу которого Толстой написал предисловие, изданное отдельно в 1892 году под заглавием «Первая ступень» [Christian 1993]. См. также [LeBlanc 1997].

103

Более подробное рассмотрение этого эпизода см. в [Иверсен 1875: 31–36].

104

Прекрасный обзор истории Общества от основания до упразднения накануне революции дает Эми Нельсон. Особое внимание она обращает на его важные, хотя и ограниченные попытки создать последовательное законодательство, которое защищало бы животных, и заручиться содействием властей для внедрения мер, направленных против жестокого обращения с животными; по мнению исследовательницы, это служит ярким примером того, как зарождавшееся в России гражданское общество боролось за обретение весомого голоса и значимой роли в условиях царского режима и чиновнической бюрократии. РОПЖ находилось под юрисдикцией Министерства внутренних дел. Хотя члены Общества – в особенности те, кого назначали «попечителями», – могли сами сообщать о нарушениях, в применении мер против жестокого обращения с животными они, как правило, полагались на местную полицию [Nelson 1991].

105

Правительство содействовало принятию данного запрета в 1867 году, однако отсрочило его исполнение на пять лет, чтобы уберечь от разорения тех, кто зарабатывал на жизнь этим занятием. См. [Nelson 1991: 101].

106

Уже в 1877 году сообщение об этом методе появилось в «Лесном журнале» [Оригинальный способ истребления волков 1877].

107

Слово «садка» происходит от глагола «сажать» и окрашено более нейтрально, чем «травля». В толковом словаре В. И. Даля, впервые изданном в 1863–1866 годах, для обозначения подобных мероприятий используется слово «травля» [Даль 1980: 128]. Этим определением буду пользоваться и я.

108

Очерк Толстого завершается описанием ящика, в котором держали волков, прежде чем выпустить на манеж. Автор отмечает, что ящики были устроены «чрезвычайно удобно, так что, при выпуске волка, 4 стенки ящика и крышка его распадаются и волк остается на воле и на виду у собак» [Толстой В. 1880: 265–266]. Как и в источниках, рассмотренных ранее, имя «Убей» свидетельствует о жестокости его обладателя.

109

Все многоточия в этой цитате принадлежат самому Чехову.

110

«Горе побежденным!» (лат.).

111

Картмилл описывает полемику Сетона-Томпсона и его товарища, канадского писателя-натуралиста Уильяма Дж. Лонга, с писателем Джоном Берроузом, который в своей статье, опубликованной в журнале «Атлантик» за 1903 год, обвинил обоих в нереалистичном изображении животных, нацеленном на успех у публики и денежную прибыль. См. [Cartmill 1993: 150–156]. Сетон-Томпсон, ранее профессионально занимавшийся охотой, описывает, как он убил волка, в рассказе «Лобо», входящем в состав его сборника «Дикие животные, которых я знал».

112

Мой обзор истории публикации рассказа основан на примечаниях к научному изданию.

113

О жизни и творчестве Зайцева см. [Одесская 1991: 422]. Более подробные сведения см. в [Березкин 1992]. Мое краткое изложение биографии и литературной деятельности Зайцева основано на этих двух источниках.

114

В сборнике «Русский охотничий рассказ» текст напечатан по сборнику рассказов Зайцева 1905 года.

115

В 1917 году Б. А. Пильняк написал рассказ «Поземка», очень похожий на более ранний рассказ Зайцева [Пильняк 1922]. Я решил не рассматривать рассказ Пильняка, поскольку рассказ Зайцева 1902 года больше подходит для комплексного анализа, который я провожу в этой главе.

116

См. [Zinovieva-Annibal 1999].

117

Как отмечает Костлоу, «охота в этом рассказе ассоциируется не с необходимостью пропитания или защиты, а со зрелищами и развлечениями» [Costlow 1997: 199].

118

Интерпретацию разговоров Веры с Федором и матерью, частично совпадающую с моей, но ставящую на первый план иные аспекты, см. в [Costlow 1997: 201–203]. Костлоу подчеркивает, что «близость», которую Вера ощущает к волку, отражает ее собственное искаженное стремление к свободе.

