Ордин Кесарь Филиппович

Покорение Финляндии. Том 1

ПРЕДИСЛОВИЕ

Политические отношения России и Финляндии, бесспорно, принадлежат к числу тех предметов, о которых мы, Русские, имеем весьма неопределенное представление.

Причина такого рода неопределенности лежит прежде всего в том, что не только вопрос об отношениях Финляндии и России, но и сама исходная их точка, само первоначальное событие — покорение Финляндии — вовсе не исследовано русской наукой, и материалы для того остаются под спудом. Между тем с другой стороны, с финской, образовалась уже по этому предмету на шведском и других иностранных языках целая литература, которая с примерным единодушием проводит понятия ею вырабатываемые и укореняет их в общем сознании не только у себя дома, но и за границей, и даже у нас.

Уже более 15-ти лет назад профессор гельсингфорсского университета Ю. Коскинен, ныне член финляндского сената, написал «Историю Финляндии», переведенную на немецкий язык и изданную в 1874 г. в Лейпциге фирмой Duneker & Humblot. В этой книге весь последний отдел наименован: «Финляндия как государство в унии с Россией — Finland als Staat in Verband mit Russland». На 60-ти страницах развивается эта теория, как вывод из событий, сопровождавших покорение Финляндии при Александре I в особенности из боргосского сейма 1809 г. Учебник истории профессора Коскинена по постановлению одного из недавних сеймов, приобретен в национальную финляндскую собственность и принят для народных школ. Легко видеть по этому его значение.

Поощренный успехом, г. Коскинен в 1882 г. издал в Гельсингфорсе, на финском и французском языках, средствами местного Исторического общества, переписку первого русского генерал-губернатора Финляндии Спренгтпортена. Предисловие к книге, на французском языке, начинается словами: «Ничего нет отраднее для патриотического чувства, как начало организации Финляндии в качестве особого государства (état séparé)». Спренгтпортен восхваляется здесь как политический деятель, «который сумел отвратить от отечества (Финляндии) опасности владычества основанного на победах». Еще далее г. Коскинен называет Спренгтпортена первым генерал-губернатором «независимой Финляндии (de la Finlande indépendante)». Напечатанные в этой книге бумаги относятся к небольшому периоду времени в конце 1808 и в первой половине 1809 г., т. е. также ко времени боргосского сейма и предшествовавшей ей финляндской депутации вызванной в Петербург.

Вместе с г. Коскиненом следовала целая плеяда шведо-финских писателей. Р. Кастрен, в своих «Очерках новейшей истории Финляндии» — по-шведски; Берг, в последовательных выпусках издания «Наше управление» — также по-шведски; М. Монтгоммери, другой член гельсингфорсского сената, в «Заметках о законодательных работах финляндского сейма» — по-французски; Л. Жехелин, также член сената, в предисловии к изданию «Основных законов Финляндии» — по-шведски, а в последнее время в «Основах публичного права Финляндии» — по-французски; профессор гельсингфорсского университета Даниэльсон в разных статьях, и многие другие, также как и местные шведские газеты, — все более или менее подробно развивают и упрочивают в обществе теорию г. Коскинена. К ним присоединяются в последнее время и издания для низших классов населения. Газета на финском языке Päiven Uutiset (новости дня), основанная в 1887 г., в программе своей объявляет: «по нашему убеждению будущность нашего народа зависит от того, чтобы все слои его научились живо сознавать, какое особенное значение для будущего Финляндии, как самостоятельного государства, существующего наряду с Россией, имеет поддержка и развитие в ней представительного устройства». Наконец новейшая книжка Эдв. Берга, под заглавием: «Развитие государственного права Финляндии с 1808 г». (на шведском языке), по сознанию самого автора, имеет прямой целью воздействие в указанном направлении на учащуюся молодежь.

Отличительная черта всех упомянутых исследований заключается в том, что они почти вовсе устраняют русские государственные акты и ставят в основу своих теорий собственное описание и толкование событий 1808-09 гг., т. е. той именно эпохи, которая русскими исследователями вовсе еще не тронута.

Настоящий труд представляет собой попытку изложить эти события главным образом по русским источникам. Благодаря сочувственному и благосклонному отношению к такой задаче со. стороны некоторых высших правительственных лиц, автор мог воспользоваться неизданными материалами государственного и других архивов, как в Петербурге, так и в Москве. Главнейшее внимание привлекают конечно упомянутые события последней шведской войны; им и посвящены две главы I тома и весь II том. Но составитель признал нелишним расширить рамки своего труда. Люди, игравшие видную роль в ту пору, были деятелями и во время шведской войны при Екатерине II, особенно же в заговоре 1788 г., имевшем целью отделение Финляндии от Швеции. Их последующие действия были отголосками тогдашних мыслей и планов. Поэтому казалось полезным отступить в глубину истории и с некоторой подробностью остановиться на Екатерининской войне, особенно же на упомянутом заговоре, известном под именем Аньяльской конфедерации: московские архивы министерства иностранных дел дали для того, равно и для описания Верельского мира, заключившего войну, много неизвестного еще в печати материала. А для полноты общего представления об отношениях России и Финляндии изложены кратко и предшествовавшие войны и события времен Императрицы Елизаветы и Петра I, также как и древнейший период нашей истории, коим посвящены первые две главы очерка. Автор нашел кроме того нелишним уделить особую главу упомянутому выше барону Спренгтпортену, как лицу имевшему несомненное и большое влияние на русско-финляндские дела и при Екатерине II и при Александре I. Описание завершается переговорами, которые привели к заключению в 1809 г. мирного трактата с Швецией, отдавшего Финляндию окончательно в собственность России. И здесь государственные архивы дали не мало нового, интересного материала.

Предлагаемый исторический очерк «Покорение Финляндии» представляет первую самостоятельную попытку по сему вопросу; он не свободен поэтому от многих недостатков. К числу их можно Отнести некоторые полемические соображения; автор желал бы отчасти оправдаться в них тем, что противоречие толкований иных писателей с историческими фактами делало такие соображения неизбежными; самые эти факты, оставаясь до ныне в сыром, необработанном виде, не всегда представляются очевидными. — Тем не менее новый материал, как в самом тексте и в выносках, так и в Приложениях, быть может удостоиться внимания читателей. За этот вклад в русскую науку составитель особенно обязан глубочайшей признательностью: г. директору московского главного архива, действ. тайн. сов. барону Ф. А. Бюлеру, г. директору Императорской публичной библиотеки действ. тайн. сов. А. Ф. Бычкову, помощнику его, тайн. сов. Л. Н. Майкову, а также старшему делопроизводителю архива министерства иностр. дел, дейст. ст. сов. Н. А. Гюббенету. Их просвещенная любовь к отечественной истории дала автору возможность углубиться в научные сокровища им вверенные. Равным образом нельзя не высказать теплого слова благодарности за полное сочувствие и предупредительность гг. библиотекарям Императорской публичной библиотеки: И. А. Бычкову, В. П. Ламбину, П. А. Соколовскому и К. Ф. Феттерлейну. Без их доброго содействия многое осталось бы составителю недоступным и неизвестным.

Но чем сочувственнее была помощь со стороны названных учреждений и лиц, тем с большим сожалением приходится отметить здесь, что один из весьма важных в настоящем случае источников — архив Статс-секретариата великого княжества Финляндского остался для автора закрытым. На просьбу о доступе в него покойный статс-секретарь Брун сперва подал некоторую надежду, но потом ответил отказом, мотивируя его тем, что за теснотой помещения архив статс-секретариата увезен в Гельсингфорс. От предложения же барона Бруна истребовать оттуда некоторые дела по особой ведомости составленной в статс-секретариате, сам составитель вынужден был уклониться, тем более что покойный барон свидетельствовал, что эти дела не имеют интереса. За сим пришлось ограничиться теми документами статс-секретариата, которые, находясь некогда в бумагах знаменитого Сперанского, имелись у автора в копиях еще с прежнего времени. Остается питать надежду, что прочие бумаги этого русского государственного человека, увезенные из Петербурга очевидно по какому-то недоразумению, возвратятся в целости в русское государственное хранилище, и сделаются доступными последующим, более счастливым русским исследователям.

Перкиярви, мыза Коккола.

Сентябрь 1889 г.

ГЛАВА I. Россия и Финляндия до Петра I

I. Во времена князей

Наступление христианской эры застало родоначальников финских племен, ныне населяющих Финляндию, по всей вероятности в Заволжье, в той местности, где река делает крутой поворот к югу. Язык Мордвы и в настоящее время имеет значительное сходство с языком финским. Мордва, по исследованиям некоторых историков, занимала место к юго-востоку; к северо-востоку — Зыряне и другие пермские народцы. На северо-запад, вплоть до Скандинавии, где ранее обитали мифические Иотуны, Ятулы, Хиидет, Квены и т. п., кочевала та ветвь чудского племени, которая и доныне уцелела на крайнем севере под именем Лопи, Лопарей или Лапландцев. Лопь некогда занимала по всей вероятности и всю Финляндию, не исключая и южной её части, так как там сохранились названия местностей, прямо о том свидетельствующие[1]. Они носили и имя Сааме, что говорит об их племенном родстве с Финнами, именующими себя Суоми, суомалайнен — финляндец.

Под общим именем Суоми (Сум) были известны и Финны, занимавшие берега Волги. Здесь они делились на две главные ветви: Корелы — более на север, и Тавасты — южнее. Первые так именуются и у наших летописцев; последние, по родству с Эстами, доныне существующими на южном берегу Финского залива, назывались и у шведов Тавэстами, а по-фински Нате, откуда у летописцев явилась Ям или Емь[2].

Вероятно движение народов в центральной Азии во втором столетии нашей эры коснулось приволжских Финнов, и они поднялись с насиженных мест. Корела двинулась севернее, по р. Югу, на берега Сухоны и Двины, а затем распространилась к Онежскому, а позднее к Ладожскому озерам и далее. Тавасты, или Емь, пошли по Волге к её верховьям и осели по южным берегам названных озер, где были частью известны под именем Воти или Чуди[3]. Здесь они раздробились на более мелкие племена, причем собственно Финны водворились более на запад, достигнув Балтийского моря[4]. Собственно Тавасты занимали среднее положение; восточнее, между Онегой и Белоозером, на обширном пространстве части нынешних новгородской, тверской и ярославской губерний, была Весь (Вепсы). Так, предполагается, были распределены занимающие нас племена в половине IV века.

После того, в течении нескольких столетий, об этих племенах нет нигде никакого упоминания. Но последующее распределение народов побуждает заключить, что Тавасты постепенно, отчасти может быть под влиянием образования южнее новых царств, например Великой Болгарии, на месте оседлости Финнов, теснимые к северу появляющимися на сцене истории Литвой и Славянами, естественно подались частью на запад, частью на север в нынешнюю Финляндию, отогнав еще далее к северу более слабую Лопь.

Часть Корелы в верховьях и на берегах Двины слилась с местными пермскими племенами и образовала в Заволочье Пермское царство (Биармию), которое достигло значительного благосостояния, ведя торговлю с югом по системам рек волжского и двинского бассейнов. Богатства его служили приманкой для северо-западных народов Европы, которые отчасти Ледовитым океаном — наприм. норвежцы времен Гаральда Гальфагара), — отчасти же Невой и Ладожским озером (Варяги), установили сношения как для грабежа, так и для вымена пушного товара, взымавшегося с лопарей и других финских племен в дань, на произведения благодатного юга. Остальная Корела равным образом подвинулась с Ладожского озера на запад и заняла не только нынешние финские берега этого озера, но и пошла внутрь страны. Здесь Корелия доходила до р. Кюмени на юге, занимая всю нынешнюю выборгскую губернию, и части с. михельской и куопиоской), по водам большего озера Пайяны и далее на север к Каяне и Ледовитому океану. На юге от Ижорской земли или Ингрии, и Вотов или Води, сидевших по Ладоге у устьев Волхова, Корелу отделяли Финский залив, Нева и Ладожское озеро.

С началом Руси и усилением, Новгорода влияние её на Финляндию и ближайшим образом на Корелу начинает принимать более определенную и решительную форму. Иначе и не могло быть. Спускаясь по Волхову в Ладожское озеро, Новгородцы распространяли свое влияние как на север и восток, так и на запад. Постоянные сношения в первых двух направлениях привели постепенно к овладению всем придвинским краем. На слиянии Юга и Сухоны заложен был город Устюг, который вскоре, благодаря выгодам своего положения, достиг значительного богатства. В дальнейшем новгородцы проникли на Вятку и покорили Вотяков. Подчинив себе местных Корел на севере и востоке, Новгород в то же время естественно распространял сферу своего действия и на запад от Ладожского озера, постоянно налагая руку как на финские племена по южному берегу Финского залива, так и на Корелу, занимавшую приладожское побережье Финляндии.

При набегах и кровавых расправах с местными племенами Новгородцы: не могли не подаваться все более и более вперед. Кроме грабежа, играли в этом случае известную роль и торговые сношения, которые позднее, при участии Ганзы, получили такое блестящее развитие. Русь быстро росла, а вместе с тем должны были расти и её известность и значение. Уже сын Владимира святого, Ярослав мудрый, был женат на дочери норвежского короля Олафа Трюггесона, Ингегерде. Сестра Ярослава, Мария, была выдана за польского короля Казимира; дочери его были в не менее блестящем замужестве: Анастасия — за венгерским королем Андреем I, Елизавета — за норвежским Гаральдом IV, Анна — за французским королем Генрихом I. Сношения с норвежцами были особенно близки: Владимира с Олафом Трюггесоном, который даже провел отроческие годы свои в Новгороде), а Ярослава с свояком (братом жены) Олафом Толстым II и с зятем Гаральдом). Ревность последнего Олафа, признанного святым, к распространению христианства возбудила против него много врагов; он принужден был бежать из отечества, и. нашел себе приют у Ярослава. Здесь был воспитан сын его, Магнус Добрый Прибывший с Ингегердой (в крещении Анной) родственник её Ярл Рогнвальд, также как и два его сына, ярли Ульф и Ейлиф, были на службе новгородской; третий сын его Стенкиль (Стеркер) был королем шведским, но сын его. Инге также провел часть молодости на Руси, у дяди Ейлифа. При брачных союзах и более частом общении не могло не усиливаться движение новгородцев в северо-западном и западном направлении. Сообщения с Норвегией, помимо кружного пути морем, шли по двум направлениям: одно от Ладожского озера, вероятно у города Корелы (Кексгольм) на Каянию и к северной части Ботнического залива; другое — от того же города на запад чрез центральную Финляндию на нынешний Тавастгус. Это были обычные пути всех дальнейших новгородских походов, и конечно ратные люди шли уже по наторенным дорогам. К самому Ладожскому озеру вел удобный водный путь по Волхову; оттуда была дорога во все стороны. По Неве и Финскому заливу открыты были оба его берега. Поэтому распространение новгородского влияния, а затем и подчинение ему попутных более слабых народностей, представляется не только естественным, но и неизбежным. Еще в X веке южные берега Ладожского озера и Невы, а равно и Финского залива, населенные народцами также финского племени, Вотами, Ижорою, вообще Чудью, были уже подчинены Руси. В 1030 году Ярославом положено основание городу Юрьеву (Дерпту). Около того же времени упоминается основанный еще прежде город Ладога, который вместе с уездом дан был Ярославом жене его Ингегерде. При таких условиях подчинение Новгороду Корелы, занимавшей берега Ладожского озера, не могло не последовать на первых же порах усиления Руси. Если не подлежит сомнению такое подчинение на северном и восточном берегах, то, равным образом, оно не могло не быть на западном, т. е. финляндском, на котором главный город Корела находился всего в 300 верстах от самого Новгорода и чрез него лежал путь в Норвегию.

По поводу подчинения Корелы Новгороду финский историк Коскинен утверждает, что финляндская Корела была не в подданстве новгородском, а лишь в дружбе с могущественным соседом. Но такое утверждение едва ли имеет прочное основание; по крайней мере, историк ничем его не подтверждает. Не говоря о взглядах и нравах того времени, когда сила была безусловным вершителем всех дел, нельзя упускать из виду, что если вся прочая, притом наибольшая северо-восточная часть Корелии была покорена Новгородом, то пребывание вне этой зависимости остальной части, бывшей к тому же так сказать под рукой и на пути оживленного движения, не согласовалось бы со всем ходом дел. Новгородская Летопись (под 1142 г.) говорит о Корелах как о части Новгородской волости: «совокупися вся волость Новгородская, Цльсковичи, Ладожане, Корела». Под 1270 г. исчисляются жители областей, собравшихся против Ярослава Ярославовича: «и совокупися в Новгород вся волость Новгородская: Пльсковичи, Ладожане, Корела, Ижора, Вожане, и идоша в Голино от мала и до велика» и пр. Под 1316 г. повторяется почти дословно то же самое[5].

За Корелой вероятно испытывало новгородскую силу и соседнее, более в глубину Финляндии водворившееся, племя Тавастов или Еми. Летописец говорит о Еми, как о данниках новгородских: «у Еми скора», т. е. дань взималась шкурами. Нужно полагать, что часть обитателей Финляндии платила дань Руси, часть Норвегии[6]. — О столкновениях собственно с Емью более определенные сведения встречаются у летописцев в XI веке. Первое упоминание находим под 1042 годом, когда сын Ярослава, Владимир, ходил на Емь и победил их [7]. Упомянутый финский историк Коскинен полагает, что в это время Емь была еще на южном берегу Ладоги, и что лишь в следующем столетии она ушла в Финляндию. Такое соображение однако едва ли основательно, ибо, как сейчас сказано, значение Новгорода на столько было велико еще при Ярославе, что он стал твердой ногой уже и в Эстляндском крае, основав Дерпт; тем более он был господином в стране, прилегающей к Волхову, на котором стоял сам Новгород и где был уже город Ладога.

Другой исследователь, сопоставляя летописные показания и основываясь главным образом на изучении финских наречий, уцелевших до нашего времени в чисто русских северных губерниях, приходит к заключению, что Емь была в это время в Заонежьи. Шёгрен не отрицает однако того, что нынешнее население центральной Финляндии, Häme. Hämelainen, и место ими занимаемое, вполне соответствуют летописным Ями, или Еми, и Ямлянам. Равным образом он ничем не доказывает, что финляндской Еми в это время там не было и что к ней не могло относиться событие 1042 г.[8]

Самые подробности похода 1042 г., на сколько о них можно судить по краткому летописному рассказу, склоняют, может быть, более в пользу прежнего мнения наших историков, что Владимир ходил на финляндскую Емь. Несмотря на победу, Новгородцы лишились всей своей конницы, так как страна была каменистая и бесплодная[9]. Конечно, из двух предположений, где находилась эта угрюмая страна, с большей вероятностью можно остановиться на Финляндии, которая даже и в настоящее время страдает бедностью фуража, чего нельзя сказать про местность предполагаемого южного Заволочья.

Один строго верный вывод можно сделать из всех имеющихся показаний, именно: Емь не была в числе подвластных Новгороду областей; она была лишь в числе данников, для Покорения которых, а может быть лишь для получения дани, и предпринимались разновременно походы.

К началу ХII века относится новое предприятие против Еми. Нападению князя Всеволода Мстиславовича противостояли всякия трудности, начиная с дурного зимнего пути — поход был предпринят к весне, «в великое говение», — и кончая недостатком продовольствия, угрожавшим голодной смертью. За хлеб платили по ногате.[10] Шёгрен относит и этот поход к Еми заволочской, хотя вскоре были нападения, вероятно в отмщение, именно со стороны финнов, которые грабили Вотскую волость, т. е. южное побережье Ладожского озера и Невы.[11]

Такие нападения не только со стороны финнов, но и с разных сторон, были особенно вероятны именно в рассматриваемую эпоху. В конце царствования Владимира Мономаха Новгород посетили разные беды: сперва страшные бури, разнесшие жилища и погубившие много скота, потом наводнения, жестокие и ранние морозы уничтожившие посевы и т. п. Наступившая затем дороговизна побудила многих новгородцев выселиться, многие другие умерли, и Новгород опустел. Без сомнения, в виду таких нападений уже в 1130 г. князь Всеволод ходил с новгородцами на Чудь, разбил их и многие деревни выжег, а жен и детей привел с собой.[12] Чрез 2 года был новый поход Всеволода на Чудь; но в этот раз он потерпел сильное поражение. К какой Чуди относился поход ИЗО г. — сказать трудно; что же касается похода 1132 года, то поражение Всеволода произошло по всей вероятности в Эстляндии или Лифляндии недалеко от Дерпта. Последствием было отмщение Чуди в 1134 г., когда Дерпт был вновь взят Новгородцами.

Что делали в это время собственно Финляндцы — неизвестно; но 8 лет спустя, в 1142 г., они явились у Ладоги в числе до 1. 000 ч. — и все были положены на месте: «не упустиша ни муж» — лаконически поясняет летописец. В этом побоище принимали участие, как было сказано и Псковичи, и Корела.

* * *

До сего времени Русь имела на севере дело лишь с окружавшими ее племенами. Но с XII века столкновения эти приобретают более широкий характер: в борьбе начинают принимать участие и Шведы, в качестве противников Руси. Последняя поставила уже довольно твердо ногу в корельской, восточной части Финляндии. Теперь, на другой части сцены, на западных берегах этого края, являются другие действующие лица, тоже заморские соседи — Скандинавы. Но здесь, кроме обычных побуждений народной и военной предприимчивости того времени, т. е. жажды добычи, явился еще стимул высшего порядка: желание просветить Финляндию христианской верой.

Естественно возникает вопрос: обязана ли Финляндия светом христианства одним только шведам, как вообще считают, или же в том приняла свою долю участия и православная Русь?

В крае, и главным образом в восточной его части, и доныне числится 40. 000 православных жителей. Они составляют 24 церковных общины[13], из коих в выборгской и куопиоской губерниях 14 находятся в деревнях и лишь 10 в городах, что свидетельствует, что православие держится более в коренном деревенском, нежели в пришлом городском населении. К сожалению, за времена давно прошедшие, т. е. в начале утверждения христианства в местном финском населении, не имеется никаких почти прямых данных. Нахождение впоследствии всей Финляндии в шведских лютеранских руках, быть может, тому способствовало[14]. Поэтому остается руководствоваться лишь более или менее обоснованными общими соображениями.

Новгород, как выше было указано, быстро придя в силу, при удобных сообщениях столь же быстро распространил свою власть и влияние на. соседние племена и области. Если и можно признать что Новгородцы не проявляли при этом такой же энергии в распространении христианства, как Шведы или Немцы, проповедовавшие его огнем и мечем, а относились к этому делу с известной мягкостью или вялостью, едва ли впрочем строго доказанной, то нельзя во всяком, случае отрицать, что правительственная власть далеко не оставалась к этому делу равнодушной. Новгородские князья, сами лишь недавно принявшие христианство, были вполне преданы как утверждению его у себя, такт и распространению кругом.

Разделение св. Владимиром Руси на уделы было, по замечанию некоторых писателей, мерой христианского благоразумия.

Отправляя детей своих в разные области государства Владимир завещал каждому из них заботиться об искоренении там язычества и об утверждении христианства[15]. Исторические предания действительно подтверждают, что св. князь Борис способствовал укоренению православия в Ростове, Судислав во Пскове; св. Глебв пытался, просветить. Муромцев. Летописцы удостоверяют, что св. Владимир повелел приводить на крещение людей по всем градам, и селам[16], и что первосвятитель Михаил распространил проповедь христианскую по всей земле русской. Посылая проповедовать к Болгарам волжским, кн. Владимир старался насадить христианство даже на севере, в Биармии, на берегах Двины. Из того, что иностранцы и в позднейшее время находили в разных областях язычников, еще не следует, по справедливому замечанию митрополита Макария, что все жители были тогда язычниками. Дерево еще не разрослось, но семена были насаждены. В России повторилось то же, что в большем размере было в Римской империи, когда Константин Великий объявил христианскую веру господствующею. Язычество еще оставалось в разных местах даже в VI веке. Религиозные верования и сердечные убеждения искореняются не вдруг. Но факт законного признания перемены не устраняется.

Религиозное просвещение распространялось горячо и усердно. Сам Владимир «любил словеса книжная», а сын его, Ярослав, до того был предан просвещению, что читал книги часто и днем и ночью. Ставя везде священнослужителей, он определял им из имения своего жалованье, чтобы они чаще собирали народ и ревностнее преподавали ему учение веры. Он составил вокруг себя целое общество людей по тогдашнему времени образованных, которые переводили многие, конечно церковные книги с греческого, а другие, прежде переведенные, списывали.

Центр христианского просвещения Руси был, бесспорно, в Киеве, но удельная система дала возможность, особенно крупным отдельным центрам, как например Новгороду, явить также большую интенсивность в деле проповеди. Ярослав Мудрый, посетив в 1030 г. Новгород, сам завел там большое училище, в котором обучались 300 детей старост и священников. Кроме того были и частные, хотя и не большие училища. Относительно как этих, так и большего Ярославова училища научные исследования несогласны, и если одни писатели признают в них действительные школы, то другие с большой доказательностью опровергают такое толкование. Но остается несомненным, что были приняты меры к тому, чтобы в том или другом виде образовались священники, которые должны были утверждать и распространять христианство. Церкви строились везде, и это конечно только способствовало скорейшему водворению новой веры. Именно ко времени Ярослава, следовательно к первой половине XI века, относится постройка большего числа церквей в разных местах Руси.

Еще с конца X века Новгород имел своих епископов, а в 1030 г. облечен был святительским саном известный Лука Жидята, первый и замечательный из природных русских епископов. Его «Поучение к братии», также как и личные его качества, не могли не способствовать распространению православия во всей новгородской епископии, в границы которой входила и Карелия. Делу веры много служило и учреждение монастырей; Новгород особенно выдавался их многочисленностью. Еще при первом епископе Иоакиме (конец X и начало XI в.) был учрежден Десятинный монастырь, и предание говорит еще о двух других монастырях. Позднее, в половине ХII и в ХIII столетии насчитывалось уже в новгородской епархии 20 монастырей. Сам Новгород считался городом богоспасаемым и благочестивым[17], из него христианское учение естественно распространялось по всем направлениям. Еще в 1147 г. преподобный Герасим основал Троицкий монастырь близ Вологды. Вскоре новгородские поселенцы перенесли христианство и в Вятскую область, где строили города и села с церквами. В ХII веке были уже монастыри во Пскове, в Старой Русе, в Ладоге и близ Тихвина. Из Пскова к началу ХIII века христианство было насаждено и на западе в Ливонии.

При таком рвении к делам веры не только нет ничего невозможного чтобы христианство было принесено новгородцами и в финляндскую Корелию, но по близости её от Ладоги и Тихвина едва ли и могло быть иначе. Усилия монастырей, наприм. Соловецкого, не подлежат спору. Монастырь Валаамский, на одном из островов северо-западной части Ладожского озера, по всей вероятности, уже существовал и распространял христианскую проповедь; этого не отрицает и финский историк Коскинен. Платон, митрополит московский, относит начало Валаамской обители ко временам св. Владимира, в связи с желанием распространить христианство в подчиненной Руси Корелии. Здесь подвизались преподобные Сергий и Герман, которых с большой вероятностью, если не достоверностью, относят к числу сподвижников Владимировых. Существование Валаамской обители в конце Х-го, или в самом начале XI века, русские церковные писатели подтверждают разными свидетельствами, между прочим указанием в житии преподобного Авраамия Ростовского на то, что он принял пострижение именно в этой обители от игумена Феогноста при св. Владимире, и что в 1163 г. уже обретены были мощи св. Сергия и Германа. Валаамская обитель не могла не помогать распространению христианства кругом, по берегам Ладожского озера и тем более в Корелии, от которой отстояла всего на 35 верст. Нужно даже полагать, что деятельность обители направлялась главным образом в Корелию, ибо по свидетельству пр. Коскинена Валаамскому монастырю принадлежало в позднейшее время множество имений во всех погостах именно Корелии. Тот же писатель удостоверяет, что в Корелии было столько же русских православных монастырей, сколько католических в остальной, значительно большей части Финляндии.

Со всем изложенным вполне согласно показание летописи, что в 1227 г. Корелы приняли христианство от русских духовных. Это показание, конечно, не отвергает того, что и прежде могли креститься отдельные лица; в упомянутом же году православие признано, так сказать, узаконенным для всей Корелии. Новокрещенные весьма естественно могли отпадать от новой веры; но то же было и со шведской католической пропагандой. Не будем входить здесь в поводы, приведшие в 1227 г. к поголовному почти крещению Корелы; безразлично, было ли это по собственному религиозному побуждению Ярослава, или же имелось в виду устранить влияние на Корелию шведской католической пропаганды, что могло повлечь отпадение её от русской власти, или же, наконец, здесь сказалось влияние монастырей. Налицо остается непререкаемый факт: финляндская Корела обращена в христианство новгородцами, притом не позже 1227 г.

* * *

Одновременно с русским движением от Ладожского озера на север и запад по обе стороны Невы, шло такое же движение, но в противоположном направлении, от Швеции на восток, навстречу Руси. Оно руководилось, или по крайней мере сопровождалось, целями религиозными. Нашествия шведов на Финляндию были своего рода крестовыми походами, и в конечном результате приводили к последовательному овладению этой страной. Динарий св. Петра требовал все новых и новых данников; их искали теперь и на дальнем севере.

Распространение христианства в самой Швеции последовало едва ли не позднее, чем на Руси. Правда, французский монах Ансгарий впервые явился с христианской проповедью в Данию и Швецию еще в 829 году; однако прошло после того более двух столетий пока учение Одина покорилось христианству. Еще в конце XI века на Скандинавском полуострове шла упорная борьба между обоими вероучениями. Вестготландия, где христианство стало довольно твердо, образовала отдельное государство обособясь от Свеонии, где верования языческие еще господствовали. Но в ХII веке ревность англо-саксонских миссионеров взяла, наконец, верх, и язычество в Скандинавии было побеждено. Тому помогло вероятно и политическое событие: король Сверкер I сделался государем обеих половин. Хотя потом разлад опять возобновился, и шведы вновь выбрали себе отдельного короля Эрика IX, однако, по смерти Сверкера, Эрик стал во главе обеих частей государства, и христианство можно было считать окончательно упроченным. Это совершилось в половине ХII столетия[18]. Эрик причислен католической церковью к лику святых.

Под влиянием папского легата, кардинала Николая Албано — вскоре папы, под именем Адриана IV, — Эрик уже на следующий год по соединении в своих руках власти, т. е. в 1157 году, предпринял первый крестовый поход против Финляндии. Высадившись вероятно, в устье р. Аура, известной по прежним торговым сношениям с близлежащим Або[19], крестоносцы встретили сопротивление и приступили к обычным средствам — к мечу и огню. Финны терпели поражение за поражением и наконец принуждены были принять крещение, которое состоялось при ключе Купитца (Kupitsa), по близости Або.

Тогда же Шведы стали твердой ногой в юго-западном углу Финляндии, учредив там свою колонию, названную Нюландией (Nyland), т. е. новой землей, в местности, носящей и ныне это название. Из сопоставления хронологических цифр видно таким образом, что почти одновременно Шведы воевали на юго-западе Финляндии, а Новгородцы в восточной ее половине. Епископ Генрих успел распространить свою проповедь вдоль но Ботническому заливу до реки Кумо, однако никаких серьезных результатов достичь не мог, так как уже в следующем году был убит одним Финном.

Новообращенные Финны явили немного твердости в вере: как только удалялась сила — и они отпадали от нового учения. О сем впервые упоминается в папской булле 1171 г. В присланной римскому престолу жалобе именно говорилось, что Финны при нападении врагов обращались к помощи Шведов, обещая быть твердыми в вере и прося о присылке учителей, а лишь только враги удалялись, они отступались от своих обещаний и выгоняли проповедников.

Кто были эти враги? Без сомнения Новгородцы с подвластными им Корелами и другими племенами. Между Финнами, занимавшими юг Финляндии, Емью — в средней её части, и Корелами, на востоке, были постоянные столкновения. За первыми двумя, теперь стояли Шведы, за последними Русские. Столкновения и между цивилизаторами не замедлили начаться. В 1164 г. Шведы и Финны на 55 судах поднялись по Неве к устью Волхова, но были отбиты. Посадник Нежата с князем Святославом напали на Шведов, разбили их и взяли множество пленных. Из 55 судов спаслись только 12. В 1178 г. Корелы проникли к Финнам, вероятно в Нюландию, захватили шведского епископа Родульфа, и уведя к себе умертвили. — В 1186 г. Новгородцы в значительных силах ходили на Емь, вероятно в видах предупреждения Шведов, которые из Нюландии распространяли свои завоевания. А в следующем 1187 г. Корелы с помощью Новгорода предприняли нападение на самую Швецию. На множестве лодок они проникли даже в озеро Мелар, разрушили город Сигтуна, стоявший на. месте нынешнего Стокгольма, убили епископа и увезли громадную добычу. Вскоре, именно в 1191 г., Новгородцы вместе с Корелами предприняли нашествие на центральную Емь. Об этом походе в летописях говорится, что князь Мстислав Давидович воевал Финнов, жег селения, истреблял скот и привел много пленных, а в 1198 г. проник даже до крайнего предела Нюландии и сжег Або, причем, предполагают, убит и местный глава католической общины Фольквинус.

При таком положении дел насажденное со стороны Швеции христианство действительно не могло укорениться. С этим согласны и местные историки; они находят, что в этот период времени свет веры христианской в Финляндии почти совсем погас. К тому же в самой Швеции потомки Сверкера и Эрика продолжали постоянно воевать между собой и, конечно, им было не до высших задач в диком крае. Не забывали о них лишь римские папы. Иннокентий III видя такое печальное положение дел, предписал епископу лундскому (1209 г.) позаботиться о назначении в Финляндию[20] епископа из местных уроженцев, хотя бы и родившегося в язычестве. Западных епископов, желающих нести проповедь Христовой веры в отдаленную страну, как по трудности и опасности борьбы, так и по суровости климата, не оказывалось. О том же папа писал позднее самому королю Эрику, но и на этот раз воля его осталась не исполненной. Преемник Эрика, Иоанн, сын Сверкера занятый походами в Эстонию, где ему пришлось бороться с Датчанами, о Финляндии вовсе не думал. Наконец папа назначил епископом Фому, доминиканского монаха, британца родом. Ко времени этого епископа относятся наибольшие усилия к водворению в Финляндии римского католицизма. Параллельно с тем и тому же времени принадлежит и упрочение греко-российской веры на восточной её стороне, в Корелии.

В 1221 г. папа Гонорий Шдал повеление, которым, в видах ограждения юной христианской общины в Финляндии от соседственных варваров, ей постоянно угрожавших, воспрещалось западным народам иметь с ними какие бы ни было торговые сношения. Ослушникам грозили проклятием[21]. Предполагают, что Емь выражала наклонность принять миссионеров епископа Фомы. Но Новгородцы, опасаясь распространения папской власти близ их пределов, нашли нужным энергически воспротивиться ей. В это именно время, в 1227 году, произошло всеобщее крещение Корел, о котором выше сказано. Но кроме того была с Финского залива предпринята морская экспедиция против Еми, причем захвачено много пленных и богатой добычи. В ответ Емь, в следующем 1228 году, напали в числе 2. 000 человек на берега Ладожского озера и разорили их, но были прогнаны. Новгородцы же, с своей стороны, с князем Ярославом Всеволодовичем во главе, пошли в глубину Финляндии грандиозным походом. Летописец говорит, что князь ходил в такие отдаленные места, где до того ни один из русских князей не бывал, и покорил всю ту местность[22]. Пленных было взято столь много, что не могли всех увести; поэтому некоторых убивали, других отпускали домой. Финны, конечно, мстили Новгородцам; бросились разорять селения на восточной стороне Ладожского озера, близ Олонца, но Ижоряне и Корела истребили их всех до единого.

Не подлежит сомнению, что если католичество делало известные успехи между Финнами собственно, в южной Финляндии, то центральная часть, Емь, решительно ему не поддавалась. Крещенных детей они приносили в жертву идолам, взрослых людей в виде также жертвоприношения гоняли насмерть вокруг их священных дерев, христианское духовенство ослепляли и всячески увечили. Это засвидетельствовано посланием папы Григория IX, 1237 года. Он требовал поэтому от Шведов решительных мер против этих отступников, обещая в награду полное отпущение грехов. Под такими влияниями Шведы и их соседи предприняли усиленный поход. Языческая Емь, впрочем, была оставлена пока в стороне, и вражеская сила направилась прямо на самую новгородскую область.

Время было выбрано удобное и полный успех казался обеспеченным. На Русь нашла уже страшная гроза с востока. Трехсоттысячная орда Батыя разлилась по Русской земле. Северные части не избегли бедствия: Владимир, Москва были разорены татарами; они подходили уже и к Новгороду, были от него всего в ста верстах, и лишь весенняя распутица и разливы рек спасли Великий Новгород; орды поворотили к югу. Пользуясь такими тяжкими для Руси обстоятельствами, западные её соседи Литва и ливонские рыцари примкнули к Шведам.

Но в Новгороде княжил юный Александр Ярославич; ему предстояло совершить тот подвиг, который на всегда возвеличил его и дал ему наименование Невского. Когда в 1240 году сила Шведов под предводительством Биргера, сына Магнусова, с епископами и духовенством прибыла в Неву, к устью Ижоры, Александр с небольшой своей дружиной быстро приспел против врага. 15-го июля он нанес Биргеру полное поражение, не смотря на свою малочисленность. Внезапность и решительность удара обратили неприятеля в бегство, а молодого князя покрыли навеки славой. Этот подвиг описан у летописца наиболее подробно, как одна из драгоценнейших страниц русской истории. Князь Александр Невский причислен православной церковью к лику святых. Дальнейшими его подвигами против других, союзных Шведам врагов, Немцев и Литовцев, слава Александра возросла еще более. Первые потерпели от него поражение наголову в знаменитом «ледовом побоище» на льду Чудского озера, 5-го апреля 1241 г. Затем были разбиты и прогнаны Александром и Литовцы.

Потерпев неудачу против Новгорода, Биргер — теперь уже зять короля, по женитьбе на сестре Эрика XI, — вступил в управление государством и не замедлил проявить свою энергию, направив ее непосредственно против Еми финляндской. С сильным флотом пристал он по осени 1249 г. к южному берегу Финляндии и, преследуя Тавастов вглубь страны, догнал их до озера Ваная. Здесь он построил крепость Хеменлинна (Тавастборг), как для подавления местного населения, так и для опоры в борьбе против Новгородцев и Корелы. Какими средствами намеревался Биргер воздействовать на население, видно из того, что по некоторым рассказам на каменной стене, окружавшей город, была высечена фигура воина с бичем в руке и с орудиями пытки вокруг.

Новая крепость делалась исходным пунктом дальнейших успехов. Конечно, решительный Александр Невский не мог оставить таких крупных шагов без противодействия. Поэтому, независимо от сопротивления в Ингрии, где Шведы действовали в согласии с немецкими рыцарями, он пошел походом на Финляндию и на самую Швецию. Нападали чрез северную, может быть даже полярную часть Финляндии. Александр ходил на Чудь чрез такие места, где вечная тьма царствует, а по Воскрес. Лет. — «проидоша горы непроходимые и воева поморие все». Таким образом борьба шла не только на юге, но и на северной окраине.

Там искони были у Новгородцев дела с Норвежцами. Теперь шли переговоры об улаживании мирным путем недоразумений, возникших из-за неопределенности границ. Александр, зимой 1251 г., посылал к норвежскому Гакону II в Дронтгейм особое посольство с протестом против того, что чиновники Гаконовы пытались распространить взимание дани даже до Финмаркена, облагая ею Корелу, подчиненную Новгороду. Гакон отпустил послов следующей весной, назначив для сопровождения их в Новгород своих поверенных, которые там, договором, заключенным в течении лета 1252 г., привели порубежные области к некоторому успокоению. Вероятно этот договор действительно имел на время силу. Но уже под 1271 и 1279 гг. отмечены у шведских историков новые нападения Корел на Норвегию (на Галугаланд), причем был захвачен даже и местный управитель норвежский.

Шведы с своей стороны ходили в 1283 и 1284 гг. в Ладожское озеро, намереваясь отсюда обложить Корел данью, т. е. подчинить их себе. Походы эти были неудачны. В последующие годы, однако, борьба разгорелась сильнее и дала Шведам возможность распространить свое владычество к востоку еще дальше. В 1292 г. войска новгородские вновь ходили в центральную Финляндию, на Емь, а Шведы опять разоряли Ингрию и Корелию. В следующем 1293 г. предводительствовал сам Торкед Кнутсон, правитель Швеции. Имелось в виду крестить Корел в католичество, для чего прибыл и епископ; главнее же всего, конечно, желали укрепиться в новгородской Корелии. Отряды, с наступлением весны, пришли в восточную часть Финского залива и, не встретив сопротивления, заложили здесь крепость Выборг. Новгородцы, узнав о таком захвате, собрали войско и на следующий год ранней весной явились перед новой крепостью. Силы их были, однако, не довольно велики и пришлось отступить с большим уроном.

Став таким образом в Выборге, т. е. в центре финляндской Корелии, довольно прочно, Шведы намеревались сразу покорить себе всю эту область вплоть до Ладожского озера. Гарнизон выборгский бросился с этой целью к городу Кореле (Кексгольму), захватил его и действительно распространил было власть на всю страну. Однако успех его был мимолетен. В 1295 г. новгородская рать, вместе с Корелами, уничтожила врагов и возвратила Новгороду его достояние. Кексгольм остался в русских руках со всею областью до самого почти Выборга[23].

Но прочное спокойствие не восстановилось. Около 1300 г. Торкель вновь собрал значительную морскую силу, замышляя преградить путь торговле Новгорода с западом по Финскому заливу. Придя в Неву, он заложил при устье реки Сварты, т. е. черной, ныне монастырской, близ Александро-Невской лавры, крепость названную им Ландскроной[24]. Отсюда отряд в 800 ч. поплыл далее вверх по Неве в Ладожское озеро, но бурею был прибит к берегу, где, начав грабить, подвергся преследованию и уничтожению. В Новгороде сознавали всю опасность. Спешно собрано было войско в 31. 000 человек, часть их пошла сухим путем, другая водой к Заячьему острову, где расположились Шведы. Принятые меры нападения, в роде пущенных по воде горящих плотов, не удались. Равным образом была отбита и осенняя осада Ландскроны. Лишь на следующий год, когда явилось новое новгородское войско под начальством князя Андрея, сына Александра Невского, крепость взята приступом и совершенно уничтожена. Течение Невы опять было в русских руках.

Так как упорное стремление Шведов овладеть всей Корелией до самого Ладожского озера было очевидно, то Новгородцы воспользовались издавна продолжавшейся в Швеции внутренней неурядицей и приняли некоторые свои меры к охране приладожского края. В 1310 году, при князе Михаиле Ярославиче, вместо старого города Корела, выстроена новая крепость, нынешний Кексгольм, недалеко от берега. В том же году они предприняли и наступательные действия. Финским заливом они прошли к юго-западной оконечности Финляндии, к Нюландии, до р. Кумо или черной, разорили множество селений, сожгли город Ванай и осаждали Шведов «в замке на скале неприступной»[25]. Трудно сказать с точностью, где находились эти местности, но полагать должно, что Новгородцы хозяйничали таким образом в западной Финляндии, а также на Ботническом заливе. «Черных» рек и речек есть довольно в разных местах Финляндии; но название реки Кумо вероятно указывает на Ботнический залив, а город на центральную Тавастландию, ибо Тавастборг, или Тавастгус, именно построен при озере Ванай. Самая осада Шведов, засевших «на скале неприступной» может относиться к Тавастборгскому замку[26].

В 1313 и 1317 гг. Финны и Шведы опять нападали по Неве на берега Ладоги, причем побито много обонежских купцов. В отместку Новгородцы в 1318 году вторглись в самое сердце Финляндии; в больших силах достигли они «Полной реки» (Aurajoki) и самой столицы Нюландии Або[27], и сожгли ее. Взят был не только самый город, но и епископ, и финляндский князь. Шведские историки, впрочем, об этом не говорят. С другой стороны, по свидетельству сих последних, Корелы, недовольные князем Борисом Владимировичем, которому Корелия была дана в вотчину, возмутились, захватили крепость, перебили русских и обратились за помощью к Шведам в Выборг. Однако часть Корел осталась верна Новгороду, и власть его не только восстановилась, но и еще более упрочилась, когда выборгские Шведы, поощренные может быть этим местным волнением, пытались в 1322 г. вновь овладеть Кексгольмом, но должны были отступить с уроном. Тем не менее повторяющиеся с запада по Неве нападения не только Финнов и Шведов, но и прочих Немцев побудили, наконец, Русских запереть вход в Ладожское озеро. В этих видах, при князе Юрии Даниловиче, они заложили при истоке Невы, на острове Ореховом, крепость Ореховскую или Орешек — нынешний Шлиссельбург (по-шведски Нотеборг).

Длившиеся целые 30 лет почти непрерывные кровавые столкновения склонили, однако, обе стороны к миру. Именем малолетнего короля Магнуса присланы были князю Юрию, при участии немецких купцов, дружественные предложения. В последствие их заключен 12-го августа 1323 г. в только-что выстроенном городе Орехове договор о вечном мире с Швецией. С русской стороны были при переговорах посадник Алфоромей (Варфоломей) и тысяцкий Авраам; со стороны Магнуса — Эрик Турессон, Гемминг Одисласон, Петр Иоансон — выборгский начальник — и патер Вемундер; кроме того готландские купцы Людовик и Федор. Договором, кроме границ, о которых будет сказано вслед за сим, определялись размеры общих рыбных довел вне пределов новгородских, в отошедших к Швеции округах, а равно права немецких купцов ходить водой и землей к Новгороду, а новгородских гостей за море. Шведы обязывались за себя и за Выборг не покупать корельской земли, не ставить крепостей со стороны Корелии, выдавать должников, холопов, поручителей и пр.

Ореховский договор имеет в истории отношений России к Финляндии первостепенную важность. То был первый письменный акт, который определял границы русских владений в этом крае в древние времена. Быть может он прискорбен для русского чувства, так как после одержанных побед или по крайней мере отраженных нападений, русские переговорщики уступили пред шведско-немецкими представителями Магнуса и отдали им немаловажную часть территории; но самое определение этой территории дает неоспоримое доказательство исторических прав России на восточную часть Финляндии.

Кроме упомянутых пунктов Ореховского договора, в нем первенствующее и более всех их важное место занимает пункт об уступке Швеции части русской Корелии. Ближайшие к Выборгу округа её: по берегу Финского залива между Сестрой-рекой и этим городом, и далее в глубь страны к северу, именуемые Эйрепя, Яскис и Саволакс, делались теперь шведским достоянием. За русскими осталась, кроме всей Ингерманландии, приладожская часть Корелии от Невы по западному и северному берегам Ладожского озера. И та и другая вошли в состав Вотской пятины. Теперь западная граница русских владений пошла по южному берегу Финского залива от р. Наровы на восток до того места, против которого лежит остров Котлин (Кронштадт). Остров делился пополам, западная часть шведская, восточная — русская. Граница, шла далее на устье р. Сестры и на гору Румете, разделяющую верховья рек Сестры и Саи; оттуда по Сае, впадающей в Вуоксу при нынешней почтовой станции Кивиниеми, на пересечении дороги из Кексгольма к Выборгу с петербургской дорогой; еще далее в северо-западном направлении по разным водам и перешейкам до окрестностей Нейшлота; оттуда к северо-востоку по озерам Пурувеси и Оривеси; от северной вершины последнего опять в северо-восточном направлении к озеру Рикавеси, а от него почти прямо на север чрез гору Писавуори в приходе Нильсия, верстах в 60-ти к северо-востоку от города Куопио. Вообще в этой местности пограничная черта шла по линии, отделяющей ныне все 5 корельских уездов от яскиского округа выборгской губернии и куопиоского Саволакса, а в дальнейшем по хребту Мансельну и по озеру Енаре до Ледовитого океана у Варангера и Неогдема.

Ореховский договор, уступая Шведам три упомянутые округа, свидетельствует о давности и значительности бывших до того русских владений в восточной и северной частях Финляндии. Но и оставшиеся за Новгородом области, не смотря на их ограничение, составляли немалую долю нынешних выборгской, куопиоской и отчасти санктмихельской и улеаборгской губерний. Постановления его служили основанием всех последующих договоров; в 1338, 1339 и 1350 гг. он был подтвержден; на него ссылались в сношениях Русских со Шведами в 1510, 1537, 1557 и 1563 годах.

Ореховский договор был до последнего времени известен по латинскому тексту, хранящемуся в стокгольмском королевском архиве. Профессор абоской академии (гельсингфорсского университета) Портан издал его с своими примечаниями по трем сличенным между собой спискам. Его изданием руководствовался между прочим Карамзин. Но лишь в 70-х годах этого столетия был открыт в Стокгольме и русский текст Ореховского трактата, шведским ученым Рюдбергом. С замечательным беспристрастием он посвятил ему обстоятельное исследование, из которого оказывается, что подлинный договор хранился в прежние времена в Выборге, и затерян. Но из находящихся в стокгольмском архиве отметок видно, что подлинник был писан по-русски и по-латыни. В 1537 г. Шведы объявили Русским, что Юрьева грамота о мире пропала; однако же, оказывается, что это уверение было только предлогом для того, чтобы не признавать границ 1323 г. Интересно указание Рюдберга, что первоначальный договор принадлежал к серии документов, носивших отметку: «старая порубежная грамота, которой не должно показывать».

Ореховский мир, заключенный с Швецией, не устранил, однако, недоразумений с Норвежцами, граница с которыми на дальнем севере оставалась очень неопределенной. В самый год заключения договора (1323) Новгородцы вместе с Корелами направили свои нападения на Галугаланд, Биаркею (Бияркзунд) и другие собственно норвежские местности. Самый дворец правителя Норвегии, Эрлинга Видкунсона, был сожжен. Раздраженный и за малолетством короля Магнуса, всевластный Эрлинг принялся за организацию против Новгородцев целого крестового похода. С помощью своего агента при папском престоле он получил от папы Иоанна ХХII обещание пособия на этот случай в размере половины сборов, предложенных духовенством на освобождение Св. Земли. Тем не менее, план похода остался невыполненным; норвежская казна была истощена, а богатое духовенство выразило очень мало желания содействовать предприятию. Самое послание папы была получено очень поздно. Поэтому обе стороны склонились к мирному разрешению спора, для чего в Новгород и был отправлен некий Гаквин. Он с тем же воеводой Алфоромеем, с епископом Моисеем и тысяцким Астафием «и со всеми Новгородцами вообще и порознь» заключил 11-го июня 1326 г. мир «как бывало прежде между предшественниками нашими» сроком на 10 лет. Договором восстановлен древний рубеж и определены выдачи вознаграждений и наложение взысканий за нарушение границ. Мир заключен и от имени Саклена (предполагается Заволочья). Замечательно, что договор этот подписан и утвержден без участия новгородского князя. Объясняется это тем, что князь Юрий Данилович был убит в 1325 г. и в 1326 г. еще не было в Новгороде нового князя.

Что касается границ, т. е. восстановленного древнего рубежа, то по имеющимся данным он представляется довольно неопределенным. Не подлежит однако сомнению, что владения Руси доходили в северо-западной части Норвегии до самого моря под 69 — 70° широты и 38 — 39° долготы. По древней рунной грамоте) и по кодексу арнеманьенскому русский князь собирал дань по берегу у Линкестуфута (Люнген-фьерд нынешний) и оттуда по прямому направлению в горы до реки Мэли и до большего села Майяйякилля, принимаемого за Маарзунд. На запад же у Дриадима (Тромзе-э) и у Сантвика (Санд-э) были норвежские владения.

* * *

Вечный мир, договоренный в Орехове, подвергся однако испытанию при том же Магнусе Смеке, от имени которого он был заключен. Придя в возраст он думал вмешаться в дела Новгородцев с подвластной им Корелией. Новгород, ища сближения с литовским Гедимином, дал сыну его Норимонту в «отчину и дедину» не только Ладогу, половину Копорья, Орешек, но и всю Корелию с Кексгольмом. Норимонт послал туда в правители сына своего Александра, которым, по сказаниям Шведов, население было недовольно, восстало против русско-литовских властей и многих умертвило. В то же время оно обратилось за помощью в Выборг к Шведам. Это было в 1337 г. Шведы действительно двинулись к Ладоге; Александр бежал в Литву, а Новгородцам пришлось самим отстаивать свои владения. Они исполнили это не только с успехом, но и вторгнувшись в выборгскую страну, опустошили ее и потребовали подтверждения прежнего мира. восстановление его действительно состоялось в 1339 г., тем более что сильная чумная эпидемия — черная смерть — разлившись по Европе, удерживала и Шведов от воинственных приключений.

Но чрез несколько лет, не стесняясь мирными условиями, Магнус пошел на Русь новым походом с теми же, как и в прежние времена, целями пропаганды католицизма. При этом он предложил даже религиозное состязание, с тем чтобы то исповедание, которое окажется лучшим, было принято обеими сторонами. Новгородцы уклонились однако от этого состязания, ловко указав обратился к константинопольскому патриарху. Тогда Магнус собрал значительное войско и летом 1348 года пришел в Неву. Здесь он осадил Орешек и взял его, а духовные начали крестить жителей в латинство. Шведы надеялись стать и здесь твердой ногой. К большему еще затруднению, Новгородцев Псковичи, согласившиеся было дать Шведам общий отпор, ушли восвояси. Великое княжение, находившееся теперь в Москве, было далеко и не могло оказать помощи. Новгородцы, однако, сами справились со Шведами, разбили их и выгнали из Орехова. 800 чел. было убито и взято в плен. Продолжая преследование, они разбили неприятеля и под Выборгом. А чтобы озаботить Магнуса еще более, сделали диверсию, предприняв с Двины кружный поход в Норвегию. Война была для Шведов вполне несчастна. Тем не менее заключенный в Дерпте в 1351 году мир не предоставил Новгороду никаких преимуществ, и занятые русскими местности возвращены Шведам[28].

Тем временем внутренние неустройства в Швеции настолько разрослись, что ей некогда было помышлять о новых походах на Новгородцев и Корелию. Слабый Магнус, после неудачных своих крестовых походов, не угодил и папе: он замедлил высылкой динария Св. Петра и подвергся зато из Авиньона проклятию. Вместе с тем, хотя и соединились в руках Магнуса Швеция и Норвегия, но удержать их он не мог. Недовольство Норвежцев привело к тому, что Магнус передал их страну младшему сыну Гакону, а старший Эрик остался наследником лишь шведского престола. Но шведская аристократия поднялась против короля открытой силой и принудила, его передать большую часть королевства, в том числе и Финляндию, наследнику Эрику. Сей последний, однако, вскоре умер (1359 г.). Но счастье и затем не улыбнулось Швеции. Датский король Вольдемар отнял у неё южные провинции; шведское дворянство подняло новый бунт, заключило короля Магнуса в Кальмарский замок и передало корону Гакону (1362 г.). Не прошло, впрочем, и года, как дворянство, недовольное тем что Гакон женился на принцессе Маргарите датской без его согласия, равно Как и доброжелательством к заключенному отцу, вызвало на шведский престол племянника Магнусова, сына регента мекленбургского, Альбрехта. Сторонники. Магнуса и Гакона поднялись в свою очередь, и междуусобица затянулась на многие годы. Но недовольное и Альбрехтом население поднялось и против него и потребовало передачи власти в руки особого совета из 12-ти членов, что и состоялось в 1371 г. Самоуправству и произволу открылся теперь широкий простор. Всякий, кто имел средства и силы, захватывал себе безнаказанно замки и поселения, причем разбои, грабежи и убийства стали делом обыкновенным. Правители, уже и в это время постоянно нуждавшиеся в деньгах, закладывали замки и имущества немцам, и тем лишь увеличивали взаимную ненависть и смятение. Областные начальники самостоятельно затевали войны с ближайшими ганзейскими городами, а герцог мекленбургский организовал даже систематический морской разбой.

Вражда между епископами упсальским и абоским из-за границ епархий прибавляла свою долю в общую неурядицу. Ганзейские города с своей стороны, опираясь на преобладание немцев в Стокгольме, вмешивались в дела Швеции в такой мере, что передали столицу жене Альбрехта Маргарите. Этот совершенно произвольный поступок иностранцев привел, однако, к благополучным для Шведов последствиям: Маргарите удалось положить некоторый предел неустройству Скандинавии, Твердой рукой она обуздала мятежное рыцарство; её энергией созваны были высшие представители трех государств: Швеции, Норвегии и Дании, ив 1399 году состоялась Кальмарская уния. Еще пред тем в короли был избран Эрик Померанский, племянник Маргариты; впрочем, до самой её смерти (1412) власть оставалась в её руках. — Шведская часть Финляндии никакого в состоявшемся соглашении участия не принимала и подчинилась ему лишь в качестве шведской провинции.

Но восстановленный Маргаритой порядок длился недолго. Мятежному духу, властолюбию и корыстолюбию дворянства и ёпископой, пастырские жезлы которых в эту Пору былии едва ли чем слабее скипетров, — соединение трех государств придало только больше жизни. Каждая партия в каждом государстве стремилась захватить власть не только в своей стране, но и в двух других. Короли сменяли один другого; одновременно бывало по два короля; порой не признавался никто, и во главе оказывались более смелые и ловкие из подданных. Входить в подробности по всем этим предметам нет, в целях нашей задачи, никакой нужды. Королевская власть была унижена до последней степени. При таких условиях иногда, в пылу раздоров, партии думали даже о призыве на помощь Русских. Главнее же всего то, что занятые внутренней борьбой, Шведы лишь очень редко затевали военные предприятия, и то более мелкие, в пограничных местностях, по внушениям рыцарей немецких и ливонских. Русь также была озабочена с других сторон и ничего серьезного на севере не предпринимала. К тому же сам Великий Новгород клонился к упадку, постепенно уступая перед Москвой, хотя и сохраняя еще облик внешнего значения.

Лишь для хронологической последовательности упомянем здесь о более крупных военных предприятиях, касавшихся Финляндии и Руси в течении XV века. В 1411 г. Шведы грабили новгородскую область, за что Новгородцы позднее отомстили походом в выборгскую страну, причем разорили и сожгли самый город. Года четыре спустя, Русские опустошили финский край в северной части Ботнического залива. — В 1468 году соединенные силы Шведов и рыцарей воевали с Новгородцами на Нарове. В то же время чрез Лапландию ходили первые морем в крестовый поход против язычников (contra paganos) новгородских И союзников их Москвитян, Волохов и Татар. Двиняне, близ Неноксы, разбили Шведов без посторонней помощи. В ограждение себя на границе Саволакса, Шведы построили там в 1475-77 гг. новую крепость Олафсборг (Нейшлот), а Выборг укрепили каменными стенами. Тем не менее, отношения между соседями можно было вообще считать мирными, а в 1482 г. и формально возобновлен прежний мир.

II. Во времена царей

Между тем явился собиратель русской земли Иоанн III; отдельные области, Новгород, Псков, пришли в упадок. Владения московского царя доходили теперь до пределов шведской Финляндии. Датский король Ганс, претендовавший на общий согласно унии престол трех скандинавских государств, в Швеции не признавался, и правитель её Стен-Стур был всемогущ. В таких обстоятельствах между Иваном III и Гансом состоялся в 1493 году договор в видах общего действия против Шведов. Впрочем враждебные столкновения начались еще с 1490 г., когда русские предприняли опустошительное нападение в северной части Ботнического залива. Поводом послужил спор Иоанна о неточном применении Ореховского договора к береговой полосе Ботнического залива, а также по вопросу о рыбных ловлях на озере Улео: там были перебиты русские рыбаки[29]. Загорелась новая и жестокая война со Швецией.

Напряжение сил было настолько велико, что псковитяне обязались выставить вооруженного всадника с каждых десяти сох. Русское войско, в числе 60. 000 ч., под предводительством князя Данилы Щеня, перешло по осени 1495 г. границу, имея с собой громадную артиллерию (орудия длиной в 3,5 сажени). Приступили к Выборгу, держали его в осаде с сентября до Рождества, но взять не могли. По шведским источникам, дело окончилось знаменитым «Выборгским взрывом», который шведский начальник Кнут Поссе произвел в то именно время, когда Русские взошли уже на укрепления. рассказывают, что при этом было небесное явление в виде андреевского креста, осенявшего Шведов. Но, покинув Выборг, Русские разлились по всей Финляндии. Той же зимой, в начале 1496 г., они мечем и огнем проникли от Нейшлота, забрав тамошний гарнизон, в центральную и западную Финляндию и остановились лишь в двух днях пути от Або. Шведы укрепились было на р. Кюмени, но Русские обошли препятствия. Высланный навстречу шведский отряд в 7. 000 ч. был разбит. Главнокомандующий Свант-Стур сидел в Або с 40-тысячным войском и не решился оказать сопротивленья, дав Русским уйти с большой добычей и пленными.

Иоанн, не ограничат этим, велел собрать значительные силы в разных областях северного края и послал их в Каянию, или на десять рек, т. е. в северо-западную часть Финляндии к Ботническому заливу. Воеводы двинулись глубокой зимой (1496-97 гг.). Одни отряды прошли сухим путем, другие с Двины, «морем, Акияном. да через Мурманский нос». Они не только разорили всю землю от Корелии до Лапландии, но и присоединили к русским владениям берега Лименги. «Извоевали Полнуреку, да Торнову, да Снежну; добра поймали много, а полону бесчисленно». Архивн. летоп. перечисляет подробнее реки, при которых были завоеванные местности: Кемь, Торна (Торнео), Кодокоп, Овлуй[30], Сиговая[31], Снежна, Гавка, Путош. Покорилась таким образом вся нынешняя улеаборгская губерния, от Торнео до Калайоки. Когда русские, войска пошли по осени обратно в Москву, жители послали с ними посольство, которое отдало страну их под покровительство России.

Свант-Стур, видя такие блестящие успехи московского оружия, сделал было диверсию, придя из Стокгольма на судах в р. Нарову, и взял Иван-город; но, не надеясь в нем удержаться, ушел обратно, захватив пленных. Вскоре наступило однако время отдыха: в том же 1497 г. в Новгороде заключено было перемирие на. 6 дет. На шведский престол взошел король Ганс (датский), друг Иоаннов, Дороживший его дружбой. Впрочем вопрос о поземельных владениях приобретенных, как полагают, последними успехами русского оружия и соглашениями обеих сторон, остается невыясненным. В 1501 г. от царя было в Стокгольме посольство, предъявлявшее, требование на корельские округа, уступленные по Ореховскому договору и положенные будто бы в основу дружественных соглашений с Гансом, но дело это неизвестно чем кончилось. Тем временем возникла между правителем Стен-Стуром и главнокомандующим Свант-Стуром новая, междуусобица, причем королева Христина была даже осаждена первым в Стокгольме, принуждена, наконец, сдаться и оставалась полтора года в плену. Иоанн не хотел вести переговоров с мятежным правительством. Король Ганс, опираясь на Данию, оружием отстаивал свои права. Наконец, в 1504 г. войне положен был предел перемирием на 20 лет, продолженным позднее еще на 60 лет. Не видно, чтобы Россия приобрела при этом какие нибудь выгоды.

Между тем умер Иоанн III. Могущество России, еще за сто лет назад начавшей крепнуть и совершенно освободившейся теперь от татарского гнета, не переставало возрастать. Западные соседи с беспокойством и завистью следили за этим ростом и принимали свои меры, чтобы ему препятствовать. Из них — Швеция, после целого века внутренних и внешних затруднений разделавшись с Кальмарской унией, начала проявлять свое значение в сильной руке Густава Вазы. Москва, конечно, была одним из предметов первейших его забот. Стремясь ее ослабить, он тайно сносился с королем польским, с Ливонией и с прусским герцогом, старался поднять и Данию против России, склонял к прекращению с ней английской торговли. Спор о неясных границах давал постоянные поводы к недоразумениям, а следовательно и к столкновениям. Шведы, а вероятно и Русские, переходили границу, пахали чужую землю, косили на ней сено, ловили в водах рыбу. Особенно в половине XVI века отношения вновь очень обострились. Часть Финляндии, примыкавшая к северо-восточным берегам Ботнического залива, куда вела дорога от Ладожского озера, была и прежде, как выше упомянуто, постоянным яблоком раздора. В этой местности, в то время еще пустынной, где и сами обыватели вели между собой кровавые распри из-за пределов их владений, русские считали себя хозяевами, ибо не раз покоряли ее. Но и на юг, или точнее на юговосток оттуда, условия были не лучше, так как граница, проходя по стране весьма пересеченной озерами, реками и болотами, не имела строго определенных и точных пограничных знаков и урочищ. Такое неудобство пограничной линии и сопряженные с ним недоразумения продолжались до самого завоевания всей Финляндии при Александре If что и признано было в его манифесте по случаю этого события. Посему, особенно в рассматриваемое время, за всякое нарушение границы, вольное или невольное, возобновлялись репрессалии. Шведы свирепствовали не менее Русских: «почали села жечь — повествует Никоновская летопись — и детей боярских убивать, и гостей у себя задержали, и сына боярского на кол горлом посадили». Посланный к Густаву Вазе в Стокгольм от Иоанна IV чиновник Никита Кузьмин был задержан. Тогда Новгородцы заняли некоторые места Финляндии вооруженной рукой, но Шведы побили их на голову. Адмирал Багге в 1555 г. осадил Орешек, жег и разорял окружные селения; однако, никаких серьезных результатов не достиг и возвратился в Финляндию.

Русские в свою очередь вступили в следующем 1556 г. в Финляндию, под Выборгом обошли позиции Шведов и победили, забрав в плен их родовитых людей. Верстах во ста за Выборгом они встретили войска, шедшие из Стокгольма, и разбили их. Опустошив затем берега Вуоксы и разорив Нейшлот Русские вывели такое множество пленных, что продавали мужчин по гривне, а девок по пяти алтын. Шведы увидели себя в необходимости искать мира. Престарелый уже Густав Ваза прислал Канута в Москву, для переговоров, а затем явилось там с подарками и формальное посольство из почетных лиц, в числе коих были и два епископа, упсальский и абоский. Переговоры, долго тянувшиеся из-за разных формальностей и между прочим из-за требования, чтобы король шведский сносился не прямо с царем, а с новгородским наместником, кончились, однако, без всяких для России выгод: границы остались прежние. В 1557 г. заключено перемирие на 40 лет. Выговорено лишь, что русские купцы могут ездить в западные страны чрез Швецию, взамен чего Шведам предоставлено право свободного проезда чрез Россию в Индию и Китай.

* * *

Не лишне будет отметить, что к Списываемой здесь эпохе относится попытка отделения Финляндии в самостоятельное княжество или герцогство. До того времени она безусловно и безмолвно следовала за судьбами Швеции в качестве её провинции. Еще при жизни Густава Вазы второй сын его Иоанн получил титул герцога финляндского. Титул этот употреблялся и ранее, но не предоставлял собой никаких владетельных прав. Так в 1285 г. брат короля Магнуса Бенгт, или Венедикт, епископ Линкопингский, именовался герцогом финляндским. Это герцогство и при Иоанне составляло лишь весьма малую часть нынешней Финляндии, именно: Аландские острова и западная часть нюландской и абоской губерний. Короли шведские и члены их семейств целыми столетиями не показывались в Финляндии; но принц Иоанн поселился в Або, завел неизвестные там до того времени придворные обычаи и роскошь. Охоты и турниры, музыка, карты и разные другие увеселения поражали полудиких финнов. Собственное его честолюбие, а также влияние окружающих, в числе коих были два финляндца (Флеминг и Горн), сперва возбудили, а потом поддерживали его в стремлении сделаться самостоятельным государем. При всяком случае он стал объявлять свои отношения к Швеции только вассальными. В намерении упрочить свое положение он задумал увеличить Финляндию на счет земель, лежащих по южному берегу Финского, залива и искал сближения с Польшей. Герцог Иоанн домогался и достиг того, что женился на сестре Сигизмунда-Августа, Екатерине, игравшей вскоре совершенно особенную роль в планах или желаниях Ивана Грозного, приведших к разрыву со Швецией и к ослаблению России со стороны Финляндии.

Между тем, вскоре по заключении 40-летнего перемирия с Россией, умер Густав Ваза (1560 г.), и вступивший на шведский престол сын его Эрик XIV принял все меры к тому, чтобы в корне уничтожить сепаратистские планы своего брата и его советников, и замыслы последних рушились. Но для обеспечения своего успеха король пошел войной на брата. Большое войско обложило Або с моря и с суши. Знатнейшие финляндцы перешли на сторону короля; ему же содействовали против герцога и правители внутренней Финляндии, Тавастгуса и Выборга, грабившие вооруженной рукой владения Иоанна. Польский король, к которому последний обратился за содействием, отказал в нем под предлогом неимения флота для перевозки войск. В августе 1563 г. герцог Иоанн сдался и был перевезен в Швецию, где и заключен вместе с супругой Екатериной в замок Грипсгольм. Екатерине предложена была свобода, но она не пожелала покинуть мужа.

В это время Русские и Шведы воевали вместе против Поляков, и Эрик дорожил содействием Грозного тем более, что ему приходилось воевать и с Данией и с Норвегией. Царь Иван поставил ценой помощи присылку ему в Москву жены заключенного герцога, Екатерины. Как ни нелепо было такое условие, особенно при жизни мужа, однако Эрик не отклонил его положительно и даже дал царю надежду, но исполнением медлил и писал уклончивые ответы. В 1568 г. посланники Иоанна Грозного возобновили в Стокгольме его требования на счет Екатерины. Но обстоятельства в самой Швеции переменились. Эрик был свергнут с престола, и его место занял заключенный в Грипсгольме Иоанн. Послы Грозного были свидетелями переворота и рисковали жизнью вследствие народной к ним неприязни. Однако со шведской стороны желали мира, и в Россию послано было в 1569 г. новое торжественное посольство. В Новгороде оно было принято с почестями; но затем возобновились пререкания о том, что послы королевские должны были ограничиться переговорами с наместником новгородским, так как Грозный продолжал не признавать шведского короля себе равным. Посольство было задержано и затем сослано, в Муром. Отпущено оно лишь в 1572 г. и привезло в Швецию разные, ни на чем не основанные требования царя Ивана, между прочим передачу России серебряных рудников в Финляндии, наименование русского царя Властелином Швеции и т. п.

Но еще до того загорелась уже война по обеим сторонам Финского залива. На юге действовал союзник Ивана IV датский принц Магнус, жених племянницы царской, дочери князя Владимира Андреевича; в Финляндии Русские обошли Выборг и огнем и мечем опустошили страну вплоть до Гельсингфорса. Шведы с своей стороны делали то же самое в кексгольмской области и в Ингерманландии. Кровопролитие кончилось перемирием на два года (1575 — 77), заключенным на Сестре-реке, при чем Русские добились того, что для переговоров шведский уполномоченный прибыл на русскую сторону реки.

По истечении перемирия, в январе, многочисленное войско Грозного с сильной артиллерией обло_жило Ревель, и вместе с тем послало отряды татарской конницы чрез залив, в Финляндию, где они опустошили всю береговую полосу от Ворго до Инго. Финны с своей стороны по-прежнему разоряли ладожскую область и под командой Делагарди обложили Кексгольм. Действуя из орудий калеными ядрами, они зажгли деревянные укрепления и затем завладели этим главным пунктом русской Корелии, распространив грабежи и на олонецкую область. На юге Финского залива действия Шведов сопровождались не меньшим успехом. Назначенные туда значительные русские отряды должны были получить другое направление: на польский престол вступил Стефан Баторий, задавшийся целью возвратить Литве области, завоеванные русскими государями. Действия его сопровождались блестящим успехом, он брал город за городом, и 1581 г. осадил сильнейшую из русских крепостей Псков. Делагарди с своей стороны овладел всей Эстляндией, а равно и городами Ингерманландии, Ивангородом, Ямом и Копорьем. Шведский король счел даже себя в праве пополнить свой титул именем великого князя Шелонской пятины[32]. В 1583 г. Шведы надеялись решительными действиями против Фрехова захватить, наконец, в свои руки и все течение Невы, о чем они мечтали более трех столетий, однако это предприятие им не удалось, и штурм их был отбит; Иван IV прекратил войну с Баторием и мог решительнее противостоять Шведам. Однако затем, при устье речки Плюссы, заключено перемирие на 3 года, продолженное затем еще на четырехлетний срок. Россия утратила все захваченные Шведами города.

В царствование Феодора Иоанновича неприязненные отношения к Швеции не прекращались, и оба правительства не переставали обмениваться укоризнами в сущности все по тем же поводам: Русские жаловались на разбои и грабежи Шведов в области заонежской, олонецкой, на Ладоге и Двине. В 1589 г. они приходили из Каянии, опустошили волости монастырей соловецкого и печерского и другие отдаленные местности, и взяли казну в полмиллиона рублей. Нападения на монастырские земли привели к новому формальному разрыву и зимой 1590 г., в жестокую стужу, Феодор и Годунов двинулись с главными силами по южному берегу Финского залива, послав другие полки в Финляндию. Эстония была опустошена до Ревеля, Финляндия до Або. Это привело к заключению перемирия на условии отдачи московскому государю Яма, Ивангорода и Копорья; но король Иоанн не утвердил условий. Шведский генерал Бойе осадил Ивангород; но Русские, под предводительством воеводы Сабурова, сделали вылазку и разбили Шведов наголову. Результатом была уступка России не только названных городов, но и возврат Корельской области. Однако война этим не кончилась, так как король Иоанн не хотел слышать о мире на подобных условиях. Войска его сожгли множество селений вокруг Яма и Копорья, вторглись в новгородскую область и были уже в 50-ти верстах от Новгорода. Но значительные русские силы здесь собранные побудили их уйти обратно. Тем временем Русским грозила беда с другой стороны: Хан крымский шел к Москве. Шведы воспользовались затруднениями Русских, явились близ Гдова и разбили их. Другие их отряды из Каянии проникли даже до Сумского острога на Белом море и предались зверствам. В самый день праздника Рождества Христова они убили в Кольской обители 50 иноков и 65 слуг монастырских. Но русский воевода, князь Григорий Волконский, разбил и истребил Шведов, а в наказание опустошил Каянию и взял громадную добычу. Зимой следующего 1592 года нападение на Финляндию возобновилось в значительных размерах. Отряды под начальством знатнейших воевод были посланы в глубину Финляндии и покрыли страну пеплом и развалинами от Або до Выборга, где заперлись шведские войска. Неприятель не решился выступить в открытое поле, и Русские взяли несколько тысяч пленных.

Все эти ужасы вскоре однако окончились. Сперва было заключено перемирие, а потом, в конце 1594 г., начались и переговоры о мире. В Тявзин, близ Иван-города по русскую сторону Наровы, съехались шведские послы Стень Банер, Горн, Бойе, с московскими князьями Турениным и Пушкиным. Шведы требовали недавно взятых Феодором городов; Русские домогались сперва Наровы и Корелии, но потом ограничились последней. Шведы возражали тем, что в Корелии ими сделаны значительные затраты на большие укрепления, на что русские отвечали ссылками на то, что не следовало брать и тем более укреплять чужого. Шведы просили за Корелию денег, «и многие жестокия разговорные слова о Кореле с обеих сторон были». Наконец они отдали ее без денег. Другие условия касались и дани с Лопарей: королю брать ее на восточной стороне (Остерботнии) к Баранте, а царю — к двинской и корельской земле и к Коле-городу. На этих условиях в 1595 г., 18-го мая, там же у Тявзина, подписан договор о вечном мире между Шведами и Русскими.

Последние получили следовательно обратно восточную часть Финляндии. Царь Феодор поспешил отправить в Кексгольм святителя, дабы очистить там православие от следов иноверия. Он устроил Корельскую епископию в качестве новгородского викариата, а епископ Сильвестр получил наименование епископа корельского и орешского. Что касается прочего внутреннего устройства края, то еще от прежнего времени остались следы русского владения на столько глубокие, что их не изгладило и шведское владычество. По сведениям финских историков, Корелия при основании Выборга делилась на 14 судебных округов. Позднее, когда новгородская земля была разделена на пятины, Корелия относилась к Вотской пятине и составляла её корельскую половину. В ней под 1396 г. Упоминались греко-российские церковные погосты: Курьевский — Богородицкий, Кирьяжский — ныне Куркийоки, Кирвус или Кроноборг, Кюлюлаский или Михайловский-Сакульский, теперь Саккола. В 1550 г. существовал там погост Васильевский-Равдужский (ныне кирхшпиль Раутуз). По писцовым книгам 1573 и 1582 гг. и по изгонным новгородским книгам XVI в. известны кроме того принадлежавшие к г. Кореле погосты: Воскресенский-тороденский, Никольский-Сердовальский (Сердоболь), Воскресенский-Саломанский — ныне Сальмис, Ильинский-Иломанский (Ломаис, в куопиоской губ.).

В Корелии сохранялся древний порядок деления земель и оброков по новгородской системе на сохи[33] и обжи, ему весьма близко соответствует и позднейший финляндский камеральный порядок. Соха сходствовала с адером и шведским манталом, а обжа с арвио-рублем или с гейматом. Соха содержала 30 обж, обжа — 10 четвертей в поле. С сохи брали в казну ежегодно 10 руб., а с обжи — ЗЗ,5 коп., кроме других повинностей.[34] Это древнерусское обоброчение было на столько укоренено в Корелии, что потом, когда ею владела опять Швеция (1611–1714 г.), оно сохранилось неизменно. Оно сохранилось и до настоящего времени, не смотря на все меры, которые с 1811 г. финляндское управление принимало к тому, чтобы искоренить все русские следы. Так называемый рублевый оброк существует и поныне и лишь подвергается изменению размера. Высочайшим постановлением 16-го июля 1886 г. этот оброк определен в составе известного количества зернового хлеба, ржи, овса и наличных денег. А другим постановлением о введении новых оброков собственно в Выборгской губернии, т. е. бывшей Корелии, размер оброка увеличен, и один манталь (древняя соха) будет соответствовать 20-ти оброчным рублям, т. е. прежним обжам, не касаясь самой ценности рубля.

Земли были даваемы в вотчину русскому дворянству. В 1550 г. упоминаются помещиками в корельских погостах князья Путятины, в 1571 они же, и князья Мещерские, Пушкины, Нелединские, Головкины, Обольяниновы и много других фамилий чисто русских. Частью, рядом с ними, владели и немцы. Крестьяне не допускались к владению землей на том основании, что они «черные мужики», а не вотчинники. Посему у тех крестьян, которые во время войны захватили себе некоторые участки, они были отобраны. Земледельцы назывались волостными людьми и крестьянами. Однако последние пользовались личной свободою, переходили с места на место, от владельца к владельцу, с условием обрабатывать часть для себя и часть «для господина, или же платить, оброк. Крестьяне заключали договоры с помещиками в Юрьев день (26-го ноября), как было и на Руси до Бориса Годунова, и как до последнего времени заключались контракты и в Финляндии, во фрельсовых имениях[35]. Корелия управлялась по одинаковым правилам с прочими, чисто русскими частями Вотской пятины. Были свои губные старосты, губные целовальники и по нескольку сотских, пятидесятских и десятских. Целовальники собирали государевы подати.

* * *

Древняя собственность Руси к ней возвратилась, но не на долго. Вскоре наступили годы тяжких испытаний и бедствий. Воцарение Бориса Годунова и смерть его, царствование первого Лжедимитрия, избрание царя Василия Ивановича Шуйского, смуты и борьба с тушинским самозванцем, нашествие Поляков и водворение их в Москве, удаление Василия и провозглашение царем Владислава польского, разнобоярщина, — все эти ужасные страницы русской истории достаточно известны. Но в отношении к Финляндии значение их было преимущественно велико. Бедствовавшее государство обратилось к помощи своего недавнего еще врага, а теперь друга в борьбе с поляками, — к Швеции, и заплатило ее дорогой ценой. — 28-го февраля 1609 г. подписан в Выборге союзный договор, главнейшие условия коего заключались в следующем. Хотя договор 1595 г. возобновлялся на веки веков, но Россия обязывалась не вступаться в Ливонию; Карл же IX давал царю Василию 2 тыс. конных и 3 тыс. пеших ратников, за что царь обязывался уплачивать, на их жалованье; по 100. 000 ефимков в месяц; эти войска поступали в полное распоряжение русского главнокомандующего. Но главное, царь, в знак признательности, уступал Швеции в вечное владение, впрочем до времени тайно, — так как уступка эта могла произвести сильное неудовольствие между русскими, — город Кексгольм.

В марте союзные войска уже вступали в русские владения под командой 27-ми летнего Якова Делагарди. Войска эти состояли кроме Шведов и Финнов из всякого наемного сброда: Немцев, Французов, Англичан, Шотландцев и Голландцев. Судьбы России вверялись охране этих людей, под общим начальством 23-летнего князя Михаила Скопина-Шуйского. Действия последнего привели скоро к блестящим результатам: области новгородская, псковская и тверская были очищены от сообщников самозванца и молодой главнокомандующий со славой вступил в Москву. Но непродолжительно было его торжество. Вскоре после пира у Воротынского, — князя Михаила Скопина-Шуйского не стало. С его смертью вновь ослабела сила русского оружия под начальством нелюбимого и подозреваемого в отравлении племянника, князя Дмитрия Шуйского, брата царева. В битве под Клушиным наемные иностранные войска покинули русских, и польский гетман Жолкевский одержал над последними решительную победу. Бедствия увеличились до последней степени. В то время, когда поляки хозяйничали в Москве, а в стране разбойничали приверженцы Тушинского вора и казаки, власти не было никакой, и между начальствующими шли раздоры, — войско Делагарди предалось также грабежу и отошло к границам Финляндии, действуя уже как неприятель. Взяв Ладогу, Делагарди осадил Кексгольм. Новгородцы, помня старину, поднялись было на этих вчерашних друзей и вытеснили их из Ладоги, но потом Делагарди не только оправился, но и взял Новгород, хотя и изменой. В 1611 г. временно прекратилась борьба; но условия были крайне унизительны. Без царя, Новгород сам, впрочем «с ведома бояр и народа Московского», заключил 17-го июля с Карлом IX договор о вечном мире. Отвергая короля Сигизмунда и наследников его, Литву и Ляхов, Новгородцы признавали своим защитником и покровителем короля шведского, с тем, что и Русские и Шведы будут общими силами противиться Сигизмунду, врагу и тех и других. В цари и великие князья московские и Владимирские Новгородцы просили одного из сыновей Карла IX-го, Густава-Адольфа или Филиппа. Кексгольм, тем временем взятый Шведами, уступался им окончательно. Впрочем бояре тянули переговоры со Шведами, желая выгадать время.

Но исход из этих бедствий наконец наступил. Народное чувство и любовь к отечеству взяли верх над личными своекорыстными побуждениями. По призыву Минина и под предводительством князя Пожарского поднялся весь русский народ и сперва разделался с московскими поляками, а потом единодушно избрал в 1613 г. в цари Михаила Феодоровича Романова.

Такое народное решение обмануло ожидания обоих претендентов на царский скипетр, и польского и шведского. Поэтому военные действия не могли прекратиться, не смотря на водворение законной власти. Войска Сигизмунда занимали Смоленск, которого не могли взять русские воеводы; Шведы с своей стороны требовали присяги всего царства герцогу Карлу-Филиппу, нехотевшему быть государем одного Новгорода. Между тем Карл IX умер и его заступил старший сын его Густав-Адольф. Он отправил брата Карла-Филиппа в Выборг, куда должны были явиться русские уполномоченные для решения дела об избрании последнего в цари. Уполномоченные не явились; тогда Густав-Адольф потребовал, чтобы Новгородцы присягнули лично ему, чего те также не исполняли, имея в виду уже избранного нового московского государя. Последствием было наступление Шведов на новгородскую область. Делагарди оттеснил Русских, а Густав-Адольф лично взял Гдов и осадил Псков, но овладеть им не мог. Однако обе стороны желали мира; Шведы опасались Датчан и Поляков и нуждались кроме того в. деньгах. В Москве также сильно желали мира после всех пережитых смут и крайнего разорения; кроме того, был не усмиренный еще, опасный враг польский. В 1616 г. представители обеих сторон съехались в сельце Дедерине, но ничем кончить не могли и вторично собрались в селе Столбове между Ладогой и Тихвином. Наконец, после переговоров длившихся целый год, заключен в 1617 г. новый договор о вечном мире: царь Михаил получил обратно Новгород, Ладогу, Гдов, Руссу, Порхов; Шведам же предоставлены взятые ими города на южном побережье Финского залива: Ивангород, Ям, Копорье и вся часть Финляндии, бывшая прежде в русском владении. Не только Кексгольм, но и Орешек, а с ним и вход в Ладожское озеро остались в руках Шведов. Им уплачено кроме того 20. 000 р. деньгами. Все столь дорого стоившие русскому народу приобретения целых столетий оказались утраченными. Иоанн Грозный начал такое отступательное движение от Балтийского моря, Феодор и Годунов исправили отчасти ошибки предшественника, но смутное время подвергло опасности даже самую колыбель северной Руси. Столбовским договором Россия со стороны Финляндии была отодвинута ко временам так сказать доисторическим.

Столбовский мир подтвердил сделанную в 1611 году уступку Шведам города Кексгольма и всей Корелии «во всем потому, как Российские государи оную землю за собой имели, держали и владели». Пребывавшим там дворянам и детям боярским, монашеству и посадским людям предоставлено в 2 недели или остаться за Шведами или перейти с имуществом в Россию; священникам повелено остаться на своих местах и жить под шведским владычеством.

Тогда значительная часть Корел переселилась в северную часть губерний новгородской и тверской, из тамошних же русских ни один в Корелии не остался. Главное усилие Шведов было направлено теперь на искоренение как в этой области, так и в Ингерманландии, православия и на водворение лютеранства. Корельская православная кафедра уже при втором епископе Павле была закрыта. Хотя православным и предоставлено было сноситься с новгородскими епископами, но другие меры шведского правительства были направлены против православия. Густав-Адольф в 1625 г. повелел завести в Стокгольме славянскую типографию, в которой дважды напечатан был русский перевод Лютерова катехизиса; он же славянскими буквами издан на финском языке. Король щедро награждал и православных прихожан, кой выучат этот катехизис, и пасторов, тому содействовавших. Позднее обещана была особенная королевская милость тем кто пожелает принять лютеранство, а отклонившиеся от православия освобождались от податей. А потом всех говоривших по-фински уже прямо записывали в число лютеран. Этим способом, при усердном старании финляндского главного тогда правителя графа Петра Браге, появились лютеранские приходы и в Ингерманландии, и в Корелии. Такие меры, в связи с выселением, привели к тому что из 159. 882 жителей оставалось только 21. 061, принадлежавших к православной церкви.

Поступив под шведское владычество, Корелия образовала особый лен (губернию) под названием Кексгольмского; прежде уступленные округа составили Выборгский или «Замковый»[36] лен, простиравшийся до р. Кюмени. В Ингерманландии учреждены лены Нотеборгский или Орешковский, Копорский, Ивангородский и Ямбургский. Корельский лен не был присоединен к финляндским, а подчинялся генерал-губернатору, жившему в Нарве. Корелии не предоставлены политические права прочих частей, бывших прежде под шведским владычеством. Когда, 30 лет спустя после Столбовского договора, в 1647 г. собрались на съезд в Выборге представители ленов выборгского, нейшлотского и кюменегородского, то корельских депутатов там не было. По основному закону, изданному в Швеции позднее, 3-го ноября 1660 г., не дано никакого участия в сеймах и съездах обывателям всех вновь завоеванных областей, т. е. Корелии, Ингерманландии, Эстляндии и Лифляндии, и когда в 1687 г. выборгский епископ обнародовал в Кексгольме — созыв на сейм, то получил от короля строгий выговор.

Для управления вновь уступленными землями были назначены шведские фохты. Но в отношении внутренней организации, особенно в Корелии, не было сделано существенных реформ, и порядки, бывшие в Швеции или в прочих частях Финляндии, в ней не введены. Крестьяне не были прикреплены к земле, но и не имели никакого права на обрабатываемые участки и не могли приобретать их в собственность (скатт). Земли по-прежнему делились на обжи и арвио-рубли, и, либо отдавались в аренду, либо по произволению королей жалуемы были разным лицам, которые вносили в казну некоторую определенную часть оброков. Поземельные книги также велись по совершенно иным формам, нежели шведские и финляндские. Лишь для рассмотрения и решения тяжебных и уголовных дел введены были в Корелии шведские законы, без сомнения или потому, что русские не были известны Шведам, или потому, что они опасались по политическим соображениям доверить судебное разбирательство людям хотя бы и знающим, но принадлежащим к местному корельско-русскому населению.

* * *

В продолжение остальных лет царствования Михаила Феодоровича столкновения со Шведами не возобновлялась; напротив, дружба между ним и Густавом-Адольфом приняла размеры до того небывалые. Уверения в ней со стороны последнего привели к тому, что Шведам предоставлена в России по многим статьям беспошлинная торговля, а в 1631 году ко двору московскому был даже назначен постоянный дипломатический представитель Швеции.

Такие добрые отношения продолжались и в первые годы царствования Алексея Михайловича, находя опору в общей их борьбе с Польшей. Успехи Русских против неё были значительны, сдался Смоленск, взяты Вильно, Ковно и Гродно. Шведы, у которых после Густава-Адольфа и Христины на престол вступил уже Карл X Густав, изумляли мир своими блестящими победами. В течении полугода в их руках оказались Познань, Варшава и Краков. Но это привело к столкновению и между Алексеем Михайловичем и Карлом X. Нужно было серьезно опасаться, что крайнее усиление Швеции будет вредно для России, тем более что еще издавна все выдающиеся государственные люди последней имели в виду невозможность полного развития Московского царства без открытия доступа к морю, именно Балтийскому, как ближайшему. Советники царя Алексея, патриарх Никон и Ордин-Нащокин, не могли иметь иных взглядов. Могущественная Швеция надолго, если не навсегда, удалила бы Россию от заветной цели. Кроме того, условия Столбовского договора были тяжкой раной, нанесенной русской народной гордости и не могли не вызывать желания от них освободиться. Время было благоприятное, так как Шведам грозила Голландия. Захватив в Америке Новую Швецию, она готовилась и в Европе против самой метрополии. Поляки также начинали приходить в себя после первого страха и надеялись противостоять при содействии крымских татар, которых звали на помощь.

При таких побуждениях в 1656 году Алексей Михайлович лично двинулся в поход на, Ливонию. Первые действия были удачны, и в русских руках оказались Динабург, Дерпт и некоторые другие места; обложили Ригу. В Финляндии, в Сердоболе, захватили много неприятельских судов, осадили Орешек и Кексгольм. Православное население встречало русских как избавителей. Но и там и здесь успехи их были непродолжительны. Под Ригой осажденные нанесли царскому войску такое поражение, что оно принуждено было снять осаду. Финляндия оказывала упорное сопротивление, и многие части её, вместо потребованного шведским правительством на пополнение войск десятого человека, поставили восьмого. В Неву пришел флот из Стокгольма. Из Каянии вооруженные толпы предприняли нападение на Соловецкий монастырь; впрочем, высланные стрелецкие полки разогнали их.

С русской стороны были сделаны мирные предложения: вынужденный возобновить войну с Польшей, Алексей Михайлович спешил окончанием шведской войны. Карл X со своей стороны, при дурном ходе дел в Польше и при необходимости воевать и с Данией, также искал возможности помириться. Задержанным в Москве шведским послам дано было приказание в этом смысле, а в апреле 1658 г. приехал особый шведский комиссар Конрад фон Варнер, к которому присоединились еще другие лица. Русскими для переговоров назначены: боярин князь Прозоровский и думный дворянин, наместник над городами Лифляндской земли воевода Ордин-Нащокин; преобладающая роль принадлежала последнему. При послах были стольник Прончищев и дьяки Дохтуров и Юрьев. Долго шли соглашения о месте переговоров: Ордин-Нащокин настаивал на местности близ Риги, в виду того что его пребывание было в Царевич-Дмитриеве городе (Кокенгаузен), и оттуда было удобнее руководить всеми распоряжениями. Но так как в Москве рассуждали в его отсутствие, то и перевесило там решение, противное его мнению и согласное с шведским желанием, именно вести переговоры в местности близ Нарвы, в Велиасари. Затем пошли, недоразумения между послами и главнокомандующим, воеводой князем Хованским. Ордин-Нащокин требовал войск, дабы присутствием их поддержать русские предложения, а Хованский ему в том отказывал и жаловался царю. Алексей Михайлович мирил их. Шведы со своей, стороны, желая отделаться от энергического русского посла, начали и интриговать против Ордина-Нащокина. Царь остался однако тверд; но в пререканиях и примирениях прошел почти целый год, и послы съехались в первый раз лишь в половине ноября.

Московские послы требовали ливонских городов, Корельской Финляндии и Ингерманландии[37]; Шведы объявили, что могут заключить мир только на условиях Столбовского договора. Обе стороны держались упорно; но на время дело уладилось заключением 20-го декабря трехлетнего перемирия. Русские удержали все, что было завоевано. Для окончательного завершения дела был назначен великим послом тот же Ордин-Нащокин, с повелением не откладывая заключить вечный мир: имелось в виду всемерно спешить окончанием всего до исхода переговоров, которые велись у Шведов с Поляками в Пруссии. Намеревались поэтому уже в марте 1660 г. и приступить к решительным соглашениям с Вентгорном. Но в это время русского посла поразил неожиданный и страшный удар. Сын его, Воин Афанасьевич, давно известный как умный и распорядительный молодой человек помогавший отцу на воеводстве в Царевич-Дмитриеве, быв отправлен к нему с повелениями из Москвы, не явился к послу, а уехал за границу. Увлеченный европейской цивилизацией, пред которой он преклонялся, наученный воспитателями из пленных поляков, сын изменил долгу и косвенно, быть может, повлиял на исход исторического события. Ордин-Нащокин отец, ставивший свою честную службу выше всего и удрученный горем, просил об увольнении от посольской обязанности. Но когда на то со стороны Алексея Михайловича согласия не последовало, то Ордин возобновил в апреле переговоры, которые, однако, вновь должны были приостановиться. Умер Карл X, и пришлось долго ожидать шведских послов с новыми верительными грамотами. Между тем Шведы еще в мае заключили мир с Поляками, что совершенно изменило положение России, против которой были теперь соединенные враги. К тому же дела её в Белоруссии и Малороссии шли все хуже и хуже. Поэтому Алексей Михайлович настоятельно требовал от своего представителя, что бы он шел на всякие уступки из завоеванного, сохранив за собой лишь один или два города. Ордин-Нащокин с своей стороны настаивал на заключении сперва мира со. Польшей, справедливо ссылаясь на то, что срок перемирия с Шведами еще не истек, а уступить города всегда можно успеть. При таких обстоятельствах, и так как интрига против посла, усиленная теперь прискорбным случаем с сыном его, продолжала действовать в Москве, — то Нащокин возобновил свою просьбу об увольнении от посольства, и она была наконец исполнена.

В начале 1661 г. послом поехал прежний товарищ Ордина-Нащокина, уступчивый князь Прозоровский, с товарищем стольником князем Ворятинским. Прочий состав был тот же. В марте начались съезды в Кардиссе, между Дерптом и Ревелем, и 21-го июня подписан мирный договор, которым все занятые русскими местности, не смотря на последние завоевания, уступлены опять Швеции, и границы вновь определены по тяжелому для русского чувства Столбовскому договору.

Предприятия Алексея Михайловича не достигли цели, и обладание Ливонией, или вообще берегами Балтийского моря, вновь отсрочивалось на неизвестное время. Исполнить этот завет всей русской истории прежнего времени предстояло сыну Алексея Михайловича, великому Петру. Как на южном берегу Финского залива, так и в Финляндии он с лихвой возвратил России то, что ей принадлежало еще в самые отдаленные времена новгородских князей.

ГЛABA II. Покорение Выборгской губернии

I. Великая Северная война

Царствование Феодора Алексеевича и правление царевны Софии не имели никакого влияния на наши дела в Швеции и Финляндии. Равным образом и первые годы самостоятельного правления Петра не ознаменованы никакими в этом отношении действиями. Занятый борьбой с Софией, усмирением стрельцов, раскольников и казаков, а также устройством военной и морской силы и наконец путешествием в Европу и турецкой войной, Петр только косвенно приготовлялся к достижению великой цели своих предшественников — добиться открытого выхода в европейское море. Возвратясь из своего путешествия, и еще более укрепленный в сознании необходимости завоевания приморских областей, бывших некогда в руках Новгорода а теперь состоявших в шведском владении, Петр спешил примирением с Турцией, с тем чтобы немедленно объявить войну Швеции. Действительно в июле 1700 г. посол Петра, Украинцев, заключил в Константинополе выгодный мир на 30 лет, по которому Азов с прочими занятыми городами достался России. Получив о сем известие 18-го августа, Петр на другой же день издал манифест о войне со Швецией. Против неё образовался, при содействии шведского беглеца Паткуля, союз из Дании, Польши и России. Первая имела в виду овладение Голштейн-Готторпом, Польша желала получить Лифляндию, России предоставлялись союзниками прежние её владения в Ингерманландии и Финляндии.

Петр не замедлил, по объявлению войны, двинуть свои войска к Нарве. Однако события предупредили его, и союз трех государств оказался далеко не столь прочным, как можно было предполагать. Датчане с весны 1700 г. пытались овладеть Голштинией; но Карл XII смелым движением в мае явился под самым Копенгагеном, и король датский, чтобы спасти столицу, не замедлил заключить в Травендале мирный договор, по которому отказывался от Голштинии и от союза с Россией и Польшей. Все совершилось так быстро, что договор подписан 18-го августа, т. е. в то самое время, как Петр издавал свой манифест о войне со Швецией. Поляки с своей стороны осадили Ригу; но Карл XII уже шел ей на помощь, и король Август поспешил снять осаду. Карл, с 8. 000 войска, бросился на Русских, стоявших под Нарвой. У герцога Де-Кроа, командовавшего русскими войсками, было до 40. 000. Плохо еще обученные по новому образцу, притом командуемые иностранцами, Русские растянулись полосой на весьма большом расстоянии. При неожиданном нападении Карла. линия была легко прорвана, части разъединены, а затем и разбиты одна за другой неприятелем впятеро слабейшим. Урон Русских исчисляли в 6. 000 чел.

Считая нарвское поражение решительным для Русских и не зная энергии Петра, Карл XII обратился на Августа. Он желал уничтожить его в самой Польше; для противодействия же разбитым Русским оставил в Ливонии Шлиппенбаха с незначительными силами. С обеих сторон происходили лишь небольшие сшибки, пока в 1701 г. при Эрестфоре, а в 1702 г. при Гумельсгофе, Шереметев не нанес Шведам двух сильных поражений.

Между тем, Петр обратился к защите Архангельска, которому по слухам угрожало шведское нападение. Опасения эти не оправдались, и на обратном пути Петр предпринял решительный шаг для возвращения русской державе её старинных финляндских и прибалтийских владений. Осадив Нотебург, т. е. некогда, новгородский Орешек, он взял его, и по наклонности своей давать всему немецкие названия, переименовал в Шлиссельбург, т. е. ключ-город. Идя далее следующей весной вниз по Неве, он взял защищавшую вход в нее из Финского залива крепостцу Ниеншанц (в местности нынейшней Охты) и положил 16-го мая 1703 г. основание Петербургу. Для защиты новой столицы с моря заложен Кронштадт на острове Котлине. После этого исторического события успех не покидал русского оружия, и у Шведов последовательно отобраны Копорье и Ям, названный Петром Ямбургом, а затем Нарва и Дерпт.

Карл XII тем временем продолжал воевать в Польше добиваясь уничтожения сил Августа, с тем чтобы не опасаясь за свой тыл, опрокинуться всеми силами на Петра. Но проходили годы, а Шведы не могли двинуться на Россию. В 1705 г. уже сам Петр пошел против Карла на помощь своему союзнику Августу, которого, под влиянием шведского короля, сейм свергнул с престола и заменил Станиславом Лещинским. Перейдя в 1705 г. Западную Двину, Петр овладел Курляндией, занял Вильно и остановился в Гродно, имея около 35. 000 войска. Здесь, однако, счастье как будто собиралось изменить царю. Озабоченный восстанием в Астрахани он отправил туда с частью войск своего фельдмаршала Шереметева, который и потушил мятеж. Но Карл зимой обошел русскую армию и перерезал ей пути сообщения с продовольственными запасами. Петр вынужден был отступить к Киеву. Шведский король, в виду пинских болот, оставил Русских, которые удалились почти без потерь, и пошел искать Августа для решительного его поражения уже в собственных его саксонских владениях. Цель была достигнута и Август, тайно от Петра, заключил с Карлом мир, выдав на казнь первоначального виновника войны Паткуля, состоявшего при польском дворе посланником России.

Безопасный теперь со стороны Петровых союзников, Карл XII обратился всеми своими силами на царя, перешел в конце 1707 г. Вислу, и занял Гродно. Петр готов был на мир, если враг предоставит ему хотя одну гавань на Балтийском море; но упорный Швед был согласен мириться, только заняв Москву. Русские из Литвы отступали в свои пределы, опустошая проходимые местности, дабы лишить неприятеля продовольствия. Петр, с своей стороны, хотя и был крайне озабочен вспыхнувшим тем временем на Дону новым, так называемым Булавинским бунтом, а кроме того отряд его войск потерпел поражение при Головчине, — не терял однако присутствия духа. С казаками сделана была жестокая расправа; десятый человек повешен, и трупы висельников на плотах пущены плыть вниз по Дону. В Литве же, воспользовавшись тем, что Карл нуждался в провианте и ушел в Малороссию не выждав шедшего к нему из Лифляндии Левенгаупта, Петр устремился на последнего и в сражении на реке Соже, при деревне Лесной, разбил его наголову. Шведы потеряли 10. 000 человек, всю артиллерию и огромные запасы, с которыми шел Левенгаупт.

Между тем, Карл XII, войдя в пределы Украйны, нашел себе там союзника в лице гетмана Мазепы. Этот последний, пользовавшийся доверием Петра, теперь явно соединился с Карлом, предоставив в его распоряжение и отряд свой, впрочем незначительный. Петр велел разорить главный город гетманства Батурин, а к населению Малороссии обратился с воззванием, в котором вразумлял народ об опасности, угрожавшей православной вере от изменнического соединения Мазепы с польским и шведским королями. При вековой ненависти к Ляхам, на Украйне закипела против врага народная война. Жестокая зима 1708-9 гг. усилила затруднения Карла. Бедственная стужа, погубившая французскую армию в 1812 г., помогла Русским и за сто лет перед тем против Шведов. Весной 1709 г. у Карла насчитывалось не более 30. 000 войска. Он осадил Полтаву и простоял перед ней более месяца. В начале июня Петр перешел реку Ворсклу и пошел на Шведов; встреча произошла 27-го июня, в 4 часа,

— И грянул бой, Полтавский бой!

В 11 часов Карл уже был окончательно разбит и едва спасся от плена с Мазепой и небольшим отрядом. Перейдя через границу в Бессарабию, он отдался под покровительство Турциц. Шведская армия, под начальством Левенгаупта, сдалась Меншикову. Полтавская битва сокрушила могущество Швеции, игравшей в Европе со времен тридцатилетней войны выдающуюся роль. Не только Кексгольм и южное побережье Финского залива возвратились к России, но и Рига и Выборг взяты ею. Станислав Лещинский не мог без помощи Карла удержаться на польском престоле и должен был его оставить, вновь уступив место Августу.

Но Карл, проживая в Турции, при содействии французского влияния достиг столкновения между нею и Россией. Повода не пришлось долго ждать. Раздраженный заключением русского посланника в Семибашенный замок, и доверяя надеждам на помощь единоверных племен, а также короля Августа, Петр пошел в 1711 г. на Турцию чрез Молдавию. Господарь её Кантемир, однако, оказался не в силах помочь Русским, которые много страдали от летнего зноя в степях, а валахский господарь Бранкован и прямо принял сторону Турок. Последние между тем перешли Дунай, и Русские, в числе не более 38 т. человек, оказались отрезанными от продовольствия и воды и окруженными двухсоттысячной турецкой армией. Помощь Поляков, Сербов и других оказалась только на словах. Последствием был известный Прутский договор, по которому Азов и другие города взятые у Турции, ей возвращены. Карлу XII предоставлен свободный проезд. в Швецию. — Между тем Русские действовали не без успеха против Шведов в Померании, тесня их при содействии Поляков и Саксонцев. На севере же, изготовленный в Петербурге галерный флот в числе до 200 судов, под командой Апраксина и с участием самого Петра в чине контр-адмирала, двинулся в мае 1713 г. в финские шхеры, взял Гельсингфорс, а затем и Або, не раз уже видавший русских в минувшие века. Шведы и Финны отступали внутрь страны к Тавастгусу, средоточию финляндских дорог, но Апраксин и Голицын преследовали их неотступно. После поражения, нанесенного им в 1714 г. под Таммерфорсом, занятия в 1715 году Нейшлота, и разбития в том же году под начальством самого Петра шведского флота при Гангеудде, вся Финляндия до Вазы, и в том числе Аландские острова, была во власти России. Русские, находясь в 35–40 верстах от шведского берега, и в 100 верстах от Стокгольма, грозили самой шведской столице.

Такое положение дел, вместе с интригами и последствием их — разладом между союзниками Петра, привело к возбуждению переговоров о мире, которые и открылись весной 1717 г на острове Лофб, принадлежащем к Аландской группе. Соглашено было на том, между прочим, что Россия удержит Лифляндию, Эстляндию, Ингерманландию и часть Корелии. С своей стороны она окажет содействие шведскому королю в обратном завоевании им прежних владений прибалтийском море, а также и Норвегии. Переговоры эти, однако, не привели ни к чему: Карл XII, воевавший тогда против Норвегии, при осаде крепости Фредрикстена был убит неприятельским ядром. Это событие опрокинуло все расчеты: шведская армия отступила в свои границы несчастнейшим образом. В сильную стужу, при перевале чрез горы в самый день нового 1719 года, она была застигнута снежным ураганом и сбилась с пути; на бесприютных скалах норвежского хребта легло до 3. 000 чел. замороженных и умерших от голода преимущественно финских солдат и много офицеров. Такие бедствия, однако, не ускорили заключения мира. В Швеции разгорелась борьба партий из-за назначения преемника Карлу XII, умершему бездетным. Ближайшие права на престол имел Карл-Фридрих, герцог Голштинский, в пользу которого действовал Герц, ведший с Россией со стороны Карла XII мирные переговоры. Карл-Фридрих был сын старшей сестры Карла. Но по смерти последнего взяла верх другая партия, проводившая на престол младшую сестру умершего короля, Ульрику-Элеонору, бывшую замужем за наследным принцем Гессенским, Фридрихом. Поэтому полноправный наследник был устранен, преданный ему и России Гёрц схвачен, быстро осужден и казнен, а на шведский престол вступила энергическая и честолюбивая Ульрика-Элеонора. Однако немедленно же возникли между нею и её советниками разногласия, на столько крупные, что она отказалась от королевской власти, и в 1720 году избран был в шведские короли муж её Фридрих I.