119

Краткий обзор эволюции экологических воззрений, состоявшейся в конце XIX века и приведшей к признанию важности высших хищников и разработке связанного с этим понятия «ключевых видов», присутствие которых помогает поддерживать стабильность в экосистеме, см. в [Quammen 2003: 416–424].

120

Рассмотрение этого знаменитого фрагмента из очерка Леопольда и вообще мероприятий по истреблению волков см. в [Coleman 2004: 191–224]. См. также [McIntyre 1995].

121

В этой части своих рассуждений Армстронг ссылается на знаменитую работу Фрейда о «человеке-волке» («Из истории одного детского невроза», 1918) [Armstrong 2011: 189]. Согласно интерпретации Фрейда, снившийся русскому дворянину С. К. Панкееву сон, в котором на него сквозь окно смотрели семь белых волков, обусловлен вытесненными воспоминаниями об увиденном в детстве совокуплении родителей; таким образом, волчий взгляд фактически воплощал подавленные воспоминания Панкеева о том, как он сам смотрел на своего отца, который во сне трансформировался в группу волков. Такая интерпретация ослабляет силу звериного взгляда, подчиняя ее задачам исследования неуравновешенной человеческой психики. См. английский перевод работы Фрейда, снабженный комментариями и дополнительными материалами [Gardiner 1989].

122

Армстронг затрагивает лишь некоторые основные моменты глубоких и тонких размышлений Деррида на эту тему. См. полное издание работы Деррида [Деррида 2019].

123

Исследование взгляда животных в различном географическом и культурном контексте см. в [Woodward 2008].

124

См. сноски 12 и 13 к главе 1. Среди работ о реинтродукции волков в Йеллоустоуне [Clark et al. 2005]. Недавнее исследование реинтродукции волков в Йеллоустоуне, уделяющее основное внимание самым известным особям из так называемой «стаи друидов», см. [Blakeslee 2017]. Сборник статей, выражающих различные точки зрения на потенциал реинтродукции волков в северо-восточной части США, см. [Elder 2000]. Анализ текущей деятельности по восстановлению и перспектив сосуществования людей и волков как в Северной Америке, так и в Европе см. [Musiani et al. 2009].

125

См. [Kruuk 2002: 68–73]. Будучи зоологом, Круук указывает на это различие, но не дает ему удовлетворительного разъяснения. См. также [Linnell et al. 2002: 24–28] и примечания 7 и 11.

126

См. [Достоевский 1976: 221]. Два журнала, упомянутые Иваном, – «Русский архив» и «Русская старина» – регулярно публиковали материалы, относившиеся к концу XVIII – началу XIX века. Эта история имеет сходство с эпизодом из «Воспоминаний крепостного», напечатанных в 1877 году в другом журнале, «Русском вестнике» [Там же: 554].

127

Проницательное прочтение этого эпизода предлагает Мондри [Mondry 2015: 47–48]. По ее справедливому замечанию, версия, изложенная в «Русском вестнике», сообщает, что борзые, спущенные на мальчика, не тронули его в первый раз и, скорее всего, не тронули и потом, когда их спустили повторно, поскольку борзых обучали не нападать на человека. Иными словами, рассказ Ивана расходится как со своим вероятным источником, так и с правилами псовой охоты. Я согласен с ее интерпретацией, однако считаю, что творческое переосмысление Достоевским рассмотренных нами исторических примеров весьма показательно.

128

Грейвз приводит очень полезный список русских пословиц о волках [Graves 2007: 141–179].

Content

Ян М. Хельфант
Этот дикий взгляд. Волки в русском восприятии XIX века

Благодарности

Введение

Глава 1 Домашнее против дикого: псовая охота на волков и маскулинная агрессия в «Войне и мире»

Глава 2 Возникновение охотничьих обществ, профессионализация изучения волков, легализация контроля популяции хищников при помощи отстрела и отравления

Глава 3 «Водобоязнь» Чехова, «Бешеный волк» Кузминской и страх перед звериным бешенством накануне появления вакцины Пастера

Глава 4 Охота на волков, гуманное общество и литературная реабилитация страшного хищника

Заключение

Источники

Библиография

Примечания