В течении этого времени Швеция помирилась с другими своими врагами: Англией, Ганновером и Пруссией. Заключение мира с Петром оттягивалось в надежде на помощь новых друзей, которая могла бы привести к более благоприятным мирным условиям, чем установленные на Аландских островах. Эта помощь не явилась; но Петр, после тщетного ожидания мира, признал за лучшее идти предписать его в самой Швеции. В 1719 г., летом, галерный флот Апраксина явился у берегов Остготландии, а русские войска производили опустошения по близости самой шведской столицы. Следующим летом обращен в пепел и развалины город Умео, знаменитый позднее занятием его в 1809 г. войсками Барклая-де-Толли, перешедшего Ботнический залив по льду; в 1721 г. Русские заняв Гефле, пошли к северу. При таких условиях, когда успехи их не подлежали сомнению и все более и более удаляли возможность заключения благоприятнейшего для Швеции мира, — стокгольмское правительство отправило, наконец, своих уполномоченных, графа Иогана Лилиенстедта и барона Отто Рейнгольд Стрёмфельта в Ништадт, где и возобновились переговоры. С русской стороны были те же фельдцейгмейстер граф Яков Брюс и канцелярии советник Генрих Иоган Фридрих Остерман, кои договаривались с Гёрцом в 1718 году. Лилиенстедт, сам финляндец, долго упорствовал на счет уступки России Выборга; но Остерман, видевший положение Швеции, энергически на ней настаивал. Наконец, 30-го августа 1721 года, заключен был Ништадтский мирный трактат, еще менее для Швеции выгодный, нежели, отвергнутые её правительством Лофбские прелиминарии.

* * *

Ништадтский договор содержал в себе 24 пункта и кроме того еще «сепаратный артикул».

Король шведский уступал за себя, наследников и за шведское королевство Его Царскому Величеству и Его потомкам и наследникам Российского государства «в совершенное, непрекословное, вечное владение и собственность в сей войне чрез Его Царского Величества оружие от короны Свейской завоеванные провинции»: Лифляндию, Эстляндию, Ингерманландию и часть Корелии и Выборгской губернии (п. 4 и 8).

Пограничная линия начиналась на берегу Финского залива у Верелакса и предоставляя России береговую полосу в полмили, шла далее на пересечение дороги из Выборга в Лапстранд в трех милях от Выборга, а затем продолжалась в том же трехмильном от него расстоянии на север до старинной границы между Россией и Швецией, и, наконец, прямой линией чрез Кексгольмский округ до озера Пороярви встречалась с последнебывшей границей, так что все на запад и на север от неё, оставлялось шведскому королевству, а на восток и юг — России. В отношении к разграничению на самом крайнем севере, в Лапландии, оставлены условия, бывшие до войны. Таким образом, Петр не возвратил России сполна всего древнего новгородского владения, что, впрочем, признавалось и в самом трактате и составляло как бы смягчение суровых условий, по которым от Швеции отнимались такие крупные части как Лифляндия и Эстляндия. За Россией остались крепости: Рига, Дюнамюнде, Пернава, Ревель, Дерпт, Нарва и в Финляндии Выборг и Кексгольм, со всеми принадлежащими к округам названных крепостей городами и поселениями. На водах заливов поступили в русское владение острова Эзель, Дого, Мен, а также все другие лежащие по берегам лифляндским, эстляндским и ингерманландским к востоку от курляндской границы, и от линии фарватера из Ревеля на Выборг к востоку и югу. Для точного определения пограничной черты на месте обе стороны обязались тотчас по ратификации договора назначить особых комиссаров. Тем не менее, финляндская граница служила и впоследствии предметом постоянных недоразумений.

За таким приобретением, Петр I возвращал Швеции, прочие взятые им местности, т. е. большую часть Финляндии; это составляло предмет 5-й статьи трактата. Трудно с точностью объяснить причины такого великодушие, тем более, что Петр хорошо понимал значение морских берегов вообще и для новой своей столицы в особенности. Весьма вероятно, что при самом завоевании всей Финляндии он не имел в виду удержать ее за собою, а лишь желал принудить шведское правительство быть более уступчивым и побудить к скорейшему миру. Все южное побережье Финского и большая часть Рижского залива составляли сами по себе такое ценное Приобретение, о котором не мечтали ни Иоанн Грозный, ни Алексей Михайлович. И Петр Великий мог считать себя и потребности России удовлетворенными сразу, получив и Выборг, и Петербург, и Ревель, и Ригу. С другой стороны еще большее усиление России на счет совершенно ослабленной Швеции вызвало бы и еще большую зависть в западных государствах, которые и без того уже очень косо смотрели на быстрый рост восточного царства. Нельзя также не допустить, что Петр, которому наступил уже 50-й год, после стольких лет напряженной энергии и бурной жизни, мог желать некоторого успокоения, особенно от войны, длившейся 21 год и насытившей его славой. Требование сохранить все завоевания сделало бы мир не только непрочным, но и прямо невозможным. Наконец, Петра занимали уже мысли, обращенные к другой, противоположной части света: открыв своему государству выход в европейское море, он желал завершить другое великое дело, к которому стремились мудрейшие из его предшественников и сам он, — сделать Россию торговой дорогой между Европой и Азией. Действительно с этой целью, вскоре по окончании шведской войны, Петр отправился по Волге, а затем предпринял и войну с Персией, окончившуюся приобретением значительной части западного побережья Каспийского моря.

Но Петр не только возвратил Фридриху шведскому большую часть занятых его оружием областей, но и обязался в п. 8 трактата выплатить Швеции («хощет обязан быть и обещает заплатить») 2 миллиона ефимков. Эта денежная выдача очевидно не имела, да и не могла иметь характера какой-нибудь контрибуции или вознаграждения за военные издержки; это было простое великодушное пособие врагу, который издавна уже нуждался в деньгах, и которого рассроченными уплатами можно было удержать на известное время в покое. Можно полагать также, что Петр желал отчасти вознаградить тех землевладельцев, имения коих были розданы вельможам вслед за покорением страны (см. отд. III этой главы). Сепаратный артикул, о котором выше упомянуто, имел предметом порядок уплаты. Взнос 2-х миллионов обещан в 4 срока: в начале февраля и в начале декабря следующего 1822 года, в октябре 1723 и в начале сентября 1724 года, — каждый раз по равной части, т. е. по полумиллиону ефимков. Качество денег определено «полновесными монетами, именуемыми цвейдриттельштир»; три такие монеты составляли в Берлине, Лейпциге и Брауншвейге два ефимка. Если бы нельзя было собрать в назначенные сроки достаточно таких цвейдриттельштиров, то Петр обещал заплатить другой «доброй» в местах платежа ходячей монетой, кроме впрочем дробной.

Упомянутые 4, 5 и 8 пп. Ништадтского трактата составляли сущность его. Все прочие касались предметов второстепенных или имели формальный характер. Но из сих последних заслуживает внимания п. 7 о невмешательстве во внутренние дела Швеции; он привел к результатам диаметрально противоположным тому, чего Шведы домогались от Петра. — «Его Царское Величество — гласит п. 7 — обещает такожде наисильнейшим образом, что он в домашние дела королевства Свейского, якоже в позволенную единогласно и от чинов королевства под присягой учиненную форму правительства и образ наследства не мешатися никому, ктоб ни был, в том ни прямым, ни посторонним и никаким образом вспомогать не будет: но паче к показанию истинно соседской дружбы, все что против того вознамерено будет и Его Царскому Величеству известно учинится, всяким образом мешать и предупреждать искать изволит». — Шведские представители на переговорах выказали в этом пункте полную свою непредусмотрительность, если не допустить других побуждений. Желая устранить интриги, явившиеся непосредственным и неизбежным последствием правильных дипломатических сношений, шведские уполномоченные дали русскому правительству легальную возможность наблюдать за Швецией во всех возможных делах, дабы «предупреждать и мешать» другим посторонним вмешательствам, что составляло уже само по себе очевидное и законное вмешательство. Оно усиливалось еще тем, что русский государь обязывался «искать всяким образом» оградить шведское правительство и форму его правления от внешних потрясений и козней. Такое условие подчиняло стокгольмскую власть, хотя и косвенной, но ежечасной опеке русского правительства, этого отныне стража её неприкосновенности. Русский царь делался как бы охраной и самой шведской конституции, ограничивавшей королевскую власть участием в управлении чинов королевства, «яко позволенной единогласно и от чинов королевства под присягой учиненной формы правительства». Являясь оберегателем прав и этих чинов, русский царь, в случае если бы король предпринял или даже намеревался только предпринять что-либо вопреки конституции без согласия чипов, не только мог, но и обязывался тотчас же поднять свой веский голос. Русский дипломатический представитель в Швеции должен был сделаться своего рода прокурорским оком, без которого в жизни этой страны не могло произойти ни одного более или менее крупного политического явления. А так как с другой стороны охрана такого рода не могла обойтись без деятельных сношений на месте в самом Стокгольме и вообще в Швеции, то неизбежно должны были у русских резидентов завязаться самые близкие отношения и с членами сейма, в особенности же с членами оппозиции, от которых они всегда могли знать все, что им было нужно. При неустойчивости политических и нравственных правил многих сеймовых депутатов, и даже просто при их продажности, русским представителям легко было сделаться прямыми хозяевами положения Швеции. — Последующие 50 лет подтвердили это с очевидностью, не допускающей сомнения, и доказали, насколько установленный п. 7-м порядок вещей был вреден для Швеции. Сейм деморализовался до конца, королевская власть доведена до ничтожества, и монархия Густава Вазы и Густава-Адольфа, простиравшая некогда свою силу до берегов Рейна, Новгорода и Карпат, оказалась уничтоженною, обессиленной и запертой при Ботническом заливе.

Из прочих пунктов и статей трактата, в 9-м Петр «обещал, что постоянно и непоколебимо содержаны и защищены будут привилегии, обыкновения, права и справедливости всех жителей, как шляхетных, так и нешляхетных, равно городов, магистратов, цехов и цунфтов». В п. 10-м оговаривалось сохранение евангелического исповедания и свободы совести, с тем, что «и вера греческого исповедания впредь также свободно и без всякого помешательства отправлена быть может и имеет». 16-й пункт обязывал обе стороны к составлению особого торгового трактата, с предоставлением обоюдно «таких привилегий и польз, какие дружебнейшим народам позволены». Прочие пункты касались отпуска из России ржи на 50. 000 р. в год, частных торговых домов, амнистии, сохранения прав на возврат поземельных имуществ и вообще обеспечения законного владения; вознаграждения за аварии, порядка рассмотрения споров и выдачи преступников. Пунктом 19-м установлены правила салютов на море и у крепостей, на тех же основаниях, какие между Данией и Швецией существовали. Введение этого пункта в трактат мотивировано желанием, «дабы всякие случаи на море, которые к какому несогласию между обеими высокими договаривающимися сторонами повод подать могут, сколько возможно отвращены и предупреждены быть могли». Едва ли, впрочем, эта мотивировка имела серьезное значение: позднее в 1788 г. герцог Зюдерманландский искал столкновения с Россией именно по поводу салютов. Вернее, Петр хотел закрепить за молодым своим флотом значение действительной военной силы и требовал оказания России тех же знаков почести на море, какие оказываются коренным морским державам. Пунктом 3-м установлен для прекращения неприязненных действий 14-дневный срок по размене ратификаций, на который назначено три недели, а статьями 13-й и 14-й договорен самый порядок очищения возвращенной части Финляндии и размена пленных. Наконец пунктами 15-м и 21-м к заключенному трактату присоединялись: со стороны России — Польша, безусловно, «яко Его Царского Величества союзник», а со стороны Швеции Великобритания, с той существенной оговоркою, что если «в чем либо Его Царское Величество от Его Королевского Величества Великобританского себя отягчена находит», то об этом прямо между обеими сими державами «добродетельно трактовано и соглашено быть имеет». Допускалось присоединение к трактату и других держав в трехмесячный срок, впрочем, не иначе как с общего обеих договаривающихся сторон согласия.

По заключении Ништадтского мира, Петербургский сенат поднес Петру Императорский титул и назвал отцом отечества. Если бы государственная деятельность этого монарха ограничилась одними лишь результатами, достигнутыми великой северной войной, то и тогда заслуга его пред Россией была бы одной из величайших, какие представляет её история. Опаснейший из соседей был приведен в ничтожество, и русское могущество при условиях времени сразу явилось преобладающим на тех самых берегах Балтики, к которым целыми столетиями упорно, но тщетно стремились великие князья и московские цари. В Ништадте с большими процентами вознаграждено потерянное в Выборге и Столбове.

II. Война 1741–1743 гг

Для большего скрепления отношений, еще при Петре, в 1724 г., заключен был между Швецией и Россией особый союзный трактат на 12 лет, с тем, что если он окажется для обеих сторон выгодным, то о возобновлении его должно было договориться за полгода до истечения срока.

Но уже вслед за кончиной Петра, когда Екатерина I начала выражать наклонность к поддержанию прав зятя, голштинского принца, претендовавшего, как известно, на шведский престол, то официальные отношения Швеции и России начали охлаждаться. Поэтому, когда через 7 лет русские посланники, сперва граф Головкин, а потом Бестужев, обращались с предложениями о возобновлении союзного договора, то успеха не имели. Стокгольмское правительство отложило соглашение до истечения срока. В сущности, теперь договаривались уже не с королем, а с сеймом, который при слабом Фридрихе забрал всю власть в свои руки.

В сейме же продажность партий сделалась почти открытою, и перевешивала та держава, которая меньше скупилась. В этом отношении у России был очень опасный конкурент: Франция, чтобы иметь Швецию на своей стороне, не жалела денег, а последняя в них очень нуждалась. Вскоре Европа разделилась на два лагеря по случаю смерти короля польского Августа II. Россия и Австрия поддерживали права на польский престол сына его Августа III; Франция же была за бывшего короля Станислава Лещинского, проживавшего во Франции и выдавшего дочь свою Марию за Людовика XV. Шведы воспользовались положением, и хотя мечтали о возврате при сем случае, при содействии Французов, завоеванных Россией провинций, однако предпочли поживиться насчет обеих сторон. В 1735 г. действительно состоялось возобновление союзного трактата с Россией, оставшегося без перемены, но с одним существенным пополнением. Русское правительство взяло на себя уплату части долга в 750. 000 червонцев, сделанного Карлом XII у голландских банкиров еще в 1702 г. Долг этот обеспечивался сборами рижской таможни. По Ништадтскому миру Рига перешла к России; но о погашении долга не было речи, так как по упомянутому выше 8-му пункту трактата Россия уплатила Швеции круглую цифру 2 млн. риксдалеров. Теперь Императрица Анна Иоанновна предоставила последней новую денежную выгоду, впрочем не за активное содействие, а лишь за нейтралитет, так как другим дополнительным пунктом именно установлялось, что Швеция не обязывается принимать участия в тогдашних военных действиях России и в их последствиях. Вслед засим в том же 1735 г. Шведы заключили и с французскими представителями трактат о субсидиях, по которому первые обязывались не давать своих войск в помощь или в наем против Франции, равйо не заключать договоров противных её интересам; а Франция за такое, тоже пассивное содействие, принимала на себя уплату Швеции 300 000 гамбургских банковых рейхсталеров. Французское правительство однако увидело в только что возобновленном с Россиею шведском союзном договоре нарушение своих интересов и не ратификовало трактата о субсидиях. В сущности же оно видело, что дело Лещинского было совсем проиграно; русские войска под предводительством Миниха заняли Данциг, а затем явились на Рейне; Станислав с трудом мог убраться восвояси. Лишь в 1738 г. утвержден шведский договор с Францией, когда восторжествовала на сейме враждебная России партия шляп [38]

Между тем Россия в союзе с Австрией воевала против Турции, и русские войска под начальством Миниха покрывали себя славою: в 1736 взяли Перекоп, в 1737 Очаков, в 1739 Хотин и перешли Прут. В то же время союзники-австрийцы терпели постоянные неудачи и желали мира. Министры их, под влиянием французских интриг и золота, внушали Императору Карлу VI недоверие к союзникам Русским, победы которых при единоверии с местным населением могли быть опаснее турецких поражений. Императрица Анна, войска которой для достижения славы терпели страшные, трудности и лишились до 100. 000 чел., также начала желать мира, лишь бы уничтожено было самое воспоминание о Прутском договоре. Под влиянием всех этих условий 18-го сентября 1739 г. заключен Белградский мир, по которому Россия за все свои жертвы не приобрела почти ничего.

Но еще до заключения мира шведское правительство под влиянием торжествующей партии повело переговоры с Турцией и Францией, в видах активного против России вмешательства. Побуждения Шведов были ясны: ландмаршал сейма, граф Тессин в речи, принятой с восторгом, категорически мотивировал занятое его единомышленниками положение: государственные чины всегда готовы предпочесть постыдному миру, т. е. Ништадтскому, войну, хотя бы и жестокую. От слов немедленно перешли к делу, и секретным постановлением сейма в конце 1738 г. решено немедленно послать в Финляндию два полка. Общественное мнение вместе с тем всеми мерами возбуждалось против России. На помощь подстрекателям явилось и одно несчастное обстоятельство: шведский майор Синклер, посланный в Константинополь для переговоров, на обратном пути был убит в Силезии, бывшие при нем депеши распечатаны и отправлены в гамбургский почтамт. Убийство шведским правительством, в официальных публикациях, приписано России, не смотря на представленные со стороны последней опровержения. Русские представители в Стокгольме подвергались оскорблениям, а в доме посольства были даже выбиты стекла. «Шляпы» усиливали флот и намеревались послать в Финляндию новые подкрепления, надеясь добиться уступок угрозами. Однако обстоятельства не оказывались им особенно благоприятными: Россия помирилась в Белграде с Турцией, а Франция не спешила активным своим содействием.

Но вскоре воинственные Шведы дождались, наконец, благоприятных обстоятельств. В октябре 1740 года последовали две смерти, которые произвели существенные перемены в общем положении значительной части Европы. Умерли Анна Иоанновна и австрийский Император Карл VI. Престол Петра Великого занял младенец Иван Антонович с правительницей Анной Леопольдовной; всем известны последовавшие за сим события. На престоле Габсбургов воссела молодая Мария-Терезия, и загорелась война за австрийское наследство. На прусском престоле был Фридрих Великий.

Австрия воевала с половиной Европы. Обещанное Бироном Австрии содействие обратилось во вражду лишь только умерла Императрица Анна и возвысился Миних, не могший простить австрийцам Белградского мира. Но по низвержении Миниха, особенно в виду успехов Фридриха, русское правительство вновь склонилось к содействию Марии-Терезии. Заботы французского двора, равно как и прусского короля, направились теперь на то, чтобы воздействуя на Россию устранить ее от поддержки Австрии, и для сего обратились к помощи Швеции. Уверенность в слабости петербургских правящих сфер родившаяся еще во времена Анны Иоанновны, которая всячески уклонялась от разрыва с Швецией и даже делала, как выше видно, денежные уступки, — давала расчетам воинственной партии полную основательность, а французское золото, которое почти открыто сыпалось в карманы членов сейма, принадлежавших к преобладающей партии шляп, довершало остальное. Действительно, легкомыслие Анны Леопольдовны вместе с борьбой влияний при дворе её: графа Линара, молодого и ловкого саксонского резидента, и известного французского дипломата Шетарди, при участии шведского посланника Нолькена, делали русское правительство крайне неустойчивым. Шведы, кроме того, всеми мерами поддерживали Елизавету Петровну в качестве будущей заместительницы престола. Сила русского посланника в Стокгольме Бестужева, который опирался на устраненную теперь партию шапок, была ничтожна, и он не мог уравновешивать враждебных влияний.

Неприязнь к России, всегда бывшая и особенно разгоревшаяся с Ништадтского мира, приняла после смерти Синклера размеры ненависти, которая все более и более крепла. бессильный король Фридрих, без санкции которого все-таки не могла еще объявлена быть война, уступил сейму, заручившись от него обещанием признать двоих его незаконных детей[39].

В феврале 1741 г. главнокомандующий в Финляндии Будденброк получил предписание двинуть войска к русской границе. Финляндия в это именно время была в самом затруднительном положении, так как не оправясь еще вполне от последствий двадцатилетней войны, она сняла в 1740 г. весьма плохую жатву, и. стране угрожал голод. Крестьяне поэтому попробовали протестовать против движения войск; к ним присоединились и некоторые из финляндцев других сословий, но голоса их пропали в общем возбуждении против России. Партия мира окончательно замолчала, когда однажды ночью захвачен был выходивший от Бестужева молодой чиновник государственной канцелярии, близкий родственник сенатора Горна, главы партии. Возбуждено было следствие, и в результате некоторые лица подверглись тяжкому тюремному заключению. Руки «шляп» были вполне развязаны.

* * *

28-го июля 1741 г. последовало объявление в Стокгольме войны России. Граф Карл-Эмиль Левенгаупт глава торжествующей партии, как искусный полководец, поставлен и во главе армии.

Это был человек в высшей степени честолюбивый, достигший, в бытность ландмаршалом сейма в 1734 г., значительного расширения прав государственных чинов, к ущербу на столько же королевской власти? за что и была в честь его выбита особая медаль. Завистники говорили что он, под предлогом войны в Финляндии, желал захватить ее, и образовав отдельное герцогство, надеть на себя герцогскую корону. Последующие события как будто подтверждали эти указания. Во всяком случае при начале войны Левенгаупт был популярнейшим человеком в Швеции. И, тем не менее, чрез год с небольшим голова его пала на плахе!

Помощником Левенгаупта был генерал Будденброк.

В Петербурге манифест о войне со Швецией был объявлен 13-го августа. Главное начальство над войсками поручено фельдмаршалу графу Ласси; ближайшим помощником его был генерал Кейт.

С именем фельдмаршала Ласси связано воспоминание о весьма многих блестящих подвигах, покрывших славой русское оружие в первой половине ХVIII столетия. Потомок древней ирландской фамилии, Ласси, молодым еще 22-летним человеком, но приобретя уже опытность во французской и австрийской службе, где сражался против турок, предложил в 1700 г. свои услуги Петру Великому и уже в 1705 году отличался против Шведов, а в Полтавском сражении был тяжело ранен. Он первый вступил в Ригу, был с Петром на Пруте, воевал в Померании и Голштинии, при чем участвовал в поражении и пленении при Теннинге шведского полководца графа Стенбока. По странному стечению обстоятельств, вместе с Стенбоком был взят тогда в плен и служивший при нем Левенгаупт — нынешний шведский главнокомандующий и противник Ласси. В 1719 году Ласси опустошил берега Швеции, чем и принудил к миру. При Петре II, уже в чине генерал-аншефа, занял Курляндию; в 1733-35 годах разбил приверженцев Станислава Лещинского и дошел до Рейна. После этой войны он был украшен званием фельдмаршала. Уже в следующем году он взял Азов, едва избежав плена у татар. Знаменитые Крымские походы 1737-38 гг., в которых он обходными движениями чрез Арбатскую косу и Сиваш разбил крымского хана и турецкие войска, и уничтожил укрепления, дали ему титул графа.

Следует прибавить, что при всех заслугах, оказанных России и при высоком своем положении, Ласси не был интриганом и никогда не принимал никакого участия в политических переворотах, коими столь богато было его время.

Генерал Кейт, шотландский уроженец, бежавший из отечества после восстания 1719 г., был в русской службе с 1728 года и отличился в войне с Турцией; но вскоре по окончании шведской войны перешел в прусскую службу и убит при Гохкирхене. Из русских генералов, под начальством Ласси были Шипов, Бахметьев; прочие генералы были из немцев: Штоффельн, Ливен, Фермор, Альбрехт.

Русские войска стали стягиваться к Выборгу в начале июля (1741). Война должна была иметь характер оборонительный, почему, и для обеспечения пути к Петербургу, приняты были усиленные меры укрепления Выборга, находившегося в то время всего в трех милях от границы русской Финляндии со Швецией. Однако вскоре признано было лучшим, не ожидая нападения Шведов, перенести театр войны в шведскую Финляндию. Поэтому уже 15-го августа наши войска миновали Выборг, а 17-го остановились лагерем в 8-ми верстах от границы. 20-го прибыл Ласси, и принял начальство.

Между тем, неприятель стоял двумя отрядами: один в 5. 000 ч., под начальством Будденброка, близ Фридрихсгама, другой — в 3. 000 ч., под командой Врангеля за Вильманстрандом, так что расстояние между обоими отрядами не превышало 40 верст.

Со свойственной Ласси энергиею, решившись уничтожить Шведов раньше, чем они успеют соединиться, он с отрядом в 9. 000 чел. 21-го покинул лагерь налегке, без всякого обоза. Врангель в тот же день поспешил известить Будденброка, прося подкреплений, но, не дождавшись ответа, двинулся навстречу Русским к Вильманстранду. На другой день выступил к этому городу и Будденброк, но ему предстояло пройти до 80 верст.

И Русские и Шведы подошли к Вильманстранду почти одновременно, 22-го августа. Назавтра с утра не было со стороны Русских заметно никакого движения, и Шведы думали уже что день пройдет спокойно; посему Будденброку послано было приглашение идти старой дорогой, восточнее Вильманстранда, и ударить Русским в тыл.

Но Ласси в 2 часа пополудни начал наступление. Часть отряда его сперва было подалась пред огнем шведских батарей, но вскоре Русские оправились, вытеснили Шведов и опрокинули сперва левое, а потом и правое их крыло. Особенно правое, в состав которого входили финские полки, оказало наименее стойкости: солдаты бежали столь стремительно, что сбили с ног большинство своих офицеров, и многих передавили. Врангель был ранен, и остатки шведских сил бежали в Вильманстранд, преследуемые по пятам Русскими. В 7-м часу вечера город был взят. При этом произошел эпизод, который имел самые печальные последствия. Комендант крепости увидел себя вынужденным просить капитуляции и выставил белое знамя; но он не распорядился прекращением пальбы на всех пунктах. Поэтому были убиты не только посланный при русском парламентере барабанщик, но и генерал Икскуль и полковник Леман, желавшие остановить кровопролитие в виду белого знамени, и обратившиеся для того с вразумлениями к шведским войскам. Последствия были ужасны: ожесточенные предполагаемой изменою, солдаты ворвались в крепость, и здесь произошла беспощадная резня, город подвергся полному разграблению и уничтожению, а на другой день был и вовсе сожжен.

Помимо этого прискорбного эпизода, дело было блестяще выиграно Русскими; сам начальник отряда барон Врангель, 5 штаб-офицеров, 12 капитанов и много других офицеров и нижних чинов взяты в плен. Взяты и несколько знамен, пушки и другой военный материал в значительном количестве.

Потеря Русских также была настолько велика, что после выигранного сражения Ласси не обратился на Будденброка для уничтожения и его, что он имел первоначально в виду, — но отступил к Выборгу. Вильманстранд остался в положении по истине ужасном: сожженный и разоренный, он был наполнен и окружен тысячами трупов, которых ни Шведы в своем бегстве, ни Русские при отступлении не предали земле. Множество раненых, оставшихся на поле сражения, погибли без всякой помощи. В таком положении, заражая воздух далеко вокруг, оставался Вильманстранд целые две недели.

Между тем, Будденброк, узнав о поражении и пленении Врангеля, возвратился в свой лагерь у Кварнбю, куда прибыл, наконец, и главнокомандующий граф Левенгаупт. С тем вместе стали прибывать из Швеции и из разных местностей Финляндии свежие полки. Левенгаупт имел в виду наступление в русскую Финляндию, для чего и напечатал прокламации к русскому народу. Одна из них удостоверяла «все сословия славной русской нации», что шведская армия пришла в пределы России с той лишь целью, чтобы доставить шведской короне удовлетворение за все обиды и несправедливости, нанесенные ей министрами-иностранцами, которые управляли Россией. Левенгаупт рассчитывал на выражавшуюся в народе и войске все большую и большую неприязнь к иностранцам, которая даже в армии самого Ласси дала повод к волнениям. Однако в течение двух месяцев Левенгауптом не было ничего предпринято. Все ограничивалось небольшими стычками, если не считать фуражировки Левенгаупта в самую глухую осень. С отрядом в 6. 000 с лишком человек он вторгнулся в русские пределы с целью захватить значительную партию сена. Вероятнее, впрочем, что прямая цель заключалась в распространении означенных прокламаций. Никаких однако последствий от этого движения не было, кроме крайнего утомления и расстройства отряда, из которого по случаю холода и дождей половина заболела. Зима наступила в 1741 г. очень рано, и этим кончились военные действия. Продолжались лишь набеги для добычи фуража и провианта и для истребления деревень.

Между тем, в Петербурге, в ночь с 25-го на 26-е ноября, произошли известные события: на русском престоле воцарилась Елизавета Петровна. Шведская кампания быть может не осталась без некоторого влияния на этот переворот. По крайней мере, явившиеся к Елизавете ночью Преображенские гренадеры выставили поводом своих просьб о принятии ею правления именно то, что они на завтра должны выступить в поход против Шведов, и что она останется беззащитной среди врагов. Переворот как бы согласовался с видами шведского правительства, ибо в манифесте о войне оно в числе поводов к ней выставляло также устранение Елизаветы Петровны от престола; В Стокгольме питали надежду, что новая петербургская революция повлечет за собой уступку Швеции местностей, завоеванных Петром Великим.

Уже чрез два дня Левенгаупт получил известие о петербургских событиях, а вскоре по желанию Императрицы, действительно заключено со Шведами перемирие до марта месяца следующего 1742 года, и начались переговоры о мире. Впрочем, они не привели ни к чему. В Швеции не верили искренности мирных намерений России и советовали Левенгаупту продолжать движение чрез Выборг на Петербург.

Но это не так легко было исполнить. Если русские войска значительно страдали от болезней, то шведские можно сказать уничтожались ими. Они были помещены осенью близ Фридрихсгама в самых дурных гигиенических условиях; лагерь находился на низменном морском берегу, в непосредственной близости от обширного кладбища матросов, дурно к тому же похороненных, и задыхался от зловония. Это матросское кладбище говорило также об одном из бедствий Шведов в том году. Многочисленный шведский флот, высланный против русского, — который по неудовлетворительности своей вовсе и не показывался в море, — простоял на якоре близ Аспэ, и здесь люди умирали как мухи: из сухопутных войск взято было на корабли 1. 000 чел., чтобы, хотя отчасти, пополнить многочисленную убыль умерших. Жилые землянки стали обращать в могилы, трупы кидали нагими; потом по многочисленности их прекратили не только отдачу умершим воинских почестей, но даже и исполнение церковных обрядов.

Такое положение армии, после понесенного поражения, вызывало в войсках ропот и неудовольствие, которые тем больше росли, чем дальше уходило время гибельного и бездейственного стояния их. Шведские правители рассчитывали на помощь Франции, но делали очень мало для подкрепления сил Левенгаупта. За все отвечала Финляндия. Толпы мужиков вооруженных чем попало, посылались для пополнения рядов, таявших как весенний снег. Разорение страны не поддавалось описанию. На десятки миль кругом не оставалось вовсе рабочего скота; под тяжести впрягали мужиков и казенных служителей.

При таких обстоятельствах в Петербурге возымели надежду достигнуть мира обращением непосредственно к населению Финляндии, с указанием на возможность мирного для неё существования в виде отдельного от Швеции герцогства. Может быть именно с целью вызвать желаемое движение в народе, в конце февраля в Петербурге решено было прекратить перемирие и немедленно возобновить военные действия.

Известие о сем застало Левенгаупта врасплох, особенно потому, что обильная снегом зима делала движения больших масс почти невозможными. В Фридрихсгаме распространилось сильное волнение. Крепость, расположенная в лощине, не представляла удобного для защиты пункта; поэтому собранный Левенгауптом военный совет решил, уничтожив укрепления, отступить к более выгодной позиции. Предположение это, против которого был, между прочим, и генерал Будденброк, отправлено, к королю на разрешение. Однако шведские войска, не смотря на снег глубиной в человеческий рост, стягивались к Фридрихсгаму со всею поспешностью. Здесь заболеваемость и смертность достигали таких размеров, что гарнизон приходилось сменять каждые две недели. Люди обременялись еще и усиленными работами по возведению укреплений.

Но русские войска не показывались, а вместо них распространился манифест Императрицы Елизаветы Петровны, данный в Москве 18-го марта 1742 г. и обращенный к Герцогству Финляндскому. Он наделал много шума, хотя и не достиг своей цели. Напечатанный на трех языках, немецком, шведском и финском, он в пространном изложении указывал на неправильность враждебных отношений Швеции к России и на миролюбивые желания сей последней; упоминал о том, что война начата не по единодушному решению государственных шведских чинов, а лишь в себялюбивых видах некоторых отдельных лиц; что к числу людей, не желавших войны, принадлежат жители Княжества Финляндского, наиболее от неё страдающие, и что Императрица вовсе не желает распространять свою власть И делать завоевания. В дальнейшем предлагалось чинам и жителям княжества не противодействовать ничем русским войскам, а также не помогать шведской армии. В вознаграждение указывалась возможность содействия со стороны России, в случае если бы Финляндия пожелала отделиться от Швеции и сделаться ни от кого независимым государством под собственным правлением; обещалось, также, для защиты жителей, если понадобится, посылать русские войска и исполнять другие просьбы. «Но если, сказано было в заключении манифеста, вопреки всем ожиданиям, наше благое намерение это не будет охотно принято Княжеством Финляндским и Жители оного будут действовать враждебно против нас и наших войск, и помогать чем бы ни было шведским войскам, то мы, хотя и вопреки нашему желанию, будем вынуждены приказать разорить эту страну мечем и огнем».

Манифест этот вызвал контр-манифест короля шведского, в котором он разбирал и опровергал по пунктам объяснения Императрицы Елисаветы и заключал уверенностью, что финляндцы будут единодушны в продолжении войны, и помогут ему установить такие границы, которые могли бы служить твердым для Швеции оплотом.

В конечном результате манифест Елисаветы остался без всяких последствий в то время и в тех условиях, при каких он был объявлен. Но им не пренебрегали иногда пользоваться люди, преследовавшие свои цели, хотя всякое значение его как обязательства утратилось вполне, в силу хотя бы того что на деле пришлось прибегать к огню и мечу. Манифест имел все качества легкомысленной попытки, не более зрелой, как и прокламации шведского короля, распространенные в России прежде даже нежели войска его вошли в её пределы. Война не только продолжалась, но недостаток энергии в шведском начальстве вызывал ропот в его войсках, требовавших сражений.

Фельдмаршал Ласси, в соображениях своих о плане предстоявшей в 1742 г. кампании, имел намерение воспользоваться жестокостью зимы и овладеть Фридрихсгамом с той стороны, с которой Шведы ожидали всего менее. Предполагалось, двинув одну часть войск по выборгской дороге, отправить другую от Нарвы поперек Финского залива по льду и атаковать крепость с моря. Все распоряжения были уже подготовлены, но быстро наступившая сильная оттепель разрушила, весь остроумно задуманный план. В видах решительных действий русские силы собирались в большом числе. К Выборгу сдвигались войска из Пскова, Новгорода и с южного побережья Финского залива, так что вскоре должна была образоваться армия в 70. 000 чел. регулярных войск, не считая 12. 000 иррегулярных и многочисленной артиллерии. Так, по крайней мере, определялись русские силы в объявлениях С.-Петербургских Ведомостей 8-го апреля 1742 г. В Кронштадте снаряжался значительный корабельный флот, на который назначалось посадить до 5. 000 пехоты; на гребной флот, состоявший из 70 галер, предположено взять 15. 000. Морские силы имели приказание выступить, как только лед позволит.

На новую кампанию, под главным начальством Ласси, кроме прежних были еще: генерал-аншеф Левендаль, генерал-лейтенант князь Репнин, граф Салтыков и принц фон-Голштейн-Бек, генерал-майоры фон-Ливен, граф Лесси, барон Ведель, граф Брюс, фон-Браун, Лопухин и Киндерман. Начальство над артиллерией Поручено генерал-майору Томилову; над флотом корабельным — вице-адмиралу Мишукову, а гребным генерал-аншефу Левашову, с генералами де-Брилли, фон-Брадке и Карауловым. Впрочем, флот и в 1742 г. не заявил себя никакими подвигами» вероятно потому, что при составе экипажа большей частью из молодых матросов, начальство боялось предпринять на море что-либо решительное.

Действия начались с двух Сторон: от Выборга, и от Кексгольма и Олонца, где отдельные партии делали набеги на неприятельские поселения и Небольшие отряды. Все донесения о них являют однообразную и с современной точки зрения весьма печальную летопись грабежей, пожаров и разорений. Существенно лишь то, что все эти сотни и тысячи отдельных дворов, даже целые уезды, снесенные, так сказать, с лица земли, хотя и были, неизбежным последствием войны того времени, тем не менее, во-первых, приводили к нулю манифест Елизаветы Петровны, а во-вторых, жителям уже разоренным или ожидавшим разорения, никакой любви и приязни к Русским внушить не могли, а вселяли только отчаяние и ненависть. Правильные военные действия возобновились лишь в конце мая. Но Ласси, по показаниям Манштейна, имел под Выборгом не 70. 000, а лишь около половины этого числа. Левенгаупт получил из Швеции до 15. 000 свежего войска.

В ожидании движения русской армии, Шведы задолго еще до открытия кампании занялись укреплением Мендолакского дефиле, находящегося в небольшом расстоянии от Фридрихсгама в сторону Выборга. Естественные условия местности были таковы, что оборона её представлялась весьма удобною, и, по отзыву сведущих людей, с 2. 000 отрядом можно было с успехом выдержать нападение русских сил, а с 7. 000 сделать ее вполне неприступной. С запада, т. е. со шведской стороны, эта узкая долина прикрыта горами, круто поднимающимися к востоку и недоступными для Русских; на них поставлена была артиллерия, действовавшая по долине через головы своих. Поперек долины идет речка с узким мостом на почтовой дороге; перед мостом местность была укреплена громадными засеками, непроходимыми особенно под сильным артиллерийским огнем с гор. К югу долина примыкала к Финскому заливу, на котором находилось более 20 вооруженных галер и 2 прама (плавучие батареи); к северу речка была запружена и представляла непроходимые трясины и болота. Бесспорно, Мендолакс оказывался одной из самых недоступных местностей Финляндии.

Вскоре, однако, между шведскими войсками разнеслась весть, что плотина у Мендолакса прорвана и что засим местность эта утрачивает с севера значение оплота. Это сведение, вместе со сделанной к стороне русской армии большой рекогносцировкой, подействовало на командовавшего мендолакской позицией столь устрашающим образом, что он решился, не ожидая разрешения Левенгаупта, самовольно покинуть ее и отступить со своим 2. 000 отрядом к Фридрихсгаму. Русский отряд под начальством Левашова, предприняв в ту же ночь на 25-е июня движение по боковой дороге к засеке, для её уничтожения и затем скрытного нападения на укрепление, никого уже на позиции не нашел. Мендолакс был занят русскими войсками без выстрела.

На следующий день Ласси подошел к Фридрихсгаму и приступил к осаде крепости. Были назначены места для батарей; самый огонь еще не открыт. Но вскоре оказалось, что Фридрихсгам очищен Шведами без боя и зажжен ими. Армия Левенгаупта снялась из лагеря и быстро отступила к р. Кюмени. В ней стал усиливаться ропот, особенно в финских полках, которые с потерею Фридрихсгама увидели, что надежды их на перенесение войны за границу исчезли и что родине их предстоят все ужасы, столь памятные от недавней еще великой Северной войны. Солдаты дезертировали среди бела дня, на глазах всех, находя, что если армия бежит, то и они бежать могут. Положение шведской армии ухудшалось еще тем, что с потерей Фридрихсгама она лишалась главного магазина, при армии же провианта было всего на десять дней.

Перейдя Кюмень, Шведы остановились у Кюменегорода; но, опасаясь, что Русские перейдут реку выше у Аньялы и отрежут им путь отступления, военный совет признал нужным отступить и с этой позиции. Генерал Будденброк был в меньшинстве, требуя сражения уже потому, что финские полки ропщут на беззащитное предоставление их родины неприятелю и наверное разбегутся, если армия будет отступать еще далее. Мнение большинства шло в разрез с повелениями из Стокгольма, откуда постоянно требовалось противостоять Русским и идти вперед. Вероятно, в виду сего Левенгаупт колебался исполнить решение военного совета и только когда получил известие, что отряд, посланный оберегать проход у Аньялы и дорогу на Тавастгус, отступил при первом появлении казаков, перешел к Абборфорсу, на р. Кюмени, где и простоял спокойно 6 дней, не тревожимый Русскими. Это отступление объяснялось и тем еще немаловажным обстоятельством, что по полученным Левенгауптом сведениям крестьяне намеревались сжечь мост в тылу его, дабы принудить дать сражение в защиту страны. Случай этот характеризует то настроение, которое господствовало в населении.

Отступление Левенгаупта обусловливалось и неудовлетворительными действиями шведского флота. Простояв в Аспэ до начала июля, шведский адмирал ушел из этого нездорового места к Гангеудду, и тем лишил армию надлежащего прикрытия с моря. Нельзя не заметить здесь, что дисциплина отсутствовала не только во флоте, но и в армии. Войска страдали от недостатка продовольствия, нижние чины бежали, а начальники не оказывали главнокомандующему должного уважения и повиновения и самовольно уезжали в Стокгольм.

Остановка Русских в преследовании уходящей шведской армии объяснялась особыми причинами. 2-го июля Ласси получил из Петербурга повеление: коль скоро Шведы уйдут за р. Кюмень, — окончить кампанию, считать эту реку границей, построить вдоль её укрепления и стоять близ Фридрихсгама лагерем до наступления зимы. Приказ застал русские войска уже за рекою, т. е. сделано было более того, что требовалось. Созванный военный совет нашел, что если бы правительство знало настоящее положение войск уже за указанной чертою, и что неприятелем уступлен столь важный пункт без борьбы, то никогда не дало бы этого приказания. Посему решено продолжать преследовать неприятеля до Гельсингфорса, где и окончить, кампанию. Ослушание это, оправданное последующими успехами, достигло результатов далеко превзошедших ожидания Императрицы.

Следуя таким образом, Ласси 11-го июля был уже за последним из трех рукавов р. Кюмени. Движение его несколько замедлилось тем, что неприятель, отступая везде, уничтожал мосты, которые приходилось делать вновь. Параллельно с главными силами действовал от Аньялы кавалерийский отряд бригадира Краснощекова, который постоянно беспокоил неприятеля со стороны тавастгусской дороги. Дабы не дать отступавшему неприятелю отдыха, Ласси безотлагательно пошел на Абборфорс, где однако нашел лишь небольшие арьергардные партии. Главные шведские силы, не смотря на крепкую и здесь позицию, ушли далее по направлению к Борго. Между тем Ласси готовился, с одной стороны, завладеть Нейшлотом, с другой сблизил галерный флот, который должен был двигаться параллельно с войсками, прикрытый в свою очередь корабельным флотом. Краснощеков был направлен к Борго.

29-го июля шведская армия покинула Борго и стала отступать к Гельсингмальму, где была также очень крепкая позиция, примыкавшая флангом к морю, по близости галерного флота; с фронта защищали ее большие болота с очень узкой дорогой. Но для Левенгаупта, которого вся забота состояла в сохранении армии, не было в эту войну крепких позиций; он старался найти нечто еще более безопасное. В таких поисках он остановился на другой позиции несколько более на запад, при Стаффансбю, где и перешел за реку. Современники находили выбор этой местности безумием. Действительно, шведская армия оказалась в лощине, окружавшие же ее вершины были вполне доступны Русским. Насколько это было справедливо, видно из рассказа, бывшего при гвардии, пастора Тибурциуса, который, читая пред войском вечернюю молитву, заметил, что стоявшие на коленях офицеры постоянно посматривали на гору, находившуюся в 200-х или 300-х шагах по ту сторону реки. Когда он окончил молитву и оглянулся, то к немалому удивлению и ужасу увидел русских генералов (как известно, большей частью немцев), которые обнажив головы, молились вместе со Шведами… Позиция была такова, что Русские подошли к ней совершенно незамеченными. На рассвете Шведы двинулись на Гаммельштадт; густой туман защитил их от русских орудий, поставленных на окружающих высотах[40]. Дойдя до Гаммельштадта, Шведы уже без помехи пришли затем к Гельсингфорсу, сожгли мост и расположились на месте нынешних православного и лютеранского кладбищ.

Между тем, 7-го августа сдалась на капитуляцию крепость Нейшлот, а 21-го числа, по предложению гарнизона Тавастгусской крепости, пожелавшего вступить в подданство Императрицы Елизаветы, занят без боя и Тавастгус. Вскоре с этой стороны русские партии начали уже показываться близ Або, угрожая, таким образом, обходом армии Левенгаупта, стоявшей в Гельсингфорсе. Положение этой последней было удовлетворительно в том отношении, что она могла получать провиант из Швеции морем, пока продолжалось судоходство. Но на сухом пути, притом что Тавастгус, средоточие всех дорог пересекающих центральную Финляндию, был уже занят Русскими, гельсингфорсская позиция не имела никакого значения. Весьма вероятно, что Левенгаупт имел в виду продолжить свое отступление еще далее к Або. Но на другой же день по прибытии шведской армии на позицию, казаки и гусары появились при Эсбю, т. е. по ту сторону между Гельсингфорсом и Або. Происшедшая здесь стычка кончилась смертью командовавшего казаками бригадира Краснощекова, отличавшегося беззаветной храбростью и энергией, не смотря на свои 70 лет. При этом начальник шведского отряда майор Шауман явил пример зверской жестокости: получившего уже три раны Краснощекова, он загнал в болото и там приказал застрелить его. В виду гельсингфорсского лагеря показывались русские генералы, производившие рекогносцировки, и армия Левенгаупта готовилась встретить неприятеля в боевом порядке, предполагая вероятно, что он подойдет береговой дорогой по которой до того времени следовал. Но ожидания эти привели к гибельному разочарованию.

В тот самый вечер, 11-го августа, когда русские войска, подошли к Гельсингфорсу, сделалось известным, что при Петре Великом проложена была лесом особая дорога, выводившая прямо на Абоский тракт, минуя Гельсингфорс. За 30 лет она поросла молодыми деревьями и кустарником; но очищение её от мелколесья не представляло больших затруднений. Посланные на место отряды войск очистили дорогу в одну ночь и на утро заняли уже абоско-гельсингфорсский путь в тылу неприятеля. Рано утром присоединились к ним и прочие силы. Ласси.

Таким образом, сообщения Шведов сухим путем были окончательно пресечены, а чрез несколько дней когда подошли русские корабли, прекратились сообщения и морем. В то время Свеаборга еще не было, и доступ к городу был не затруднен. Мог задержать лишь шведский флот; но быв ослаблен сильной болезненностью экипажа в течение всего лета, он не рискнул сопротивляться и скрылся в Карлскрону. Шведская армия оказалась запертою, и дело её было проиграно. Простояв так две недели и получив от Ласси известие о сдаче Нейшлота, Левенгаупт вступил в переговоры. Русский фельдмаршал предлагал ему свободное отплытие со своей армией в Швецию. Предложения эти были рассматриваемы в шведской главной квартире, и после долгих суждений и переговоров решено было представить их на усмотрение короля. Положение шведской армии было крайне тяжкое: в то время, как при русском войске были даже походные лавочки, где можно было достать очень многое сверх предметов первой потребности, Шведы терпели недостаток даже в необходимом. Люди совершенно обносились, а наступление осени уже давало себя чувствовать; болезненность еще более усилилась; в топливе был настолько недостаток, что на дрова разбирали постройки; от недостатка фуража пала большая часть обозных лошадей; кавалерия как бы не существовала.

Наконец 24-го августа, подписана капитуляция. Но в этом прискорбном акте ни Левенгаупт, ни помощник его Будденброк уже не участвовали: за пять дней перед тем привезено от короля повеление обоим этим генералам немедленно явиться в Стокгольм, для представления государственным чинам отчета в их действиях во время войны. 20-го они уехали из Гельсингфорса, — с тем, чтобы вскоре окончить жизнь свою под топором палача. В приговоре их к смертной казни сказалась вся ненависть, накипевшая в сердцах Шведов в продолжение этой позорной для них кампании. Как всегда, перед жаждой мщения молчал голос справедливости. Если Левенгаупт был виновен в постыдном бегстве армии перед Русскими, то нельзя было в том же винить Будденброка, который при всех случаях решений военного совета в пользу дальнейшего отступления, всегда оставался в меньшинстве, требуя сопротивления. Но здесь кипели страсти — и Будденброку пришлось заплатить им дань жизнью и честью. Друзья Левенгаупта устроили было ему способы спастись бегством, для чего и был нанят корабль, который должен был увезти его за границу. Но объявленная от правительства значительная премия за его голову соблазнила капитана судна, — и он выдал беглеца. Документы не дают материала для суждения о том, что было причиной быстрой и непонятной метаморфозы этого столь недавнего героя и любимца. Чем можно объяснить его непрерывное отступление, похожее на позорное бегство? Первоначально блеск герцогской короны не затуманил ли ум этого честолюбца, ожидавшего, быть может, содействия и от Императрицы Елизаветы? Потом он увидел уже, что дело было проиграно; малодушие овладело им, и вероятно он искал Честной смерти на поле битвы. В деле при Стафансбю, по крайней мере, в своем белом плаще, он невозмутимо стоял в самом опасном месте под страшным артиллерийским огнем. Во всяком случае борьба Левенгаупта с Ласси имела в себе нечто роковое: под Тенниттгеном 30 лет назад, последний участвовал в его пленении; а теперь — он же, Ласси, хотя и невольно, привел его к эшафоту.

По капитуляции Шведам договорено отбыть в отечество: пехоте — на шведских галерах, кавалерии — кругом чрез Торнео, под конвоем Русских; Финнам предоставлено или следовать за ними, или сдать знамена и оружие Русским начальникам и разойтись по домам. Вся финская конница и половина пехоты немедленно избрала это последнее решение и присягнула на верность русской Императрице. На другой день к ним присоединились и остальные, за некоторыми лишь изъятиями между офицерами. Всего сдалось на капитуляцию до 17. 000 чел., из коих, впрочем, не менее четвертой части больных. Собственно Финнов считалось до 3. 300 человек. Русский корпус, пред которым капитулировали эти войска, лишь немного превышал их численностью, считаясь в 18. 000.

Русские вступили во все права владения вновь завоеванной страной вплоть до Улеаборга. Немедленно во все части Финляндии, как восточные, так и западные, разосланы чиновники и пасторы для приведения населения к присяге Императрице. Присягали Елизавете. Петровне, и только что объявленному наследнику престола, Голштинскому принцу Петру Феодоровичу. Присягали все, не исключая и несовершеннолетних. Главное управление сосредоточилось в Гельсингфорсе, где, по отъезде Ласси в Петербург, принял высшее начальство генерал Александр Румянцев. По бедности страны Русские войска были главным образом размещены в прежних русских владениях, и лишь западные провинции, которым могло угрожать шведское нападение, снабжены более значительными военными силами. Управление сосредоточивалось сперва в руках военных начальников. Но уже указом 26-го сентября учреждена для вновь покоренной Финляндии должность генерал-губернатора, которая и поручена генерал-лейтенанту фон-Кампенгаузену, служившему в молодости при шведском дворе, а после Ништадтского мира проживавшего в своих имениях близ Риги. Ему предоставлено главное начальство как в административных, так, и судебных, а равно и в церковных делах. А в январе следующего 1743 г. Кампенгаузен принял в Або и военную часть от Кейта, который. заместил Румянцева, назначенного для ведения мирных переговоров. Многие гражданские чиновники, особенно старшие, также как члены абоского гофгерихта, ушли в Швецию. Они были замещены частью эстляндскими и лифляндскими чиновниками, частью же местными жителями. При лагманах были назначены особые обер-комиссары. Местная высшая судебная инстанция, абоский гофгерихт, получил наименование «Императорского». Трудно было восстановить абоский университет, члены которого по большей части равным образом перешли в Швецию. Профессорский состав был сформирован, при помощи некоторых из оставшихся преподавателей, по крайней мере на столько, чтобы не оставить край без необходимого духовенства. Немало было затруднений и с церковным управлением вообще, так как оба епископа, абоский и боргоский, вместе с их консисториями, последовали за шведскими войсками. Принимались разные меры к возможно скорейшему восстановлению благосостояния страны вообще: исправлялись мосты, возобновлялись здания, нуждающееся население снабжалось хлебом из военных запасов. Все делалось в видах приобретения доброго расположения населения, и из всего следовало заключить, что Россия вовсе не намерена возвращать занятой страны.

Однако не прекращались и военные приготовления на случай новых затруднений со стороны Швеции. Обращено внимание на флот, совершенно заброшенный после Петра Великого и не представлявший теперь никакой почти силы. Он приводился в порядок в Кронштадте; но и в самой Финляндии строились галеры известными мастерами своего дела Остроботнийцами, которых принуждали к тому иногда даже силой. При этом многие из них оказывали сопротивление и бежали к Шведам. Тем не менее, к весне 1743 г. сформирована эскадра, достаточная для поддержки русских сухопутных сил. Их сосредоточивали также наиболее в западной Финляндии, дабы иметь под рукой.

В Стокгольме зимой 1742 — 43 гг. собрался сейм, и партии по-прежнему продолжали являть свою непримиримую вражду, не смотря на бедственное положение в котором находилась страна. После пленения её армии следовало ожидать нашествия русских войск в самое сердце их отечества, как было в 1719 — 20 гг., а с ним и новых ужасов. Шляпы потеряли голову и преимущественное положение стало переходить к шапкам. Впрочем, вскоре они оправились и нашли выход в вопросе о наследнике шведского престола, так как последовавшая незадолго пред тем смерть королевы Ульрики-Элеоноры ставила его на очередь. Зная желание Императрицы Елизаветы видеть на шведском престоле племянника своего, голштинского принца, сейм выбрал депутацию из трех лиц, которую и отправил в Петербург с соответственными предложениями. Но именно тем временем кандидат их принял православие и был провозглашен наследником, всероссийским, под именем Петра Феодоровича, впоследствии Петра III. Естественно, что ни сам он, ни Императрица не изъявили наклонности из победителя обратиться в побежденного. Но Елизавета выразила готовность ограничить свои требования при заключении мира, если наследником шведским будет избран другой голштинский принц, дядя Петра Феодоровича, Адольф-Фридрих, епископ Любский[41]. Такое измененное предложение не могло уже легко пройти на сейме, тем более что явились другие соискатели. Шляпы и Франция поддерживали молодого пфальцграфа Цвейбриккенского; шапки и в особенности крестьянство желали датского принца. Для поддержки последнего Дания даже была готова двинуть свои войска. Среди Финнов высказывалось более склонности принять сторону русской партии. Датское правительство обвинялось в крутом деспотизме; от русского, судя по управлению, только что завоеванной частью Финляндии, ожидали более мягкости. «Мы, Финны, говорил представитель их на сейме, Генрих Вреде, — как свободный народ, лучше подчинимся Русской Империи, чем датскому игу».

* * *

Тем временем уже шли между Россией и Швецией мирные переговоры, начавшиеся 7-го. февраля. На конгресс в Або собрались: с русской стороны Александр Румянцев, генерал-аншеф, временно командовавший войсками в Финляндии, и генерал-аншеф барон Люберас; со шведской — государственный советник барон фон-Цедеркрейц, и фон-Нолькен, бывший шведский посланник в Петербурге. Определенно было известно одно русское условие, именно то, что Императрица требовала признания герцога Адольфа-Фридриха наследником шведского престола. В случае принятия этого требования, русские уполномоченные допускали возможность возврата части Финляндии, приблизительно по линии от мыса Гангэ на север, так что Або-Бьернеборгская и Остроботнийская провинции остались бы за Швецией. В противном случае речь шла о полном присоединении Финляндии к России. На минуту промелькнула теперь вновь мысль, принадлежавшая или, по крайней мере, выраженная Бестужевым, бывшим посланником в Стокгольме, — об образовании из Финляндии особого герцогства под покровительством России, с Адольфом-Фридрихом во главе. Мотивировалось это предложение отчасти тем, что Европа косо посмотрела бы на полное включение Финляндии в состав России, отчасти же тем, что полунезависимая страна служила бы преградою, буфером, как говорят теперь, между Швецией и Россией. Однако план этот, который не мог понравиться и представителям Швеции на конгрессе, ибо признавал решенным отделение от неё всей Финляндии, недолго оставался на сцене и вскоре был совершенно покинут. Затем переговоры тянулись главным образом на тему: какая часть Финляндии должна была остаться за Россией? Не знавшее за что приняться шведское правительство попробовало было, с наступлением весны, ворваться в Улеаборгскую губернию, другой отряд напал на Аланд и захватил русскую казну. Однако попытка эта не привела ни к чему, и Шведы были прогнаны из Финляндии. Произошло столкновение и на море в Аландских шхерах, но и здесь импровизированные русские галеры заставили Шведов отступить, и они ушли в Карлскрону.

Ласси со своей стороны, напутствуемый благословениями Императрицы, вышел из Кронштадта и в Ревеле готовился угрожать берегам самой Швеции, знакомым ему еще со времен Петра. Но корабельный флот, под командой адмирала Головина, упорствовал в своем бездействии. В. начале июня он пошел было на встречу Шведам; но оба флота обменялись лишь несколькими выстрелами, а затем Головин отошел к Готланду, а Шведы ушли в Карлскрону. Некоторые объясняли недеятельность адмирала его симпатиями к Швеции, вынесенными из пребывания в Стокгольме в качестве посланника, и едва ли еще не более зависевшими от влияния жены, шведки по рождению. Елизавета выражала недовольство, и хотя готова была на более умеренные требования на счет границ, но желала поддержать их энергическими военными мерами. Вступление в самую Швецию назначено было на 29-е июня. Стокгольмские чины с своей стороны склонялись на принятие кандидатуры Адольфа-Фридриха, если мирные условия будут окончательно договорены к 4-му июля; при несоблюдении этого условия и «шляпы» присоединялись к избранию датского принца. Шведские представители на конгрессе желали мира, русские тоже, и дело пришло, наконец, к соглашению на том, что Россия возвратит Швеции значительно большую часть Финляндии, нежели предполагалось прежде, именно отступится и от Нюландской и Тавастгусской провинций, и сохранит за собой из вновь завоеванного только Кюменегородскую провинцию и Нейшлот с округом. Граница переносилась от Выборга на реку Кюмень.

Окончанием переговоров так спешили, что не выжидая заключительной редакции мирного трактата, составили 16-го июня отдельный «уверительный акт постановляемого между Россией и шведской короной вечного мира». Он заключал в себе всего четыре пункта, и без обычных формальностей, не переименовав даже с полными титулами договаривающиеся стороны и уполномоченных, трактовал «о главных следующих артикулах»:

1) о вечном мире и дружбе и о немедленном прекращении военных действий;

2) о возможно скорейшем вслед за получением этого акта в Стокгольме, избрании и объявлении шведскими чинами принца Адольфа-Фридриха голштинского наследником шведского престола. Новый наследник русского престола, Великий Князь Петр Феодорович, отступался от претензий которые он и дом Голштинский имели на Швецию. При этом оговаривалось, что если бы паче чаяния Швеция встретила затруднения к избранию Адольфа-Фридриха, тогда с российской стороны обще со Швецией пристойные меры возьмутся то отвратить». Предусматривалось ли здесь сопротивление партий, или же военное воздействие Дании? Вероятно и то, и другое. События не замедлили потребовать применения на деле этой оговорки.

3) Присоединение к России, как сказано, Кюменегородской провинции со всеми рукавами и устьями р. Кюмени крепости Нейшлота, и возвращение Швеции всех прочих взятых в эту войну провинций. Впрочем, об обратной уступке части Корелии и Саволакса говорилось не вполне еще окончательно (sub spe rati). 4) Наконец последним, четвертым, пунктом оговаривалось немедленное по утверждению уверительного акта составление мирного трактата на основаниях Ништадтского договора с соответственными изменениями, согласно приведенным статьям акта и обстоятельствам времени.

Посланный немедленно по подписании в Стокгольм, документ этот достиг места назначения с большими затруднениями. Везший его полковник Линген встретил на Аланде, чрез который ехал, совершенную пустыню. Пришлось, по некоторым рассказам, идти несколько миль пешком, а чрез Аландгаф переправляться в ветхой лодчонке, экипаж которой составлял всего один старик-крестьянин; воду, постоянно наполнявшую лодку, отливали шляпами. Прибыв, наконец, в Стокгольм, Линген нашел его среди мятежа: толпы Далекарлийцев хозяйничали в столице и требовали избрания датского принца. Однако правительство, имея уже в руках удостоверительный акт, поступило решительно. 22-го июня вооруженной рукой скопище было разбито, многие легли на месте или переранены, другие захвачены. На следующий же день, состоялось избрание Адольфа-Фридриха в наследники шведского престола, а за ним последовала ратификация мирных условий. Россия отступилась и от той части Корелии и Саволакса, о которой не было решено окончательно в акте. Все территориальное приобретение её ограничивалось лишь 226 кв. геогр. милями. Главнейшее его значение заключалось в том, что Петербург более удалялся от границы и менее подвергался опасности непосредственного нападения неприятеля.

7-го августа 1743 г. состоялось подписание в Або и окончательного мирного трактата. 19-го он ратификован в Петербурге, а 27-го последовал размен ратификаций в Або же. Трактат содержал 21. пункт. О принце Адольфе-Фридрихе, в виду совершившегося факта, вовсе не упоминалось. Повторялись в сущности все пункты Ништадтского договора с соответственными переменами. Исключены пункты, касавшиеся мира с Польшей и присоединения к договору других держав. Статьей четвертой подтверждалась сила 4-го пункта Ништадтского трактата об отошедших к России в 1721 г. землях, причем король «вновь наиобязательнейшим образом, как то учиниться может», отказывался за себя и за преемников от всяких на них прав и притязаний. Также и Императрица Елизавета подтверждала обязательство Петра об оставлении во власти Швеции той некогда русской части Корелии и Кексгольмского округа, которая сохранена за Швецией по Ништадтскому трактату. Описанию границ посвящен 7-й пункт, причем они определены с большой подробностью; кроме того, как и по договору 1721 г., назначено командирование немедленно по ратификации особых комиссаров для установления пограничной черты на месте. Статьи Ништадтского трактата о 2-миллионной субсидии и невмешательстве в дела Швеции теперь не повторены. Но в первом пункте, о вечном мире, включены взаимные обязательства: «один другого честь, пользу и безопасность верно охранять и поспешествовать убыток и вред елико им возможно по крайней силе остерегать и отвращать хотят». Таким образом, при желании, возможность вмешательства в дела, правда, с соблюдением обоюдности, продолжала существовать. Эта возможность была настолько велика и настолько проявлялась в действительности, что 47 лет позднее, при заключении Верельского мира, о ней были вновь вполне определенные официальные соглашения. Прочие пункты имели предметом порядок очищения возвращаемых местностей и передачи военнопленных, о правах новых подданных и о вероисповедании, о послах, салютах, отпуске ржи, о торговых домах и т. п. Если не вполне дословно повторялись пункты Ништадтского договора, то сущность их была та же.

Мир в Або, заключивший вторую Финляндскую войну XVIII столетия, показал Швеции все её бессилие возвратить взятые от неё Россией провинции, о чем партии с таким легкомыслием мечтали, ожидая иноземной поддержки. Но этой поддержки на деле не оказалось, и Швеция покрыла себя бесславием, истощив на войну последние силы. Мир с Россией был обеспечен надолго. Мало того, вчерашний враг обратился в друга и защитника. Продолжавшиеся волнения в некоторых провинциях Швеции усилились неповиновением войск, не получавших жалованья. Датский король придвинул к шведским границам свои отряды, грозя силой поддержать претензии своего сына на шведский престол. Пришлось обратиться к помощи России, — и генерал Кейт, поздно осенью, отправлен был со значительными силами. В конце октября русские охранители явились в Стокгольме и были расквартированы в окрестных городах. Движение Русских произвело свое действие на Датчан, и они отвели войска обратно. Стихли и внутренние беспорядки, и Кейт мог возвратиться в Россию, впрочем, не ранее августа 1744 г., когда в Швеции восстановилось полное спокойствие.

Празднование Абоского мира, отложенное до окончания экспедиции генерала Кейта, с большим великолепием состоялось в Москве, для чего Императрица прибыла туда со всем двором. К этому же времени прибыла и невеста наследника престола, принцесса Цербтская, — которой через 45 лет, уже в полном блеске славы Екатерины II, предстояло вести со Швецией новую, третью Финляндскую войну.

Главные Деятели окончившейся войны были щедро награждены чинами, орденами, деревнями, бриллиантовым оружием. Ласси получил наименее: бриллиантовую шпагу, табакерку с бриллиантами и 3. 000 руб. прибавочного жалованья. Кейт украшен был Андреевской лентой еще в 1742 г., по сдаче шведской армии; теперь ему пожалована бриллиантовая шпага и 2. 000 руб. прибавки. Румянцеву — деятелю по заключению мира — дано графское достоинство.

III. Внутреннее устройство Выборгской губернии

К изложенному нелишне прибавить несколько слов о новых порядках в управлении Выборгской губернией, установленных после её покорения. Чтобы не возвращаться к этому предмету впоследствии, здесь предлагается краткий обзор главнейших правительственных мер не только при Петре I, но и за последующее время до окончательного покорения всей Финляндии при Императоре Александре. Этим хотя и предупреждается ход политических событий, к нему приведших или ему предшествовавших, но совокупный взгляд на меры правительства поможет несколько уяснению последующих, мало известных явлений.

Следует припомнить, что в Корелии, входившей в состав Выборгской губернии, сохранилось и под шведским владычеством старинное русское устройство — и местное управление. Обоброчение было на сохи и обжи, были арвио-рубли и арвио-головы и многое другое, чего не было в собственной Финляндии. Корелия не знала и шведского военного устройства, не было в ней рот, рустгольдов и аугментных усадеб[42], жалованных дворянству имений на праве сетерей. Вместо воинской повинности, на ней лежала почтовая гоньба и барщина на крепостных работах.

Обоброчение не изменилось и при Петре; но общая для России перемена в государственном управлении, которую он начал вводить с 1718 года, распространилась и на Выборгскую провинцию. Инструкции, данные Петром на счет этих перемен, повелевали составить для всех коллегий правила на основании шведского уложения, слово в слово; в тех же случаях, где шведские регламенты не были пригодны или не соответствовали положению государства, надлежало руководиться действительным опытом. Затем последовали высочайшие резолюции об устройстве судебной части, и указ о губернских должностях, а с начала 1719 г. введено новое финансовое устройство: все «по шведскому манеру». Шведские законы уже были переведены на русский язык; издававшиеся новые постановления переводились с русского на немецкий.

По первому расписанию России на губернии, Выборг и Кексгольм с их округами образовали отдельную провинцию, которая доходила на юг до реки Невы. Для полицейских и хозяйственных дел учреждена в Выборге особая канцелярия под президентством выборгского обер-коменданта. После же абоского мира, по присоединении к России финляндских земель вплоть до реки Кюмени, они приписаны к выборгскому дистрикту, из которого образована особая губерния с отдельным губернатором. В помощь ему определен гувернементсрат (губернский советник); оба лица составляли губернскую канцелярию, зависевшую по исполнительной части от Правительствующего Сената, а по хозяйственной — от государственной камер-конторы лифляндских, эстляндских и финляндских дел. Губерния подразделялась на две провинции: приобретения Петра составили Выборгско-Кексгольмскую провинцию, с провинциальной канцелярией в Выборге; Фридрихсгам, Вильманстранд и Нейшлот с уездами вошли в состав Кюменегородской провинции; её канцелярия была в Фридрихсгаме. Обе канцелярии подчинялись губернской канцелярии и состояли под её апелляцией. Каждая из провинциальных канцелярий, кроме председателя — штатгальтера, в ранге полковника, имела земских ландссекретаря, ландскамерира и канцелярских служителей. Ведению их принадлежали: земская, полиция, исполнительные дела, сбор податей, денежные отпуски, надзор над казенными селениями, лесами и другими коронными имуществами. Им же принадлежало и решение споров о землях и границах коронных имений. Провинциальным канцеляриям подчинялись по уездам земские комиссары (шведские герадсфохты) и при них земские подьячие, уездные бухгалтеры или сборные писаря, а по приходам ленсманы или волостные управители (кирхшпиль-фохты) ягд-фохты (наблюдатели за истреблением хищных зверей), мостовщики и пр.

Судебное разбирательство производилось по шведскому уложению в пяти уездных или герадских судах; каждый из них составляли: один земский судья (герадсгевдинг) и несколько сельских заседателей (немдеманы). Второй инстанцией был один на всю губернию лагманский (высший земский) суд, бывший впрочем апелляционной инстанцией лишь для гражданских и тяжебных дел; дела уголовные из герадских судов переносились непосредственно в Петербург, в Юстиц-коллегию лифляндских, эстляндских и финляндских дел. На лагманский суд жалобы приносились также в эту Юстиц-коллегию, пока при Императрице Екатерине, в 1780 г. его не подчинили непосредственно Правительствующему Сенату. В городах судоустройство было иное: в Выборге состояли магистрат и имперский суд, в Фридрихсгаме один магистрат, а в Вильманстранде — кемненский суд, под апелляцией фридрихсгамского магистрата. Магистраты вносили свои дела в Юстиц-коллегию лифляндских и проч. дел. Сердоболь, Кексгольм и Нейшлот не имели своих городских судебных мест, и суд чинился в герадских судах. Выдающаяся особенность выборгского судоустройства заключалась в том, что тяжебные дела русских людей производились на четырех языках: проситель давал объяснения по-русски, протоколы составлялись по-немецки, законы, хотя и переведенные на русский язык, выписывались по-шведски, немдеманы — заседатели из сельских обывателей — понимали и объяснялись только на своем финском или корельском языке.

В церковном отношении православные были подчинены новгородскому архиепископу. В древнеправославной северной Корелии было всего 5 церковных приходов. Отдельная кафедра, в качестве викариата новгородского, с наименованием епископов корельскими и ладожскими была восстановлена гораздо позже, при Екатерине, в 1780 г. Но вообще, как прежде, так и после, духовная связь православных Выборгской губернии с их высшим духовенством едва ли не ограничивалась исключительно формальной стороной. Архиепископы новгородские были далеко и финского языка не знали; таковы же были потом и викарии, епископы корельские: они жили в новгородских монастырях, Финляндией почти вовсе не занимались, как страной чуждой; также чужды были они и своей финской пастве. Правда, некоторые русские монастыри в Корелии, разрушенные Шведами при Иоанне Грозном, были восстановлены при Петре, некоторым предоставлены доходные имения, но общее положение православия в крае немного выиграло.

Что касается до применения законов и пользования гражданскими правами, то в этом отношении постепенно водворилась значительная неурядица. Одна из главнейших причин лежала в том, что оба мирные договора заключенные после шведских войн Петра и Елизаветы, при всем, по-видимому, сходстве своих условий, имели однако незаметную на первый взгляд, но весьма существенную разницу.

Ништадтский договор, передавая России права на Лифляндию, Эстляндию, Ингерманландию и часть Корелии с дистриктом Выборгской губернии, выразил со стороны русского государя обещание, что все жители первых двух провинций и острова Эзеля «непоколебимо содержаны и защищены будут в их привилегиях, обыкновениях, правах и справедливостях». Ингерманландии же и отошедшим частям Финляндии такого обещания не дано[43]. Подобное различие было в связи с тем постановлением того же Ништадтского трактата (п. XI), коим взятые, отписанные и конфискованные во время войны имения назначено возвратить законным их владельцам. А как в Ингерманландии устроилась уже 18 лет пред тем русская столица и царская резиденция, и многие земли розданы Русским и населены русскими же людьми «с великим иждивением», то Ингерманландия и обойдена в сохранении прав и привилегий. То же случилось и с Выборгской провинцией очевидно потому же поводу, т. е. и там, в стране ближайшей к новой столице, часть земель также была роздана Русским[44]. Многие из них, как напр. кн. Долгоруков, Апраксин, гр. Мусин-Пушкин, Нарышкин, гр. Матвеев, занимали видные положения, и отобрание от них пожалованных имений не представлялось, конечно, удобным и желательным. В связи с таким изъятием для Ингерманландии и Финляндии может быть объяснен и сепаратный артикул, предоставлявший шведской короне право на получение от России 2 млн. ефимков: они могли идти на вознаграждение шведских помещиков, лишившихся своих имений.

Таким образом, присоединенная при Петре часть Финляндии оказалась под безусловным действием русских законов и порядков. Впрочем, помимо обязательств трактата, правительство само сделало то изъятие, что оставило местным крестьянам личную свободу. Но когда, после Елизаветинской войны, присоединена к России еще небольшая часть финляндской территории, составившая Кюменегородскую провинцию, то сочинители Абоского договора впали в крупный недосмотр: они не приняли во внимание сделанного в Ништадтском трактате изъятия для Выборгской провинции. В IX ст. договора 1743 г. оказалось безусловное предоставление вновь присоединенной части страны всех тех прав и преимуществ, которыми воспользовались по IX же статье трактата 1721 г. только Лифляндия, Эстляндия и Эзель. Мало того: Х-я абоская статья дала право на применение к Кюменегородской провинции XI и XII статей Ништадтского договора, т. е. на возврат конфискованных и взятых имений их прежним владельцам.

В результате такого несогласования обоих трактатов вышло, что Выборгская губерния с самого её поступления под власть России заключала в себе элементы крупных недоразумений: одна часть должна была, безусловно, руководствоваться русскими узаконениями, другая сохраняла все свои привилегии. Двадцать два года расстояния между трактатами усугубили запутанность. В Выборгской провинции сохранились, хотя и видоизмененные русским правительством, прежнее шведское уложение 1442 г. и вышедшие до 1710 г. шведские постановления по разным предметам. Но тем временем в самой Швеции после Ништадтского мира последовала перемена законов: в 1734 году принято было новое уложение, которое и перенесено вместе с Кюменегородской провинцией в Выборгскую губернию. То же случилось и с другими после неизданными узаконениями: привилегиями дворянства и духовенства, утвержденными в 1723, ландсгевдинской инструкцией, уставом о гастгеберствах 1734 г. и пр. Действие этих постановлений, проникая в пределах той же Выборгской губернии из одной провинции в другую, привели местное положение в состояние хаотическое. Путаница росла еще больше от указов и распоряжений, коими правительство поясняло одни и отменяло другие прежние законы, или же применяло к губернии собственно русские узаконения. Когда же с течением времени в ней начало возрастать поместное население, и некоторые из дворян переселили на свои финляндские земли крепостных своих крестьян из внутренних губерний, то неустройство достигло своего апогея[45].

Тем не менее, меры правительства были направлены к благоустройству края и к облегчению в особенности крестьянского населения, наиболее пострадавшего во время продолжительной Северной войны. В опустошенном крае было мало жителей. Даже в 1724 г., три года после замирения, насчитывалось всего 2. 504 двора. Платежи крестьянских оброков, исчисленных главным образом на сельские произведения и вносимых деньгами по определенным ценам, не были очень велики[46]; но на крестьянах же лежала еще подводная, почтовая и другие земские повинности, а также некоторые другие мелкие сборы, на судей, школы и т. п.

Для регулирования податей и повинностей, в 1727 и 1728 гг. произведена поверка и описание поземельной собственности в Выборгской и Кексгольмской провинциях, и на их основании составлена новая оброчная книга. Учрежденная для того комиссия под председательством асессора камер-коллегии Антона фон-Зальца исполнила свое дело с такой подробностью и тщательностью, что её поземельная книга до последнего времени служит, а по удостоверению одного финляндского исследователя и долго будет служить, материалом для справок и разрешения споров и свойств поземельной собственности в обследованном крае. Новая оброчная книга составлена по шведскому образцу и на основании сведений заимствованных из ближайших местностей шведской Финляндии. В руководство составителям дано повеление наблюдать, чтобы на народ не было налагаемо более того, что он платил при шведском правительстве. Последствием составления новой книги было, с одной стороны, возвращение в казну некоторых частей из имений, розданных с 1710 г. в частные руки, с другой — более точное определение повинностей по мере доходности имений и крестьянских усадеб. На каждый оброчный припас назначены в то же время цены: на бочку ржи и ячменя 96 коп., на бочку овса — половина, или 48 коп. Цены эти впоследствии, к выгоде плательщиков, долго оставались без перемены, не смотря на возвышение цен в торговле. Это было в казенных имениях. Что касается до крестьянских повинностей на землях помещиков, то еще в 1726 году было предписано, по определению Верховного Совета, сохранить в этом отношении прежние шведские порядки и вообще сообразоваться с тем, что делается во владельческих имениях по близости, по ту сторону границы. По издании же книги 1728 года, обязанности крестьян и к помещику, и к короне определены с ясностью. Составление этой книги было едва ли не самой полезной мерою, принятой в новоприсоединенной области в эту эпоху.

Общее положение. Выборгской губернии оставалось в том же виде до воцарения Императрицы Екатерины II. Но при ней начался ряд мер к объединению этой окраины с остальными частями государства. Воля Императрицы ясно и определенно видна из её секретного наставления князю Вяземскому при назначении его на должность генерал-прокурора:

«Малая Россия, Лифляндия и Финляндия, — писала Екатерина, — суть провинции, которые правятся конфирмованными им привилегиями, и нарушить оные отрешением всех вдруг весьма непристойно бы было; однакож и называть их чужестранными и обходиться с ними на таком же основании есть больше нежели ошибка, а можно назвать с достоверностью глупость. Сии провинции, также и Смоленскую, надлежит легчайшими способами привести к тому, чтобы они перестали глядеть как волки к лесу».

Конечно, в связи с такой программой, по высочайше конфирмованному 2-го октября 1763 г. докладу Правительствующего Сената, повелено уголовные и криминальные дела решать на общем основании, потому что финляндские обитатели мест, приобретенных к России в 1721 и 1743 гг., «яко живущие в одной стране, одного закона и одного языка люди, а равно подданные Императорского Величества должны быть вообще на равных правах без всякого одних пред другими преимущества». По издании же учреждения о губерниях, ему подчинена и Выборгская губерния, без стеснения особенностями, оговоренными в абоском трактате для Кюменегородской провинции. По открытии в 1784 г. наместничества, были упразднены губернская и провинциальные канцелярии, коронные фохты, лагманский и герадские суды; сохранены лишь духовные консистории, а из полицейских должностей ленсманы с низшими должностями, ягд-фохтами, мостовщиками и т. п. Вместо упраздненных мест и должностных лиц явились: наместническое правление, палаты уголовная, гражданская, казенная, приказ общественного призрения, суды уездные, совестные, верхние и нижние земские. Явились магистраты: губернский и городовые в Выборге и Фридрихсгаме; в меньших городах Вильманстранде, Нейшлоте, Кексгольме и Сердоболе городовые ратуши. Дворянство получило своих предводителей. Установлены и разные уездные чиновники, казначеи, землемеры и т. п. Во всем, что не согласовалось с новыми положениями, шведские законы и постановления отменены.

В ту пору это преобразование имело большое значение вообще, для Выборгской же губернии оно было неоцененно, так как в корне подкашивало её неуместную обособленность. И действительно, не смотря на последовавшие при Императоре Павле новые перемены, русское управление стало твердой ногой, а русский язык, хотя и параллельно с немецким, получил настолько права гражданства, что архивные дела сохранили обстоятельные рапорты некоторых финляндских бургомистров, писанные ими собственноручно по-русски. Даже в позднейшее время с русским языком можно было свободно пускаться в путь до самого пограничного Абборфорса на р. Кюмени.

Из всех присутственных мест учрежденных Екатериной Великой наименее успешно действовала казенная палата. Сбор податей, предписанный новыми постановлениями, резко отличался от прежнего, искони утвердившегося порядка. Ни в какой отрасли администрации не возникает столько разных споров о прежних привилегиях, как в вопросе о повинностях. Особенно они увеличились после 4-й по государству ревизии, когда определение состава и размера имений началось не по числу гейматов и манталей, т. е. не по платежной силе их и количеству усадеб и дворов, а по числу ревизских душ. Лютеранское духовенство с своей стороны требовало оброков с прихожан, что было совершенно чуждо русским понятиям.

Последствием всех недоразумений, на которые было обращено внимание Императрицы Екатерины с первых же лет её царствования, явилось сперва повеление об учреждении ревизионной комиссии из землемеров и камериров для нового оброкоположения во всей губернии, а в следующем 1766 г. производилось следствие и о оброках на духовенство. Первая существовала в течение 37 лет, но составила описание лишь нескольких приходов; последнее кончилось тем, что сбор пасторских оброков остался на прежнем основании.

В 1781 г. повелено было произвести четвертую по Империи ревизию. Сообразно с этим по собрании и в Выборгской губернии ревизских сказок, издан манифест о введении, как сказано, подушной подати вместо платежей по расчету гейматов и манталей. Определено взимать с крестьян казенных и помещичьих по 70 к. с ревизской души мужского пола, с мещан по 1 р. 20 к., с купцов по одному проценту с объявленного капитала. Кроме того на крестьянах лежали натуральные земские повинности: содержание дорог и почт, отвод пастбищ для лошадей проходящих команд, а также, вместе с горожанами, отопление и освещение воинских помещений. Казенные сборы с помещичьих имений оставлены на прежнем основании.

После ревизии цена на оброчный хлеб возвышена, именно вместо прежних 96 коп. за шведскую бочку ржи и ячменя определено взимать, уже на русскую меру, за четверть ржи по 2 р. и ячменя по 1 р. 85 к., и вместо 48 коп. за бочку овса, по 1 р. 10 к. за четверть. При Императоре Павле эти цены повышены еще на 25 %. Сенную подать, бывшую с 1765 г. в цене 5 коп. за пуд, установлено взимать или натурою, в пользу провиантского ведомства, или же деньгами по ежегодным справочным ценам, за вычетом однако прежних 5 коп. и по расчету — с казенных гейматов в 50,5 пуд. с каждого мантала, а с помещичьих по 47 фунтов с каждой ревизской души.

Первым делом, Императора Павла по его воцарении была упразднение многих правительственных мест и должностных лиц, введенных его матерью обще с остальной Россией. Повелением 12-го декабря 1796 г. восстановлены многие из прежних шведских учреждений, существовавших до 1784 г.: вновь явились провинциальные канцелярии, герадские суды, суд лагманский. Содержание последнего возложено на обязанность дворянства, на которое и лег новый расход до 5 тыс. рублей в год. Впрочем, некоторые присутственные места сохранены: губернское правление, казенная палата, приказ, также и предводители дворянства. восстановлено опять применение шведских законов и постановлений.

Но одновременно Выборгская губерния привлечена к участию в рекрутских наборах. То была одна из важнейших мер, которые, вместе с ревизиями и подушной податью, повели за собой фактическое прикрепление крестьян к земле. По бедности края, по национальному характеру финского населения, в особенности же по малолюдству, введение рекрутства было, вместе с тем и мерой наиболее отяготительной. В 11 наборов взято 5. 733 чел.

Неопределенность как прав на владение и пользование землею, так и сопряженных с ними обязанностей, сказались при этом весьма сильно. По шведскому, довольно сложному положению, было два главных вида земель: коронные и дворянские, т. е. пожалованные и именуемые фрельзовыми, сетереями, аллодиальными. Вторая категория, в силу дворянских привилегий, была свободна от многих повинностей. Часть коронных земель и хозяйств (гейматы) отдавалась в аренду с торга, другие были в постоянном пользовании офицеров и чиновников взамен жалованья[47], или же поселенных на. них крестьян из платежа повинностей вышеуказанных. Последнее применялось и к фрельзовым имениям на основании отдельных контрактов. Поселенцы могли на известных. условиях выкупать свои земли, и это именовалось скаттовым (в некоторых случаях бёрдовым) правом.

После покорения Выборгской губернии, по незнанию ли прежних, как сказано, сложных порядков или же по недеятельности чиновников, отдача свободных казенных имуществ за высшую предложенную цену прекратилась. Прежние поселенцы, с своей стороны, уплачивая повинности, но не приобретя ни скаттового ни бёрдового права на свои участки, стали постепенно считать себя владельцами там, где прежде были только держателями, или даже работниками. Правда, правительство иногда вспоминало о том, что эти имения принадлежат казне: в указе 1-го августа 1765 г. говорилось, что нерадивые владельцы казенных имений подлежат штрафу, а гейматы их передаче другим надежнейшим хозяевам; но такая мера почти вовсе не соблюдалась. С течением же времени такие держатели казенных имений начали гейматы свои передавать, продавать, променивать, закладывать и даже дробить без соблюдения установленных правил. Такие обороты делались, однако, с разрешения присутственных мест.

Все это нарушало обязательную по шведским постановлениям неизменность натуры имений коронных и помещичьих. В том не было бы еще большой беды, если бы новая система, примененная к общерусским порядкам, была выдержана и затем постепенно регулировалась бы. Но возвращение при Павле к прежним шведским правилам все это опрокинуло. Пожалование имений внесло свою долю запутанности. Указом Правительствующего Сената 17-го августа 1776 г. все пожалованные имения признаны за фрельзовые, наследственные. Исходя из этого, и руководясь шведскими привилегиями, помещики перестали считать для себя обязательными повинности по оброчной книге 1728 года, и начали требовать от крестьян заключения фрельземанских контрактов, притом на условии повинностей помещику значительно возвышенных. Пошли пререкания, и Сенат, став на точку зрения помещиков, указом 1785 г. разъяснил, что если крестьяне по упрямству или другим причинам не согласятся в контракте с помещиком, то обязаны оставить землю его и перейти к другому землевладельцу. Таким образом, под русским правлением распространялась английская система фермерства. С другой стороны новые владельцы, а также чиновники, приобретая покупкой от крестьян их казенные гейматы, заявляли права на применение и к ним дворянских привилегий и на освобождение от податей, кои с этими гейматами по свойству их были связаны.

Между тем за изданием Павлова распоряжения о рекрутстве последовали другие постановления, обязывавшие помещиков отвечать за то число крестьян, поселенных на их землях, которое записано по ревизским сказкам. Чтобы согласить это обязательство с постановлениями о фрельземанских контрактах между помещиками и их крестьянами, состоялся конфирмованный Императором Павлом 15-го февраля 1798 г. доклад Сената, где говорилось: «закон шведский, что крестьяне, не согласясь в податях с фрельзовым помещиком, долженствуют оставить его землю и гейматы, вовсе невместен, потому что они положены в подушный оклад и на них возложены иные государственные повинности; почему должны быть на своем месте для верного оных получения». И далее: «помещикам имений, пожалованных в вечнопотомственное владение, получать доходы по договорам с гейматными обывателями, а в случае споров, чрез посредство надлежащих судебных мест до будущего оброкообложения». Этим же указом разъяснено, что ревизионная книга 1728 г. не может более служить правилом при сборе податей с помещиков. Прикрепление к земле, по крайней мере, до следующей ревизии, являлось неизбежным последствием этого указа. Следует причём не упускать из виду, что землевладелец имел право подвергать поселенных на его земле крестьян, Финнов и Корел, в случае неисполнения ими обязанностей, непослушания и упорства, легким телесным наказаниям палками или плетью от 5-ти до 40 ударов.

Некоторые помещики воспользовались этими узаконениями и увеличили крестьянские повинности на основании судебных постановлений; но вообще справедливость требует сказать, что крестьянские работы на помещика были умеренны, а оброки не достигали 3 рублей с души.

Все упомянутые постановления Павла I не только нашли полное подтверждение в начале царствования Императора Александра, но по указу Сената 22-го апр. 1804 г. предписано крестьян, кои будут просить о перемене поселения и помещика, считать противящимися приведенному постановлению 1798 г. и судить уголовным судом.

Положение дел в Выборгской губернии оставалось таким образом запутанным и никого не удовлетворяло. Постоянные сношения и связи с соседней страной з. а р. Кюменью, где поддерживались вражда к России и жажда возмездия, конечно, оказывали свою долю влияния. Другую вносило своекорыстие чиновников, в немалой мере из жителей края, которые, пользуясь неустройством, захватывали разными путями имения. Землевладение было настолько непрочно обосновано на документах, что государственные кредитные учреждения не принимали финляндских деревень в залог, по неверности обеспечения и по недоказанности помещичьих прав. С другой стороны крестьяне были в крайней бедности, своего хлеба им хватало лишь на малую часть года, и нередко они примешивали в муку мякину и древесную кору; вообще же лишь десятая часть могла пропитываться своим хлебом; безземельных бобылей считалось до шестой части населения. Такое положение было унаследовано от прежнего шведского времени.

Все эти и подобные им обстоятельства, побудили Императора Александра, вероятно под влиянием нового министра внутренних дел гр. Кочубея, учредить особую «комиссию рассмотрения Финляндских дел». Указ, ей данный в руководство и обрисовывающий тогдашнее положение Выборгской губернии и взгляды в ту пору Александра Павловича, читатель найдет в приложении № 9. В комиссии, под председательством сенатора Тейльса, состояли членами: генерал-майор Копьев, обер-прокурор 1-го департамента сената Резанов и статские советники Эмин, из выборгских финляндцев, и Болгарский[48]. Вскоре однако между членами возникли несогласия, преимущественно между Копьевым и Эминым. Первый более старался о поддержании русских прав, вооружался против захвата чиновниками казенных земель и т. п., последний был на стороне прежних преимуществ. Столкновения настолько увеличились, что были доводимы гр. Кочубеем даже до Государя. Копьеву предоставлено изложить свои предположения особо, для чего и повелено доставлять ему по требованию все акты и сведения комиссии. Дело затянулось; Тейльс в 1807 г. был командирован для принятия в подданство Белостокской области. Тем не менее, комиссия составила полный проект преобразования Финляндской губернии и внесла его на утверждение. Но шведская война, о которой будет рассказано в своем месте, остановила дальнейшее движение проекта, а события за войной последовавшие и вовсе его устранили.

ГЛАВА III. Шведская война при Екатерине Великой

I. Поводы к войне

После Абоского мира добрые, по внешности, по крайней мере, отношения между Россией и Швецией не нарушались в течение 45 лет. Но политическое значение последней приходило все более и более в упадок. Корень зла лежал в установленном в 1720 году образе правления, которым значение короля низведено было до ничтожных размеров, и власть перешла почти целиком в руки сейма. Дворянство стояло по влиянию своему на первом плане, так как каждое дворянское семейство имело на сейме своего представителя. Благородное сословие не гнушалось подачек, которые сыпались членам его от разных правительств, желавших заручиться нужным содействием в своих видах. На сколько продажность эта была велика, видно напр. из того, что в сессию сейма 1765 — 6 гг. одним французским посланником истрачено более миллиона 300 тыс. ливров для поддержания партии, склонной к видам его правительства. Другие сословия следовали в этом отношении за передовым своим собратом. К продажности присоединились и цели личного честолюбия и властолюбия, которые так много питал образ правления. С годами олигархия все более и более захватывала прерогативы верховной власти, причем разумеется не благо государства имелось в виду. Дело дошло наконец до того, что король лишен был права, без участия сеймового комитета из дворян, нанимать по своему усмотрению даже некоторых из своих ближайших служителей.

Так продолжалось до 1771 г., когда на престол Густава Вазы вступил Густав III. Правда, еще мать его, Луиза Ульрика[49], пыталась, свергнуть иго, под которым находилась королевская власть, но этот замысел был вскоре обнаружен и разрешился казнью главнейших её единомышленников. Густав всосал, поэтому, ненависть к существовавшему порядку вещей с молоком матери. Быв кронпринцем, он мог близко видеть все безобразное положение страны, которой ему предстояло управлять. Честолюбивый и пылкий, обладая личными чертами характера способными расположить в его пользу массы населения, он задался целью возвратить Швеции утраченное ею значение, и прежде всего освободиться от ненавистной опеки сейма. Пример дяди Густава, Фридриха II Великого, который из слабого Бранденбурга умел сделать, сильную Пруссию, тем более побуждал его к решительным действиям, что могущество соседней России давало себя все более и более чувствовать под рукой его двоюродной сестры — великой Екатерины. Обстоятельства помогали Густаву. По вступлении его на престол, демократические стремления, выразителем коих была партия «шапок», взяли верх и преобладали на сейме над партией «шляп», к которой в большинстве примыкало дворянство. Для многих из сего последнего, такого перевеса враждебной партии было достаточно для того, чтобы идти на ниспровержение существовавшего порядка. Но к недовольству партийному присоединилось и народное недовольство: неурожаи и даже голод, а за ними дороговизна, постоянно возрастали; со стороны же сейма не принималось никаких действительных мер к облегчению бедствий. В таких условиях заветному желанию Густава было удобно осуществиться, тем более, что дворянство не замедлило представить из среды себя ревностных исполнителей: заговоры и интриги были сферой, в которой в те времена благородному сословию дышалось всего привольнее. Финляндский фрейгер Яков Магнус Спренгтпортен явился душой заговора; младший сводный брат Якова, Георг Магнус, был его правой рукой[50]. Для приготовлений он заблаговременно отправился в Финляндию, где предполагалось действовать сообразно с тем, что будет делаться в южной шведской провинции Скании (Шонии). «Шапки» однако проведали о затеях старшего Спренгтпортена и постарались удалить его из Стокгольма. Он был отправлен к своему месту службы, в Финляндию, что, разумеется, не шло в разрез с его планами. С горстью драгун пробрался он на лодках к Свеаборгу, арестовал коменданта, привел гарнизон к присяге на верность королю и принял меры к обеспечению заговору успеха в Финляндии. Между тем предположенная в Скании однородная попытка не удалась. План, по которому назначалось подойти к столице с двух сторон и произвести переворот, не осуществился. Эта неудача побудила Густава взять лично на себя руководство предприятием. Под видом обыкновенного смотра, он собрал войска и сперва от офицеров, а потом и от солдат потребовал присяги на верность, которую они и не замедлили принести. Собранному затем сейму объявлено о восстановлении порядка управления, бывшего при Густаве-Адольфе, и предоставлено заниматься главным образом финансовыми делами. Впрочем за сеймом оставлено по-прежнему право объявления наступательной войны[51]. Эту на первый взгляд непонятную уступку Густав сделал в виду того, что по договору, заключенному в 1769 г. между Данией, Пруссией и Швецией, в случае существенных перемен в образе правления, установленном для Швеции в 1720 году, державы эти приступили бы к разделу её. Но войну оборонительную король мог вести по своему усмотрению. Эта подробность требует особого упоминания, так как ею обусловлены были некоторые странные и на первый взгляд непонятные по своей мелочности шаги Густава.

Спренгтпортены прибыли в Стокгольм уже по совершении переворота. Но так как Густав считал себя в этом случае, после Бога, наиболее обязанным старшему Спренгтпортену, то он и его драгуны были одарены королевскими милостями. Младший брат, на которого также было обращено внимание, 30-летний еще человек, получил вскоре в командование бригаду в Саволакской провинции Финляндии, где и не замедлил приобрести значительное влияние.

Дворянство, однако, привыкшее к своеволию, вскоре увидело чего оно лишилось с переворотом 1772 г.; сами вожаки его не могли ужиться с новым порядком и разладили с королем. Не далее как через два года честолюбивый Яков Спренгтпортен оставил службу и удалился в частную жизнь. Поселившись недалеко от Стокгольма, он в течении двенадцати лет не переставал бомбардировать Густава письмами, полными горьких укоризн и порицаний, пока наконец умственное расстройство не свело его в могилу. Георг Спренгтпортен также не особенно долго ладил с королем. Здесь главным стимулом было ненасытное корыстолюбие Георга. Король оказывал ему разные пособия, не раз платил его долги, устраивал, наконец, денежные его дела за границей. Когда же щедрость Густава стала уменьшаться, бывший его пособник не только стал в оппозицию, но и начал составлять проекты отделения Финляндии от Швеции, предлагая самостоятельную для неё великогерцогскую корону то одному, то другому брату короля, то даже сочиняя финляндскую республику. На сколько понятие о республике мирилось с олигархическими стремлениями дворянства и с глубочайшим презрением автора проекта к низшим сословиям, ясно без дальнейших объяснений. Но все эти проекты говорили о политической распущенности, жертвой которой была Швеция, и о той слабости, которой Густав не мог побороть, не смотря на всю свою энергию и властолюбие. Несомненно, что замыслы Спренгтпортена были известны королю, и тем не менее он ограничивался сперва командировкой его за границу, а затем предоставлением вступить в иностранные войска, пока наконец этот искатель приключений, в 1786 г., не перешел окончательно на службу Императрицы Екатерины.

Мысль об отделении Финляндии от Швеции не была новостью. Манифест Императрицы Елизаветы, как выше было изложено, имел в виду такое отделение. Вскоре по заключении Абоского мира составился заговор об избрании в короли Финляндии великого князя Петра Феодоровича, с тем, чтобы новое королевство состояло под покровительством России. Один из составителей проекта, Бикман, был схвачен и казнен. Впрочем, число лиц, сочувствовавших этой идее, было очень ограничено. Вез сомнения. Густав не мог не вспоминать об этих эпизодах еще до того, как Спренгтпортен чуть не гласно начал сочинять свои проекты на ту же тему. Могущество России рядом с обессиленной Швецией легко могло лишить последнюю этой её провинции, тем более, что граница между русской и шведской Финляндиями была определена договорами, но на деле не представлялась законченной, и как бы вызывала на перенесение её до естественной черты, определённой Ботническим заливом. Постоянные сношения русских представителей в Стокгольме, Маркова, Симолина, Разумовского, с представителями оппозиции, не могли не усиливать опасений. Поэтому Густав старался вызвать к себе, прежде всего, расположение Финляндцев. Уже в 1775 г. он предпринял первую свою поездку по Финляндии, и хотя из местного финского языка знал лишь несколько слов, но личными своими качествами вызвал общую там к себе любовь и преданность. Последствием этой поездки были благодеятельные для Финляндии меры. Заложены новые города Таммерфорс и Каско, приступлено к устройству новых дорог и каналов, учреждены новые суды; повелено новое размежевание, дававшее возможность новых поселений, в которых страна очень нуждалась. Приняты были меры и к защите Финляндии со стороны России: крепости Свартгольм и Свеаборг деятельно укреплялись, «шхерный» армейский флот значительно усилен. Позднее, вследствие войны Англичан с Американскими штатами, торговля шведских, а с ними и финских портов значительно развилась. Все данные были в пользу наилучших отношений между Густавом и народом, в чем он не переставал получать удостоверения. В 1778 году, по случаю рождения у него сына, между многоразличными изъявлениями преданных чувств от разных сословий и частей королевства, Финляндцы в особенности благодарили за то, что король «опять и навеки возвысил финский народ».

Преданность массы населения была вне сомнения. Но это не мешало высшим оппозиционным элементам поддерживать постоянное брожение. Революционные инстинкты некоторых партий, особенно дворянства, продолжали усиливаться. Дороговизна жизни и все новые и новые налоги на усиленные вооружения, в связи с падением курса бумажных денег, задевали самые близкие интересы многих; свобода вероисповеданий давала пищу недовольству и между духовными. Военное сословие имело свои претензии: офицерство лишено было права участия в сеймах; в особенности же оно считало себя задетым ограничением права продажи чинов и должностей, узаконенной в прежнее время. Сам Густав лично давал поводы к неудовольствиям: с годами ему стала надоедать скромная и однообразная жизнь его шведских резиденций, и он все чаще и чаще искал развлечений в заграничных поездках, тратя на них громадные суммы из тощих касс шведской казны. Иногда, как во время пребывания Густава в Италии, король не видел своей страны целыми годами. В эту именно эпоху, т. е. в 1785 году, Швецию и Финляндию посетил неурожай столь сильный, что всей стране угрожали бедствия голода, если бы не своевременная помощь со стороны России, открывшей соседям свои хлебные магазины. Но самую форму, в которой пособие это было предложено, Шведы находили для себя оскорбительною, и оппозиция видела в ней лишний повод к нападкам.

Всем этим пользовались люди, желавшие возвращения прежних порядков до 1772 года, и заседания шведских сеймов представляли ряд самых бурных и разнузданных сцен. Вне сеймов недовольство разжигали еще молодые дворяне, имевшие обыкновение искать счастия и денег во французской службе; оттуда вывозили они достаточный запас революционных идей, бывших на месте в эту пору уже в полном расцвете. Собственно в отношении Финляндии сепаратистские стремления некоторых авантюристов были особенно рельефны в эту же эпоху, т. е. в 80-х годах. Финляндская корона была предлагаема и младшему брату короля Фридриху, любимцу матери, королевы Луизы Ульрики, и другому его брату, Карлу, герцогу Зюдерманландскому. Проект финляндской республики Спренгтпортен передавал Колычеву, русскому посланнику в Гаге. Агитаторы, и во главе их тот же Спренгтпортен, чтобы сбить с толку население Финляндии, рассевали в нем самые нелепые слухи о настроении в отношении к нему шведского правительства, которое желало, будто бы, не только окончательного разорения этой провинции, но и уступки её России, если она не помешает Густаву завладеть Норвегией.

На руку агитаторам была и деятельность тогдашнего масонства, которое, по примеру западной Европы, было довольно распространено и в Финляндии. Особенным значением и влиянием пользовался орден «Валгалла» в Свеаборге, имевший свои отделения по всей стране. В среде его планы обособленной Финляндии пользовались более чем где популярностью: к ним примыкали агенты Спренгтпортена, родственные или близкие ему люди[52]. Эти планы заключались в самых общих, неразработанных идеях; способ исполнения и дальнейшие цели и действия были очень темны и для самих руководителей, в чем признавался впоследствии и сам Спренгтпортен. Все дело не выходило из области властолюбивых и праздных мечтаний. Такие признаки брожения в шведском обществе не имели угрожающего характера каждый в частности. Наиболее по-видимому опасные проекты отделения Финляндии, или предоставления ей независимости, вовсе не находили сочувствия; напротив, трезвая часть населения, т. е. большинство, видело в них величайшее для Финляндии бедствие. Русское владычество не представлялось иначе, как в виде рабства. Не лучшего ожидали и от независимости, ибо в таком случае Финляндия сделалась бы лакомым куском, который Русские проглотят, когда только им захочется.

Однако, в общей сложности все эти болезненные симптомы не могли не иметь, для Густава серьезного значения. Одаренный натурой восприимчивой и порывистою, властолюбивый и страстный, к тому же запутанный в денежных делах, он постепенно убеждался, что одними мерами внутренних распорядков он не достигнет упорядочения страны и собственного своего прославления. Приобретение Швеции её прежнего политического значения на сцене Европы, а для того военные успехи и восстановление прежних границ, являлись средством наиболее соответственным, если не единственным. Только возвеличенная и расширенная в своих пределах, Швеция могла заставить молчать Врагов внутренних; только при условии восстановления сил мог возрасти и вес её в международных делах, а с тем вместе и вес золота тех иностранных субсидий, которыми шведские короли издавна привыкли оценивать свое в них действие или воздержание.

Такие планы могли быть осуществлены только на счет России. Соприкасаясь с нею бок-о-бок, не имея даже на финляндской территории точно определенной границы, Густав естественно мечтал о возврате прежде утраченного и об уничтожении унизительных ништадтского и абоского договоров, ярмо которых не переставало давить, не смотря на энергию переворота 1772 г. С другой стороны, личные отношения между монархами обоих государств, не смотря на родство их связывавшее, не были из тех, которые могут упрочить мир. Двукратные свидания в Петербурге и в Фридрихсгаме (в 1777 и в 1783 гг.) только на время и лишь по внешности сгладили взаимные отношения между Густавом и Екатериной, в основании которых, кроме политических причин, лежала упорная личная неприязнь. Едва ли не рельефнее и ярче проявлялась эта последняя с русской стороны: по особенностям женской натуры, Императрица не сдерживалась в выражении своих недобрых чувств, и град насмешек сыпался на Густава из-под пера коронованной писательницы, посвящавшей нелюбимому герою целые комедии. Но, предаваясь этим излияниям личной неприязни, близкой к ненависти, Екатерина воздерживалась от увлечений ею в делах политических и шла даже в разрез с мнениями своего главного советника Потемкина. Еще в 1784 году, т. е. вскоре после свидания в Фридрихсгаме, он признавал необходимыми наступательные против Швеции действия, как только она даст малейший к тому повод, уверяя, что тогда Финляндия без труда достанется в русские руки. Но Екатерина не поддавалась этим внушениям и действовала мудро, зная, что. наступательная с её стороны война развязала бы руки Густаву, который для обороны страны мог требовать всех средств, не ожидая решения сейма.

В конце 1787 года, когда отношения между обеими сторонами достигли крайнего напряжения, явился с своими советами Спренгтпортен, бывший с прошлого года на русской службе. Он убеждал Императрицу в том, что Финляндцы охотно примут покровительство России. Посылка небольшого отряда для поддержания собственно финских войск и созвания местного финляндского сейма, по его мнению, решили бы судьбу Финляндии бесповоротно. Однако и эти доводы не имели большего успеха. Все заботы Екатерины были направлены на юг, где в конце 1787 года загорелась давно ожидавшаяся война с Турцией, и дела шли вначале не особенно хорошо. Политическое положение было также гораздо благоприятнее для Густава, нежели для неё. Отношения Екатерины с Пруссией и Англией были ненадежны: первая готовилась воздействовать на Польшу и в виду затруднения России захватить Данциг и Торн; Англия же обязалась выплачивать Густаву ежегодно по 100. 000 фунт. стерлингов, а в случае нападения на него дать 7 линейных кораблей. Турция со своей стороны прислала ему в субсидию, а по другим сведениям 3 миллиона пиастров. Эта подачка назначена была Густаву в уплату за то, чтоб он удержал русские суда от выхода из Балтийского моря. Тем временем Густав старался подготовить благоприятные условия для войны, которой он так горячо желал. Приведенные обстоятельства уже обеспечивали ему многое, но он желал заручиться еще большими шансами. Надеясь лишить Россию союзника в лице Дании, он лично действовал в Копенгагене в этом смысле. Однако старания его были тщетны: Дания осталась верна своему старинному союзнику, хотя Императрица Екатерина не возлагала на нее больших надежд. Гораздо успешнее была попытка Густава обеспечить себя со стороны самой Финляндии. С этой целью в 1787 году предпринял он вторичную поездку в эту провинцию, неизбалованную прежде королевскими посещениями. Чтобы еще больше расположить сердца, он взял с собой наследника престола, восьмилетнего Густава-Адольфа, которому суждено было, достигнув престола, навсегда лишиться этой части королевства. В виде уступки желанию Финнов, молодой принц был уже несколько научен финскому языку. Расчеты короля оправдались вполне. Личное впечатление им произведенное было из самых благоприятных: народ, не принимавший никакого участия в проектах Спренгтпортена и К°, проявлял королю при всех случаях несомненную и горячую преданность и любовь. Ободренный таким результатом поездки, Густав уже с осени 1787 года принял разные подготовительные меры для открытия весной кампании против России, а в начале мая 1788 г. разослал собственноручные приказания о приготовлении войск в смежных с русской тогда Выборгской губернией провинциях, Саволаксе и Корелии. Начальствовавшему там войсками барону Гастферу предписано при первом случае занять русскую крепость Нейшлот.

Но, как сказано, Густаву необходимо было, чтобы военные действия открылись с русской стороны, или чтобы с этой последней был сделан вызов, дабы придать войне не наступательный, а оборонительный характер. Таких поводов, однако, долго не представлялось. Россия держала себя с величайшей осторожностью и по-видимому не ожидала войны: в русской Финляндии было очень мало войск — всего до 13. 000; лучшая часть флота была в Средиземном море. С открытием навигации обычным порядком посланы были в море учебные корабли Ярослав и Гектор для практических занятий морских кадет. Эскадра вице-адмирала Фон-Дезина, из трех линейных кораблей, назначена была к отправлению из Балтийского в Средиземное море с транспортами для тамошнего флота. Именно с этой последней прежде всего постарались Шведы затеять недоразумения, которые легко было бы истолковать потом в желаемом смысле. Герцог Карл. Зюдерманландский, брат короля, командовавший шведским флотом в Балтике, встретил в начале июня эскадру Фон-Дезина, шедшую к Зунду, и потребовал, в виде прямого вызова, отдания себе салюта. Фон-Дезин, ссылаясь на абоский. трактат, уклонился от исполнения требования. На это Карл повторил свои настояния; тогда Фон-Дезин изъявил готовность салютовать ему, как брату короля, и продолжал путь. Но герцог настаивал на отдании ему почести как шведскому главнокомандующему, и в виде угрозы выстроил свои корабли в боевой порядок. Пред значительной силой русский адмирал уступил, и салютовал Карлу 15-ю выстрелами, на которые тот ответил 8-ю. Этим кончился инцидент, и к неудовольствию герцога был потерян удобный по-видимому повод к разрыву. Впрочем и Екатерина была не совсем довольна уступчивостью Фон-Дезина[53].

Но вскоре Густав нашел другой, теперь дипломатический предлог к объявлению себя обиженным. В виду очевидных приготовлений Швеции к войне, русский посланник при дворе Густава, гр. Разумовский, передал 18-го июня графу Оксенштиерну записку следующего содержания.

«Ея И. Величество все свое царствование сохраняла с королем и нацией шведской доброе согласие и мир, постановленный в Абове, не подавая никакого подозрения к нарушению, и теперь желает продолжения оного, тем более что занята весьма важной войной с Портой. В засвидетельствование того, её И. Величество сообщила всем дружественным державам, а равномерно и его шведскому величеству о предмете посылки в Средиземное море российского флота. В рассуждение же разнесенного по поводу сего слуха о производимых в Швеции вооружениях, с российской стороны не для вызову, но из единой предосторожности отряжено было в Финляндию весьма посредственное число войск, и в Балтийское море отправлена, по ежегодному обыкновению, эскадра для обучения мореходцев, к чему Швеция никогда не показывала никакого подозрения ниже малейшего внимания, да и её И. Величество взирала спокойно на великие вооружения, производимые в Швеции и наблюдала совершенное молчание, пока движения заключались внутри королевства; но как гр. Оксенштиерн королевским именем объявил что сии вооружения обращены против России, под предлогом, будто она намерена наступательно действовать против Швеции, — (объявил) министру двора состоящего в теснейшем с Россиею союзе, и который конечно не мог того скрыть от него, графа Разумовского, то её Имп. Величество не может более отлагать объявления своим Императорским словом его величеству королю и всем из шведской нации участвующим в правлении о несправедливости сих его подозрений и уверяет о миролюбивых своих расположениях к ним всем. Но если таковое торжественное уверение сочтется недовольным, то её И. Величество решилась ожидать всякого происшествия с той надежностью, какову внушает как непорочность её предприятий, так и довольство её средств предоставленных ей Богом, и которые всегда обращала она к славе своей Империи и к благоденствию своих подданных».

Легко видеть из приведенного текста этой ноты, что она была довольно безобидна. Но для этого нужно беспристрастие. Не так глядел Густав: в подчеркнутых словах, где торжественное объявление от лица Императрицы делалось не только ему, королю, но и «всем из шведской нации, участвующим в правлении», т. е. государственным чинам, — он увидел явное оскорбление своей королевской власти и достоинства. Такое обращение имело однако законную почву в шведской конституции, гарантированной русским правительством по ништадтскому договору; так именно глядела на него и Императрица Екатерина. Последствием записки Разумовского был дипломатический разрыв: от Густава объявлено ему требование оставить Стокгольм не далее восьми дней.[54] Тем же отвечено в Петербурге шведскому посланнику Нолькену.

Однако Густаву недостаточно было и этого предлога: он, очевидно, не был бы уважен государственными чинами, не только не задетыми, но напротив польщенными в ноте Разумовского как действительная государственная сила. Пришлось искать чего-нибудь решительного и несомненного, и Густав не затруднился прибегнуть к своего рода coup de théâtre. Случай не замедлил представиться. Несколько русских солдат, оказалось, перешли границу в Саволаксе, близ Вуоденсальми, при Пумала. Партия сделала несколько выстрелов, разорила одну или две избы и ушла обратно. При неопределенности границы, случаи нарушений её не были редкостью и не служили прежде поводом к вооруженному столкновению. Но здесь, оказывается, и этого не было. Историческими документами доказано ныне, что люди, перешедшие будто бы в шведскую Финляндию, были вовсе не русские, а финские солдаты, лишь переодетые в русское платье. Как ни мелочен и недостоин был этот невероятный фарс, однако его оказалось уже совершенно достаточно для Густава, и он официально объявил себя в положении самозащиты.

* * *

Только теперь принялись в Петербурге серьезнее обсуждать меры, необходимые в виду новой войны, столь внезапно увеличившей затруднения России. До того времени все ограничивалось небольшими передвижениями войск, которым сама Императрица не давала особого значения. В конце мая, именно 27-го числа, последовал на имя адмирала Грейга секретный указ о посылке трех судов для наблюдения: одного за Свеаборгом и прибрежными местами Финляндии, одного за Карлскроной и одного по Ботническому заливу. Другим указом, того же числа, торопили адмирала, с тем чтобы он свои корабли и фрегаты, по мере их вооружения, выводил на рейд и старался быть готовым по первому повелению пуститься в плавание. В мае представлял и Спренгтпортен свои записки о воздействии на Финляндцев в смысле возбуждения их против Густава, но не остались тогда без видимых последствий, если не считать поездки его, уже 14-го июня, на русско-финскую границу. Поездка эта продолжалась впрочем не более одного дня и имела самый поверхностный характер, также как и отчет о ней, представленный Спренгтпортеном Императрице. Общий план действий обсуждался в Государственном Совете, и постановление его состоялось не ранее 20-го июня. В виду того, что русские сухопутные силы на берегах Финского залива, составляя всего до 13. 000 чел., а в походе и того менее, не могут довольно обеспечить русские границы, Совет возлагал главную надежду на флот. Если бы этот последний успешно атаковал флот неприятельский и высадил десант на берега Швеции, то он принудил бы Густава вывести войска свои в место высадок, и тем облегчил бы защиту русских владений со стороны Финляндии[55]. С этой целью поручалось адмиралу Грейгу, соединившись с эскадрой Чичагова, идти из Ревеля искать неприятеля, атаковать его, стараться уничтожить, и при успехе идти на Карлскрону и истребить все её сооружения и запасы; равным образом делать поиски и в других местах. Для охраны эстляндских берегов отделить небольшую эскадру. Адмиралу Фон-Дезину, с тремя 100-пушечными кораблями, (о встрече коих с принцем Карлом сказано выше), соединиться с эскадрой датскою, и пользуясь имеющимся на них десантом, быстро напасть на Готенбург, а если можно, то и на Марштранд и всеми мерами истреблять купеческие суда. Архангельская эскадра адмирала Повалишина равным образом должна была истреблять шведские суда и стараться соединиться с эскадрами Фон-Дезина и датскою, и производя поиски идти в Балтийское море. Разрешалось каперство с должной, впрочем, осторожностью в выдаче патентов арматорам. Это средство признавалось особенно сильным по многочисленности шведского и по незначительности русского торгового мореходства. Изложенный план действий Совет находил нужным сообщить копенгагенскому двору и настаивать, как на скорейшем вооружении и умножении датского флота, так и на том, чтобы норвежские войска немедленно по разрыве были введены в Швецию. При успешности действий флота и содействии Дании, сухопутные силы назначены были на оборону русской Финляндии, а при дальнейших успехах предполагалось перенести оружие и на неприятельскую землю. Решено было, наконец, опубликовать манифесты, один в России, а другой к жителям Швеции и Финляндии. В них должны были не только быть изложены все меры, принятые к отвращению войны и сохранению мира и дружбы, «а также противные тому и собственной шведской вольности поступки короля», но и приложено старание отделить от него нацию, обещать намерение не присвоить себе ни пяди земли, не требовать никакого удовлетворения, если жители Швеции и Финляндии удалятся от участия в войне и, «собравшись в сейм вольный под охранением её Имп. Величества, восстановят свободу и форму правления тому сообразную, чем и отдалят на веки причины к ссоре и разрыву, напротив, приемлющим оружие и от сего миролюбивого приглашения удаляющимся надлежало грозить огнем и мечем». Кроме того указывалось поддерживать сношения и связи в Швеции с лицами, расположенными к России, «предоставляя им способы к составлению партии как в Швеции, так и в Финляндии, для чего потребуются и денежные издержки».

Таким образом, замыслы Совета были направлены с одной стороны на перенесение помощью флота военных действий на берега Скандинавского полуострова, с другой — на расположение умов в неприятельской стране во вред королю Густаву. Влияние здесь Спренгтпортена не подлежит сомнению. Увлеченный сепаратистскими идеями, и не видя далее кружка своих единомышленников, он считал отторжение Финляндии делом естественным и легким. Последствия покажут, на сколько его расчеты были основательны. Но и в действиях флота он шел дальше указаний Совета. Этот вчера еще шведский офицер настаивал у Императрицы на необходимости не ограничиться нападениями на Готенбург и Марштранд или Карлскрону, а идти к стенам самого Стокгольма. И Екатерина поддалась этим соблазнительным перспективам. Две горячие головы понимали одна другую, как признавалась и сама Императрица. Поэтому вслед за советским постановлением и очевидно в его развитие, гр. Безбородко писал адмиралу Грейгу, командовавшему Балтийским флотом:

«Г. генерал-майор бар. Спренгтпортен, по высочайшему соизволению её Имп. Величества, отправляется к вашему превосходительству с тем, дабы вам сообщить его идеи относительно поисков на Швецию. её Величество весьма желала бы, чтобы мысль его сделать таковой поиск на Стокгольм, когда главнейшие силы короля приведены в Финляндию, произведена была в действие, и для того указала ему поехать к вам и с вашим превосходительством о всем положить на мере. её Величество полагает, что дать ему до 2. 500 войска из имеющихся в команде вашей под надежным прикрытием, по усмотрению вашему, и потом, отдав войска, сам поспешит, где будет надобен».

Спренгтпортен был аттестован при этом в самых лучших выражениях: «человек сей, по его преданности к её И. Величеству, по благонамеренности и по усердию восстановить свободу отечества, удостоен отличного монаршего уважения, и я его в вашу милость поручаю». Спренгтпортен мечтал пуститься в это предприятие с легкими судами, рассчитывая на то что по его сведениям в Стокгольме должно было остаться всего полтора полка. Однако события шли своим чередом, далеко уклоняясь от человеческих соображений, и «идея» Спренгтпортена, которой нельзя отказать в смелости, так и осталась идеей.

23-го июня дан был указ вице-президенту военной коллегии, гр. В. П. Мусину-Пушкину, о поручении ему предводительства армией в Финляндии, «на случай разрыва с шведским королем». Назначение было так спешно, что новый главнокомандующий не был даже снабжен надлежащими наставлениями, которые обещаны впоследствии. Ему сообщено лишь примерное расписание войск, сделанное сообразно предположениям 1784 г., и предложено распорядиться усилением их в Финляндии. Цель эта вскоре была достигнута, и чрез месяц у него было уже до 19,5 тыс. Под начальство Мусина-Пушкина поступили: генерал-поручики: Михельсон, Волков, гр. Дмитриев-Мамонов, генерал-майоры: Левашов, бар. Шульц, Кнорринг и Селиверстов. Спренгтпортен в списке не значился и поступил в распоряжение главнокомандующего позднее, в августе, и не для военных, а для политических действий. Вместе с Мусиным-Пушкиным отправился к армии и великий князь Павел Петрович. Проводы его не обошлись без большего волнения и даже слез, как для супруги его, Марии Феодоровны, так и для самой Императрицы.

Но, при затруднительном положении России, и не смотря на предписанные военные меры, петербургский кабинет не прочь был принять некоторое посредничество Пруссии, о коем хлопотала Дания. С русской стороны не допускались лишь «предосудительныя» кондиции, именно «если король шведский будет настаивать, чтобы мы признали законной форму правления им установленную, или утверждать, что великий князь не имеет права перенести владения Голштинского на младшую линию сего дома, и ежели в замену тому требовать будут для герцога Зюдерманландского уступки герцогства Курляндского». «Впрочем — писал гр. Безбородко — у нас, конечно, не сделают затруднения, чтобы все в прежнем, как до сего было, осталось состоянии».

Некоторые; незначительные впрочем, дипломатические шаги сделаны были и другими европейскими кабинетами для устранения новой войны. Франция отклонила просьбу Густава о пособии, и отправила своего посла в Финляндию вразумлять короля. Лорд Кармантен указал, что не имеет основания желать войны, нарушающей торговые интересы; но далее этого не пошел. Берлинский кабинет выражал Императрице дружественные чувства, но на деле не склонялся ни на ту, ни на другую сторону. Один датский двор готовился действовать обще с Россией, о чем он и известил другие дворы, объяснив что не Сможет не исполнить своих в отношении к ней обязательств.

Шаги западных держав, также как и медиация Дании, не привели и не могли привести ни к чему. Отношения между обеими сторонами стали на такую точку, на которой не могло быть примирения. Густав, фактически уже начав войну приведенной выше сценой с переодеванием, старался поставить Россию в безвыходное положение и так сказать заставить воевать. От 25-го июня (6-го июля) послал он в Петербург к своему посланнику бар. Нолькену при особом письме пространный ультиматум, полный упреков по адресу Императрицы и заключавший перечисление условий, на которых он допускал примирение. Эти условия состояли в следующем:

1) чтобы граф Разумовский был примерно наказан за его происки в Швеции, на страх другим желающим вмешиваться во внутренние дела «независимой империи»;

2) чтобы в возмещение убытков, понесенных королем на вооружения, Императрица уступила ему на вечные времена всю часть Финляндии и Корелии, с губернией и городом Кексгольмом, т. е. все, что перешло к России по мирным договорам ништадтскому и абоскому; затем установить границу по Систербек;

3) чтобы Императрица приняла посредничество короля шведского к доставлению России мира с Портой, и уполномочила его, короля, предложить Порте полную уступку Россией Крыма и восстановление границ по договору 1774 года; в случае же несогласия Порты на эти условия, предоставить ей границы как сне были до войны 1768 года; наконец чтобы в обеспечение этих жертв Императрица предварительно обезоружила свой флот, возвратила корабли, вышедшие в Балтийское море, вывела войска свои из новых границ и согласилась, чтобы шведский король остался вооруженным до заключения мира между Россией и Портой.

Написав эти условия, — которые мог бы предложить разве торжествующий победитель после ряда выигранных генеральных сражений, — Густав пояснял своему посланнику в упомянутом письме: «из этих предложений я не могу уступить ни единого слова. Мое желание, мое безусловное повеление, заключается в следующем: вы должны объявить, что ответ требуемый вами должен быть просто да или нет, что это мое последнее слово, что в случае отрицательного ответа я буду его считать объявлением войны». В конце письма Густав повторял: «я запрещаю вам подавать повод к мнению, что я готов согласиться на какое-либо смягчение или изменение моих требований».

Такие неслыханные и дерзкие претензии имели очевидной целью довести Императрицу до высшей степени раздражения, вывести ее из себя и толкнуть на решительный шаг, который Густав мог бы истолковать пред своим королевством как вызов со стороны России. В письме к Нолькену он сам признавал, что оскорбляет Императрицу. Однако и в этот раз он обманулся. Вместо потребованного им категорического ответа да или нет, — последовало объявление передавшему эту «сумасшедшую» ноту секретарю шведского посольства Шлафу, «чтобы он, не откладывая, выехал не только из столицы, но и вообще из пределов Империи[56].

II. Начало кампании 1788 г

Тем временем война уже началась со шведской стороны. От 23-го июня, т. е. в день назначения русского главнокомандующего к финляндской армии «на случай разрыва с шведским королем», выборгский губернатор генерал-поручик фон Гюнцель доносил, что 21-го числа Густав III прибыл на галерах в Гельсингфорс, что привезено до 100 пушек и что со всех сторон стягиваются войска, направляемые затем двумя дорогами к русской границе. Сообщения по обе стороны реки Кюмени обставлены были крайними мерами осмотрительности; письма для отсылки в шведскую Финляндию отбирались и передавались по назначению чрез драгун. Жители ближайших местностей стали стремительно покидать свои дома и бежать толпами вглубь страны. Чрез несколько дней ожидали прибытия короля в Ловизу, т. е. в непосредственное соседство с границей. Так как официального разрыва еще не было, то Гюнцель, руководясь прежним обыкновением, отчасти же вероятно и для того, чтобы узнать поближе о действительном положении вещей, послал к находившемуся в Ловизе обер-камер-юнкеру короля Армфельту осведомиться: может ли он, Гюнцель, приехать приветствовать его королевское величество? Но Армфельт нашел нужным предварительно знать: по собственному побуждению, или по воле Императрицы губернатор желает представиться королю? Екатерина однако, увидев из донесения Гюнцеля сделанный им шаг, дала ему знать, что «при бывших тогда обстоятельствах считает за неприличное, чтобы губернатор к королю ездил».

В тот самый день 21-го июня, когда Густав прибыл в Гельсингфорс, начальник шведских войск в Корелии и Саволаксе, бригадир бар. Гастфер, исполняя упомянутое выше распоряжение короля, перешел границу, к ночи подступил к Нейшлоту и занял предместья. Посланный на другой день из крепости для объяснений о таких враждебных действиях офицер получил в ответ извещение о королевском повелении взять крепость, и коменданту дано полчаса времени на размышление о сдаче. В 3-м часу комендант, храбрый секунд-майор Кузьмин, по приглашению парламентера, отправился для объяснений вне крепости со шведским подполковником, причем услышал повторение того же предложения о сдаче. Назначен 2-часовой срок, после которого должна была начаться атака. Кузьмин предложения не принял и позаботился усилить по возможности оборону, чем занимался и последующие пять дней до 26-го июня, так как неприятель, вопреки угрозе, не предпринимал никаких активных мер. Только 23-го числа, сопровождавшие транспорт с дровами, двое рядовых и офицер были убиты шведскими солдатами.

Таким образом, военные действия следовало считать открытыми. Граница с шведской Финляндией представляла некоторые удобства для обороны: она огибала русскую Финляндию, в которой к разным пунктам были пути сообщения из Петербурга, как от центра по радиусам, что облегчало доставку подкреплений. Но Шведы имели свои преимущества нападения с разных сторон: проникнув где-нибудь у Пумала за Саймским озером, или взяв Нейшлот, Шведы были разом в центре русских сообщений и могли угрожать прямо Петербургу и тылу действующей у границы армии. Поэтому шведские дела сильно озабочивали Императрицу. Противовес им был в делах турецких, которые к этому времени значительно поправились и были даже блестящи: несколько раз одержаны победы при Лимане, а 17-го июня у Капитан-Паши сожжено шесть и взято два корабля. Но эти успехи не уменьшали опасности от близкого и к тому же «сумасбродного» неприятеля, который мог решиться на всякую неожиданность. Общее беспокойство усиливали еще легкомысленные отзывы Спренгтпортена, которого, как знатока финляндских дел, выслушивали со вниманием. Он специально уверял, что Финляндия и Лифляндия не требуют серьезных забот; но что главнейшей опасности подвергается флот, и потому необходимо задержать его выход в море.

«Если Швеция отнимет теперь у нас преобладание в Балтике — писал он Императрице — то все изменится, и уже тогда не в Лифляндии и не в Финляндии Густав будет искать своей славы, — он пойдет прямо на Кронштадт». Мнение это, хотя и совпадало с хвастливыми бравадами Густава, приглашавшего шведских дам танцевать в Ораниенбауме, было однако в высшей степени гадательно, что и подтвердили все последующие события. Тем не менее оно произвело на Екатерину сильное впечатление. — «Во всю ночь — записаны у Храповицкого слова её 18-го июня — не выходило из головы, что шведский король может вздумать атаковать Кронштадт». В населении столицы было вероятно также большое беспокойство, так как Императрица нашла нужным из Царского Села переехать в Петербург «для ободрения жителей». В интимных объяснениях она высказывала даже сетования по поводу нахождения столицы на окраине: «правду сказать, Петр I близко сделал столицу» (28-го июня). В случае надобности Императрица предполагала выйти с гвардией в лагерь к Осиновой Роще[57], т. е. ближе к Финляндии. В Петербург и Петербургскую губернию назначен для лучшей защиты отдельный главнокомандующий граф Брюс, которому повелевалось управлять под собственным ведением Екатерины.

Между тем, 1-го июля Шведы в значительных силах двинулись от Ловизы и перешли границу, т. е. реку Кюмень, и направились к Фридрихсгаму. Главное начальство принял на себя сам король. По неопытности его однако в военном деле, в действиях отрядов не было ни энергии, ни системы. Русские аванпосты отступали пред ними, и все ограничивалось незначительной перестрелкой передовых отрядов. То же было и под Нейшлотом. 27-го июня Шведы попытались было начать перевозку на судах орудий, но крепостная артиллерия остановила их и разогнала форпосты. Происходила с обеих сторон лишь ружейная перестрелка, не наносившая почти никакого вреда. Все шло неумело и вяло.

В Петербурге предположены были первоначально чисто оборонительные действия. Но вскоре, именно 3-го июля, Спренгтпортен предложил Императрице план перейти в наступление там, где менее всего ожидали, на шведскую Корелию из Олонецкой губернии. Такой диверсией он надеялся не только привлечь на русскую сторону Корел, но и побудить Шведов отступить от Нейшлота, покинуть Саволакс и даже очистить всю западную часть Финляндии вдоль по Ботническому заливу. Он предлагал действовать как можно скорее. Для начала он просил 3 батальона и несколько сот егерей, легкой кавалерии и казаков. Обычный этому генералу прием интриги и подкупа был предложен и здесь: он особенно находил нужным склонять жителей деньгами и с этой целью широко сыпать ими. 5-го июля предположения Спренгтпортена были уже одобрены Императрицей; она давала значение этой диверсии. Позднее, 17-го июля, Екатерина писала Потемкину: «Есть еще маленькая штучка, которую изготовляю на севере королю шведскому, о которой еще говорить не смею, но быть может она действительнее будет многого иного».

Об экспедиции немедленно был поставлен в известность наместник Олонецкой и Архангельской губерний, генерал-поручик Тутолмин, для безотлагательного формирования отряда. Это было очень нелегкое дело: находившийся в Петрозаводске вещевой склад был недостаточен для снабжения и вооружения отправляемых частей; пришлось обращаться в Петербург. В людях был вообще большой недостаток. Повелено было брать в войска заштатных церковников и разного звания людей, преимущественно для пополнения гвардии. В гусары старались набирать цыган. Императрица оповестила государственных крестьян, чтобы они выслали рекрут в числе по определению самих деревень. Последствия этой меры превзошли ожидания: в них вполне высказалась преданность населения государю и родине. Екатерина была этим очень довольна и с некоторой гордостью писала о патриотизме своего народа иностранцам. Стрелков набирали из охотников, обещая им 20-летнюю льготу от рекрутства; с воли же брали людей и для других частей и родов оружия, особенно в артиллерийскую прислугу и в легкую кавалерию. Людей этих наскоро приучали к воинским упражнениям, и часть их в конце месяца была уже на границе[58]. В военной силе вообще на столько чувствовался недостаток на нашем севере, что не пренебрегали для её формирования содействием частных лиц. Олонецкий купец Мехкелев предложил Императрице набрать довольное число людей из православных погостов выборгской губернии для защиты границы, и с этой целью прислан был к Тутолмину. Так как отряд Спренгтпортена в это время не был еще сформирован, то наместник принял Мехкелевское предложение и, снабдив деньгами, отправил его самого на место[59]. Спренгтпортен, приехавший в Петрозаводск в половине июля, торопил отправкой отряда.

* * *

Тем временем на море произошло крупное дело, опрокинувшее на эту кампанию гордый замысел Густава изгнать Русских из Финского залива. Шведский флот вышел в Балтийское море 9-го июня под начальством принца Карла Зюдерманландского. Он повстречался с эскадрой адмирала Фон-Дезина, который успел однако уйти после упомянутой выше уступки в салюте. Менее удачна была встреча учебных кораблей «Гектора» и «Ярослава»: они не могли противостоять превосходной силе и взяты Шведами в плен, хотя формально войны еще не было объявлено. К счастью для Русских, в Петербурге не дали значения мнению Спренгтпортена о том, что флот должен стараться не покидать Кронштадта. Напротив, при первой возможности он не только вышел в море но и должен был, согласно с советским постановлением, искать неприятеля, атаковать его и стараться разбить, а затем устремиться к шведским берегам. Эти действия предписаны были даже и в том случае, если бы со стороны Дании не было оказано содействия.

Флот Грейга, не найдя Шведов в Финском заливе, встретился с главными их силами в нескольких милях к западу от острова Готланда, при Кальбода-грунде. Принц Карл ожидал здесь встречи уже два дня. Эскадра его состояла из 15-ти линейных кораблей, 8 фрегатов, в том числе захваченные русские «Ярослав» и «Гектор», и 8 других судов; всего 1. 200 пушек. Грейг имел в своем распоряжении немногим больше: 17 линейных кораблей, также 8 фрегатов и несколько мелких судов, пушек 1. 400. Столкновение произошло 5-го июля и началось со стороны Русских, при благоприятном для них, хотя и слабом восточном ветре. Бой продолжался до вечера; обе стороны весьма сильно пострадали, но Русские сохранили место битвы, и победу должно было считать за ними. С наступлением ночи Шведы спустились по ветру и ушли на значительное расстояние. Во время боя шведский адмиральский корабль, на котором находился принц Карл, был на столько сильно атакован, что готовился даже взорвать себя, и только благодаря находчивости адмирала Врангеля, мог быть уведен за линию. Но другой корабль, «Густав», после сильного единоборства с русским адмиральским кораблем «Ростиславом», потеряв более 200 человек экипажа, взят в плен. С ним в руки Русских попал и вице-адмирал граф Вахтмейстер.

Однако, не смотря на удаление Шведов с места сражения, они нашли возможность приписать себе победу, и это мнение сохранилось у их историков и в последующие времена. Причина тому лежала в следующем прискорбном для Русских обстоятельстве. Из-за густого дыма, который при малом ветре закрывал сплошной пеленой все место действия, Грейг не мог видеть, что один из его кораблей, «Владислав», уже после сражения, отбившись от линии вблизи шведского флота, находился в отчаянном положении: на нем выбыло множества людей, повреждены все паруса и такелаж, руль не действовал. Ветер между тем спал совершенно, и корабль не мог отойти от неприятеля. Грейг получил об этом сведение только ночью, и хотя сделаны были распоряжения к спасению «Владислава», но было уже поздно: он попал в руки неприятеля после сражения[60]. Битва при Кальбода-грунде, или при Готланде, принадлежала к числу самых жарких дел, причем с обеих сторон выказана редкая стойкость. Потеря Русских по донесению Грейга, состояла из 329 убитых, 696 раненых нижних чинов и 8 убитых и 13 раненых офицеров, не считая потери на взятом Владиславе. О потере Шведов имеются разноречивые сведения: Грейг полагал что она должна быть более потери Русских. Шведы, напротив, утверждали, что последняя была значительнее, и что вообще русские корабли пострадали больше. Кроме потери убитыми и ранеными, взято в плен Русских 785, Шведов 600. Эти цифры приблизительно должны быть верны, ибо Потерянный «Владислав» был корабль большего ранга, нежели взятый «Густав».

Шведские суда на другое утро ушли к Свеаборгу, где и встали на якорь. Русские корабли не могли их преследовать, так как сами получили сильные повреждения, и должны были уйти в Кронштадт для починок. они продолжались впрочем менее двух недель, и 20-го июля Грейг вышел уже вновь из Кронштадта. По слухам шведская эскадра держалась между Свеаборгом и Ревелем. Часть кораблей принца Карла, действительно, при сильном тумане наткнулась 26-го июля на русский флот, причем корабль «Густав Адольф», попав на мель, сдался Русским с экипажем более 530 чел. Прочие ушли в Свеаборг, где с остальными шведскими судами простояли до осени, блокируемые Грейгом.

Но взятый Шведами «Владислав» дал Густаву вполне удовлетворительный повод приписать победу при Готланде себе. В Гельсингфорсе и Стокгольме по случаю её совершали благодарственные молебствия; флаг и вымпелы со взятого корабля носились в торжественных процессиях. Вообще принимались все меры к тому, чтобы раздуть этот эпизод и убедить население в блестящем поражении Русских, что, для оправдания пред ним неправильно начатой войны, было особенно нужно. Тем не менее, план Густава — разбив русский флот, направиться к Кронштадту, высадить 15–20 тыс. войска у Ораниенбаума и оттуда идти к Петербургу — оказался пустой мечтой.

Пока происходили эти события на море, военные действия на суше продолжались со стороны Шведов крайне медленно и неопределенно. Под Нейшлотом, в день Готландского боя, осаждающие с новыми угрозами возобновляли свои предложения о сдаче, но они были отвергнуты. Затем продолжалась перестрелка: Шведы предпринимали иногда движения на судах по окружающим крепость водам, но были по большей части останавливаемы огнем крепостной артиллерии. В занятом предместье только к 26-му июля приготовили осадные батареи и начали метать в крепость бомбы.

Русская диверсия в Корелию также не могла быть быстро исполнена по причинам выше указанным. В течение всего июля снаряжали отряд; белозерский полк, входивший в его состав, выступил к Сердоболю только 31-го числа. Вместе с ним двинулся и Спренгтпортен, снабженный от Тутолмина, кроме денег на содержание отряда, еще 4-мя тысячами серебряных рублей «на известное ему употребление». В Олонце он был 2-го августа, и присоединив к своему отряду драгун, остановился на несколько дней. С свойственной ему самонадеянностью, Спренгтпортен поддерживал в Императрице уверенность в своем торжестве, утверждая что если Нейшлот продержится до 20-го августа, то он освободит его. «Если же постигнет такое несчастье, что Нейшлот будет взят — продолжал он — то возьму его обратно. Это единственная дорога в Саволакс. Из этого Ваше Величество видите, насколько необходимо сохранить Нейшлот». Спренгтпортен очевидно не знал о событиях совершенно особого рода, происходивших под Нейшлотом и при главной армии и изменивших в существе весь ход дел; о них будет изложено вслед за сим.

При армии гр. Мусина-Пушкина, который впрочем, продолжал оставаться в Выборге и только гораздо позже, именно во второй половине августа, перенес свою главную квартиру ближе к месту действий, в Фридрихсгам, — также не предпринималось ничего. Вообще все распоряжения этого главнокомандующего — отличались крайней пассивностью и ничтожностью. Злые языки утверждали даже, что он не предпринимал никаких движений, не послав предварительно за советом к жене в Петербург 1). Справедливость требует впрочем сказать, что при весьма малом вначале числе войск и невозможно было предпринять что-либо. Приходилось бороться не только с врагом, но и с местным населением. Крестьяне финны из Выборгской губернии не стеснялись сообщать своим соплеменникам по ту сторону границы о всех действиях русских войск, а те передавали о них шведским начальникам. Недостаток в казаках лишал возможности прекратить это зло. Здесь, перейдя границу у Абборфорса, Шведы медленно подвигались к Фридрихсгаму, который мог противопоставить им лишь до 2. 300 человек. Сперва они расположились лагерем в 23 верстах от него. Одновременно к Фридрихсгамской гавани стали подходить неприятельские суда из так называемого армейского, т. е. галерного флота. Число их трудно было определить, так как одни приходили, другие уходили; притом паруса были вычернены. В ночь на 8-е число четыре судна напали на брант-вахту и после часовой пальбы из пушек взяли ее и увели; люди успели скрыться.

Никаких серьезных предприятий ни с той, ни с другой стороны не было, но вообще происходившие стычки были благоприятнее для Русских. Таковы были небольшие дела 8-го и 12-го июля: первое на реке Сальмис, причем взят был в плен племянник шведского главнокомандующего, бар. Армфельт; второе на реке Пардакоски, где русский отряд перешел реку вплавь, взял редут, 2 пушки и несколько пленных. В ночь на то же 12-е июля неприятель подошел ближе к Фридрихсгаму. Река, протекающая в полутора верстах, отделяла его от крепости, и потому с этой стороны опасность была, не особенно велика. Более угрожало нападение со стороны моря, где, как сказано, шведские суда ходили беспрепятственно и перехватывали провиант. В Петербурге сделано было распоряжение о посылке туда также галерной эскадры, но исполнение замедлилось, и она явилась на место гораздо позднее. Опасения оправдались. Вскоре шведский генерал Сигерорт прибыл к Фридрихсгаму на гребных судах и высадился с отрядом в 4 тысячи человек. Он должен был действовать против крепости одновременно с бывшим уже в лагере с другой стороны корпусом. Для оказания поддержки высадке, в ночь на 22-е июля от последнего послан был конный отряд в обход Фридрихсгама чрез болота. Хотя русским егерям удалось на время помешать этому движению, причем захвачен был у Шведов штандарт и два офицера, тем не менее, Фридрихсгам был отрезан от Выборга вместе с бывшим в нем под командой Левашова гарнизоном. Этот генерал, видя свое критическое положение с малыми силами, хотел было отступить, но за это получил от Императрицы название труса, и вместо него велено послать выборгского губернатора Гюнцеля. Для действия против неприятеля авангард Михельсонова корпуса, бывший в Кайпиайсе, выступил 27-го июля к Уттису. Здесь он подвергся нападению Шведов, но, опрокинув их, преследовал за реку, причем многие из бежавших при переправе утонули.

Между тем в шведской армии возникли такие для Русских неожиданные обстоятельства, которые привели к не менее неожиданным последствиям.

ГЛАВА IV. Кампания 1788

I. Измена Густаву финских офицеров

Отсутствие военных дарований в Густаве, принявшем на себя звание главнокомандующего, не подлежало сомнению. Более месяца шведские войска двигались в разных направлениях без всякого строго определенного плана и не достигли другого результата кроме потери времени. Таковы приведенные операции близ Фридрихсгама, хотя положение крепости, как выше указано, было совершенно критическое. Гигиенические условия шведского войска были очень дурны, и оно гибло без всякого сравнения более от болезней нежели от столкновения с Русскими. Недостаток в боевых припасах останавливал действия как под Фридрихсгамом, так и под Нейшлотом, а бедность в провианте и деньгах плодила недовольство в армии. По удостоверению немногих русских пленных, возвращенных впоследствии, пища их была в плену самая скудная: на день выдавалось немного хлеба и очень редко немного мяса. Недостаток в деньгах побудил Шведов чеканить русские пятаки для расплаты с крестьянами.

С другой стороны политическая распущенность явно выражалась при всяком случае. В офицерском корпусе утратились самые элементарные понятия о воинской дисциплине и о сознании долга пред королем и отечеством. Многие офицеры вышли в отставку при самом начале войны, ссылаясь на то, что она начата не в законном порядке, т. е. без согласия государственных чинов. Старались поколебать верность и в солдатах, выставляя на вид недостаток продовольствия и боевых припасов, а также стращая преувеличенными размерами русских сил. В войсках распространяли революционные памфлеты, в которых развивались соображения — о том, что государство основано на договоре между народом и королем, и об обязанностях последнего, истекающих из такого договора.

Русские начальники старались воспользоваться этой неурядицей и завели переписку с неприятельскими офицерами, сперва замаскированную, а потом и открытую. Прежде всего выборгский губернатор Гюнцель нашел возможным чрез одного купца, отправившегося к Шведам под предлогом розыска пропавшего судна, передать письмо бывшему при Густаве другу и обер-камер-юнкеру Армфельту, финляндцу по рождению, родственнику и приятелю захваченного пред тем в плен офицера бар. Армфельта[61]. Гюнцель от лица некоего финляндца указывал на угрожающие Финляндии несчастные последствия от начатой войны. Армфельт не замедлил ответом, который и был передан, впрочем неподписанный, тем же купцом. Выражая и с своей стороны несочувствие войне, Армфельт находил однако, что по приведенью армии в порядок военные действия будут продолжаться с большим успехом. Впрочем, он предлагал себя к восстановлению мира и находил, что предлогом для того может послужить вымен пленных, в числе которых есть близкие ему люди. Армфельт выражал надежду, что если ему удастся удалить от короля одно лицо (вероятно графа Вреде, бывшего за войну), то можно будет достигнуть прочного мира [62].

Как прямое последствие этой переписки явилось вскоре затем письмо Армфельта к командовавшему Псковским полком бригадиру кн. Лобанову-Ростовскому от 27-го июля. Оно было уже по королевскому повелению, и речь шла о размене пленных. Армфельт прибавлял: «что касается до меня, князь, то я был бы бесконечно счастлив, если бы, избранный моим государем сказать первое слово соглашения, я мог считать с сего дня восстановление союза и гармонии, всегда составлявших предмет моих желаний и которые с таким сожалением видел я расторгнутыми, может быть более по недоразумениям и вследствие дурных влияний, нежели по воле двух государей, соединенных узами родства и как бы созданных для взаимной любви».

Гр. Мусин-Пушкин поспешил представить это письмо Императрице, которая со своей стороны передала неожиданные предложения гр. Безбородке для обсуждения с вице-канцлером Остерманом. Она выразила при этом, что находит неудобным входить в переговоры с «вероломным» королем, опасаясь вместе с тем остановить как действия Датчан против Шведов, так может быть и внутренние в Швеции замешательства, которых русское правительство ожидало. Подлежит впрочем сомнению: действительно ли по желанию короля начинались эти переговоры, или это было на самом деле только его «вероломство», т. е. хитрость, намерение выиграть время, усыпить внимание Русских. Все действия Густава не только не показывали наклонности к миру, но, напротив, направлены были к продолжению и усилению враждебных действий.

Но прежде еще получения письма Армфельта, из допроса захваченного в плен капитана Тигерстедта обнаружилось, что финскими офицерами шведской армии предъявлено к своему начальству требование прекращения войны, и даже оказано явное неповиновение самому королю. Показание это подтвердилось и другими сведениями. Выяснилось, что 23-го июля, в воскресенье, бывшие под Фридрихсгамом полковые командиры фон-Оттер и Хестеско донесли королю, что нижние чины абоского и бьернеборгского полков самовольно разобрали палатки и требуют обратного перехода в шведскую Финляндию. Названные офицеры принадлежали прежде к партии Спренгтпортена. Они представляли со своей стороны, что при недостатках армии никак нельзя рассчитывать на успех дальнейших действий; относительно же настроения умов в войске предлагали справиться у солдат. Странны такие понятия о дисциплине с новейшей точки зрения, требующей от воинских чинов безусловного повиновения и исполнительности. Но Густав действительно обратился к солдатам с вопросом: желают ли они продолжения войны? Объяснение происходило через переводчика, так как король по-фински не говорил; однако обращение к солдатам не только не подтвердило ссылки на них офицеров, но и вызвало с их стороны горячие уверения в полной готовности следовать за своим королем и жертвовать за него жизнью. Слова свои они подтвердили клятвой. Этот великодушный порыв побудил Густава деятельно приступить к осаде Фридрихсгама. Но тогда некоторые офицеры, с полковником Хестеско во главе, решительно заявили о невозможности исполнить это намерение. Командовавший генерал Армфельт (дядя Армфельта, переписывавшегося с русскими властями) по преклонности лет и слабости характера поддался влиянию революционеров и в тот же день, 23-го июля, начал отступление от Фридрихсгама. Около 100 офицеров подали в отставку и готовились отправиться в Швецию, называя войну незаконной. Гюнцель 24-го июля доносил, что Шведы из всех мест поспешно ушли к своим границам по оказанному неповиновению от финского войска. Близкие к королю и преданные ему люди, в том числе и племянник Армфельт, доказывали однако возможность восстановить дисциплину и взять крепость, но Густав упал духом и не питал надежды на успех, при таком настроении офицеров. 26-го июля он также снялся с позиции и отошел к Гёгфорсу и Кюменегороду, в юго-западном углу русской Финляндии при границе, под прикрытие своего галерного флота. Но и здесь было не лучше: начальник флота Анкарсверд также заявил о необходимости заключить мир. Прибывшее на судах из Свеаборга вспомогательное войско было отправлено обратно. К русским начальникам стали поступать от шведских командиров разные мирные предложения.

Между тем в одном из отрядов отступивших к границе, и находившемся в местечке Ликкала, началось совершенно особенное брожение. Отряд состоял из 2. 000 исключительно финских войск, а среди офицеров было несколько приверженцев Спренгтпортеновской идеи отделения Финляндии от Швеции. Эти последние решили, очертя голову, на свой риск и страх, повести переговоры о заключении мира исключительно от имени финской армии, притом непосредственно с Императрицей. Дело шло вместе с тем и об отделении Финляндии. Упомянутый уже старик Армфельт, командовавший войсками, сперва не соглашался на предложения заговорщиков. Но увольнение его в начале августа от командования, согласно впрочем его прежней просьбе, и настоятельные убеждения зятя его, майора Клика, — одного из ревностнейших в свое время приверженцев Спренгтпортена, — склонили и его примкнуть к заговору. Он был уверен впрочем, что идет на патриотическое и даже приятное королю дело.

Заговорщики не медлили, и Клик редактировал на шведском языке письменное предложение Императрице Екатерине, названное в переводе сделанном при главной квартире, «всеподданнейшим мемориалом». В другом случае, в объяснении королю, Армфельт называл эту бумагу «нотою». Подписана она 29 июня (9 августа) в лагере при деревне Ликкала семью офицерами: Карлом Густавом Армфельтом, командующим генерал-майором; полковниками Себастианом фон-Оттером и И. К. Хестеско; подполковником Отто Клингспором; Г. фон-Котеном, шефом «здешней» конницы; Петром Энегиельмом, шефом батальона пехоты, и Карлом I. Кликом, обер-адъютантом. Восьмой участник, майор Егергорн не подписал предложения, но имел поручение лично доставить его и дать нужные объяснения. Приводим этот документ в переводе, сделанном при главной квартире и представленном Императрице Мусиным-Пушкиным при рапорте от 30-го июля.

«Нижеподписавшиеся генералы и шефы здешних финских полков и корпусов, собравшихся по воинскому порядку и по повелению для защищения границы от намеренного нападения, а потом уже и для перехода оной и к занятию оставленных войсками Вашего Имп. Величества мест, удостоверяют сим, что все сие учинено безо всякого о прямом предмете сведения; но приблизясь уже к стенам Фридрихсгамским узнали, что предпринятое совсем противно правости народной, которую мы, как сограждане, столько же, сколько и воинский долг наблюсти обязаны. По сим обстоятельствам находились мы в таком положении, что не знаем, какие принять средства к исполнению патриотического долга нашего, так чтобы притом не нарушить и воинской должности. Однако, же уповаем, что обе сии обязанности исполняем, когда пред Вашим И. Величеством всеподданнейше открываем и изъясняем искреннее желание всей нации, особенно финской, о восстановлении мира и союза между обоими государствами, какового лишаемся ныне по причиненным от некоторых беспокойных особ возмущениям, затеянным, под видом общего блага, к достижению одной только посторонней пользы. Сим особам весьма легко было возбудить восхищение в мыслях о прямом благе отечества несведущих, дабы, пользуясь случаем, получить удовлетворение в отнятом в последнюю с Россиею войну. И для того всемилостивейшему Вашего Имп. Величества благорассмотрению во всеглубочайшей преданности представить осмеливаемся: не довольно ли, к восстановлению вечного мира для обоих государств столь полезного, ежели утвердится последне бывшая между оными граница? Сим бы можно прекратить способ возмутителям к дальнему нарушению покоя, и ежели Вашему Имп. Величеству благоугодно будет удостоить народ знаком щедрости своея и прошедшее предать забвению, то всеподданейше уповаем, что умножится та преданность, каковой наполнены сердца благодарных соседов. А дабы получить удостоверение о благопринятии предлагаемого нами именем нации, то отправили обер-адъютанта майора Егергорна с полной нашей доверенностью, которого с нетерпеливостью ожидаем обратно: в каковом случае и отзыв Вашего Имп. Величества решить должен, оставить ли нам оружие и возвратиться в тишину, составляющую блого отечества, или же употребить оное образом приличным и честным, составляющим предмет верных Шведов, презирающих всякую опасность и смерть в обороне своего отечества. А между тем дабы доказать склонность нашу к миру, возвращаемся мы за границу и оставляем все занятое. В лагере при деревне Ликкала, августа 9 (июля 29) дня 1788 г.». Затем следовали вышеприведенные семь подписей.

Таким образом, семь или восемь офицеров, самозванных представителей «финской нации», но они же, впрочем, в тексте ноты называли себя и Шведами, требовали от русской Императрицы, хотя и в почтительной форме, ни более ни менее как обратной уступки всего того, что покорено было успехами русского оружия в войну, окончившуюся абоским миром. И это после нескольких небольших сухопутных стычек, вообще удачных для Русских, и после дела при Готланде, окончившегося удалением шведского флота и взятием, за два дня до подписания мемориала, шведского корабля «Густав Адольф». Мысль об отделении от Швеции и об установлении самостоятельной Финляндии в послании прямо не выражалась, из опасения встретить в русском правительстве прямой отказ, отчасти же может быть и для того, чтобы не дать шведскому правительству повода, в случае огласки, найти в поступке заговорщиков противогосударственную цель. Но посланному с бумагой Егергорну поручено было словесно выяснить виды на этот счет негоциаторов.

Чтобы скрыть от войск свою поездку в Петербург, Егергорн, вместе с Клингспором, до рассвета выехал из лагеря под предлогом осмотра постов. Чрез несколько времени раздались выстрелы и Клингспор возвратился один, объясняя, что он и Егергорн подверглись нападению Русских и что он успел ускакать, а тот взят в плен. Затем Егергорн в тот же день 30-го июля при рапорте Гюнцеля доставлен к главнокомандующему, а им немедленно, в сопровождении фридрихсгамского капитан-исправника Клейгильса, отправлен в Петербург. С тем вместе послан Императрице и приведенный пред сим перевод шведского мемориала.

Одновременно, по «наиубедительнейшим уверениям сего майора», гр. Мусин-Пушкин позволил финским войскам удалиться в свои границы без преследования. Речь шла без сомнения о тех отрядах, которые 26-го июля отрезали сообщения Левашова. Что касается короля, то он оставался в Кюменегороде всего с шестью тысячами; поэтому Михельсону поручено было, приблизясь к Фридрихсгаму, стараться вытеснить и Густава из русских пределов.

Отправив Егергорна в Петербург, заговорщики впали в сомнение, а может быть поддались и страху ответственности за сделанный ими шаг, тем более, что король известился не только об этой посылке Егергорна, но и о переписке между выборгским губернатором и шведскими офицерами. К числу их принадлежал теперь и бар. Гастфер, осаждавший Нейшлот. Отвечая на вопрос Густава, генерал Армфельт представил ему 12 (1) августа, т. е. не далее трех дней по отъезде Егергорна, объяснительную записку. В ней, ссылаясь на человеколюбие короля, который не мог равнодушно смотреть на несчастья отечества и тем более быть их причиною, он удостоверял, что единомышленники его имели будто бы намерение довести до сведения короля о всех своих действиях по получении ответа Императрицы. По его объяснению, все дело сводилось к тому, чтобы облегчить способы заключить непостыдный мир, если Россия не желает войны. Причиной такого искания мира он выставляла то, что не только они, офицеры, но и солдаты «в тишине воздыхающие и недовольно возженные любовью» к королю и отечеству, желают мира. В случае же, если бы Россия показала себя действительно врагом, «мы все — писал он — готовы сражаться и умереть за вас и отечество, в границах ли, или вне оных». В вящее удостоверение благонамеренности своей и товарищей, он приложил копию с документа, служившего предметом обвинения. Все эти оправдания и уверения едва ли однако, произвели на короля успокоительное действие. Напротив, восприимчивый Густав совсем упал духом и не знал за что приняться. Друг его, упомянутый Густав Армфельт, записал в своем дневнике, что бедный король внушал жалость. Он говорил об отречении и думал только о том, как бы это исполнить.

Действительно утверждение о «тихом воздыхании солдат» — как сказано в современном переводе записки Армфельта — и о недостаточной их любви к королю и отечеству — странно расходилось с приведенным выше энергическим удостоверением в преданности, явленным под Фридрихсгамом солдатами полков, оклеветанных начальниками их Хестеско и фон-Оттером. Об отделении Финляндии от Швеции, о чем Егергорн должен был вести устные переговоры, в объяснении не было, разумеется, и помина. Следует впрочем не упускать из виду, что Армфельт, бывший на бумаге во главе всего дела и дававший теперь объяснения, никогда не был наклонен ни к каким враждебным против короля действиям; напротив, он был искренно ему предан. Впоследствии, по поводу имени его в числе других на мемориале к Императрице, он писал своему брату: «если я сделал этот шаг, то исключительно по глупой доверчивости к одному лицу (Клингспору), имевшему связи при дворе и столь же — как я полагал — преданному королю, как и я. Он убедил меня, что этот шаг даст королю возможность начать переговоры о мире». С другой стороны Армфельт был напуган угрозами ответственности пред государственными чинами за участие в незаконно начатой войне; эти угрозы, по его словам, были во всех письмах его друзей. Не смотря, однако, на оправдательные пред Густавом объяснения Армфельта, заговорщики, подписавшие вместе с ним «ноту» к Императрице, не только не прекращали своей агитаторской деятельности, но и вели ее еще с большей энергией дальше. Если в Ликкала нашлось всего 8 человек, то в местечке Аньяла вскоре оказалось уже до 100 офицеров, готовых идти против воли короля и действовать самостоятельно. Они образовали конфедерацию, которая и получила свое имя по местечку, где сформировалась. Возбуждение, вызванное посылкой Ликкалакской ноты, достигло наивысшей степени. Конфедераты, на другой же день по отсылке Армфельтом королю своего объяснения от 12-го числа, составили нечто в роде договора о союзе между ними. Этот договор современный переводчик называл «условием финской армии». В нем с одной стороны выяснялась затруднительность положения войска, с другой поддерживались и оправдывались поведенные с Петербургом самостоятельные переговоры о мире. Впрочем конфедераты и здесь даже клятвенно удостоверяли в готовности умереть за отечество, если от Императрицы не последует согласия на мир. Люди вопиющим образом нарушали свой долг и в то же время искренно были уверены, что исполняют его со всею преданностью добрых слуг отечества и своего короля. Вот этот небезынтересный для характеристики Аньяльской конфедерации договор от 13 (2) августа, к которому слабый Армфельт также не поколебался приложить свою руку [63].

«Когда собравшиеся для защищения границ, угрожаемых, как думали вообще, неприятельским нападением, войска во исполнение королевских повелений подступили к Фридрихсгамским стенам, то учинено было сие в силу новой формы правления, предписывающей, что король армией своею повелевать властен, по воинскому же уставу не дозволялось исследовать, как далеко должно повиноваться или нет; но поелику во время похода нашего в неприятельской области и под стенами Фридрихсгама не усмотрено со стороны российских военноначальников кроме оборонительных действий, то мы тогда и уверились совершенно, что не от Россиян, но от нас самих учинено нападение.

«Яко сограждане, соблюдая святость формы правления нами присягаемой и подающей народу право судить о надобности войны оборонительной, а как воины должны были повиноваться высокому нашему начальнику; приведены чрез сие, яко истинные отечества сыны, в самое труднейшее положение и чтобы удовлетворить сим одна другой противящимся должностям некоторые из нас Его Королевскому Величеству всеподданейше о сем представляли; но к общему сожалению нашему нужды наши на тот раз оставлены были без внимания.

«С тех пор по неудачной экспедиции, происшедшей от худых распоряжений, отступя мы от Фридрихсгама перестали помышлять воевать и умирать со славой свойственной воину, увидя, что отечество чрез то не выиграет ничего; напротив того находилось в таких уже обстоятельствах, что требовалось весьма благоразумных и ревностных начальников, чтобы оное спасти от всеобщей гибели. Несчастные сии обстоятельства суть следующие, а именно:

«Находящиеся в наших повелениях войска, не бывшие никогда атакованы прежде, пока не учинили сами они нападения, удостоверены, что неприязненность начата со стороны нашей и крайне недовольны такой войною, которой сильные наши неприятели всячески стараются избегнуть.

«Они никакой не усматривают в том пользы для народа и уверение в сем причиною, что в нации, рожденной впрочем к воинственности, исчезла вся храбрость; почему и воздыхают они бедные теперь о тишине ими оставленной, не променивая оную на славу, а притом и не хотят вести войну с таким народом, о коем думают они, что желает хранить с ними союз. Сверх того обношенные мундиры в здешней армии, всеобщий недостаток в припасах, трудность доставать провиант, доказывающаяся тем, что оный в срок не получается, и скудость в амуниции усугубили еще более неудовольствие и унылость в солдатах.

«Прикрываемая войсками нашими граница кажется охранена довольно и в случае нападения готовы мы оную защищать до последней капли крови; но как получено было из разных мест печальное известие, что Российский флот, гораздо превосходнейшей силы нашему крейсирует пред Свеаборгом, оный взял и сжег один из наших линейных кораблей, в виду нашего флота и армии, так что сие несчастье можно было видеть с валу наилучшей крепости в Государстве, то и принуждены мы думать теперь, что все шеры (шхеры) открыты для убийств и сожжения, представляя себе с отчаяния, что должны мы благодарить не себя и оружие наше, но человеколюбие Россиян, если в отечестве нашем подобных еще не было злоключений; притом мы еще не знаем, каким образом полковник барон Гастер станет защищать от неприятельского нашествия Саволакс и в случае устрашен будет превосходством сил, то весь тот край будет открыт, и в то время спасение наше зависеть будет точию от великодушия победителя.

«Рассматривая страшную сию, но справедливую картину, вознамерились мы так, как прилагаемое при сем прошение явствует, прибегнут к её Имп. Величеству и обнадежить Ее, каким образом нация мыслит. Кроме любви к отечеству и попечения о его благе, яко первейшие должности согражданина, обязывает нас также верность и присяга, коею мы клялись нашему королю, на сие поступить; а особливо, когда увидели мы Его неустрашима, а окружающих особу Его, объятых ужасом; тогда сочли мы за достойнейшее шведского мужа дело, подать средство между двумя коронованными Главами к открытию негоциации, которая, сохраняя честь Государства, надеемся, подействует больше нежели какая либо из чужестранных держав, могущая иметь совсем посторонние для Государства виды. Мы же напротив того в сем случае следуем одной любви к отечеству и верности к нашему королю с пожертвованием даже собственных своих выгод.

«Все сие уважив и пред всемогущим Богом видящим невинность наших намерений мы нижеподписавшиеся святым именем его и нашей честью клянемся, что мы при пожертвовании живота, крови и нашего имения, будем стараться отвращать угрожающие отечеству нашему несчастия, а потому силой такой же между нами клятвы вступили в союз и братство с тем, чтобы во всем имеющем как к общим, так и частным делам и их безопасности отношение, советовать и споспешествовать один другому и в случае, если её Имп. Величество не благоволит согласиться на честный для нации мир, то с той самой минуты должны мы себя почитать обиженными лично и обязуемся потому живыми в руки неприятеля не отдаваться, доколе отечеству не доставим мир, спокойствие и безопасность. С. А».

Этот документ, в сущности однохарактерный с первым объяснением Армфельта, и в известном смысле невинный, был также представлен Густаву. Кроме того распространено было особое объявление, обращенное к населению как Финляндии, так и Швеции, в котором оправдывались первоначальные действия конфедератов. Сущность его была та же: предоставление королю возможности, не поступаясь своим достоинством, заключить мир; в случае же отказа со стороны России, сражаться не щадя крови и жизни за короля и отечество.

Густав не мог, однако, удовлетвориться приведенными ему объяснениями и послал к конфедератам своего генерал-адъютанта бар. Лантингаузена для вразумления. Этот последний требовал именем короля письменного удостоверения, что заговорщики отступают от всего ими сделанного и просят милости. В ответ на такую волю тот же Армфельт представил новое объяснение, в котором неоднократно уверял в преданности, верности и любви финских войск к королю, повторяя прежние мотивы на разные лады. Особого в этом объяснении было лишь то, что по словам Армфельта, финская армия сочла бы себя покрытой бесчестием, если бы она переменила мысли, «и ваше величество отдали бы государство преемнику своему не в целости». Дальше пояснялось, что такой образ мыслей господствует во всей финляндской армии. Эти строки дают понять, что если не по бумагам, то по слухам Густаву сделались известны сепаратистские затеи некоторых конфедератов.

Но, не смотря на горячие уверения Армфельта, заговорщики не могли удовлетвориться тем, что ими было уже сделано: они находились на наклонной плоскости и неизбежно стремились все дальше и дальше от мнений к требованиям. Действительно, по свидетельству шведских историков, кроме приведенного взаимного обязательства, конфедераты составили другое заявление королю же, где излагалась в некотором роде программа конфедерации. Принимая во внимание общее будто бы неудовольствие и опасное положение государства, они предлагали: заключить мир с Россией, а до того тотчас же перемирие; созвать общий сейм; точнее определить на сейме форму правления; возвратить войска в обыкновенные места пребывания; изъявить готовность удовлетворить законные требования граждан, восстановить права их и пр.

Но вскоре оказалось и этого мало. Конфедераты нашли нужным обратиться к войску с особым окружным посланием. В нем программа изложена была с большим еще развитием подробностей. Указывались требования участия в сейме, кроме представителей от четырех сословий, также и депутатов от войска и ют чиновников-землевладельцев; требовалось упразднение министерства финансов и возвращение к прежнему порядку определения налогов, устранение казны от уплаты долгов короля и назначение ему определенного дохода и т. п. Предъявлялось наконец требование о наказании виновников настоящей войны. Требования, как легко видеть, все росли и росли, и конфедерация, задавшаяся сперва примирением враждующих государств и протестом по поводу неправильно начатой войны, в течение нескольких дней пришла к открытой революции. Вместе с тем агенты конфедерации расширяли район её действий. Они явились и в саволакском полку, и этот последний дал с своей стороны обязательство, в котором признавал дело конфедерации, равно как и созвание государственного сейма, «который один имеет право продолжать и кончить войну», делом «самонужнейшим». В этом обязательстве саволакский полк хотя и упоминал о том, что государственные чины сделают свои постановления по означенным предметам «с согласия милостивого нашего короля», однако кончил тем, что готов жертвовать кровью, жизнью и имением уже не за короля и отечество, как писали первоначально аньяльцы, а на защиту до последней крайности высказанных конфедератами желаний[64]. Нет затем ничего необычайного в том, что вскоре и самая личность короля не была уже в безопасности: по некоторым показаниям, между конфедератами шла речь о задержании Густава, исполнение чего и было поручено известному уже полковнику Хестеско, человеку крайней решимости и необузданности. Утверждают даже, что не была устранена из соображений некоторых членов конфедерации и мысль о лишении короля жизни. Только поспешный отъезд в Швецию спас его. Но помимо даже таких крайних решений, дело шло во всяком случае об уничтожении порядка, явившегося последствием переворота 1772 года, и оказавшегося возможным только при сильном содействии Спренгтпортена и его товарищей, т. е. тех самых людей, которые теперь с таким увлечением ниспровергали его последствия.

В составлении всех этих программ и бумаг принимал самое деятельное участие упомянутый выше Клик, зять Армфельта. Совещания происходили в палатке барона Маннергейма; он, вместе с Троилем, ездил, по отрядам вербовать новых адептов конфедерации. Шла переписка и с некоторыми представителями оппозиции в Стокгольме, к числу коих принадлежали Штакельберг и де-Геер. Имена эти вновь встретятся при рассмотрении событий, сопровождавших окончательное завоевание Финляндии Россией в 1808 году.

Во всех, однако, этих протестах, обязательствах и программах конфедераты ни одним словом не обмолвились об отделении или обособлении Финляндии в какой бы ни было форме. Из ста слишком участников, только очень немногие мечтали о сепаратизме, но и они, под влиянием среды вовсе тому не сочувствовавшей, не смели облечь свои мечты в более конкретную форму письменного изложения. Гласный же представитель их Армфельт, как упомянуто, решительно возмущался даже самой мыслью о таком ущербе королевству.

Между тем подписанное 29-го июля (9-го августа) послание семи офицеров, бывшее в Выборге 30-го июля, привезено Егергорном в сопровождении капитан-исправника Клейгильса в Петербург 31-го числа. В тот же день было послано за знатоком финляндских дел Спренгтпортеном, который был на пути из Петрозаводска в Сердоболь. Читать послание до того, как оно будет рассмотрено в Государственном Совете, Екатерина не пожелала, хотя была довольна полученным о нем известием. Вице-канцлер Остерман и Безбородко подготовлялись к ответу. Императрица сперва отложила личный прием Егергорна до приезда Спренгтпортена, но потом, когда возвращение последнего замедлилось — только 5-го получил он от Тутолмина, уже в Олонце, приказание Екатерины — она нашла нужным не откладывать далее свидания с финским депутатом. Таковое состоялось 4-го августа. Егергорн был представлен Мамоновым, который еще прежде виделся с ним. Выслушав Егергорна, Императрица отвечала ему «что надеяться могут вспоможения, во всем согласно с пользой нашей Империи» и велела ему явиться к вице-канцлеру.

О том, что говорил Егергорн при словесных объяснениях, имеется при делах краткая записка. Егергорн дал показание, отчасти повторяющее содержание приведенных документов, т. е. о незаконности войны и о нежелании воевать с Россией. Он объяснял, что об этом объявляли и королю, когда пришли к Фридрихсгаму. Они и ранее имели намерение не воевать с Россией, но были введены королем в русские пределы хитростью, так как он посылал туда войска малыми частями, а дабы не пожертвовать ими должны были идти и прочие, собственно для подкрепления их. Егергорн говорил от лица финских войск, но уверял что и шведские войска все так же расположены. Он пояснял, что если Императрица предложит Финляндии быть независимою, то эта последняя «тотчас на то согласится, а король принужден будет выйти, да и войска его, и национальные (финские) его оставят; а буде бы он выйти начал упорствовать, то в таковом случае употребят они посредства к тому строжайшия». На вопрос: известно ли Армфельту (племяннику подписавшегося и другу короля) о намерениях заговорщиков, Егергорн отозвался незнанием; но пояснил, что при начале войны тот был против неё, а склоняли короля к войне фаворит его, майор Вреде и генерал-майор Толь. В заключение объяснения Егергорн выразил сильное желание видеть Спренгтпортена и прибавил, что финны имеют к нему большое доверие и потому предполагают назначить его начальником своих войск.

Спренгтпортен приехал вь Петербург 8-го (19) августа и по свидании с племянником имел в тот же день объяснение с Императрицей. Об отделении Финляндии, как одно из изложенного, Егергорн не хотел, или не умел выразиться определенно; известно впрочем, что заговорщики сами не довольно уяснили себе даже общие цели своих желаний. Поэтому Екатерина заподозрила Егергорна в двоедушии. В суждениях же её с Спренгтпортеном, без сомнения, речь шла об отторжении Финляндии от Швеции, ибо все его помышления, также как и разные мемуары им поданные Екатерине, прямо клонились к этой цели. Способный более к увлечениям нежели к трезвому мышлению, он представил, вероятно, в ярких красках ожидаемые от того, и пользы России, и вред общему их врагу Густаву. Как женщина, Екатерина поддалась этому увлечению. По крайней мере, как видно из Дневника Храповицкого, Спренгтпортен был этот раз у Императрицы довольно долго, а по выходе его она сказала: «Deux têtes chaudes sentendent: dans un qtfart dheure nous avons beaucoup fait»[65]. Затем он был отправлен в Финляндию «для содействия в предполагаемом намерении».

Привезенное Егергорном послание было рассмотрено в Государственном Совете, и, по нелепости изложенной в нем просьбы отдать финляндцам завоеванную при Елизавете Петровне, а может быть и Петром, часть Финляндии, было разумеется оставлено без внимания. Составленный Остерманом ответ, на французском языке, был одобрен Императрицей в тот же день, а на другой, 9 (20) августа, окончательно переписан и отдан Егергорну.

«Мирные намерения Императрицы в отношении к Швеции не могут не быть известны просвещенным и беспристрастным Шведам; Финляндия особенно, в качестве непосредственной соседки России, испытала проявление этого благорасположения в 1785 году, когда при бывшем голоде, её И. В-во повелела открыть для Финляндии магазины, приготовленные для продовольствия собственных подданных. Даже и теперь, когда самая несправедливая и беззаконная в своих основаниях война начата шведским королем, Императрица вполне признавала различие между побуждениями государя и его подданных. Она очень далека от того, чтобы не различить их, не смотря на негодование, которое поступок этот естественно возбуждает в душе её. Поэтому с чувством удовлетворения приняла Она выражение воодушевляющего финскую армию настроения и известие о принятом и исполненном ею решении устраниться от соблазна, который увлек их в русские пределы. Но сколько бы ни был шаг этот согласен с принципами человеколюбия и великодушие, руководящими её И. В-вом, Ей все-таки остается желать, чтобы стремления финского народа к восстановлению старинного доброго соседства и согласия были выражены собранием большого числа граждан и облечены в представительную форму, которая дала бы им законное и достоверное утверждение. С этой целью, и во внимание к щекотливости настоящего положения вещей, все те, кто разделяет спасительные намерения изложенные в мемуаре представленном её И. В-ву майором Егергорном, должны немедля согласиться между собой и составить представительное собрание, которое могло бы войти в законные сношения о пользах своего отечества и окончательно установить порядок, наиболее соответственный настоящему и будущему их благосостоянию. — Генерал гр. Мусин-Пушкин, главнокомандующий войсками Императрицы в Финляндии, будет уполномочен не только продлить ныне обсуждаемое мероприятие, но и выслушать финских депутатов кои к нему присланы будут от этого собрания, и распорядиться всеми необходимыми пособиями, чтобы привести это патриотическое дело к благополучному окончанию. Только тогда её И. В-во может явить в большей мере великодушные и благосклонные чувства, одушевляющие Её в отношении финского народа. — Но прежде всего финские собственно войска должны очистить границы России. Нельзя надеяться, чтобы шведский король во главе своих войск решился на это по доброй воле. В таком случае достоинство её И. В-ва и благо её подданных требуют, чтобы войска эти не только были вытеснены силою, но и преследуемы, и тогда вступление русских войск (в шведскую Финляндию) сделается необходимым. Но за выраженными со стороны некоторых начальников и офицеров финского войска чувствами, и если эти чувства сообщены будут и другим гражданам Велик. Княж. Финляндского, вступление русских войск и пребывание их в этой стране не только не поведет к притеснению, или во вред жителям, но будет напротив способствовать установлению и упрочению такого политического и гражданского быта, которого желают и должны желать все истинные и разумные патриоты, дабы достигнуть действительного и ненарушимого благосостояния». С.-Петербург, 9-го августа 1788 г. (Без подписи).

Ответ этот не был никем не подписан и в таком виде передан Егергорну, который тщетно домогался хотя бы подписи вице-канцлера. Такой отказ Храповицкий в своем Дневнике мотивирует опасением, «чтобы каким либо не доброхотным не был доставлен королю». Едва ли это была существенная причина. Главнее, вероятно, было то что правительство не хотело вообще облечь в официальную форму сношение с какой-то подозрительной горстью людей, явившихся самозванными представителями народа, к тому же не имевшего самостоятельного существования. Все дело имело характер интриги, а интриги, как известно, не закрепляются подписями, тем более высших чиновников в государстве. Кроме ответа, Егергорн получил еще в подарок перстень и 500 червонцев и отправлен в обратный путь. 11-го (22) августа, вечером, его доставили в местечко Виалу на границе, и переправили через реку.

Ответ, разумеется, не удовлетворил заговорщиков; они даже заподозрили его подлинность. Никем не подписанная бумага представлялась тем большей насмешкой, чем больше были их претензии. Вез сомнения форма была вежлива и по-видимому благожелательна, но что же дальше? На изъяснение искреннего желания нации восстановить мир и союз отвечают: это хорошо, но мы вам не имеем основания доверять. Соберите действительных и легальных представителей народа, и тогда только могут начаться законные сношения и соглашения. На вопрос, в котором сквозила даже угроза: следует ли нам оставить оружие и возвратиться к своему очагу, или же употребить его на оборону своего отечества? — отвечают безапелляционно: прежде всякого разговора извольте очистить русскую территорию. Бессмысленное предложение возвратить часть края, приобретенного русской кровью, оставлено даже без упоминания, а взамен того обещано вступить и в их землю, если король не оставит русских пределов по доброй воле. Мало того, безобидное прохождение войск обещано только в том случае, если все население Финляндии будет также покорно, как и объяснения этих восьми офицеров. Ответ на вопрос, наконец, об отделении Финляндии от Швеции был округлен в такие фразы, которые едва ли не лишали всякой надежды на помощь России: пусть собрание представителей разрешит сперва все вопросы, главнокомандующий выслушает тогда депутатов, окажет свое содействие в патриотическом деле (каком?), и только тогда Императрица проявит свои великодушные и благосклонные чувства. Очевидно, все оставлялось на плечах заговорщиков; не было для них даже утешения найти в анонимном ответе указание на то, что Императрица готова на мир. Этим, по крайней мере, могли они оправдаться пред Густавом. Напротив, королю именно угрожали прогнать силой, если не уйдет по доброй воле. Неудивительно, что конфедераты заподозрили самого Егергорна в действительном исполнении поручения, а распространившаяся вскоре весть о полученных им подарке и червонцах еще более усилила их подозрения. Во всяком случае, они могли наглядно убедиться в легкомыслии своего обращения с «нотою» к Императрице, и полученный ответ произвел отрезвляющее действие на многих.

Через день — по возвращении Егергорна, конфедераты с Армфельтом во главе поспешили представить полученный ответ королю, сопровождая его небольшим письменным докладом. На основании ответа они в. самых почтительных выражениях просили о созвании сейма, уверяя в своей преданности на веки. Но для маскировки ли неприятной сущности петербургской бумаги, или же для того, чтобы более склонить Густава на их просьбу, они объяснили намерения Императрицы в таких выражениях которые наименее соответствовали не только действительному положению вещей, но и самому даже изложению ответа. «Ея Имп. В-во изволила объявить — писали они — что… для наивящего миролюбивых её склонностей доказательства Она повелела прекратить все неприязненности, коль скоро из областей её выведены будут войска вашего королевского величества, равно как и что она готова вступить в прочный и искренний мир со Швецией, только бы ваше величество того возжелать соизволили». Если можно еще найти в ответе некоторое основание для первой части фразы, то для остальной её половины нет уже ничего: нигде не было даже и намека на то, чтобы Екатерина с радостью так сказать готова была на мир лишь бы враг её того пожелал. И этому есть доказательство: в московском главном архиве находится перевод рассматриваемого донесения Армфельта королю. Эту бумагу, как и другие, гр. Безбородко читал с красным карандашом в руке, подчеркивая и делая иногда отметки. Отмеченную выше фразу: «она повелела прекратить все неприязненности» — он подчеркнул и написал на поле: «солгано»; а затем все последующее изложение о готовности Императрицы на мир, если только того захочет король, — он отчеркнул сполна и написал «все солгано»[66].

Вслед за возвращением Егергорна приехал в Выборг 12 (23) августа и Спренгтпортен, и начались его непосредственные сношения с конфедератами. К этому предстоит еще возвратиться, а теперь взглянем, что делалось в восточной части Финляндии.

II. Конец кампании 1788 г

Пришедший 2-го августа в Олонец петрозаводский отряд простоял там несколько дней, комплектуясь драгунами. Тем временем Спренгтпортен 5-го числа получил экстренное повеление Императрицы прибыть немедленно в Петербург для известных уже объяснений с Егергорном. Отряд затем приостановился. Наместник Тутолмин не смел сам распорядиться дальнейшим его движением, так как глядел на Спренгтпортена как на лицо, облеченное особым высочайшим доверием, и его побаивался. Непосредственные заявления наместника не имели влияния на последнего. Поэтому он обратился уже к силе графа Безбородко и просил «сказать ему, Спренгтпортену, хоть одно слово», что он желает, чтобы отряд прибыл поскорее к Сердоболю. Движение это исполнилось, впрочем, само собою, согласно прежнему еще распоряжению. Но дальнейшее наступление к границе и далее, предположенное в двух направлениях, автор проекта диверсии нашел уже не нужным. В этом смысле и отвечал Безбородко Тутолмину (11-го августа)». К соображениям Спренгтпортена во всем касавшемся этой экспедиции относились вообще без критики: их только исполняли, заявлениям же Тутолмина давали в Петербурге мало значения. Вероятно Спренгтпортен, всегда увлекающийся, поговорив с Егергорном вообразил себе, что войну следует считать конченной и остановил свою диверсию, или, по крайней мере, находил ее несоответствующею начавшимся переговорам с финским офицерством. Но еще вероятнее то, что имея собственное честолюбие на первом плане, он не находил уже более эту экспедицию выгодной лично для себя. Иначе, как средство воздействия на Густава, она сохраняла всю свою силу; с целью именно такого воздействия, по отступлении Шведов от Фридрихсгама, Михельсон подвинул свои войска к р. Кюмени, дабы теснить короля и заставить его покинуть Гёгфорс.

Но под Нейшлотом произошел оборот дел, который оправдывал в некоторой мере отмену диверсии, хотя распоряжаясь ею, Спренгтпортен еще ничего о перемене не знал. Выше было сказано, что Гастфер начал бомбардировать крепость 26-го июля (6-го августа). Огонь с обеих сторон продолжался энергично 27-го и 28-го числа. В этот день, после семичасовой бомбардировки, явился в крепость трубач с приглашением прекратить огонь, так как от выборгского губернатора прислана эстафета, о содержании которой комендант будет потом уведомлен. Кузьмин согласился на приостановку огня, с тем чтобы Шведы не производили во время её никаких работ, ни передвижений войска. В 5-м часу трубач вновь явился, но вместо обещанных объяснений принес лишь подорожную, с которой прибыл выборгский посланный; коменданту передано при этом, чтобы он имел терпение, так как через несколько дней ему дано будет разъяснение присланных известий; в противном случае ему предоставлялось возобновить пальбу. Бомбардировка затем продолжалась, причем Кузьмин еще усилил свои батареи. Однако на другой день неприятель не возобновлял осадного огня вовсе; шла лишь ружейная перестрелка, которая тянулась и последующие дни, но еще более вяло. С 4 (15) августа началось у Шведов движение на судах, но не по направлению к крепости, а напротив — от неё; по судам Русские стреляли из пушек.

Все эти необычайные и отчасти загадочные происшествия объясняются, однако, довольно просто. Фон-Гюнцель, выборгский губернатор, войдя сперва в негласное сношение с племянником Армфельтом, а потом, узнав уже официально об удалении неприятельского войска после оказанного офицерами 23 июля неповиновения королю, признал нужным воспользоваться этим обстоятельством для воздействия и на отряд, блокировавший Нейшлот, и нашел там удобную почву. В выборгском наместничестве был некто Пистолькорс, земский судья, имевший поместья в окрестностях Нейшлота и давно хорошо знакомый не только со многими офицерами блокировавшего корпуса, но и с самим Гастфером. Гюнцель воспользовался Пистолькорсом, для того чтобы изобразить этим его приятелям в ярких красках последовавшее отступление Шведов из русских пределов, и пригласить и их сделать то же. Он должен был уверить что Гюнцель берется, дабы предупредить кровопролитие, уговорить главнокомандующего остановить движение генерала Шульца, который будто бы в значительных силах идет на Саволакский отряд, имея повеление не только вытеснить Шведов из русских пределов, но и преследовать на собственной их территории.

С другой стороны Аньяльская конфедерация поспешила распространить свое влияние на нейшлотский лагерь. Саволакским полком дано обязательство поддерживать дело конфедерации. Помощник Гастфера по командованию саволакским I корпусом, гр. Стединк, преданный королю и близкий ему человек, еще от 25 июля (5 августа) сообщил Густаву об успехах, делаемых заговором. «Если я не ошибаюсь, — писал он, — то уже ведутся тайные переговоры с неприятелем. Наши войска утомлены и чувствуют себя изолированными. Финские солдаты желают вернуться домой. В случае нападения Русских мы все можем быть взяты в плен. У нас только и говорят об отступлении, и если бы не противились этому некоторые, то оно уже было бы исполнено». Все это объясняет непонятные на первый взгляд заявления, сделанные чрез трубача коменданту. Самая бомбардировка крепости, начавшаяся только 26-го июля, т. е. уже после того, как Стединк писал королю о возможности отступления, могла быть лишь pro forma, чтобы избежать укора в явном бездействии, тем более что в это время на Кюмени Шведы повсеместно уже отступали. Действительно, недолго спустя и Гастфер решился уйти обратно за границу, и просил только распоряжения — не стрелять с крепости по отступающим, когда они будут проходить близ неё на судах. 7-го августа движение их очень усилилось: с укреплений насчитали на озере до 17-ти судов с большим числом посаженного на них войска. А ввечеру вновь вызван был из крепости парламентер, которому Стединк в учтивых выражениях заявил, что получил повеление удалиться от русских границ, и что хотя не может уверить в восстановлении мира, но имеет на то надежду. Комендант был приглашен занять оставленные Шведами места, в предупреждение грабежа со стороны местного населения. Всю ночь продолжалось движение удаляющихся отрядов, и 8-го августа близ крепости их вовсе уже не оставалось. Шведы отошли на 32 версты и расположились в 7-ми верстах от границы. Генерал фон-Шульц стал медленно подвигаться вперед, занимая оставленные ими места.

Так окончилась эта, можно сказать шуточная осада Нейшлотской крепости. Убито за все время двое нижних чинов; от болезней умерло 27. Крепость имела однако вовсе не шуточное значение для обороны с этой стороны русских владений. С её падением открывалась дорога и в тыл русскому корпусу, и к самому Петербургу. Недаром Густав давал большое значение взятию этого места. Еще в последние дни, не зная об исполненном уже отступлении, он отписал Гастферу настоятельные требования продолжать осаду. Понятно поэтому его неудовольствие, когда все случившееся сделалось ему известным. Но совсем непонятна оказанная им вместе с тем снисходительность к Гастферу: ослушник не только не подвергнут примерному взысканию, но и оставлен при командовании. Объяснить это можно разве тем доверием, которое питал к Гастферу гр. Стединк, постоянно писавший королю о нем и о его преданности самые удовлетворительные отзывы. Но последующие события показали всю недальновидность Стединка: переговоры с Русскими вели не столько офицеры — корпуса Гастфера., сколько он сам, притом на почве чисто личных расчетов.

Таким образом, когда Егергорн возвратился 11-го августа вечером из Петербурга восвояси с ответом на ноту, по всей шведской линии последовало уже отступление за границу. Только в юго-западном уголке русской Финляндии, близ Гёгфорса и Кюменегорода, в крепкой позиции за рукавами реки Кюмени засел шведский король. Со стороны моря в его распоряжении было до 30 судов шхерного флота. К бывшим у него шести тысячам войска подошло на судах еще до 1800. Однако, это подкрепление не усилило положения Густава. Напротив, ко всем довольно недвусмысленным заявлениям офицеров, которые сводились по меньшей мере к требованию созыва сейма, прибавились еще тревожные сведения о предпринятом Данией активном содействии России и о движении на Готенбург. С другой стороны Грейг держал неприятельский флот взаперти у Свеаборга, а близ Швеции не без успеха плавал вице-адмирал Фон-Дезин, делая набеги на южные её берега. У него была теперь значительная сила: кроме трех стопушечных и четырех меньшего ранга русских кораблей, в его эскадре состояли еще три датских корабля и три фрегата с несколькими мелкими судами. Имелось в виду этой силой встретить неприятеля, если бы он ускользнул из Свеаборга. Число наших призов в начале сентября доходило уже до 27 судов. В самом Стокгольме было неспокойно; бывший посол гр. Разумовский, которому Густав еще в июне предложил выехать в недельный срок, продолжал оставаться там, хотя и в качестве частного человека. Сношения его с оппозицией не подлежали сомнению. При таких обстоятельствах полученное известие о наступлении Датчан было для Густава сильным ударом, и он признал за лучшее лично отправиться в свою столицу. С большой поспешностью оставил он 15 (26) августа лагерь под Гёгфорсом и уехал в Ловизу, передав команду над войсками брату своему, принцу Карлу Зюдерманландскому, начальствовавшему до того над флотом[67]. С этого времени, не смотря на раздававшиеся иногда выстрелы, военную кампанию 1788 г. можно было считать оконченной. Продолжалась только неблагодарная деятельность Аньяльской конфедерации, или вернее нескольких её коноводов. О ней предстоит рассказать с некоторой подробностью.

ГЛАВА V. Аньяльская конфедерация

I. Барон Спренгтпортен и конфедераты

Хлопоты аньяльских конфедератов в дальнейшем их развитии представляют картину весьма печальную, не только для моралиста, но и для каждого наблюдателя, не утратившего понятия о чести и долге. Не особенно приятна для чувства русского человека и роль, выпавшая в ней на долю его правительства. Поддаваясь ненависти своей к Густаву, Императрица Екатерина увлекалась легкомысленными и близорукими представлениями Спренгтпортена. По его настойчивым убеждениям она готова была верить, что при самом малом усилии вся Финляндия, как один человек, восстанет против своего законного государя. Спренгтпортен был весь соткан из интриги, и Екатерина легко сдавалась на действия в Финляндии интригой и непосредственным её спутником — подкупом. В её оправдание следует впрочем сказать, что к такому образу действий могло побуждать, как положение обороняющейся, так и вообще затруднительность условий, в которых находилась Россия. Политика, к несчастью, заставляет мириться с самыми иногда предосудительными средствами. Но в глубине души Екатерина относилась с полным презрением к этим людям, игравшим присягой и долгом. Она даже находила нужным скрывать от Государственного Совета подпольные действия Спренгтпортена[68].

Иначе и не могло быть. Как Спренгтпортен, сам швед, продолжавший даже когда нужно называть себя таковым, так и все эти члены конфедерации, покидающие пред липом врага не только короля, но и честь своей страны, достоинство армии к которой принадлежат, святыню знамен под которыми служат, и вступающие в сделки с этим самым врагом, не имеющим разумеется иных расчетов кроме своей собственной пользы, — все эти «деятели» не могли не быть презренны для людей, сохранивших чистое чувство и здравый смысл; и такими признает их беспристрастная история, видящая события помимо борьбы партий и мелких самолюбий.

Объяснения Императрицы с Спренгтпортеном по поводу приезда Егергорна, бывшие 8-го августа и увлекшие обе «горячие головы», имели прямым последствием посылку главнокомандующему указа от 12-го числа «о внушении финским и шведским войскам полезного для собственной их безопасности мнения». В этом указе предоставлялось давать отстающим от короля шведским солдатам каждому от 10 до 15-ти руб.[69]. Исполняя волю Екатерины, граф Мусин-Пушкин поручил выборгскому губернатору распространять сведения об этом чрез капитан-исправнике Клейгильса и других надежных людей, в особенности же чрез заслуживающих доверия пасторов.

По прибытии в Выборг, 12-го августа, Спренгтпортен в тот же день писал Императрице «о двух добрых вестях»: первая, уже известная — об отступлении Гастфера от Нейшлота; вторая о том, что со стороны конфедератов все спокойно, и что следовательно нужно ожидать благоприятного исхода обратной поездки Егергорна. Он излагал вместе с тем мнение Мусина-Пушкина — точнее свое собственное, — о том, что против короля, который находился еще тогда при Гёгфорсе, не следует ничего предпринимать без соглашения с конфедератами, в расчете что тогда наши удары будут более верны и значительны. Спренгтпортен имел, или по крайней мере высказывал, полное доверие к силе и значению этой шайки заговорщиков, и ставил в зависимость от неё действия всей армии. Главная квартира принимала эти заявления как догмат и безусловно ими руководилась. Исходя из такого взгляда, Спренгтпортен собрался ехать на передовые посты, чтобы быть ближе «к этим господам» и составить себе верное понятие о положении армии, её средствах и намерениях, «что в данную минуту должно — внушал юн — быть руководящим компасом для действия войск Вашего Величества».

Он имел в виду, не только взять справки, но и дать при надобности нужный толчок (donner au bésoin limpulsion nécessaire).

Поездка эта состоялась на следующий же день. Оберегая свою особу, Спренгтпортен отправился в Ликала — местечко не далеко от границы по дороге в шведскую Финляндию, где было положено первое основание конфедерации — в сопровождении конвоя из 20 казаков и 50 егерей. Оберегал его и главнокомандующий: «генерал-майору Спренгтпортену, — докладывал он между прочим Императрице 15-го августа, — дали знать, чтобы он, если пребывание свое в нынешнем месте почитает небезопасным, отъехал в Фридрихсгам, откуда переписку свою беспрепятственно продолжать может». Позднее, в рескрипте от 23-го августа, Екатерина повелевала главнокомандующему «подтверждать ему (Спренгтпортену) часто, чтобы он берег себя от захвачения его в руки короля шведского». То была, едва ли впрочем, ненапрасная забота; по позднейшим удостоверениям самого Мусина-Пушкина, Спренгтпортен не подвергался никакой опасности, имев квартиру в одном с ним месте; если же и отъезжал иногда на границу, то и тут не могло приключиться ему никакого вреда, потому что место это было занято значительным отрядом наших войск и туда наезжал иногда и сам главнокомандующий.

В полночь с 13-го на 14-е Спренгтпортен свиделся с Егергорном на передовом шведском посту в Умелйоки, за Кюменью, против русского местечка Виала. Здесь он мог успокоиться на счет судьбы племянника, увидев его живым и здоровым, а также и на счет того, что товарищи Егергорна продолжают быть одинаково твердыми в решимости своей противиться войне и требовать созыва сейма. Король не прекращал с ними переговоров. Спренгтпортен находил, что все прекрасно соглашено между конфедератами, и действия их очень решительны. Когда он сообщил Егергорну об известной уже переписке Гастфера, то тот был в восторге (en а paru enchanté). «Остается лишь — писал он 14-го Мусину-Пушкину — настолько благоразумно поддерживать это дело, насколько доблестно оно начато».

И не смотря на все эти столь блестящие с его точки зрения условия, и даже как бы забыв только что написанное, Спренгтпортен, к удивлению, продолжал: «всего надо страшиться за них с тех пор, как королю все известно; я ежеминутно боюсь видеть уничтоженным это хрупкое дело (cet ouvrage fragil) маленькой горсти людей, не имеющей ни руководителя, ни определенного проекта для соображения их действий». Но это говорилось, оказывается, для того чтобы побудить легковерного главнокомандующего придвинуть войска Михельсона ближе к лагерю конфедератов, заняв не только Ликала, где был теперь Спрентгпортен, но и приграничную шведскую местность Аньяла. Этим движением он рассчитывал «поднять их мужество, подкрепить решимость и поторопить их, что составляет главнейший пункт в настоящем положении вещей». Спренгтпортен находил что так как маска уже снята, то можно идти прямо к цели. Быстрота была по его мнению на столько необходима, что он, не ожидая распоряжений главнокомандующего, сам написал Михельсону, предлагая ему занять местечко Ликала. Слабый Мусин-Пушкин утвердил это распоряжение без всякой критики[70]. Через день дал он ему новое приказание — стараться «финскому войску показывать и давать уверения, что он готов быть с ним не только в соединении, но и подкреплять оное, если нужно будет противу войска шведского».

Поспешность Спренгтпортена, кроме того что она вообще была свойственна его торопливому характеру, — это ставили ему в большую вину даже друзья его, — вынуждалась еще и некоторыми неблагоприятными для него обстоятельствами. В шведском лагере происходили перемены, которые застилали туманом приятную для Спренгтпортена перспективу быть начальником финских войск, о чем племянник его ловко пустил в Петербурге слух, как бы о заветной мечте финляндцев. Обстоятельства эти заключались, во-первых, в том, что король уезжал и его готовился заступить принц Карл, тяжелый характер которого мог обещать дурные перемены. Во-вторых, хотя старик Армфельт и оставался при армии, но в командование шведскими войсками вступил граф Мейерфельд, человек безусловно преданный Густаву. В-третьих, среди чисто финских войск, новое начальство нашло нужным расположить два шведских полка. Не без известного значения было наконец и последовавшее 8-го августа формальное объявление Шведами войны России. Оно состоялось с согласия если не государственных чинов, то все-таки стокгольмского сената, чем придавался ему некоторый облик законности, способный поколебать людей нестойких, а таковых между сотней конфедератов оказывалось, без сомнения, большинство. Поэтому Спренгтпортен настаивал на «поддержке суждений финских конфедератов присутствием войск её Величества», признавая заговорщиков «немножко медленными в принятии решений». Таким образом доблестное русское войско, вместо нового решения оружием и мужеством своим борьбы со Швецией, ставилось в жалкое положение каких-то закулисных пособников махинациям ничтожной горсти мятежников.

Шатание умов, столь Спренгтпортену неприятное, усилилось еще более, когда стали оглашаться сделанные Мусиным-Пушкиным, по его же внушениям, распоряжения к поддержке финского войска против Шведов. Дело выяснялось постепенно в таком смысле, которого не только Шведы, но и большинство Финляндцев вовсе не желали и не ожидали. Все заявления, объяснения и представления конфедератов сводились к тому, что война начата незаконно, и что они желают созыва сейма для решения спорных, по их мнению, вопросов. Мысль же об отделении Финляндии от Швеции, о противопоставлении интересов той и другой, лежавшая в глубине души лишь нескольких честолюбцев, была, как известно совершенно обойдена молчанием не только в знаменитой «ноте», но и во всех письменных объяснениях и воззваниях конфедератов. Если она и обсуждалась в тесном кружке первоначальных заговорщиков, то она была далека от сердечных желаний прочих конфедератов и даже прямо для них невозможна. Одно — желать, если существующая форма правления дает тому повод, принять участие в решении вопроса о войне и мире, или вообще в делах управления; другое — лелеять мечты об отделении от государства крупной его части, тем более с смутной перспективой подчинения её враждебной и даже ненавистной России. Люди более благоразумные предугадывали, что если и обещалась намеками гарантия России в независимости Финляндии, то это могло быть только до времени, когда первой окажется нужным или полезным наложить на последнюю свою руку. рассматривая петербургский ответ, эти люди находили в нем косвенное подтверждение хитрого намерения отделить Финляндию от Швеции: везде почти говорилось только о финской армии и финском народе. Эти и подобные соображения и страхи приносили свою долю пользы королю: от колебаний был уже один только шаг к возврату на путь законности и долга.

Спренгтпортен, видя, что цель его честолюбия ускользает, спешил поправить дело частыми свиданиями и сношениями с конфедератами. 13-го августа, как было упомянуто, он виделся с Егергорном; 14-го из Ликала он описывал Мусину-Пушкину это свидание и бывшие при том разговоры, а 16-го подвинулся в Мемеле, еще ближе к лагерю Финнов, где и выжидал возможности лично объясниться с Армфельтом. Старик, без сомнения, не питал к нему добрых чувств, а потому сначала свидание не устраивалось — «au commencement la chose avait un moment critique», писал он главнокомандующему; потом оно состоялось в том же местечке Умелйоки, где за три дня перед тем он виделся с племянником. Туда Спренгтпортен отправился совершенно секретно и без конвоя. С Армфельтом находились здесь Хестеско и некоторые другие из старших офицеров. Собеседники и в этом случае, по отзыву Спренгтпортена, подтвердили, не колеблясь решимость сделать последнее усилие, чтобы достигнуть созыва сейма. Решение их выразилось не в чем ином, как в отсылке королю упомянутой уже выше просьбы от 24(13) августа. Густав отверг ее и в негодовании воскликнул: «никогда не соглашусь я на это дерзкое требование; никогда не приму закона от моих подданных!» Дальше этого заговорщики не шли; но конфедерация продолжала существовать, как бы в доказательство беспомощности короля. Спренгтпортен хватался за этот проблеск жизни и старался поддержать в единоплеменниках падавшую мимолетную их энергию. Он все-таки добивался действия финских войск сообща с русскими, и побуждал их избрать себе для того самостоятельного главу, который поддерживал бы в конфедерации единство, направлял её суждения и действия. Он почти пальцем указывал на того, кого следовало избрать[71].

Однако слушатели были глухи и немы. Сам Спренгтпортен признает, что долго видел их боязливыми и колеблющимися. Устами Армфельта ему возражали, что принятие его предложений может привести к разладу со Шведами, и что затем трудно будет восстановить отношения, если они заподозрят Финнов в стремлении образовать самостоятельное государство. Но так как Спренгтпортен продолжал склонять к единству действий с русскими войсками, то в окончательном результате была просьба Армфельта удостоверить, что Императрица не будет вмешиваться в их дела и не будет принуждать их принимать от неё законы, вместо ожидаемых пособий. Спренгтпортен не мог не видеть во всех этих сомнениях полного недоверия к обещаниям, на которые он не скупился.

В таких затруднениях Спренгтпортен не стесняясь, переменил фронт и принялся истолковывать слова и намерения Екатерины уже совершенно в другом смысле и прямо лгать.

На просьбу Армфельта он отвечал письмом из Ликала от 16-го августа. Здесь он называл недостойными и ложными слухи о том, что Императрица будто бы желает отделить Финляндцев от Швеции. Он старался уверить, ссылаясь на всем известные гуманные и великодушные чувства Екатерины, что во всех её действиях не найдется и тени посягательства на свободу, которую Финляндцы желают сохранить. «Если же, — писал он, отвечая на возражения против петербургского ответа, — её Вел-во обращается в частности к Финнам, то лишь потому, что первые шаги раскаяния в неправильно и неожиданно начатой войне сделаны ими. Она скажет тоже самое и Шведам, если они присоединятся к вам чтобы требовать возврата похищенных у них прав, её Вел-во приглашает вас поэтому соединиться, и тогда она согласна принять предложения нации и отвечать на них». — «Вот, — продолжал он далее, — объяснения, которые должны внушить вам полное и безусловное доверие к последствиям настоящих событий. Если в вас остаются еще малейшие сомнения, то я беру смелость уверить самым положительным образом, что виды её Вел-ва таковы, какими вы только можете их желать. Очень далекая от того, чтобы думать о каком-нибудь стеснении ваших суждений, настоящих или будущих, её Вел-во ничего с большим удовольствием не желает, как видеть вас направляющими так или иначе ваше собственное счастье, когда вы будете собраны на сейме вместе с шведскими государственными чинами, чтобы покончить с угрожающими вам бедствиями». Спренгтпортен заключал свое письмо горячими пожеланиями успеха «как честный человек и патриот».

Армфельт не замедлил ответом, и в тот же день 16 (27) августа коротко и ясно написал следующее: «Я получил письмо, которым вы сообщаете нам о бескорыстных и миролюбивых намерениях её И. Величества. Это успокаивает всех и в особенности нас, столь горячо желающих, чтобы Финляндия всегда оставалась соединенной со Швецией, как было в продолжение стольких веков. В твердой надежде, что скоро прочный и постоянный мир соединит обе монархии, имею честь быть и пр. Армфельт».

Но вслед за этим письмом, в тот же день 16 (27) августа, Армфельт поспешил послать Спренгтпортену другое письмо, находя может быть что первое, отправленное немедленно с тем же посланным, было не довольно обстоятельно. С другой стороны первому письму можно присвоить в некотором роде официальный характер, тогда как второе носило отпечаток большей интимности или доверительности. В этом втором письме он еще более определительно удостоверял, что конфедераты никогда не имели иной цели, кроме достижения вместе со Шведами счастливого мира. Тут же, очевидно в ответ на настояния Спренгтпортена на более активной деятельности конфедерации и на избрании Финнами особого шефа, Армфельт категорически ставил на вид, что сплотить этот союз более прочно, на предложенных им, Спренгтпортеном, основаниях, — т. е. с содействием русских войск, — нет никакой возможности, так как все решительно противятся отделению финских войск от шведских. «Таким образом — писал Армфельт — нигде не будет уже более речи о чем-либо другом, кроме защиты границ». Он надеялся, что от Гёгфорса Шведы скоро отступят.

Этим письмом глава конфедератов, как он сам пояснял, желал и надеялся убедить своего корреспондента «в патриотических и военных чувствах его и его товарищей». Он удостоверял, впрочем в выражениях довольно непонятных, что эти чувства будут продолжать существовать до тех пор, пока положение более отчаянное не заставит их решиться на дело, которого они на столько же хотели бы избежать, насколько признательны Русским за то, что они его устранили. Передавая это письмо Мусину-Пушкину, Спренгтпортен, против приведенных загадочных слов, приписал на подлиннике: «Ея Вел-во поймет, что хотят этим сказать», и едва ли не более еще затемнил их смысл. По всей вероятности Армфельт подразумевал остановку в движении русских отрядов не переходя границы, когда Шведы отступили, за нее, а также то, что они не воспользовались бывшей в финских и шведских войсках неурядицей после 23-го июля.

Дело шло таким образом со стороны конфедерации исключительно о созыве сейма и о мире. Один из самых радикальных членов её, Егергорн, также толковал только об этих предметах, хотя и давал им более решительный оттенок. Король, как выше было упомянуто, на заявление конфедератов от 13(24) августа категорически отказал и в сейме и в мире, но, по удостоверению Егергорна, «он конечно будет принужден и к тому и к другому».

Не смотря на такие вполне определенные отзывы, Спренгтпортен продолжал однако давать большое значение конфедерации и видел только слабость и колебание заговорщиков в отделении Финнов от Шведов. Взгляды свои он продолжал сообщать Мусину-Пушкину, который с полной верой представлял их Императрице. Находя нужным всемерно спешить, Спренгтпортен предлагал главнокомандующему «возвысить в отношении к конфедератам голос (hausser nа voix)», чтобы дать им знать о необходимости более решительных действий и побудить к общности операций их войск с нашими. В то время генерал Раутенфельд с авангардом Михельсона занимал Ликала и аванпосты были уже в Мемеле, согласно прежним требованиям Спренгтпортена. Поэтому он настаивал пред Мусиным-Пушкиным на том чтобы войти в открытые соглашения avec ces braves gens. Он думал достигнуть этим путем скорого разрешения дела и тем исполнить волю Императрицы, хотя впрочем, как видно из переписки его с Мусиным-Пушкиным, он и сам хорошо не знал, желает она ускорять ход событий или была готова выжидать. Спренгтпортен так много и так спешно писал, что не мог обойтись без противоречий и сбивчивости. В виду открытий сношений он даже проектировал письмо к Армфельту, «чтобы незаметно привести конфедератов волей-неволей к подчинению сим обстоятельствам». Вопреки усиленным просьбам племянника, он не только не успокаивался и не вооружался терпением, но еще более торопил движения войск для сближения с финскими полками. Он не ожидал разрешений главнокомандующего, а сам сносился как с начальником авангарда Раутенфельдом, так и с генералом Михельсоном, непрестанно переезжая из одной местности в другую. 17-го он был в Фридрихсгаме у Михельсона, 18-го в Сиппола у Раутенфельда, 19 го в Мемеле, и везде побуждал к передвижению отрядов согласно его видам. Из Сиппола 18-го, он заявлял Михельсону о необходимости подвинуть уже весь корпус Раутенфельда до Мемеле, где были только передовые посты. Надо было — по его мнению — выставить на показ перед глазами армии конфедератов помощь, столько же близкую, сколько и сильную. Эта финская армия, по его доводам, должна быть в данную минуту предметом всего внимания русских начальников, так как она не сегодня-завтра может сделаться жертвой всяких случайностей. Он находил даже, что присутствие и самого Михельсона необходимо по близости, именно в Ликала.

Проехав до Мемеле, Спренгтпортен убедился, «что все спокойно и дела идут своим чередом», и 20-го приехал обратно в Фридрихсгам, куда тем временем Мусин-Пушкин перенес свою главную квартиру. Войска обеих сторон были уже настолько близки между собой, что между офицерами происходил постоянный обмен любезностей. Одни приглашали к себе других и сношения производились самым домашним образом. Как остроумно заметил один современник, в эту войну была потребность не в солдатах для сражений, а в трубачах для передачи непрерывных корреспонденций с той и с другой стороны.

После свидания с Армфельтом 16-го, Спренгтпортен виделся 18-го утром с полковником Лейонхуфвудом, приезжавшим на русский берег реки, в Виала. Из его объяснений он окончательно удостоверился, что король не только оставил армию, но уже и уехал из Або в Стокгольм. От этого же офицера сделалось известным, что все шведские полковники присоединились к решению конфедератов о созыве сейма. Чтобы известить об этом решении принца Карла, командовавшего теперь армией, были отправлены к нему в качестве депутатов полковники: граф Шверин и барон Стрёмфельд. Оба, по словам Спренгтпортена, принадлежали к высшему дворянству и были приверженцами лиги графа Ферзена, враждебной королю. По словам же Лейонхуфвуда, депутаты должны были от лица всей армии просить в то же время принца об удалении войск из Гёгфорса, чтобы дальнейшим удержанием этого пункта не возбуждать неудовольствия Императрицы. Спренгтпортен приписывал этот последний шаг конфедератов его влиянию и убеждениям очистить. Гёгфорс как бы в знак признательности Екатерине за обещание не простирать движения своих войск по ту сторону границы, чем русские лишали себя удобного и кратчайшего пути для обхода и уничтожения королевской армии. Насколько справедливо утверждение Спренгтпортена, что именно благодаря его влиянию шведские войска собирались очистить Гёгфорс — сказать трудно. Но, во всяком случае, это намерение истекало само собой из программы действий, выраженной Армфельтом в вышеприведенном письме из Аньялы, т. е. ограничиться защитой только своих границ, очистив русскую территорию. С другой стороны, нигде не видно, чтобы Императрица не имела вовсе намерения продолжать наступление в шведскую Финляндию: это не было бы согласно ни с первоначальным планом действий, ни с советами Грейга, ценившимися высоко, ни с тем неудовольствием, которое Екатерина выражала впоследствии по поводу остановки в преследовании Шведов. Даже в анонимном ответе была положительно предусмотрена необходимость вступить в шведскую Финляндию.

Из последнего свидания Спренгтпортен вынес и известие, что в лагере конфедератов ожидают самого принца Карла. Это, по его словам, несколько его беспокоило, и тем настойчивее домогался он сближения отряда Раутенфельда к самому почти неприятельскому лагерю. Однако Карл не приехал; взамен того начальник финских войск Мейерфельд вызван был в главную квартиру в Гёгфорс, а его заменил в лагере конфедератов генерал Каульбарс. Такая перемена, указывавшая на новые еще соображения принца против конфедератов, сделалась известна Спренгтпортену 19-го, когда он был в Мемеле. Но, как изложено, он продолжал утверждать, что конфедерация делает свое дело.

* * *

Ведя все эти переговоры и переписки, Спренгтпортен не забывал своего главного рычага — денег. В апостиле к письму на имя Михельсона от 18-го он указывал на положение свое на столько скудное, что ему не на чем даже было писать письма. Он упоминал при этом и о своем пустом кошельке и просил прислать на ежедневные нужды сотню червонцев, с тем, что они будут возмещены из его Сердобольской кассы, как только он возвратится к отряду. Здесь же Спренгтпортен высказывал мнение, что теперь именно было время открыть кошелек «для некоторого утешения Финляндии». По его словам, Лейонхуфвуд уверял, что у них нет ни хлеба, ни платья, ни гроша денег. Из общего характера этой переписки выходило, будто Спренгтпортен имел в виду доставлять утешение на счет собственного кошелька или, по крайней мере, из тех 4. 000 серебряных рублей, которыми снабдил его на известное назначение Тутолмин при отъезде из Петрозаводска. Во всяком случае, он просил Михельсона по прочтении этого рапорта, немедленно послать его в оригинале (incessament en original) к Мусину-Пушкину для представления её Величеству.

Главнокомандующий, относясь как всегда с полным доверием ко всем заявлениям Спренгтпортена, со своей стороны уверял Императрицу, что «фины крепки», что Шведы уйдут за границу и что он, Спренгтпортен, ему необходим, а потому просил не отправлять его к отряду в Сердоболь. Собственные уверения барона в его влиянии на очищение Гёгфорса (которое, к слову, далеко еще не состоялось) и упоминания о пустоте кармана были посланы в Петербург в подлиннике.

Ответ не заставил себя долго ждать: «Генерал-майора барона Спренгтпортена вы можете держать при себе, — писала Императрица 25-го августа, — покуда польза дел наших требовать будет». И далее: «посылается при сем вам 5. 000 червонных, из коих 1. 000 пожаловали мы барону Спренгтпортену, а из остальных четырех вы не оставите делать награждения и пособия благонамеренным финляндцам по надобности, и по мере усердия каждого и действительных услуг нам оказываемых для пользы или службы нашей из того ожидаемой, производя сии дачи посредством барона Спренгтпортена. В сем мы на вашу осмотрительность полагаемся».

Деньги лились дождем. У Спренгтпортена не спросили: где же немалая сумма 4. 000 рублей сер., данная ему три недели назад, из которой, идя от Петрозаводска до Олонца, он не мог истратить на «известное назначение» ни одной копейки? Присылали вновь и без дальних разговоров еще 4. 000, уже не рублей, а червонных, кроме крупного подарка Спренгтпортену. Но, осыпая его золотом, Императрица была уверена, что покупает России слугу. Во всяком случае, однако, известный счет деньгам Екатерина вела. В собственноручной приписке к тому же указу главнокомандующему от 25-го августа она добавила: «что о Рубине слышно? Вы и с ним, помнится, отправили знатную сумму?» Рубин был пограничный комиссар, собиравший разные политические сведения. Сколько денег было ему отпущено, не видно; но из некоторых позднейших писем ясно, что Спренгтпортен находил его деятельность бесполезной, а деньги потраченными даром. Надо, впрочем, иметь в виду, что Рубин действовал на одном с Спренгтпортеном поприще, но независимо от него, а этот генерал конкурентов не любил. Неблагоприятные его отзывы, как и следовало ожидать, вскоре достигли цели. Не далее недели после вопроса Императрицы, представляя ей некоторые доставленные от Рубина сведения, Мусин-Пушкин дополнял: «но как господин генерал-майор барон Спренгтпортен о сем корреспонденте Рубина сделал мне такое описание, по коему его человеком надежным и честным почитать неможно, то я и известиям его не давал веры, приказав Рубину, чтобы он удержался раздавать деньги, ему на таковые случаи данныя». Этим простым, но далеко не новым способом, Спренгтпортен легко устранил возможность получения правительством таких данных, которые освещали бы дело с другой точки зрения и могли, пожалуй, быть неблагоприятны его расчетам.

II. Конфедераты и главная квартира. — Требования Императрицы Екатерины

Между тем главнокомандующий нашел нужным произвести 21-го августа рекогносцировку неприятельского лагеря у Гёгфорса. В ней принял участие и Цесаревич Павел Петрович. Обозрение показало, что неприятель занимает от природы неприступное место, расположенное на крутых высотах, у подошвы коих протекает река. Мост, соединявший оба берега Кюмени, разломан и в разных местах по берегу поставлены батареи. Чтобы узнать число орудий и силу их, послана была небольшая партия егерей и казаков подступить ближе к реке, делая вид, что ищет переправы. Неприятель действительно открыл батареи, но числа людей нельзя было определить, так как возвышенности и скалы давали им непроницаемые прикрытия[72]. Прямая цель рекогносцировки таким образом не была вполне достигнута. Но была еще другая, скрытая цель, о которой имеются разноречивые сведения. Из упомянутых хранящихся в Имп. Публичной Библиотеке «Записок шведского офицера», который состоял при генерале Каульбарсе временно командовавшем финскими войсками, и которого нет оснований обвинять в неправильности показаний, видно что Спренгтпортен побуждал заговорщиков свидеться при этой рекогносцировке с Великим Князем. Накануне он писал Армфельту следующее: «Наш Великий Князь прибудет в Мемеле в 10 или 11 часов. Он ничего не желает, кроме дружбы и тишины. Его цель видеть ваши позиции; но если бы случайно нам довелось встретиться, это было бы приятно как ему, так в особенности мне, уверившему Великого Князя в единомыслии с обеих сторон и в вашем доверии. Мы надеемся, что так именно и случится; поэтому предупреждаю, что приезд к вам моего трубача с письмом, написать которое я уполномочен, будет служить сигналом приезда Цесаревича и его свиты». Письмо это, по недоразумению, попало в руки не Армфельта, а начальника войск Мейерфельда. Благодаря этому обстоятельству, а может быть и по другим причинам, но посланному Спренгтпортеном при трубаче офицеру, с извещением о приезде в Мемеле Великого Князя и о желании видеться с шведскими офицерами, был дан отрицательный ответ. Таким же отказом ответил и сопровождавший нашего посланного при его возвращении неприятельский офицер на приглашение отобедать у Великого Князя.

Но ни о записке своей к Армфельту, ни об этих предложениях и отказах Спренгтпортен ничего не писал ни Мусину-Пушкину, ни Императрице, хотя вообще писал обоим крайне плодовито. По всей вероятности; он делал эти предложения именем Цесаревича по собственному своему усмотрению, и даже может быть без его ведома. Донесение Императрице из Мемеле, от 25, о последовавшем затем свидании Спренгтпортена с офицерами, носит совсем другой отпечаток. В этот день, в 11 часов утра, Спренгтпортен принимал визит всего корпуса шведских офицеров с начальниками их Мейерфельдом и Каульбарсом во главе. Тут были все первоначальные вожаки конфедерации: Хестеско, Клингспор, Армфельт, Котен, и пр. По словам Спренгтпортена, они, пользуясь близостью Великого Князя, сами желали иметь тот раз с ним свидание и явились теперь, как ему казалось, для того чтобы выразить свое сожаление о быстром отъезде Цесаревича из их соседства. Они-де не успели собраться, хотя намеревались в полном составе принести Его Высочеству выражения своего почтительнейшего уважения. Спренгтпортен находил, что то был лишь предлог для наглядного и несомненного доказательства их преданных и дружественных отношений. Но в таком случае, почему же эти самые офицеры ответили отказом на предложенное Спренгтпортеном свидание с Великим Князем? Очевидно, или в изложении фактов Спренгтпортеном была неточность и даже неверность, или шведские офицеры, в том числе Мейерфельд и Каульбарс, действовали двулично. В подтверждение последнего предположения нет достаточных оснований: все поступки этих офицеров тому противоречили. Под пером же Спренгтпортена факты легко меняли свою окраску сообразно тому, под каким углом зрения он их описывал. Умолчание в его рапортах начальству о пригласительном на свидание письме его к Армфельту, между тем как шведские современники прямо приводят текст этого письма, служит тому подтверждением. Он не мог оправдываться запамятованием о таком шаге, которым ставился в совершенно исключительное положение сам Цесаревич, тогда как донесения Спренгтпортена полны всяких, даже мелочных подробностей. Так и теперь он писал даже о простых формах приличия со стороны своих шведских гостей. «Генерал Мейерфельд, докладывал он, также как и другие его офицеры, стояли с непокрытой головой в продолжении всего разговора, который был очень весел и оживлен с обеих сторон. Он первый представил мне своих офицеров, после чего я отвечал ему той же вежливостью». Разумеется из этого разговора истекало, что все дела идут прекрасно. А в заключение повторялась та же ultima ratio: «я полагаю, что теперь именно время посоветовать Вашему Вел-ву открыть кошелек, чтобы привлечь финскую нацию на нашу сторону. Я знаю двоих, троих добрых партизанов, которые готовы заняться подобной операцией, и думаю даже что сам г. Гастфер будет в этих обстоятельствах очень способен оказать нам услугу». Конечно, Спренгтпортену не был еще известен указ Императрицы, при котором посылалось 5 тысяч червонных.

На свидании с Спренгтпортеном корпуса офицеров не присутствовали двое из главнейших заправил конфедерации: фон-Оттер и Монтгоммери. Они в это время были отправлены к принцу Карлу в Ловизу с повторением ходатайства о созыве сейма, не смотря на негодование выраженное королем по поводу первого об этом представления. Этот раз, по удостоверению Спренгтпортена, основанному на словах Мейерфельда, прием принца превзошел все ожидания, и явилась полная надежда, что скоро ни одного Шведа не будет на русской границе.

В связи может быть с этим приемом у принца Карла, а может быть и с неудавшимся свиданием с Великим Князем во время рекогносцировки, был приезд во Фридрихсгам, не далее как чрез три дня, майора Егергорна. Теперь он имел поручение уже к самому главнокомандующему, притом лично от принца Карла. Последний желал свидеться с Цесаревичем и просил назначения места и времени. Упоминалось и о численности конвоя, какой он может с собой взять. Граф Мусин-Пушкин, однако, по объяснении с Великим Князем, и во всяком случае зная взгляд Императрицы, отказал в просьбе. «Я дал Егергорну ответ, — доносил он ей 25-го, что Государь Цесаревич по обстоятельствам, самому принцу Карлу известным, не может инако его почитать, как за своего неприятеля, а потому ни на свидание с ним согласиться, ни в разговоры вступать, — ни нужды, ни надобности не имеет». Императрица не колебалась в этом отношении; она не нашла нужным даже посовещаться с ближайшими своими помощниками, и переговорив лишь с Цесаревной Марией Феодоровной, отказала и с своей стороны в желании принца Карла[73].

Полученный вслед за тем рапорт Спренгтпортена к Императрице от 25-го августа, а также и другая его переписка, где говорилось о мирных намерениях Финнов и Шведов, по приказанию Екатерины сообщены были на прочтение вице-канцлеру, графу Остерману. При этом он предварен Храповицким, что «Императрица предполагает писать Мусину-Пушкину, чтобы он Шведам и Финнам дал выразуметь, что как Датчане войну им. объявили, то о мире и перемирии не время теперь говорить, разве Финны отстанут от Шведов».

Между тем предложения со стороны Шведов сыпались градом: не успели рассмотреть одну переписку, как главнокомандующий посылал уже другую. Егергорн был у него 25-го августа, а 27-го вечером явился к нему в Фридрихсгам полковник Монтгоммери, посланный от шведского войска с объявлением, известным уже из разговоров прежних гостей Спренгтпортена. Посланца; представлял главнокомандующему Спренгтпортен. Монтгоммери, бывший как сказано во время этих разговоров в Ловизе у принца Карла в качестве депутата, заявил теперь так сказать официально, что шведское войско вошло в полное соглашение с финскими полками и требует созвания сейма. В виду этого он прислан просить о заключении перемирия. Так как Мусин-Пушкин не имел на подобный случай никаких инструкций, взгляд же Императрицы о несвоевременности заключения мира или перемирия, высказанный в Петербурге в это именно время, не мог еще сделаться ему известным, то он и отозвался Монтгоммери, что удовлетворить его просьбе не в его власти, но что из уважения к добрым намерениям его соотечественников представит это дело на разрешение Императрицы. Считая предмет серьезным, Мусин-Пушкин нашел нужным при рапорте своем отправить в Петербург для словесных разъяснений и самого дельца Спренгтпортена.

29-го августа Спренгтпортен не только был уже в Петербурге, но и объяснился с вице-канцлером гр. Безбородко. В тот же день Остерман писал Императрице следующее:

«Условясь с бароном Спренгтпортеном, я ему сообщил мои мысли, которые он в приложенной здесь записке своей рукой написал.

«Я принимаю смелость на оную всенижайше сослаться. Мне кажется, Всемилостивейшая Государыня, что в теперешнем случае иначе ответа дать не можно и что с оным обратно может отправиться г. Спренгтпортен. Он меня спрашивал, что после того делать? Я ему отвечал, что пускай финны сделают свое представление; так по рассмотрении оного и сходственным обстоятельствам резолюция воспоследует.

«Сим образом мы выиграем время, области Вашего Величества освободятся от неприятеля без кровопролития, а его армия еще более истощится, буде то правда, как оный барон меня уверял, что она и ныне уже претерпевает скудость в нужном пропитании, и удастся адмиралу Грейгу продолжительно держать взаперти шведский флот».

Записка, о которой гр. Остерман упоминал, писана по-французски и состоит всего из нескольких следующих строк: «Ея И. В-во не может принять никакого предложения, какого бы свойства оно ни было, ни дать какой либо ответ депутатам армии, прежде, нежели они очистят страну, еще занятую её отрядами в Гёгфорсе. Когда это будет исполнено, её И. В-во охотно склонится на благоразумные предложения, которые сделаны будут со стороны армии, и тогда её В-во объявит свои намерения. — Этот ответ должен быть передан исключительно финским конфедератам, ибо они первые ходатайствовали пред её В-вом о милосердии, и им принадлежит действовать, чтобы эти требования были исполнены и Шведы удалились; тогда обстоятельства будут соответствовать условиям, утвержденным уже её В-вом в ответе данном майору Егергорну».

Такое мнение было передано главнокомандующему к исполнению в рескрипте от того же 29-го августа. В нем почти дословно повторялось изложенное в приведенных записках, т. е.: никакого соглашения, пока шведские войска остаются в границах наших. А затем тоже самое повторено еще в следующих выражениях: «Вследствие того мы за лучшее считаем, что вы полковнику Монтгоммери или другим, с подобными предложениями присылаемым, объявили: «que vous ne saurés prêter loreille à aucune de leurs propositions aussi longtems que les troupes suédoises nauront pas évacué Högfors».

При том наставьте и возвращающегося с сим генерал-майора Спренгтпортена, чтоб он из сего не выходил, но первые и главнейшие его подвиги обратил на достижение такового очищения границ наших; а после того мы охотно можем внять всяким благорассудительным мнениям Финнов».

Через два дня Екатерина вновь настаивала, чтобы Мусин-Пушкин выживал Шведов из Гёгфорса. «Я думаю», — писала она собственноручно, — «что я немного ошибаюсь, когда за весьма вероятное полагаю, что король шведский в Гельзинфорсе или инде в Финляндии своей в углу сидя интригует между финны и между шведы и сам руководствует скрытно в их нынешней колебленности. Он тем самым старается продлить недействие наше, и для того необходимо надлежит выжить его войска из Гёгфорса».

Екатерина однако ошибалась: Густав не сидел «в углу» в Финляндии, а деятельно готовился в Швеции к противоборству Датчанам. Последние, узнав о происходивших между русским начальством и финскими конфедератами переговорах, также имели намерение, кроме прямого нападения, применить подобный прием и в Шонии. Но попытка не удалась, чем более что условия были иные: Русские не вызывали заговора, а лишь в некоторой мере воспользовались им, когда юн был в полном ходу. В военных операциях против Датчан Густав также имел больше успеха, нежели против русских.

Вытеснение Шведов было главной и единственной целью. Для её достижения, помимо всяких переговоров, Императрица старалась усилить военные средства, бывшие у Мусина-Пушкина и главным образом со стороны Финского залива и шхер. Здесь Шведы были почти неуязвимы: наш галерный флот не был достаточно силен. Шведские суда крейсировали в виду самого Фридрихсгама и перехватывали русские суда[74].

Поэтому Екатерина спешила по возможности увеличить морские силы. 31 августа, извещая главнокомандующего о присылке еще одного прама[75], она собственноручно приписала: «На той неделе к вам отправлены будут не малое число гребных всяких судов, с помощью которых будете с водяной стороны в состоянии подкрепить ваши предприятия, буде добровольно шведы Гёгфорса не оставят». — Действительно, в Петербурге усиленно формировался отряд из 19-ти судов, из которых одно было о 44-х пушках, другое о 22-х. Но отправлено было по назначению только 14 больших судов, на которых посажено 2. 350 человек сухопутного войска. Эти люди были, затем, возвращены в Петербург для отправки с ними другого транспорта.

Из приведенных документов с очевидностью вытекает, что русское правительство имело только одну, притом ясно определенную, цель: очистить русские владения от шведского нашествия. Всякие стремления Финляндцев были не только на самом отдаленном плане, но и прямо допускались лишь как средство для достижения той же цели. Нельзя обвинить правительство в двоедушии в отношении к Финнам, хотя в записке вице-канцлера и видна доля хитрости. Финнам указывалось что во внимание приняты будут, хотя всякие, но «благорассудительные» мнения их. Ясно, они не завлекались ложными и несбыточными обещаниями. Вместе с тем надевалась узда и на увлекающегося и податливого на обещания посланца: Мусину-Пушкину специально поручалось вразумить Спренгтпортена, чтобы он не выходил из строго определенных границ. В этом отношении он не пользовался большим доверием у советников Императрицы: в словах приведенной записки Остермана «буде то правда, как оный барон меня уверял» недвусмысленно сказалось сомнение в его правдивости.

III. Принц Карл. — Проекты самостоятельной Финляндии

Не смотря однако на категорическую волю Императрицы отклонять всякие предложения Шведов, не далее как 2 (13) — го сентября явился в Фридрихсгаме тот же Монтгоммери уже с письмом на имя Великого Князя, притом от самого герцога Зюдерманландского. Было от него заявление и главнокомандующему, не только подписанное самим Карлом, но и утвержденное его печатью. Речь шла опять о перемирии. Монтгоммери был представлен Великому Князю; однако это не помогло. Мусин-Пушкин дал ответ, в точности согласный с волею Императрицы: пока шведские войска не оставят русских пределов и не возвратятся в свои области, не только не согласится он, главнокомандующий, вступить в какие бы ни было переговоры, но и не будет принимать никаких предложений. В подтверждение решительности отказа самое предложение принца отдано обратно посланному. С него снята впрочем копия, которая и представлена в Петербург.

Мирное свое настроение Шведы старались доказывать кое-какими фактами. Незадолго до того от Гастфера возвращены взятые в плен сержант и семь рядовых. Мейерфельд прислал из Аньялы захваченных восемь человек мастеровых псковского полка. Одновременно с посылкой предложения о перемирии, генерал Платен по повелению Карла доставил обратно захваченный пред тем галиот и трех таможенных солдат, забранных на таможенной заставе при переходе Шведов через границу.

Но и на эти знаки добродушие и миролюбия с берегов Невы не нашлось отклика. Напротив, последнее (возвращенное) предложение принца Карла вызвало в Императрице бурю негодования. Вот это предложение.

«Если я получу положительное ручательство, что флот её И. В-ва очистит порт Ганге и покинет эту станцию, с тем чтобы туда более в этом году не возвращаться, — я прикажу отвести войска, занимающие под моим начальством деревню Гёгфорс, на границе короля моего брата, в отрадной надежде, что этот мирный шаг докажет мой добрую волю ускорить заключение перемирия, столь желательного той и другой стороне. Ловиза. 8-го сентября 1788 г.».

Заявление Карла настолько раздражило Императрицу, что она своей рукой, в виде приписки к одному второстепенному указу на имя Мусина-Пушкина от 4-го сентября, на целом листе написала настоящее обличение; в нем не было пощады ни самому принцу Карлу, ни его брату королю Густаву. Приводим этот любопытный документ дословно.

«Из присланной при письме вашем от 2-го числа сего месяца копии с письменного предложения герцога Сюдерманландского явствует, что он достойный брат королевский, ибо и тут не оставил впутать обиду, дерзость неуместную и лжи. Обида в рассуждении предложения, чтобы оставить Гангут, ибо тут обман вмыкается тот, чтоб войска провести в Швецию противу Дании, да сделать сейм вооруженным; ни то, ни другое нам теперь не полезно. Дерзость замыкается в самом предложении, ибо дурное их положение без денег, пропитания и одежды, да и при колебленном состоянии послушания подданых. Лжи же явные находятся, во-первых в том что считают Гёгфорс за их границу, тогда когда нам трактатом уступлена вся Кюменегорская провинция, и мы сорок пять лет ею владели бесспорно. Второе. Солгали будто перемирие с обеих сторон желается, что с нашей стороны и думано не было. Вы весьма разумно поступили и сходственно моему предписанию, что послали обратно. Сей день я вам отправляю отселе знатное число гребных судов, кои вы желали иметь. Я надеюсь что вы ими приведены будете в состояние с пользой действовать против Гёгфорского посту. Люди сухопутные на оных ныне отправленные можете употребить как когда дело того потребует; но буде их возвратите сюда, то другой транспорт судов к вам отправить можно будет, которой без них идти не может. Дай Боже вам счастье и благополучие; я тому довольна, что шведский обман вышел наружу. Буде Спренгтпортен вам не нужен более, то возвратите его к его посту: финнам же прикажите внушить, что тон герцога Сюдерманландского столь же для нас оказывается обиден, неуместа дерзок и лжив, как самой королевской, и что мы им пророчествуем, что они от его поступок и поведения не более себе имеют ожидать добра, как от самого его величества, ибо видно, что оба братья держатся одинаким, но несносным в обществе правилам коварства, и для того буде к нам хотят быть чистосердечны, то бы его самого выжили от себя».

Записка эта, писанная в раздражении, вполне подтверждает однако высказанный выше взгляд, что интрига, поведенная с Финнами, занимала очень дальний план. На первом стояло бесспорно действие силой, для чего так усердно формировалась и отправлялась гребная флотилия. Самое требование возвратить Спренгтпортена к его Олонецкой команде говорило о желании действовать вооруженной рукой и с той стороны.

Спренгтпортен, посланный главнокомандующим в Петербург с предложениями привезенными Монтгоммери, возвратился оттуда очень скоро, привезя упомянутый указ 29-го августа. Нужно полагать, что в этот раз он не имел объяснения с Императрицей; по крайней мере, благодарность свою за полученные тысячу червонных, которые ему были выданы, вероятно, 25–26 августа, он излагал в письме к Екатерине не ранее 5 сентября, хотя и побывал в Петербурге 29-го августа. Возвратясь в Финляндию, он возобновил свои свидания и объяснения с неприятельскими офицерами. На другой день он виделся опять с Монтгоммери, который ждал ответа Императрицы. Содержанием его он разумеется не мог быть доволен.

В связи с этим вероятно и последовало приведенное письмо принца Карла. В тот же день чрез своего зятя Гланзеншерна Спренгтпортен получил некоторые сведения о настроении войск в Саволаксе под командой Гастфера. Они подтверждали, по его словам, что принц Карл метил в независимые финляндские государи под протекторатом Императрицы, а также, что есть расположение в его пользу. Даже известный петербургский депутат Егергорн был ревностным будто бы сторонником такого проекта. Эти слухи в некотором отношении объясняли поведение Карла и те любезности, которыми он по-видимому старался быть приятным Императрице, хотя и весьма неудачно. Барон Гастфер, по удостоверению Спренгтпортена, также начинал уже питать иные чувства к своему бывшему благодетелю Густаву, с тех пор как им выражено неудовольствие за отступление от Нейшлота. Он не одобрял будто бы и проектов Карла и был согласен соединить свой отряд с русскими войсками, чтобы скорее осуществить мысль о созыве финляндского сейма по первоначальному плану Спренгтпортена. На сколько в этих сведениях, представленных им Императрице, было точной истины, — сказать трудно; по крайней мере события и несомненные отзывы самого Гастфера не далее как через месяц удостоверили в противном. Спренгтпортен приводил в основание своих утверждений между прочим и переписку, завязавшуюся у него с Гастфером. Уже от 6-го сентября (26-го августа) этот последний писал ему из Рондасальми два раза. Одно письмо было как бы официальное; он просил в нем свидания и обещания на честном слове что не будет взят военнопленным. В другом он писал о том же, но развивал и некоторые подробности частного характера, а пожалуй и полунамеки.

Говоря, разумеется, об интересах Финляндии, Гастфер однако ясно давал понять, что отступлением своим от Туненсари и снятием осады. Нейшлота, вопреки положительным повелениям короля, он оказал очень существенную услугу Императрице всероссийской, которая может быть вовсе об этом и не знает. «Как бы то ни было — продолжал он — я пожертвовал собой для её интересов». Чтобы смягчить это недвусмысленное указание, он пояснял, что питает особенно преданные чувства к Екатерине с тех еще пор, как она удостоила его милостивым поклоном в 1783 году из окна Фридрихсгамского. её дворца, в то время как Гастфер, стоявший вместе с Эренсвердом и Клингспором на улице, был представлен ей самим королем. Гастфер удостоверял Спренгтпортена в непоколебимости его образа мыслей доказанной его отступлением, и приглашал действовать сообща.

Спренгтпортен с своей стороны видел в этом «que les affaires commencent daller grand train», и обещал Императрице не дремать. А для лучшего удостоверения в чувствах Финляндцев, в особенности на счет отдельного финского сейма, он нашел нужным вновь повидаться с аньяльцами. С этой целью 3 (14) сентября он отправился в Мемеле, где собрал на совещание Оттера, Хестеско, Стакельберга и фон-Торна, — лучшие, по его словам, головы конфедерации, готовые следовать его программе.

Со свидания он возвратился однако в немалой мере разочарованным. Он свидетельствовал, что чрезвычайно трудно, чтобы не сказать невозможно, «все эти слабые головы (ces têtes faibles), в которых нет нерва для действий, побудить к решимости». Он именно этим выражением характеризовал Императрице своих собеседников. «Их суждения, — писал он, — уже представляют собой миниатюру действительной республики, со всеми интригами, имеющими источником зависть, личные интересы и самолюбие. Без сильного толчка, который побудил бы их к решимости, мало можно надеяться на их собственные усилия». Тем не менее, Спренгтпортен не отчаивался; он настаивал только на умеренности и на том, что не надо давать повода к опасениям, что русские войска, займут страну. Кроме того он рассчитывал на Гастфера.

Для направления своих подпольных действий он ставил на разрешение Императрицы два вопроса: желает ли она признать принца Карла в качестве царствующего в Финляндии герцога под покровительством её, Императрицы, с правом для неё избрать после него другого герцога? Таким образом, предполагалось, отчасти подобно Курляндии, лично удельное, а не наследственное герцогство. Или же «не найдет ли Императрица более соответственным с настоящею и будущею безопасностью — устранить всякую тень личной власти и просто принять финскую нацию свободную и независимую в её внутренней конституции?». Спренгтпортен забывал, что есть третий, весьма простой, но самый существенный вопрос: не следует ли прямо идти вперед и разрешить возникшие затруднения силой оружия, поднятого со стороны России не для нападения, а для защиты? Но этот простой вопрос прямо и решительно удалял со сцены шведско-русского генерала, и разумеется не от его честолюбия и жажды власти можно было ожидать такого самоуничтожения. Легко видеть, что в поставленных вопросах была немалая доля недомолвок, которые трудно объяснить своеобразным стилем французских инеем Спренгтпортена. Он предлагал Императрице «принять» финскую нацию, но в то же время устранить всякую тень личной власти. По всей вероятности, была задняя мысль: Спренгтпортен опять лелеял мечту о финляндской республике под фиктивным протекторатом Екатерины, со львиной, разумеется, долею для себя; он не решался только яснее высказаться. Поставленные два вопроса Спренгтпортен предлагал на разрешение Императрицы, с ловкостью придворного уверяя что никто лучше её не может сообразить все последствия того или другого решения. Дабы помочь в выборе он делал пояснения, едва ли впрочем, облегчавшие задачу, если бы Екатерина захотела ею заняться. И в том, и в другом решении Спренгтпортен видел возможность обеспечения безопасности и славы Императрицы, находя только что ход дел должен быть иной сообразно выбранной системе. — «Первая может осуществиться в 24 ч. Нужно простое да» со стороны Вашего Величества и «ура» со стороны народа, — и вот великое княжество финляндское навсегда отделено от Швеции под властью принца, интересы которого, честолюбие и виды будут польщены этим новым положением». Второй путь, по словам нашего комментатора, «будет более медлен, более сложен, менее существен в данных обстоятельствах, потребует дельных голов, средств, патриотизма, который может быть трудно будет поддерживать (?!), но раз цель будет достигнута, — представится учреждение более достойное уважения, может быть более спокойное во всех отношениях, неподверженное ни одному из тех колебаний, сопряженных со смешанными правительствами, где последующий интерес всегда в противоречии с интересом первоначальным».

Этот набор фраз в виде программы Спренгтпортен представлял Императрице в рапорте от 5-го сентября. Тут же он удостоверял, что очищение Гёгфорса от шведских войск, на котором Екатерина настаивала с таким лихорадочным нетерпением, должно было состояться в тот же день, т. е. 5-го. Такое сведение он основывал на письме Монтгоммери, в котором на счет Гёгфорса тот заявлял, что исполнил свою обязанность как честный человек, и что герцог Карл дал уже генералу Платену соответственные приказания на вторник 5(16) числа. Монтгоммери ожидал затем, что общая амнистия, а также свидание герцога с великим князем, не замедлят последовать.

Не смотря однако на эти уверения, Гёгфорс продолжал оставаться в руках Шведов и 6-го сентября, тогда как другие части русской территории были от них очищены уже более месяца. Нетерпение и раздражение Императрицы росло с каждым днем, как о том свидетельствует и Храповицкий в своих ежедневных отметках. Понятно поэтому, с каким неудовольствием получила она 8-го сентября новую корреспонденцию из Фридрихсгама, в которой и Мусин-Пушкин, и Спренгтпортен продолжали все только в будущем сулить очищение Гёгфорса. Но, кроме этой неприятности, сообщения Спренгтпортена хотя и удостоверяли, что все идет хорошо, содержали и нечто пожалуй еще более неприятное для Екатерины. Спренгтпортен спрашивал: желает ли она поддержать принца Карла? В связи с этим было вероятно и усиленное домогательство его иметь свидание с Павлом Петровичем. После приведенной её собственноручной приписки, в которой она с такой неудержимой враждебностью отозвалась на сделанный им шаг к примирению, понятно, что она должна была также враждебно Отнестись и к предполагаемой кандидатуре принца на финляндский престол. О свидании она высказалась в отрицательном смысле еще прежде. В таком же смысле выражался и вице-канцлер гр. Остерман, полагая что задуманное свидание нужно совсем отклонить, «принимая однако для сообщения Императрице письменные отзывы принца, которые всегда документом служить могут».

На другой же день, 9-го сентября, послан (прил. № 18) указ Мусину-Пушкину в этом смысле: ожидание добровольного удаления неприятеля не заслуживало более доверие. «На обещание вывести войска шведские из Гёгфорса и из границ наших мы тем меньше считать можем, что оно уже не один раз дано было, но без исполнения осталось». При таком недоверии Екатерина справедливо продолжала возлагать надежду на военную силу. «Флотилия гребная в пути, — приписала она собственноручно, — дай Бог, чтобы скорее к вам благополучно доехала». Вместе с тем возникало недоумение: с кем же собственно могут быть соглашения? Очевидно доводы Спренгтпортена не были для неё особенно убедительны. «Но правда, — продолжала она — что точно нам сказали, кто обещает, и с кем мы теперь имеем дело, когда и сами с нами трактующие, как себя назвать не знают, следственно и коим образом можем на них полагаться, ибо есть ли они и ныне почитают себя зависящими от короля шведского, то после оказанного со стороны их непослушания, может снова или часть их оставить бунтовщиков, а через то способы к трактованию с ними и затруднены будут, вместо того что буде бы они огласили себя нацией вольной и независимой, ищущей помощи и заступления против угнетателя их вольности и установленных законов, тогда весьма удобно будет вступить в гласные переговоры с ихним народом и подать ему наше пособие». — Очевидно достоинство Екатерины страдало от навязанного ей Спренгтпортеном действия тайными путями, и она скорее желала вывести все дело на свет Божий. Очевидно также, что глядя по необходимости глазами Спренгтпортена, как единственного знатока и советника, она принимала до того времени рассказы и донесения его за чистую монету и была в уверенности, что имеет дело действительно со всем финским народом, именем которого советник её прикрыл интригу нескольких самозванных его представителей. С другой стороны ясно, что в уме её брала верх вторая из предложенных Спренгтпортеном, хотя и весьма смутно, альтернатив, т. е. отделение Финляндии от Швеции в виде независимой страны под покровительством России, преимущественно пред обособленным герцогством под властью принца Карла. В этом последнем отношении тот же рескрипт содержит откровенное выражение взгляда Екатерины и отчасти повторяет то, что было уже высказано ею под первым впечатлением, в приведенной выше длинной приписке её. — «Из всех трех братьев король почитается у собственных своих подданных лучшим, а принц Карл — самым злостным и мстительным. Многие его почитали, а наконец и на сих уже днях присланная к вам записка сильным может служить доказательством, что образ мыслей его не разнствует от короля, ибо то же оскорбление в тоне и слоге, те же гордость и коварство в намерениях и те же самые лжи в изражениях тут видны! Буде бы он достиг начальства над финнами, то вышло бы из сего что он или общее составил дело с королем, и потому для нас был вреден, или остался нейтральным между нами и братом его, в чем кажется, нет возможности, или же против короля».

Из этих трех случайностей, последней Екатерина не допускала, имея в виду, что против Карла были бы в этом случае не только король, но еще и его сын с матерью. В конечном результате Финляндия «паки приведена была бы к Швеции, итак новый повод к беспокойству неизбежно откроется. Мы же в переселении принца Карла в Финляндию получим весьма худого соседа и не можем не настоять тогда, чтобы для безопасности нашей береговая стража и другой стороны Финского залива или большая часть оной нам в руки отдана была».

Здесь Екатерина довольно ясно высказывала тот единственно верный взгляд, которым руководилась Россия начиная с Петра Великого, именно, что Финский залив должен быть русским заливом. Дабы осуществить его, Петр взял Выборг и присоединил губернию этого имени к России; Елизавета продолжала дело своего великого отца и отодвинула границу далее, до Кюмени, прибавив Кюменегородскую провинцию к приобретению Петра. Позднее, при Императоре Александре, посол его граф Шувалов в недвусмысленных выражениях указывал Наполеону на цели Петра. Естественно, что и государственный ум Екатерины не мог допускать иного порядка вещей. Впрочем; — поясняла она, — как бы ни разрешилось дело с кандидатурой принца Карла в финляндские герцоги, оно будет всецело лежать на Финляндии, и потому самому принесет её гражданам одни только убытки.

Все это было сказано главнокомандующему к сведению и руководству, а в заключение повторялось тоже caeterum censeo: «но, — говорила Императрица, — покуле пост Гёгфорский и границы наши не будут очищены, никаких предложений слушать не должно, какие прежде подписаны».

ГЛАВА VI. Аньяльская конфедерация (Окончание)

I. Дальнейшие соглашения. — Удаление Шведов

Устраняя косвенно мысль о финляндском герцогстве с принцем Карлом, Екатерина тем более давала, до времени, значение внушенной ей Спренгтпортеном идее о «вольной» финской нации, осуществление которой нанесло бы Густаву решительный удар. Барон Гастфер, как видно из приведенных отзывов Спренгтпортена, почитался им в этом отношении весьма серьезным орудием. Мусин-Пушкин, с его слов, решительно высказывался в том же смысле, не подозревая, что Гастфер служил и нашим и вашим. Поэтому в представлении своем Императрице он особо свидетельствовал, даже в виде совершившегося уже факта, «что Гастфер совсем оставил партию короля шведского и показывает желание свое прилепиться к нашей. Я не без основания уповать могу, — продолжал он, — что сей человек с великой пользой в настоящих обстоятельствах употреблен быть может, ибо между финнами такой только головы и не достает, которая бы имела довольно бодрости и духа управлять и в действо производить их намерения и предприятия». При таком взгляде Мусин-Пушкин приказывал Спренгтпортену, чтобы при свидании с Гастфером, тот настаивал на собрании в Финляндии особого от Шведов сейма и обнадежил, что русские войска всегда готовы поддержать Финнов.

О таком приказании, которое, в сущности, было также только перифразом сказанного Спренгтпортеном, не более, главнокомандующий доводил до сведения Императрицы. Но при этом он прибавил нечто и от себя или вернее также от Спренгтпортена, но чего тот не желал писать сам, а находил удобнее предоставить высказать своему начальнику. Нужно было дать понять Императрице, что Гастфер человек умный и предприимчивый, но что состояние его вовсе расстроено и что к поправлению его не было иной надежды кроме приобретения благоволения её Величества… В ответ на это Мусину-Пушкину повелевалось «в добрых его (Гастфера) намерениях всемерно утверждать и предупредить чрез Спренгтпортена, что если он исполнит свое обещание касательно собрания особого сейма финляндского — воспользуется Нашей щедротою».

Таким образом Гастфер выдвигался на более близкий план вместо прежней конфедерации, которой, не смотря на все старания Спренгтпортена, в Петербурге не давали желанного значения: колебания людей, кои к тому же «сами себя назвать не могли», оценивались там по достоинству.

Предположенное свидание Спренгтпортена с Гастфером состоялось 9 (20) сентября в Саволаксе, в местечке Кейкесальми. Бывшие при этом переговоры заключились чрезвычайно своеобразным документом, который Гастфер, состоявший еще не только на действительной шведской службе, но и в близких к Густаву отношениях, не затруднился дать представителю русского правительства. Очевидно, этот документ был написан по настояниям Спренгтпортена, а может быть и под его диктовку: некоторые, свойственные перу последнего, выражения дают основание такой догадке. Мало того: Спренгтпортен прилагал все старание к тому, чтобы подписка Гастфера — так называет и сам он написанную им бумагу — получила quasi формальный характер. На ней было даже сделано удостоверение состоявшего при Спренгтпортене в качестве переводчика, надворного советника Евграфа Сысоева о том, что она писана Гастфером в карете Спренгтпортена, ему им, Гастфером, вручена и предъявлена Сысоеву как свидетелю-очевидцу. Собственно подписка эта не содержит в себе ничего нового, неизвестного из вышеизложенного, но имеет свое значение как явное доказательство измены Гастфера королю шведскому, тогда как он и теперь и после продолжал удостоверять Густава в своей лояльности и верноподданстве. Свидетельство последнего заключается в много численных письмах ближайшего его сослуживца и даже подчиненного по саволакским войскам, графа Стединка. близкого Густаву человека. Подписка изложена была по-французски; здесь представляется её перевод.

«Я, нижеподписавшийся барон Гастфер, бригадир войск короля шведского и командор ордена Меча, начальник войск в Саволаксе и Корелии, обязываюсь настоящею подпиской содействовать всеми моими силами, как лично, так и через моих друзей, равно и войсками, состоящими в моем распоряжении, проекту независимости которую мы согласились предоставить великому княжеству Финляндскому под высоким покровительством её И. В-ва Императрицы всероссийской и помощию мер словесно договоренных между генерал-майором Спренгтпортеном и мною, но не изложенных на бумаге по недостатку времени. Я делаю это в убеждении предоставить моему дорогому отечеству твердое и продолжительное счастье, и окончить на всегда раздор двух народов, и с тем большим удовлетворением для меня и для моих соотечественников, что убежден в чистоте намерений её Величества в отношении нас и. в её особой к нам благосклонности. Ручаясь в достоверности сего моим честным словом я льщу себя надеждой получить также всю помощь и личное для себя покровительство от её И. В-ва, вызываемые моим усердием к её интересам».

Зачем нужна была Спренгтпортену такая подписка? Очевидно только для того, чтобы отличиться перед Императрицей, показать ей плоды его хлопотливой, хотя и не особенно почтенной деятельности, убедить, что все идет по соображениям его как по писанному. С точки зрения самолюбия Спренгтпортена это было особенно нужно теперь, когда конфедерация, за которую он так лихорадочно ухватился, выказала свою полную несостоятельность. Поэтому полученную подписку он поспешил представить Императрице, поясняя что этого обязательства достаточно для того чтобы она увидела всю сущность предмета. Может быть, еще думал Спренгтпортен этой подпиской окончательно скомпрометировать Гастфера в глазах шведского правительства, и тем заставить его бесповоротно примкнуть к планам его, Спренгтпортена. Только мягкостью характера и недальновидностью Гастфера и пожалуй расчетами на благостыни, ожидаемые при посредстве влиятельного по его мнению при дворе Екатерины сообщника, и можно объяснить выдачу документа, который не имел сам по себе никакого значения, и ничего не давая Гастферу, подвергал его самым крайним опасностям.

Как бы в вящее подкрепление этой подписки, Гастфер передал Спренгтпортену при свидании еще четыре собственноручных указа короля, касавшиеся военных действий в Саволаксе и осады Нейшлота. В сущности, документы эти ничего теперь не значили и имели разве интерес исторический, служа для характеристики распоряжений короля при начале войны. Был еще один королевский указ, о назначении Гастфера к должности, которым Екатерина интересовалась, но тот его или не хотел отдать, или действительно не имел; по крайней мере он отозвался тем, что возвратил его Густаву по его требованию. Ни сущности этого указа, ни самого отзыва Гастфера из имеющихся документов не видно; о них известно только по записи в дневнике Храповицкого.

О самом свидании Спренгтпортен по обыкновению плодовито и с увлечением доносил Императрице на другой же день, 10-го сентября. Как результатом своих соглашений, так и Гастфером он был очень доволен. По его словам, этот барон мужествен и деятелен, имеет необходимые данные для того чтобы предводительствовать партией. Впрочем, он не объяснял, какие именно были эти данные, так как мужества и деятельности для такой выдающейся роли еще далеко недостаточно. Спренгтпортен был особенно в восторге от того что уловил в свои сети этого офицера, единственно способного в тех обстоятельствах произвести известное давление на дело конфедератов. Нужно было, — уверял Спренгтпортен, — только действовать согласно его плану, плану, впрочем, весьма смутному, как видно было выше. По его словам Гастфер вполне разделял его взгляд, и затем можно было всего ожидать от доброго его расположения. В искренности его он ни на минуту не сомневался, тем более что Гастфер дал ему понять решимость перейти, в крайнем случае, в Россию со всем семейством, если дела не примут оборота, согласного с его видами. Такая решимость естественно, впрочем, истекала из невозможности рассчитывать на безопасность, как у короля, так и у принца Карла.

Особенное значение давал Спренгтпортен, как сказано, приведённой подписке: он видел в ней чуть ли не событие. «Итак — восклицал он — вот уже сделан шаг к независимости гг. финнов! Остальное принадлежит их национальному сейму, над которым надо теперь работать изо всех сил, приготовляя к нему умы всевозможными способами». С этой целью, по соображениям Гастфера разделяемым Спренгтпортеном, первый должен был сделать поездку по стране под предлогом свидания с женой. Никто, по мнению Спренгтпортена, не был способнее Гастфера сеять разные негласные внушения; он уже зарекомендовал себя, орудуя подобным образом под руководством короля на последнем сейме в Стокгольме. В проезд свой чрез Аньялу он должен был договориться с наиболее решительными из конфедератов.

Не смотря, однако, на «высокия» качества Гастфера, и надежды на него возлагавшиеся, Спренгтпортен заявлял теперь Императрице, что пока Гёгфорс не будет очищен, нельзя особенно надеяться ни на конфедератов, ни на самого Гастфера; ни один финн до тех пор, по его уверению, не откроет рта. «Они не имеют ни столько мужества, чтобы поступать решительно на глазах Шведов, которых боятся, ни довольно твердости, чтобы их прогнать». Очевидно, Спренгтпортен сам не знал хорошенько, что было возможно и что предстояло делать. Его своеобразных способностей хватало на столько, чтобы сильно замутить воду; но дать ей правильное, куда нужно, течение он решительно не умел. Он предлагал Императрице добиваться удачи мерами политическими, или вернее подпольными ходами, приглашал ее настаивать на этом, удерживал от наступательного движения войск за Кюмень, и в то же время наивно сознавался, что Шведы силой своих собственных революционных элементов не уйдут. Он опасался и того, что откроются намерения, навязанные им Екатерине и старательно скрываемые. В этом последнем расчете, — как он сам писал ей, — он не делает никаких определенных шагов (une démarche authentique), а только желает втайне соединить умы в известном направлении. Остальное должно быть делом времени и благоразумия.

Всю эту путаницу соображений и предложений он не преминул иллюстрировать и со своей стороны пояснением, что Гастфер не скрыл от него шаткого положения своих дел и состояния, но что он, Спренгтпортен, вполне обнадежил его в этом отношении великодушием Императрицы. Ответ её не замедлил. Между противоположными течениями Екатерина очевидно сама колебалась и давала еще значение и соображениям Спренгтпортена, и заявлениям Гастфера, хотя может быть не без влияния в этом случае были и советы Остермана и Безбородко, которые во всем этом находили полезным выигрыш времени. От 14-го сентября Императрица писала главнокомандующему: «Бригадира Гастфера надлежит всемерно утверждать в добрых намерениях, обнадежа его чрез барона Спренгтпортена нашей милостью и призрением. На первый же случай для расходов по случаю предприемлемого путешествия в провинцию можете снабдить его от 500 до 1. 000 червонных по вашему рассмотрению». Едва ли надо пояснить, что приказания эти Екатерина давала не с «особенным доброжелательством, и обнадеживая Гастфера своею милостью и покровительством, на самом деле питала к нему далеко не добрые чувства. Храповицкий не обинуясь пишет по поводу передачи Гастфером упомянутых четырех королевских повелений, что Екатерина отозвалась о нем с величайшим презрением: «Какие изменники! — сказала она своему доверенному секретарю; — буде не таков был король, то заслуживал бы сожаления; hо что делать? надобно пользоваться обстоятельствами; с неприятеля хоть шапку долой! Я почти боюсь показывать такие бумаги».

Поддерживая Гастфера и К°, а с ними и тайные ходы против Густава, Екатерина не переставала побуждать Мусина-Пушкина к решительным действиям и не доверять обещаниям принца Карла и Шведов. «Заключения наши, — писала она ему, — что обещаниям Шведов вывести войска из Гёгфорса верить нельзя, оправдаются, когда они по сие время не исполнены, как то мы из реляции вашей от 11-го сентября с приложениями видели. Все намерения королевской партии к тому клонятся, чтобы удержать нас в недействии, обратив значительную часть сил их на оборону противу Дании и между тем успокоить духи в нации, а сие отнюдь с нашей стороны попускаемо быть не долженствует. Мы потому надеемся, что вы заранее меры ваши воспримете на случай дальнейшего с их стороны намерения обманывать нас, дабы по прибытии к вам гребных вооруженных судов, Шведов из Гёгфорса выжить, пост сей занять, да и дальнейшие поиски на утеснение и вред неприятелю нашему распространить. Адмиралу Грейгу предписано Шведов чрез Гангут не пропускать, что он в точности исполняет; чрез Абов же им возвратиться мы не можем препятствовать в рассуждении позднего времени и неимения у адмирала гребных судов, кои бы одни к тому были удобны».

Таким образом, оказывалось, что соображения Спренгтпортена о выжидании хода событий и о необходимости не вводить русского войска в финские пределы, дабы не раздражать населения якобы готового встать под покровительство России, были теперь пренебрежены в петербургских советах. Что касается до соглашений о мире или перемирии, о чем так часто возобновлялась с неприятельской стороны речь, то Екатерина не только повторяла свое прежнее мнение, но и шла еще далее, подвергая уже сомнению самое право Густава заключить мир и требуя для решения этого вопроса созыва шведского сейма.

«По занятии вами Гёгфорса одним или другим способом, — наставляла она главнокомандующего, — есть ли из-за Кюмени присланы к вам будут от Шведов с требованиями о мире или перемирии, вы им ответствуйте: 1-е) что как союзный нам датский двор, по трактатам его с нами, принял в войне сей деятельное участие и начал свои операции, то мы, по силе взаимных обязательств наших, не можем без согласия сея державы принимать никаких предложений о мире или. перемирии, 2-е) что сверх сего не ведаем, кто с неприятельской стороны делает нам таковое предложение, как именовать сих предлагателей, и имеют ли они на то законное право, которого кажется не имеет уже и сам король, когда начал он беззаконную войну, не токмо против конституции 1720 г., обеспеченной ручательством Нашим в Нейштатском мире, но и противу того установления, которое сам он ввел при похищении не принадлежащей ему власти; а посему и решились мы не вступать с ними ни в какие переговоры покуда соберут чинов государственных, кои одни по конституции, в Нейштатском договоре гарантированной, имеют право рассуждать о беззаконности войны сея и пещися о восстановлении прочного мира, взяв к тому нужные и полезные меры».

Неприязнь Екатерины к Густаву находила, таким образом, категорическое выражение уже не только в частных о нем отзывах или в сочинении пародий, но и в официальном указе главнокомандующему. Действительно, чем иным кроме раздражения и недоброго чувства, можно объяснить резкие противоречия в словах её указа и в её прежних действиях? Теперь она уже отказывает Густаву в праве на заключение мира, потому что он нарушил конституцию 1720 года. Между тем, когда в 1772 г. Густав сделал свой государственный переворот, Екатерина не вступилась за нарушенные свои права, выговоренные в петровском трактате, и даже два раза шла вперед на несомненное сближение с Густавом, имев с ним свидания в Фридрихсгаме и Петербурге. Она не протестовала и в разных других случаях. Даже пред самым разрывом не было никаких на этот счет упоминаний; не было их и в известной ноте Разумовского, где государственные чины были упомянуты лишь как свидетели добрых намерений Императрицы. Тем более странным представляется требование созыва народных представителей в качестве высшей решающей власти со стороны Императрицы, обладавшей у себя в стране всеми правами безграничного самодержавия. Но в этом самодержавии была сила, а в конституционном сейме были все элементы слабости. Высшие цели оправдывали средства, несогласные по-видимому с обыкновенной моралью, и, поддаваясь увлечению раздражением против личного врага, Екатерина не уклонялась с пути истинных польз своего государства.

Как бы то ни было, но ближайшая цель её была: не принимать мира, а продолжать теснить Шведов впредь до созвания их сейма. От этого последнего она ожидала может быть удовлетворения своему враждебному чувству, полагая, со слов Спренгтпортена, что Густаву не сдобровать пред раздраженными государственными чинами. Последствия показали, однако, что аньяльские друзья и корреспонденты Спренгтпортена не имели никакой проницательности, и что этот последний, обладавший ею еще в меньшей степени, вводил как Императрицу, так и главнокомандующего в заблуждение, результаты которого во всех своих размерах сказались впоследствии.

В ближайших же частных распоряжениях оно вело к неизбежным противоречиям. Указы следовали один за другим, и высочайшая воля выражалась по-видимому вполне категорично: Мусин-Пушкин вместе с Грейгом должны были теснить Шведов не только в русской, но и в шведской Финляндии. Но в то же время Спренгтпортен сулил бескровные победы и внушал необходимость оберегать национальное чувство Финнов и не беспокоить их на их родине. Екатерина становилась на его точку зрения, и с своей стороны выделяла Финнов из состава шведской армии. В этом заключалось крупное разноречие: нельзя было идти вперед, делать поиски на сухом пути, минуя Финляндию; наоборот, оберегая Финнов, приходилось отложить в сторону дальнейшие военные успехи. Впрочем, начиная уже колебаться в доверии к предложениям конфедератов, Екатерина поручала Мусину-Пушкину относиться к Финнам внимательно только до тех пор, пока они не соединяют своих интересов с интересами Шведов.

«Что касается до Финнов, вы уже имеете достаточные наставления в указе нашем от 9-го сентября. Отзывы ваши к ним долженствуют основаны быть на содержании помянутого указа, буде они, или по крайней мере лучшая часть их, пребудут в наклонности к преобразованию их в область вольную и независимую, и для того ежели они пришлют особо от себя какие предложения или прошения до них, а не до Шведов касающиеся, таковые принимать и на донесение к нам представлять — и мы, смотря по отзывам финляндцев, не упустим тогда снабдить вас новыми наставлениями относительно сея негоциации; но буде и они соединятся в предложениях и отзывах их с Шведами, не касаясь своей независимости, в таком случае и им не иной ответ дать следует, как выше о Шведах сказано».

Таким образом, к обнадеживанию присоединялась уже и угроза. Но дело, становившееся, по-видимому, на верный путь, уклонялось с него тем что главнокомандующему повелевалось по взятии Гёгфорса отправить Спренгтпортена в Петербург «для лучшего объяснения по делам тамошним».

До отъезда Спренгтпортен еще раз был в Мемеле, на новом свидании с Армфельтом и конфедератами. По его словам, они имели надобность в советах в виду вновь ожидавшегося к ним приезда принца Карла. Мусин-Пушкин со своей стороны велел Спренгтпортену «не мешкать, дабы воспользоваться надобностью его там присутствия и в потребном ободрении сего благомыслящего (sic!) общества». На этом свидании Спренгтпортен получил положительные удостоверения, что гёгфорский пост будет очищен не далее трех дней. На счет происшедшей задержки он делал Императрице еще ранее намеки, ключа к которым к сожалению не имеется: он приписывал ее какому-то тщеславию (vanité), которому не хотели сделать уступки, и что уже четыре дня дело зависело от нас.

Действительно 14-го сентября состоялось наконец давно и так лихорадочно ожидавшееся очищение Гёгфорса, Кюменегорода и вообще всех русских пределов. Неприятель отступил к Ловизе, а русский генерал Бауер занял пограничную линию. В тот же день, 14-го числа, из Кронштадта прибыла в Выборг и гребная флотилия. Слухи о её приближении, быть может, имели влияние на окончательную решимость Шведов отступить за Кюмень, хотя активного воздействия она произвести не могла. Да и вообще гр. Мусин-Пушкин не имел в виду преследовать неприятеля. Кампанию 1788 года надлежало считать конченной. Прибывшие суда он оставил в Выборге, и испрашивал даже разрешения раскассировать свою армию: батальоны гвардии вернуть в Петербург, а полки тяжелой кавалерии на их квартиры. Эту меру он оправдывал трудностью продовольствовать войска в Финляндии, и особенно недостатком фуража для конницы. Прочие войска главнокомандующий расположил по границе, на кантонир-квартирах, с тем чтобы по окончании осени разместить их на зимние квартиры.

Взгляду на военные, действия минувшего лета представляется очень бедная и даже печальная картина. В сущности все исчерпывалось одним морским боем при Готланде, не имевшим хотя решительного значения, но повлекшим за собой то серьезное последствие, что Густав вынужден был изменить весь свой план нападения. Сухопутные же дела имели характер ничтожных стычек, не исключая и осады Нейшлота. Энергических действий желала не только Екатерина, но и Грейг, старавшийся побудить к тому главнокомандующего, но тщетно. Подпольная интрига Спренгтпортена была последнему более заманчива, и он весь отдался руководству этого своего советника. Русская армия оказалась на послугах у шведского изменника.

II. Барон Гастфер. — Конец конфедерации

Но если прекратились на время военные действия, то и дело Аньяльской конфедерации следовало считать окончательно погибшим, хотя Спренгтпортен и доказывал Императрице о сделанном новом будто бы шаге «к независимости гг. Финнов». Со времени выступления неприятеля из русских пределов действительно сделан был шаг, но только шаг назад, а не вперед. Отуманивший на минуту чад увлечения враждебностью к королю и мыслью о восстановлении утраченных политических прав стал быстро оставлять головы людей, примкнувших к движению, и оно тоже стало принимать другой оборот. Этому отрезвлению едва ли не сильнейший толчок дан был самим королем. Когда он уезжал в августе из Финляндии, положение его было довольно критическое: не ограничиваясь одним требованием заключения мира, созыва государственных чинов и восстановления нарушенных прав дворянства, заговорщики не прочь были употребить и некоторые меры побуждения к исполнению этих требований. С прибытия же Густава в Швецию обстоятельства приняли в скорости самое благоприятное для него направление. Как известно, поспешный его отъезд из Финляндии был вызван договоренным с Россией» нападением Датчан на юго-западную Швецию. Датский главнокомандующий, принц Гессенский, взял уже города Стрёмштад и Уддевалла и приступил к осаде Готенбурга. Густав поспешил в провинцию Далекарлию и в начале сентября, в селении Мора, обратился к народу с воззванием. Место было выбрано удачно: здесь, два с половиной века пред тем, предок Густава III, Густав Эриксон Ваза, умел поднять дух народа при подобных же условиях, и отбил нападение Датчан. Далекарлия, эта шведская Вандея, населенная мужественными и преданными своим королям горцами, не изменила преданиям. Густав не ошибся в том, возбудил народный энтузиазм и, прибыв в Готенбург, достиг снятия осады и удаления врага из Швеции. В этом, впрочем, помогло ему также вмешательство Пруссии и Англии, недоброжелательно глядевших на оказываемое Данией содействие России.

Такой благоприятный поворот не только изгладил недовольство, бывшее в Швеции, но и вызвал множество знаков искреннего сочувствия королю. Позднее, при въезде в Стокгольм, ему были сделаны горячие демонстрации преданности и любви: народ даже вез на себе его экипаж. Сепаратистские действия аньяльцев подвергались самым крайним порицаниям, а конфедератов называли изменниками. В Финляндии это охлаждение к затеям заговорщиков также все более и более обозначалось, или вернее обнаруживалось что идеи их обращались только в тесном кругу людей, близких к главным зачинщикам и какой-нибудь сотни увлеченных ими офицеров. Самое невинное проявление этого увлечения, выразившееся подачею некоторыми из них в отставку, подвергалось еще ранее совсем недвусмысленным порицаниям со стороны населения; при проезде их называли трусами и изменниками. Этими же именами клеймили заговорщиков и пасторы с церковной кафедры, приписывая их действия желанию предать Финляндию России. Побудительной причиной выставлялись их трусость, честолюбие и продажность. Неуспех в военных действиях они приписывали тому же. Отделение Финляндии ставили в связь с желанием дать еще большее преобладание дворянству на счет прочих сословий. Имена Спренгтпортена, Егергорна и других произносились с проклятиями, как имена открытых врагов отечества. Проявление ненависти к полковнику Хестеско, наиболее рьяному и дерзкому конфедерату, принимало даже осязательную форму в эмблематических образах. Слово hästsko по-шведски значит подкова; поэтому в некоторых местах, где предстояло проезжать этому офицеру, народ устраивал виселицы и к ним прибивал подковы, ясно выражая какой участи он признавал этого героя достойным.

Все это, взятое вместе, произвело свое воздействие и на принца Карла. Если до сих пор некоторые шаги его и неполное их согласие с повелениями короля и давали повод догадываться о колебании его направления, что связывали с более или менее вероятным желанием его надеть на себя самостоятельную финляндскую корону, то теперь всякая двусмысленность была оставлена, и Карл проявил полную верноподданническую энергию. Произвольные переговоры о перемирии прекратились; финляндские полки разъединены и по границам заменены шведскими; приступлено к розысканию и заарестованию как главных виновников, так и прикосновенных лиц, о чем повеления даны были королем еще до отъезда. Дни конфедерации были сочтены.

Только Спренгтпортен утверждал, что в ходе дел конфедерации все обстоит благополучно. Но и из его донесений, при всей их путанице, можно было сделать общий вывод, что шансы заговорщиков далеко не блестящи. Отправленный 18-го сентября, по очищении Гёгфорса и согласно воле Императрицы, в Петербург, он 20-го имел уже аудиенцию, результатом которой, кажется, обе стороны не были особенно довольны. В ближайшие затем дни Спренгтпортен занимался в Петербурге делами по своей прямой обязанности начальника олонецкого отряда, представлял проект укрепления Сердоболя, а позднее подавал соображения о формировании в этом отряде драгун, о снабжении войск лыжами на случай зимнего похода проектированного адмиралом Грейгом, и т. п. Вообще в Петербурге становились, как видно, все более и более на практическую точку зрения, т. е. начинали серьезнее рассчитывать на действие военной силы преимущественно пред сомнительными политическими влияниями.

Однако это не означало еще, чтобы мысль о воздействии на Финнов была вовсе покинута Спренгтпортеном, а за ним и правительством. В Екатерине сказывалась женщина, и ненависть к Густаву подталкивала ее на путь преследования побочными влияниями, хотя бы при слабом луче надежды. К побуждениям личным присоединялась боязнь новых еще политических усложнений. Носились слухи что Пруссия несомненно склоняется на сторону Швеции, и что до 10. 000 Прусаков вступят, в шведскую Померанию, а затем будут переведены в Швецию или в Финляндию. Эта новая угроза могла перевесить успехи России в делах с Турцией, а потому надо было поддерживать ту ослабляющую Густава фонтанель, какую представляла из себя аньяльская конфедерация. К тому же Россия вскоре лишилась Грейга, и планы его остались без движения за недостатком исполнителей. Запертый им в Свеаборге шведский флот в ноябре ушел восвояси, и Фон-Дезин не только не преградил ему своею эскадрой вход в Карлскрону, но и ушел заблаговременно в датские порты.

При таких обстоятельствах политическое заигрывание с Финнами продолжалось, хотя и вяло. Теперь центр тяжести был всецело перенесен на Гастфера. 4 (15) октября, в ночь с понедельника на вторник, Спренгтпортен опять с ним виделся. В отчете своем об этом свидании он сознавался, что конфедерация почти совершенно уничтожена и распалась; но такой противоречивший его оптимистическим уверениям исход он объяснял происками принца Карла. Этот последний не говорил уже более ни об амнистии, ни о сейме. Он установил дисциплину крайне суровую, и вся армия ждала от него своей участи со страхом. Гастфер не скрывал пред Спренгтпортеном боязливого и колеблющегося настроения финских умов. О соединении их для действия вместе с Русскими против шведских войск не могло быть более и речи. Гастфер обещал лишь доставить план новых военных предприятий и расположения финских войск. Спренгтпортен с своей стороны надавал Гастферу самых широких обещаний, суля ему наиприятнейшее будущее, а через неделю — передачу из рук в руки значительной суммы денег. Однако он обманул своего доверчивого собеседника и на это новое свидание не явился, заставив прождать себя напрасно.

12-го октября Гастфер был уже в Аньяле и оттуда письменно сообщил Спренгтпортену некоторые новые сведения, как о шведских силах в Финляндии, так и о результатах своей поездки под предлогом свидания с женой, о чем выше упоминалось. Гастфер, по его словам, объехал всю южную Финляндию до Або и видел всю армию; большая часть финских полков возвращалась уже на свои квартиры. В войсках было много больных и еще больше недовольных. К письму приложен был план размещения шведских войск по зимним квартирам в Финляндии; о размещении саволакской бригады Гастфер обещал доставить сведения безотлагательно. Войска, бывшие под его начальством, получали подкрепление из двух батальонов. За отплытием линейного флота, в строю оставалось всего от 7-ми до 8-ми тысяч, не считая саволакских войск.

Пробыв лишь один день дома, Гастфер должен был по экстренному требованию отправиться без промедления к принцу Карлу, от которого ему сделалось известным что принц готовился предпринять новую атаку на Русских. По словам Гастфера, это намерение было отклонено силой его доводов, убедивших принца что таким нападением он не только ничего не выиграл бы, но и вновь раздражил бы Императрицу. Затем все заботы Карла сосредоточились на отправлении корабельного флота обратно в свои гавани.

При таких условиях Гастфер ставил вопрос: было ли бы своевременно и согласно с интересами Екатерины думать о предоставлении Финляндии независимости? Он находил, что во всяком случае более удобное для того время было бы не ранее, как по удалении флота и по размещении армии на зимние квартиры. «Зная вообще настроение страны, — писал он, — я должен вас предупредить, что в настоящую минуту во всей стране ярмо предпочитают еще свободе. Поэтому, думаю, нужно ожидать пока Финны ясно увидят, что намерения короля не предполагают ничего другого кроме разорения Финляндии. Теперь же нет ни одного Шведа, который не пожертвовал бы жизнью для воспрепятствования отделению этой страны. Не следует также воображать, что финские войска захотят драться со Шведами: вот чего никогда не будет!.». Но если бы русские войска вступили в Финляндию в качестве друзей, и объявили что не желают никакого зла Финнам, а намерены только побудить короля и государственные чины к заключению мира, то, по мнению Гастфера, Финны не взялись бы за оружие против Императрицы. — Затем он вторично и категорически повторял, что не время браться за идею финляндской независимости.

Эти же доводы Гастфер повторял Спренгтпортену в другом письме, из Гейнола, от 16-го октября. Он находил, что общее настроение во всей стране, за исключением самого малого числа дворян, решительно враждебно этой идее. «Я дурно служил бы её Имп. Величеству, если бы не сказал всей правды, какова она есть, т. е. что в настоящий момент всякая революция в предложенном смысле положительно невозможна. Если бы даже решиться жертвовать собой, то страна все-таки не извлекла бы из того никакой пользы, а её Вел-во еще менее; все кончилось бы несколькими отрубленными головами и уже с тем, чтобы предприятию этому никогда более не возобновиться».

Когда политическая сторона дела, таким образом, постепенно выяснялась, и результат его выходил равным нулю, вся забота Гастфера направилась на устройство своего личного положения. В письмах к Спренгтпортену, которые очевидно он желал довести до сведения Императрицы, он превозносил ее самыми выспренними похвалами, свидетельствуя о своей безграничной ей преданности. «Ея Вел-во, — писал он 12-го октября, — не имеет подданного более меня ей верного; я предан и почтительнейше привязан к ней как за высокое покровительство, оказываемое моему дорогому отечеству, так и за ужас, наводимый ею на полумесяц. Все это умножает мое глубочайшее почитание и удивление к священной особе её Вел-ва. Я докажу это в свое время». В другом месте фразы были еще более цветисты. «Сердце мое переполнено чувствами почитания к высоким и божественным качествам, которые сделают августейшее имя Екатерины II бессмертным. Слава её в одержанных победах и в поразительных успехах, также как мудрость в законодательстве и в управлении, поражает настоящий век и будет служить предметом удивления в будущем. Я не кончил бы, если бы хотел славословить эту величайшую из монархинь, и еще это было бы слишком слабо». — Все такие фразы, в которых впрочем может статься была и доля искренности, так как Екатерина действительно была предметом удивления и поклонения многих современников, — эти фразы имели разумеется целью расположить ее в пользу его, Гастфера. Однако беспристрастие побуждает не упустить из виду того что в письмах его, помимо многих некрасивых сторон, сказывалась и доля некоторого благородства, или по крайней мере чувства собственного достоинства. Он добивался того, чтобы Спренгтпортен устроил ему переход в Россию на службу к Императрице. Двусмысленная роль, которую он играл, возмущала его. — «Я не могу играть этой роли, — писал он тогда же Спренгтпортену. Здесь я при должности, а сердце мое у вас. Не менее несогласно с моим характером быть шпионом; моя честь тому противится. Эта роль ниже меня и сама по себе чересчур низка. Я хочу сохранить, как и вы, уважение моей страны». — Правда, Гастфер желал от Императрицы устройства как служебного, так и денежного своего положения. Он просил Спренгтпортена о содействии к тому, чтобы Екатерина предоставила ему небольшую сумму денег для расплаты с долгами, предлагая свои услуги в каком ей угодно назначении, против Прусаков или Турок, Как в этом отношении Гастфер стоял много выше Спренгтпортена, который, напротив, пред началом войны получил от Густава специальное приглашение просить Екатерину о перемещении к южной армии против Турок, — и не смотря на то остался интриговать и воевать против своего короля и родины!

Эта разница оказалась еще более из последующих объяснений Гастфера по поводу отношений, образовавшихся у него со Спренгтпортеном. Между обоими не было полного взаимного доверия. По крайней мере, со стороны Спренгтпортена недоверие к собеседнику не было даже замаскировано, и тот укорял его. «Я прочел в ваших глазах, — писал Гастфер Спренгтпортену 16-го октября, — также как сужу и по действиям, что не только её Вел-во, но и вы, мой старинный друг, меня подозреваете. Этого я право не заслужил. Я был искренен в моих чувствах к вашей великодушной государыне, и доказал их сняв осаду Нейшлота, который мог бы взять в течение одного или много двух дней. Это стоило мне 10. 000 риксдалеров, обещанных королем за взятие крепости. Я пожертвовал ими, хотя имел надобность в деньгах, и навлек на себя неудовольствие и оскорбления со стороны короля единственно по совершенно искренней и почтительной привязанности к её И. В-ву. И то и другое сделано мной не только в личных моих видах, но и ради пользы моего дорогого отечества, в надежде воспользоваться благодеяниями её В-ва. Я говорю потому о моих личных делах, что оставляя все состояние и все надежды мои в Швеции, естественно должен позаботиться о будущем моем и моей семьи». — «При первом свидании, также как и после, — продолжал он, — мной высказаны вам мнения, которых никто другой не высказывал. Я разъезжал, расходовался, искал вас, рисковал, и сделался наконец подозрителен. В ваших руках есть факты, удостоверяющие правдивость всего мной сказанного. Взглянем теперь на ваше поведение в отношении ко мне. При первом свидании вы надавали мне величайших надежд; я просил только половину, — приличного назначения при её И. В-ве, также как и некоторой безопасности для себя лично. Вы мне предсказывали самое приятное будущее, вы сулили доставить мне через неделю большую сумму денег и все мной желаемое». — Указав Спренгтпортену на то, что он не явился на обещанное свидание, Гастфер продолжал свои упреки. «Скажу только, что вы не могли исполнить обещания, данного на первом свидании. Я желал бы быть подданным Императрицы, каковым в душе уже и состою, а вы отвечали мне, что оставаясь в стране, я могу оказать этой великой государыне, также как и моему отечеству Финляндии, более существенные услуги. Видя таким образом, что я не могу следовать моей наклонности, т. е. служить Императрице, при условии чтобы она удостоила великодушно заплатить мои долги, и, не имея возможности затеять революцию, немыслимую в настоящее время в стране, занятой шведскими войсками, о чем я говорил уже вам с полнейшей искренностью, я тем более не должен принять от вас возобновленное предложение денег. Здесь идет дело о моей чести; невозможно сделаться подозрительным и королю, и армии, и вам. Из этого ничего не вышло бы, кроме презрения ко мне и с той и с другой стороны. Как бы мала ни была эта сумма, я упрекал бы себя в её получении и употреблений». Затем Гастфер обращался к прежнему своему объяснению, и повторял что не может Исполнять ремесла шпиона, ему противного и недостойного для честного человека, каким этот барон себя считал. «Я не имею ваших талантов и ваших познаний, — писал он далее Спренгтпортену, — в этом сознаюсь; но я желаю быть вам равным по качествам сердца, по благородным чувствам. Вы пользуетесь уважением вашего народа; я также желаю делаться его более и более достойным».

Таким образом, дело соглашения между Гастфером и Спренгтпортеном, о котором последний возвещал Императрице с такой помпой как о многообещающем событии, расстроилось почти в самом начале. Спренгтпортен хотел платить Гастферу не иначе как за полное предательство, с тем чтобы, оставаясь на службе Густава и нося личину его преданного слуги, он был в действительности слугой враждебных ему русских интересов. Гастфер, напротив, пойдя было сначала на эту сделку и сообщив кое-какие сведения о расположении своих войск, не мог затем победить в себе прирожденного чувства возмущения против постоянной, длительной, так сказать ежедневной измены, и оказался в этом отношении не под стать своему соплеменнику. Он желал совсем отрешиться и от своего короля, и от своего шведского отечества, и вдали от них служить Императрице, от которой, видя пример в Спренгтпортене, мог чаять великих и богатых милостей. Но ни тот, ни другая не имели надобности в такой заурядной службе какого-то беглого шведа; им нужен был агент на месте, в самом сердце неприятеля, — и дело разошлось с первых же шагов. Следует, впрочем, пояснить, что Императрица выражала не безусловное желание, чтобы Гастфер оставался у Шведов. «Надо его удостоверить в моем покровительстве, — писала она собственноручно. Если он приедет сюда, я дам ему землю; в настоящее же время лучше было бы, чтобы он остался. Но если это невозможно, надо посмотреть, что для него сделать».

Во всем этом эпизоде есть одна подробность, несущественная вообще для рассматриваемого вопроса, но. интересная для характеристики обеих договаривавшихся сторон, именно вопрос о денежных выдачах Гастферу. Воспользовался ли он ими? Приведенные выдержки из его писем дают повод к некоторому недоумению. Спренгтпортен имел, как выше было упомянуто, поручение передать Гастферу на разъезды по Финляндии от 500 до 1. 000 червонных, по усмотрению главнокомандующего. Этот указ был давно получен. Спренгтпортен уже не менее двух раз виделся с Гастфером между 1-м и 15-м октября, передавал ему от Императрицы разные благоволительные обнадеживания, и, однако, денег вероятно не вручил. По крайней мере так следует из приведенного письма Гастфера, где он укоряет Спренгтпортена в том, что должен был расходоваться на разъезды. Что Гастфер взял бы деньги, если бы Спренгтпортен их при свидании действительно ему передал, можно догадываться опять по упрекам Гастфера в том, что Спренгтпортен обещал привезти деньги и обманул. Он позднее отказывался принять деньги «как ни мала была бы сумма»; такой отказ с своей стороны подтверждает верность того, что Гастфер никаких денег до того времени не получил. Неужели же Спренгтпортен задержал червонцы у себя? Нет данных для такого утверждения, но крайняя беспорядочность Спренгтпортена, приводившая его после сильного проигрыша к необходимости жить неделями на счет прислуги, не лишает такое предположение некоторой доли возможности.

Это собственно о 500 или 1. 000 червонных на разъезды Гастфера. Но в одном из своих писем он заявил Спренгтпортену особо о 10. 000 риксдалеров, обещанных ему Густавом за взятие Нейшлота и неполученных по случаю снятия осады. Эти деньги также имели свою историю. Письмо было представлено Императрице с косвенной целью вознаграждения Гастфера за понесенный им убыток. По удостоверению Храповицкого Екатерина отнеслась к этому домогательству с полнейшим презрением. «Хорош слуга, au plus offrant!» — сказала она по этому поводу, прибавив впрочем: «однако заплатить ему надобно». В Государственном Архиве в С.-Петербурге имеется собственноручная записка Императрицы Екатерины: «La recompence de Hastfer quil taxe lui-même dix mille reichdaler, ce qui fait diton 15. 000 roubles; pour les voyages mille ducats»[76]. Является по этому вопрос, получил ли он эти деньги? Нельзя и на этот вопрос отвечать с положительностью, но из переписки командовавшего против Гастфера русским отрядом генерал-майора барона Шульца и из «Записок шведского офицера» видны некоторые подробности, по которым можно пожалуй думать, что он не получил и цены взятия Нейшлота, по крайней мере до того времени, пока он был еще в неприятельском лагере. По словам «шведского офицера», Спренгтпортен поручил бывшему его сослуживцу по армии, перебежчику Терне, отправлявшемуся к Шульцу для поступления на русскую службу в Финляндии, отвезти к этому генералу означенные деньги для передачи их Гастферу уже от него. Шульц, с своей стороны, написав Гастферу по другим Делам, относительно посылки вложил в письмо отдельную записку. Эта мера предосторожности имела для Гастфера серьезное значение. Со стороны Спренгтпортена было более чем неосторожно, поручить доставку посылки такому человеку как Терне, дурная репутация которого, как перебежчика, должна бы быть ему, знатоку дела, известна. Граф Стединк задержал Терне, и Гастфер должен был показать полученное письмо. Предусмотрительность Шульца спасла его. Вскоре, именно 1-го ноября, Шульц виделся с Гастфером, по просьбе последнего[77]. На этом свидании, продолжавшемся четыре часа, он, между прочим, не стеснялся выражать неудовольствие на своего друга Спренгтпортена, предлагая Шульцу посоветовать ему действовать с меньшим жаром, который может причинить большие затруднения. От принятия «посылки» он отказался по удостоверению Шульца не смотря на все его настояния, во избежание новых подозрений. Он опасался особенно Стединка. «Строгое смотрение шведских войск за финскими, — пояснял Шульц в своем отчете о свидании, — произвело страшнейшую недеятельность и в самых вернейших финляндцах». Гастфёра, который был Шульцу очень признателен за его осторожность при извещении о «посылке», последний аттестовал при этом случае хорошо: «сей барон показался мне весьма добрым и честным человеком».

Не безынтересна одна подробность в донесении Шульца. «Как я приметил, что за обедом весьма он, Гастфер, хвалил мои вины и ликеры, и жаловался что в том у них великий недостаток, то мне кажется, кстати бы было прислать сюда из Петербурга ящик шампанского, венгерского, или иных каких сладких вин, купно с ящиком же ликеру, араку, или тому подобного, дабы подарить тем также Штединга, как и Гастфера. «Не известно, состоялась ли эта присылка и воспользовался ли ею Гастфер, также как дошли — ли до него наконец столько раз предложенные и отклоненные 10. 000. Быть может он получил их впоследствии, когда перешел в Россию. Здесь, впрочем много позже, в 1804 — 5 гг., проживая в Харькове, он горько жаловался Спренгтпортену на судьбу свою, в то время когда последний в чине полного генерала, с большим штатом и комфортом разъезжал на казенный счет по России для её изучения.

Между тем Спренгтпортен, с трудно понятным упорством, все еще не оставлял надежды гальванизировать уже охладевший труп Аньяльской конфедерации. Он сочинил и напечатал зажигательную статью «К отечеству», которую и поручил уезжавшему в Финляндию капитану Тигерстедту стараться возможно больше распространить. Развивая в ней свои мысли и чувства по поводу необходимости принять меры против разорения и приведения к гибели государства, также как народа и его вольностей, наш публицист восклицал: «пора покончить с раболепством и нерешительностью, делающими нас презренными. Мы отовсюду унижены, а вы спите! Ах, если вы хотите счастия, то перестаньте рабствовать, будьте свободны и деятельны»…

Может быть под влиянием этой новой дозы раздражения, в ноябре, когда линейный шведский флот ушел уже благополучно из Свеаборга, остатки конфедератов, с тем же слабым стариком Армфельтом во главе, обратились в Петербург с новыми предложениями. Их привез 23-го ноября, как бы в подарок Императрице ко дню тезоименитства, прежний депутат, племянник Спренгтпортена, майор Егергорн. То был проект союзного действия против Шведов. Основания его изложены в письме гр. Безбородко к кн. Потемкину от 25-го того же месяца и заключались в следующем: «1) сделать с ними (Финнами) запасное постановление о независимости Финляндии и обнадежить их гарантиею и пособием; 2) дать им обнадеживание гарантиею на капиталы их. в банке Стокгольмском имеющиеся, что и в случае неудачи сего предположения выговорены будут целость их денег и полная для всех амнистия; 3) составление с ними субсидного трактата, по которому Россия обяжется четыре года давать им по сто тысяч рублев, а они будут держать для пособия России 6 кораблей и 6. 000 войска, но с тем чтобы не употреблять того далее Балтийского моря, и 4) начать зимнюю операцию, дабы вытеснить теперь же Шведов из Финляндии, требуя чтобы для соединения с их войском назначен был особый корпус российский, зависимый от шефа армии, под командой Шпренгпортена, которому они и свои войска вверяют». Условия эти составляли часть проекта образования финляндской республики, который Егергорн разрабатывал в последнее время своего пребывания на родине. Остатки гнезда заговорщиков находились близ города Гейнола в имении фон-Эссена: здесь заседал так называемый сейм независимости. Основная идея была прежняя: Россия возвратит Финляндии Фридрихсгам, Вильманстранд и Нейшлот. Для успокоения прусского короля надлежит принудить Швецию уступить ему Померанию.

В Петербурге не спешили ответом на эти новые проекты Финнов, очевидно не давая им большего значения. Императрица, казалось, утомилась этой безрезультатной интригой. Кроме того Пруссия приняла на себя посредничество между датским и шведским дворами, но ни на что не решалась без Англии; между тем дела последней были в застое по случаю тяжкой болезни короля. Так протянулось до конца года, когда Императрица решилась вовсе прекратить поддержку Финнов и рекомендовала им принести повинную. Она ссылалась на то что не имеет средств им помочь, и не желает дальнейшими обнадеживаниями вести их на плаху.

Около того же времени, в исходе 1788 года, начались энергические, с шведской стороны, розыски всех бывших соучастников конфедерации, а в начале следующего января гр. Мелленфельд сделал секретное распоряжение об арестовании главных её зачинщиков. 7-го числа были взяты старик гр. Армфельт, Хестеско, фон-Оттер, Монтгоммери, Лейонстед, Энегиельм, Клингспор; Котен сам отдался в руки Шведов. Клик, зять Армфельта, бежал в Россию; за ним последовали Ладау, Гланзеншерна, зять Спренгтпортена, и Эссен. Егергорн также остался в России. На него было обращено внимание Густава еще после первой поездки в Петербург в начале августа. Король требовал его в Готенбург для участия в войне против Датчан, но тот не явился под предлогом болезни. Затем за задержание его назначена была премия, по одним в 3, а по другим в 5 тысяч талеров. Вскоре был арестован и Гастфер. Пытались захватить и Спренгтпортена в его имении близ Борго, но он успел скрыться. Голова его была оценена также в 3. 000 талеров. Все арестованные под строгим надзором отправлены в Швецию и заключены в замок Фредериксгоф, близ Стокгольма. Вывшие конфедераты, следуя теперь под конвоем, могли воочию убедиться насколько дело ими затеянное не имело под собой никакой почвы: народ встречал и провожал их несомненными выражениями ненависти, как изменников и врагов государства. Кроме собственно финляндских конфедератов, было арестовано много прикосновенных лиц в самой Швеции. Созванный в Стокгольме сейм назначил для рассмотрения дела верховный суд, который действовал о 1790 года; но уже осенью 1789 г. состоялся приговор над Егергорном, Кликом и другими, бежавшими в Россию. В марте 1790 г. утвержден королем смертный приговор над Спренгтпортеном; в основание его легли не одни только изменнические интриги его в 1788 г., но и враждебные действия вооруженной рукой в 1789 г., о которых будет сказано ниже. Еще позднее состоялось решение. суда и о прочих соучастниках. Все они обвинены в государственной измене, и большая часть приговорена к эшафоту, но помилована королем. Утвержден приговор лишь над беглецами в Россию, а из наличных над одним Хестеско, который и был обезглавлен 8-го сентября 1790 года, т. е. после уже окончания войны с Россией, исход коей не остался без влияния на судьбу заговорщиков. Гастфер также приговорен к смерти, но отделался лишь, ссылкой в Финляндию. К облегчению его участи без сомнения послужило то, что о 10. 000, полученных им или нет, не было ничего известно шведским властям, а граф Стединк большей частью был на стороне Гастфера. Он судился лишь за незаконное сношение с неприятелем.

ГЛАВА VII. Шведская война 1788–1790 гг

I. Кампания 1789 г

Когда счастливый поворот в делах с Датчанами восстановил между большинством шведского населения престиж Густава, а присутствие в Стокгольме Далекарлийцев обеспечивало успех самым решительным начинаниям, — в 1789 году созван был шведский сейм, по собственному почину короля. На нем не замедлил однако сказаться давний разлад между дворянством и королевской властью, и первое становилось по-прежнему в оппозицию требованиям последней. Прочие три сословия, напротив, выразили Густаву непоколебимую преданность. Благодаря тому все сделанные им предложения приняты как духовенством, так горожанами и крестьянством без оговорок. В их числе было требование Густава предоставить ему право начинания войны и заключения мира по личному его усмотрению, без участия государственных чинов. Король и относился к этим сословиям с особенным благоволением, проявляя его при всяком случае. Дворянству же, как бы для усиления контраста, он держал самые энергические, порой грубые речи, и не только обращался с ним круто и резко, но не стеснялся даже оскорблять в благородном сословии чувство чести и достоинства. Он хотел сломить его силу и требовал принятия новых законов и дворянами. Настойчивостью своею он достиг желаемого, и они, наконец, присоединились к постановлению трех прочих сословий. Стремлениям к расчленению государства, выразителем коих явилась было уничтоженная теперь аньяльская конфедерация, противопоставлены и в сейме со стороны недворянских классов самые горячие верноподданнические уверения. Представители собственно финского крестьянства в поднесенном особо адресе прямо говорили: «во всей Финляндии не найдется ни одного крестьянина, который неправо помыслил бы против своего короля и отечества; помоги нам против наших тайных и явных врагов, и мы до конца будем защищать ваше величество и государство»). Точное исполнение этих обетов русским войскам довелось испытать не только в описываемую теперь войну, но и двадцать лет спустя, при окончательном завоевании Финляндии. Финский крестьянин, даже безоружный, всегда был упорным врагом Русских и пособником Шведов, — в том единогласны свидетельства всех наших генералов, видевших вещи в их истинном свете.

Между, тем с обеих сторон готовились к продолжению войны. Швеция, в виду враждебных отношений с Данией, не могла дать на защиту Финляндии значительных подкреплений. Поэтому в сей последней усиливали войска охотниками, которых обязывались поставлять города и отдельные местности. По сведениям генерала Михельсона,[78] шведское правительство устраивало запасные магазины, отбирая хлеб под квитанции даже силой, так как в деньгах ощущался недостаток и войска неаккуратно получали жалованье. К Нейшлоту подвигались новые полки. Для большей на будущее время гарантии финские войска были раздроблены на малые команды и перемешаны со шведскими. Для войск с неприятельской (равно и с русской) стороны заготовлялись в большом количестве лыжи, что заставляло думать, что предстоял зимний поход. Однако эти приготовления остались не причем. Не только зима, но и весна 1789 года прошли спокойно.

Так как для главной цели настоящего исследования подробности последующих военных действий не представляют существенного интереса, то достаточно будет ограничиться лишь беглым их очерком.

С русской стороны, составленный в 1788 году по соображениям адмирала Грейга план зимнего нападения на Свеаборг, за смертью автора его, остался невыполненным[79]. Та же участь постигла и соображения его на кампанию 1789, по которым главные силы флота должны были идти весной к Готланду, занять его и господствовать затем над Балтийским морем и Ботническим заливом, защищая вместе с тем и Финский залив. Но не стало Грейга, и планы его рушились. «Нельзя не чувствовать потери столь важной для государства, — писал гр. Безбородко. — Память свою он, Грейг, оставил для нас в планах им деланных на будущую кампанию; но надобно чтоб они сам был для исполнения их, ибо куда не глянешь, кроме вертопрашества, невежества, лени и оплошности не увидишь, и Бог знает чем наши огромные вооружения кончатся». Этот пессимистический взгляд нашел в достаточной мере свое оправдание, когда кончилась война и заключен был Верельский мир. Но и в данное время он был верен: войска против Шведов были по-прежнему под начальством гр. Мусина-Пушкина, ничтожеству» которого хорошо обозначилось в минувшую кампанию. Весна уже наступила, а в Петербурге еще только делали распоряжения о вооружении и снабжении галерного флота, который всегда играл такую первенствующую роль в шхерах Финляндии. 18-го мая Императрица только распределяла части войск, коим назначалось быть под командой Мусина-Пушкина и определяла некоторых отдельных чиновников. Относительно же гребного флота только обещано, что будет приложено «ежечасное побуждение», чтобы он или по крайней мере часть его «была в самой скорости вооружена» и послана. 23 мая были отправлены на галерах лишь три гвардейские батальона; отплытие собственно гребного флота из Кронштадта назначалось только на 5-е июня. Начальство над этой важной частью действующих сил было поручено вице-адмиралу Принцу Нассау-Зигену, который хотя был поставлен под команду Мусина-Пушкина, но не особенно ему подчинялся, и со стороны Императрицы не раз нужны были напоминания о том. В числе второстепенных начальников был и Спренгтпортен, сражавшийся теперь против своей родины уже не интригой только, весьма впрочем неудачною, но и с оружием в руках. Злая воля привела его сражаться даже именно против той самой саволакской бригады, которой он прежде начальствовал и в ней, по свидетельству Клика, до войны был очень любим.

С шведской стороны проявлено не более энергии. Только в конце мая выехал Густав, опять чрез Аланд и Або, к русской границе и остановился в Борго, где имел свою главную квартиру. Шведские войска стали с запада, как и в прошлом году, на р. Кюмени, и с севера — в Саволаксе, частью же были посажены на шхерный флот. Стычки между передовыми отрядами происходили еще прежде, но они не имели никаких серьезных последствий. Русскими на этот раз была устранена прошлогодняя ошибка, и главные проходы на границе были заняты достаточными силами.

Более крупные действия начались в конце мая. Корпус Михельсона вступил в юго-восточную часть шведской Финляндии и устремился к С-т Михелю, где собраны были Шведами значительные запасы. Он имел удачное дело при Киро, последствием коего было занятие Кристины; но затем Михельсон, благодаря быть может неосмотрительности, потерпел крупную неудачу, быв застигнут врасплох на переправе при Парасальми. Во время нападения Спренгтпортен ударил с своим отрядом на авангард Финнов, но после кровопролитной схватки был отбит и раненый едва спасся от плена. Шведы гордились победой при Парасальми; тем не менее начальствовавший отрядом Стединк отступил на север, и Михельсон занял Санкт-Михель. В дальнейшем теснимый генералом Шульцем, Стединк отступил севернее к Йокису и Иорису, а затем и вся линия Шведов подалась в этом направлении, дав Русским возможность крепко стать в Рандасальми, между названными пунктами, и тем прикрыть Нейшлот и столицу с севера. Однако это продолжалось недолго. 8-го (19) и 9-го (20) июля Шульц был разбит Стединком при Паркумяки, потерял до 600 чел., и должен был уйти в свои границы.

Между тем когда Русские имели еще верх и занимали часть Саволакса, Густав вознамерился на юге перейти с своими силами в наступление прежним путем чрез нашу границу, и ударить в тыл Михельсону. Исполняя этот план, он при поддержке своего гребного флота перешел в 20-х числах июля реку Кюмень с большими силами в двух местах. Здесь Мусин-Пушкин, не смотря на пример прошлого года, не оказал ему никакого сопротивления, надеясь по прибытии галерного флота Нассау-Зигена вознаградить потерянное, и стоял между Фридрихсгамом и Вильманстрандом. Для противодействия же Густаву, шедшему на Фридрихсгам, он взял часть войск преследовавших Стединка, последствием чего было возвращение последнего на прежнюю позицию и овладение вновь Санкт-Михелем. Заняв Гёгфорс и Кюменегород, Густав вытребовал Стединка из Саволакса для общих операций против Фридрихсгама. Шведский генерал Каульбарс должен был идти на Вильманстранд, но при Кайпиайсе был разбит генералом Денисовым и отступил к Вереле, на границе, по шведскому берегу р. Кюмени. После этого поражения король с своей стороны отошел на прошлогоднюю свою позицию в юго-западном углу русской Финляндии, где и оставался до августа, ожидая подкреплений. Хотя около этого же времени отряд русского флота, бывшего уже в море, одержал верх над Шведами при Паркалауде и занял позицию у Гангеуда, чем значительно затруднил шведские сообщения на запад от Гельсингфорса, но по близости границы для противодействия Густаву наши силы в шхерах были слабы, так как принц Нассау-Зиген с своим гребным флотом не прибыл еще на место и неизвестно где находился). Только в июле свиделись оба генерала для соглашения общих действий. Однако и после того более месяца принц Нассау пребывал в «инакции».

Корабельный флот, под начальством Чичагова, проявил большую деятельность, хотя вообще и она была далеко не безупречна. В то время когда шведский флот только готовился к выходу из Карлскроны, русские корабли уже были на месте и успели захватить один неприятельский корабль и одну яхту. Однако ко времени выступления шведского флота Чичагов не соединился еще с зимовавшей в Дании эскадрой Козлянинова и должен был один выдержать нападение Шведов под командой герцога Зюдерманландского. Оно произошло 16(27) июля между островом Борнгольмом и материком, при Оланде, и кончилось удалением шведского флота в Карлскрону. Исход дела и та и другая сторона толковала в свою пользу, указывая на то что противник избегал возобновления боя; но факт удаления Шведов в свой порт склоняет мнение в сторону успеха Русских. В Петербурге это дело не вызвало особенной радости; напротив Императрица, судя по запискам Храповицкого, обвиняла Чичагова в недеятельности и в уклонении от неприятеля. Делом при Эланде кончилась, можно сказать, кампания 1789 года для обоих корабельных флотов. Чичагов, соединясь с Козляниновым и простояв некоторое время пред Карлскроной, ушел к своим берегам. В конце августа часть шведского флота оставила было Карлскрону, с тем чтобы заставить русские суда, стоявшие у Паркалауда, очистить этот важный пункт, но вернулась без результата и даже до встречи с Русскими.

Галерный флот, под начальством Нассау-Зигена, как выше сказано, медлил прибытием. В Выборгской бухте стояло впрочем еще с осени прошлого года до 100 галерных судов, но должно быть на них особенно полагаться было нельзя[80]. Пользуясь отсутствием противодействия, Шведы сделались в шхерах при устье реки Кюмени полными хозяевами; заняли острова, настроили батарей и укрепились при Гёгфорсе почти до неприступности.

Только 4(15) августа произошло небольшое дело между шведской и русской флотилиями, в котором верх остался за последнею. Оно служило вступлением в единственное большое сражение этой кампании, происшедшее 12(23) августа при Руотсинсальме, или Роченсальме — иначе при Свенскзунде, — перстах в 25-ти от Фридрихсгама.

Шведы находились в позиции прикрытой островами, на которых было устроено множество батарей; проходы между ними были искусственно заграждены затопленными судами. Против Шведов действовали как гребная флотилия принца Нассау, так и отряд корабельного флота из эскадры адмирала Крюйза, под начальством генерал-майора Баллея. Он первый начал атаку в 10 час. утра, но не мог осилить неприятеля, и после больших потерь в 5 часов пополудни должен был отступить. Шхерному флоту принца Нассау нужно было предварительно уничтожить часть заграждений, что под неприятельскими выстрелами было сопряжено с крайними трудностями. Однако препятствие это было наконец устранено, не ранее впрочем как к 6-ти часам вечера. Семичасовой бой пред тем между Шведами и эскадрой Баллея обессилил первых, и они, быв атакованы по очищении прохода Hacсay-Зигеном, не могли долго держаться и должны были спасаться бегством. Прорыв заграждений сделал сопротивление и потому невозможным, что русские суда внутри шведских укреплений уже не страдали более от их огня. Жестокий бой продолжался до глубокой ночи; затем шведский флот ушел к Ловизе. Потери с обеих сторон были весьма значительны, но победа Русских не подлежала сомнению: ее сравнивали с Чесменской.

Роченсальмская битва привела к очищению опять русских пределов от Шведов. 21-го августа сделана была высадка русских войск с галерного флота у Бробю, в тылу неприятеля, и это движение привело к быстрому отступлению его сперва вверх по Кюмени, а потом и к полному оставлению русской Финляндии. Благодаря недеятельности русских начальников Густав мог уйти с своей армией восвояси без особых потерь. Между тем Императрица требовала усиленного преследования Густава.

«Хотя и сожалеем — писала она Мусину-Пушкину 26-го августа, — что скоропостижное бегство неприятельских войск упредило исполнение добрых распоряжений вами сделанных на атаку тех войск, но самый его побег доказывает большую поверхность нашу и крайнюю робость короля шведского; а потому сим вновь подтверждаем колико нужно есть пользоваться оным и идти Искать неприятеля в собственной его земле. Мы не. видим никакой в том препоны».

… «И так повторяем решительно — говорилось далее, — что вам надлежит внесть оружие наше в землю неприятельскую и пользуйся настоящими обстоятельствами при кратком времени для кампании остающемся поспешить простерти действия ваши до Гельзинфорса. Овладев местом сим овладеем мы почти всею Финляндией».

… «Таким образом если мир нами усердно желаемый и отдаляемый врагом нашим не ускорит при самых первых успехах, мы по крайней мере знатную часть войск наших расположим на зимния квартиры в шведской Финляндии, вместо того что остановяся на поспешном бегстве неприятельском и ограничив всю пользу от поверхности нашей настоящей охранением только собственных пределов наших, в существе мы гораздо меньше прошлогоднего выиграем и в следующем году паки с того же пункта начинать принуждены будем. Сие отнюдь бы не сходствовало ни с пользой Империи нашей, ни с славой нашей, ни с добрым именем оружия нашего»… «Объявляя вам, — повторяла Екатерина в третий раз, — решительную волю нашу на распространение действий противу неприятеля, не входим мы в подробные наставления»… и т. д.

И, тем не менее, ничего не было сделано. Все эти «решительныя» повеления самодержавной Императрицы оказывались бессильны, разбиваясь о совершенную апатию исполнителей этих велений. 9-го сентября принц Нассау был уже в Петербурге; в начале октября Мусин-Пушкин также покинул шведскую Финляндию. Чичагов ушел охранять берега Эстляндии и Лифляндии, которым не угрожала впрочем никакая видимая опасность. Не удивительно, что подобное равнодушие к высоким государственным задачам вызывало слезы на глазах деятельной Императрицы; не удивительно, что в минуту такого огорчения она находила, что все точно в заговоре с Густавом. Но то удивительно, что воля Екатерины, как в минувшем так и в этом году, обращалась в ничто пред упорной апатией Мусина-Пушкина, — и однако же целые два года Императрица выносила бездействие этого малоспособного и нерешительного генерала, погубившего можно сказать обе кампании и подготовившего Верельский, далеко не выгодный для России мир.

Кампания 1789 года кончилась тем же, чем кончилась предыдущая: Русские остались в своих, Шведы в своих границах. На следующий год приходилось начищать все снова.

* * *

Обозрев вкратце военные действия 1789 года, следует взглянуть и на политические меры русского правительства, получившие в первый год войны такое своеобразное развитие.

В этом отношении наученная опытом Екатерина в конце 1788 г. предоставила, как выше сказано, Финляндию своей участи. «Pourquoi tenir leurs becs dans leau? Зачем их обманывать? Я не могу им помочь», — говорила она Храповицкому. Спренгтпортен, поставленный теперь в число второстепенных отрядных генералов, фигурировал уже во время новой кампании значительно меньше. Вероятно достигнутые в 1788 году результаты поколебали высокое мнение о его способностях и пользе им приносимой, хотя впрочем люди его кружка старались еще выставлять его на показ. Кроме того он часто жаловался на болезни, иногда отказываясь от явки даже к Императрице. Затем после полученной при Паросальми раны он и вовсе выбыл с места действий[81]. Его заступил, хотя далеко не вполне, другой делец, его племянник, майор Егергорн, но уже на условиях совершенно иных. Ему и его землякам не только не оказывали особых отличий и не давали преимуществ, но даже не позаботились об обеспечении их денежного положения. Егергорн сам должен был просить о том как о милости, и только в половине года назначено жалованье ему и другим принятым в службу шведским беглецам. Императрица соизволила выдавать каждому по сто рублей в месяц на счет суммы, отпущенной главнокомандующему на чрезвычайные издержки. Офицеры эти были, кроме Егергорна: майор Клик, капитаны: Гланзеншерна, зять Спренгтпортена, Эльмен, Ладау и корнет Эссен. Позднее, в декабре, такое же пособие назначено по ходатайству Спренгтпортена и некоему Шарку. Если сравнить размер этих окладов с тем, что предоставлено было три года назад самому Спренгтпортену при его водворении в России, то легко видеть что шведских эмигрантов ценили теперь довольно дешево. Характер назначенных выдач был скорее филантропический: майор, капитаны и корнет — все были на одной линии; а источник, из которого производились оклады, давал понять, что они имели случайное и временное значение. Впрочем с годами некоторые из этих пособий обратились, как и следовало ожидать, в постоянные пенсии, и в 1808 году мы встречаемся с Кликом и Ладау как с пенсионерами русского правительства.

Из всех беглецов Егергорн играл наиболее выдающуюся роль. Отчасти он заместил Спренгтпортена и в составлении проекта военных действий со стороны Саволакса. В Петербурге рассматривались его представления по этому важному предмету, и сам он был послан к Мусину-Пушкину с полным разрешением. Следуя по пути своего дяди, Егергорн затевал было снова вызвать Екатерину на политические шаги в отношении финляндцев. Он присылал даже вице-канцлеру просьбу об издании манифеста от имени Императрицы, но получил отказ. Мусину-Пушкину, согласно системе последних месяцев истекшего года, сообщено было что «Ея Императорское Величество не считает за блого от лица своего публиковать прежде что либо, покуда состоится хотя тень общества и чрез депутатов своих сделает у него подпись». С подобными же соображениями связывал Егергорн и действия в Саволаксе, но они еще ранее не встретили сочувствия в Императрице.

«Что принадлежит до действия в Саволаксе, — писала она Мусину-Пушкину 11-го июня, — оные зависят от вашего вообще распоряжения и соображения с другими частями. Мы только одно оставить не можем без примечания, что нельзя отнюдь полагаться на слова и обнадежения Шведов, имев многие опыты их непостоянства и неосновательности, и что без сильных мер собственно от нас, все планы Егергорном предлагаемые тщетны будут». Екатерина находила лишь, что «выбор начальника к войскам в помянутую провинцию отряжаемым надобно чтобы пал на человека, который имея все нужные способности, был бы в состоянии приобрести и доверенность народную». Может быть в связи с этим и было назначение Спренгтпортена к командованию именно в Саволаксе, хотя главное начальство над отрядом было доверено Михельсону и Шульцу; Спренгтпортен же имел под их ведением лишь небольшую часть.

Впрочем от возбуждения при случае и под рукой неудовольствия против Густава и теперь в Петербурге не отказывались. Чрез посредство римско-императорской миссии там еще в начале, кампании получены были разные бумаги, касавшиеся сейма бывшего зимой в Стокгольме. они не были публикованы шведским правительством, потому что заключали в. себе некоторые неприятные для короля факты. Вице-канцлер гр. Остерман нашел полезным перевести эти бумаги на шведский язык и в печатных экземплярах чрез агентов главнокомандующего распустит их по шведской Финляндии).

Вступление русских войск в Саволакс и занятие небольшой его части в начале кампании 1789 г. продолжалось, как известно, недолго[82]. Но Егергорн не замедлил представить главнокомандующему о необходимости удовлетворить финляндцев за убытки «и вообще по делам до Саволакской провинции касающимся». Он составил даже счет этим убыткам на 24. 088 талеров (около 36. 000 руб.). Екатерина разрешила этот расход, но со следующими оговорками:

«Первое — показанную сумму 24. 088 талеров употребить не инако, как на награждение убытков тех финов, которые войдут в окружность занимаемую войсками нашими; ибо нет надобности, да и не сходно с интересами нашими, терять деньги в пользу неприятеля нашего.

Второе. Сию заплату производить тем, кои присягой подписанной ими обяжутся не поднимать против России оружия во все продолжение настоящей войны, и ни тайно, ни явно не способствовать королю шведскому в неправедном его деле».

Текст этих оговорок ясно изобличает, какое значение имели «убытки» теперь вознаграждавшиеся. К сожалению, из документов не видно подробностей счета Егергорна.

Из прочих шведов-пенсионеров заявил себя в эту эпоху в качестве советника еще капитан Эльмен. В июле, когда военные действия несколько оживились, он обратился в Петербург с отдельным проектом. В письме из Выборга от 20-го июля, повторяя потерявшие уже всякую цену уверения в общем против короля негодовании всех истинных патриотов, Эльмен предлагал сформировать под начальством Спренгтпортена новый корпус из шведских дезертиров и пленных под названием корпуса свободы (Frihets Corps). Он должен был пополняться всеми желающими патриотами, которые дадут присягу в том, что готовы служить своему отечеству, т. е. Финляндии, под покровительством России. Экипировка, вооружение, содержание, все должно было быть такое же, как и в шведском войске; но действовать корпус должен был в составе войск Мусина-Пушкина. Формирование его предполагалось поручить Клику и Ладау, которых автор признавал вполне к тому способными, по расположению коим они пользовались между солдатами. Автор сообщал свой проект Спренгтпортену; тот вполне одобрял его, и хотя еще больной от раны, был готов принять начальство над корпусом. Из этого проекта, однако, также ничего не вышло. Он упомянут собственно как новая иллюстрация того недостойного направления, на которое сторонники Спренгтпортена так усиливались поставить русское правительство.

Приведенные данные показывают, что во вторую кампанию к мерам «воздействия на умы» Финнов прибегали сравнительно очень мало, лишь по старой памяти, и они были совершенно удалены с того выдающегося плана, который занимали в 1788 г. Екатерина заплатила дань увлечению, в чем так много способствовал Спренгтпортен, эксплуатируя её неприязненные чувства к Густаву, но затем увидела всю его безосновательность и дальше не пошла.

II. Кампания 1790 г

После двух разорительных, хотя и бесплодных кампаний Швеция желала и ждала мира, но на почетных условиях. Екатерина официально признавала, что также склонна к миру, на условиях конечно не менее почетных. Но как таковых в виду не имелось, то войне предстояло с наступлением весны, — третьей уже, — возгореться с новой силой.

Обе кампании вполне доказали всю неспособность гр. Мусина-Пушкина; поэтому он был сменен, и на третью командовать финляндской армией поручено генералу графу Николаю Петровичу Салтыкову. Назначение это состоялось еще в конце 1789 г. Новому главнокомандующему дан 5-го апреля 1790 г. указ с подробными инструкциями на 18 листах. Проект весь писан рукой гр. Безбородко. Инструкция обозревала и предусматривала разные распоряжения, как на сухом пути, так и на корабельном и галерном флотах. В общем направлении она сходствовала с повелениями, данными в разное время бывшему главнокомандующему.

Под начальство Салтыкова были назначены: генерал-поручики Игельстрём, Гантвих, принц Ангальт-Бернбург-Шаумбургский, и на галерах Нумсен. Генерал-майоры: барон Ферзен, Баувер, барон фон-дер-Пален, Бергман, Хрущов, Неклюдов, Корф, Толстой, Ржевский, Денисов, Рек, Буксгевден (покоритель Финляндии в 1808 г.), последние двое на галерном флоте. Нумсен, только недавно поступивший в русскую службу, провел всю зиму в Фридрихсгаме, изучая положение неприятеля. Ангальта признавали всех способнее, но он не получил высшего назначения, так как разгневал Императрицу еще в 1788 г. Тогда предполагалось Мусину-Пушкину командовать армией только из Петербурга, на месте же распоряжаться принцу Ангальту. Но он стал требовать, притом настоятельно, генерал-аншефского чина. Это настолько рассердило Императрицу, что она не хотела даже разговаривать с Ангальтом. В наступившую кампанию деятельность его не успела развиться: он окончил ее вместе с жизнью, убитый вслед за началом военных действий, 19-го апреля[83].

Состав генералов был, как легко видеть, значительно изменен: Михельсона и Шульца, наиболее выдававшихся в минувшую кампанию, не было налицо. Очевидно, им припомнили дела при Пардакоски и Паркумяки[84]. Не было и Спренгтпортена. Над ним уже состоялся приговор Абоского гофгерихта, присудивший его к виселице за измену и вооруженное нападение на отечество; было, конечно, неудобно вновь поручать ему командование отрядом вообще и в особенности там, где подвиги его навлекли кару.

Начальство над галерным флотом принадлежало по-прежнему победителю при Роченсальме, принцу Нассау-Зигену, который получал теперь приказания непосредственно от Императрицы; с главнокомандующим он должен был только входить в соглашения и подчинен ему не был. Корабельным флотом командовал старый Чичагов.

Отношения, установившиеся между этими независимыми один от другого главными начальниками, хотя Императрица и надеялась на полное их взаимодействие, едва ли были лучше тех, какими отличалась предыдущая кампания. В многочисленных своих частных письмах к гр. Безбородко, Салтыков постоянно обвинял обоих морских начальников в недеятельности и вообще, хотя и непрямо, осуждал систему разделения начальствования, называя ее разнобоярщиной. Флоты он называл «союзным войском». Принц Нассау, пользуясь близостью к Императрице, игнорировал Салтыкова.

Положение армии было очень незавидное: в начале лета в ней было, по уверению главнокомандующего, 12 тысяч больных и некем было пополнять убыль[85]. Кроме того принц Нассау требовал для усиления галерного флота все новых и новых людей, не исключая и казаков. А так как требования эти обращались к Императрице, а от неё поступали к Салтыкову в виде повелений, то ему оставалось только их исполнять[86]. Оттого силы сухопутной армии, состоявшей в начале июня всего из 23. 000 человек, крайне ослаблялись, и для охраны берегов по направлению к Петербургу приходилось возить отряды то туда то сюда, на подводах. Говоря о возможности нападения неприятеля с моря между Выборгом и Петербургом, Салтыков с обычным ему юмором писал гр. Безбородко 1-го июня: «Выборг атаковать — можно поспорить, но ежели храни Боже да к вашей стороне, то там у меня войска хоть и есть, но мало, и то по конфедерации на подводах подвижной магазейной разъезжают, как в конфедератскую войну бывало. Истинно, и смех, и горе».

Корабельный флот был в хорошем состоянии; значительная часть его зимовала в Ревеле, и была готова к действию тотчас по вскрытии льда. Но гребной флот, не смотря на одержанную при Роченсальме победу, был все-таки недостаточен. Его усиливали из Петербурга; но за противными ветрами, и едва ли не больше еще за медленностью его вооружения, он не мог явиться вовремя на место для охраны берегов.

В помощь вооруженной силе и в эту кампанию «влияние на умы» не было пренебрежено; но оно приняло совершенно определенную и, если можно так выразиться, пассивную форму. Главнокомандующему предоставлено было входить в сношения, выслушивать оппозиционные элементы, но не вызывать их, как было при Спренгтпортене. Притом это влияние должно было быть употреблено главным образом как средство при заключении мира. Этому предмету посвящен был в упомянутом рескрипте Салтыкову, от 5-го апреля, особый пункт.

«Из разных бумаг, которые вы должны получить от предместника вашего, усмотрели вы все. сношения с некоторыми из финляндцев, недовольных королем их. Вы найдете там и наши наставления по сей части, к коим мы вас отсылаем, уполномочивая вас входить в таковые сношения со всеми, кто, признавая несправедливость войны, королем шведским против нас подъятой, станет искать нашего покровительства, и дозволяем вам всяким образом внушать и подавать им, да и вообще Шведам и Финнам, удостоверения, что нет намерения нашего на присвоение чего-либо из земли их, и что в удовлетворение всех наших убытков, вероломным и установления их нарушившим поступком короля причиненных, не требуем иного, кроме обеспечения мира и тишины на будущие времена, полагая оное в восстановлении собственную их вольность и безопасность утверждающей конституции, которая королю их связывала руки самопроизвольно начинать войну. Но впрочем, нет ни малого сомнения, что все подобные сношения и переговоры, без усильных, и добрым успехом сопровождаемых военных действий не только не принесут ни малейшей пользы, но паче еще окажут все слабости; и для того прежде всего нужно стараться открыть себе оружием вход в землю неприятельскую, а по разбитию врага и утверждении ноги нашей в шведской Финляндии настанет время удобнейшее обратить к себе духи жителей тамошних и тем на ускорение мира воспользоваться.

«Что касается до денежных по сей части издержек, то мы уверены, что вы оные самым бережливым образом и по крайней только необходимости распоряжать станете, тем более что Шведы в надежде достать денег многое обещают, но еще все на них издержки никакой существенной не принесли пользы, и во всяком важном случае не инако, как силой или страхом оружия дело окончено было».

Слова эти не требуют комментарий. Можно, разумеется, пожалеть, что Екатерина так категорически давала зарок не воспользоваться ничем в шведской Финляндии, и тем как бы уклонялась от окончательного исполнения государственной задачи России, по которой Финский залив должен быть Русским заливом. Но эти слова получали другое значение в виду последующего, еще более категорического требования, чтобы, прежде всего, оружием были достигнуты добрые и усиленные успехи. По достижении их, победителю естественно было руководиться только высшим законом государственной пользы.

Слова, относящиеся к денежным расходам на Шведов и Финнов, весьма характерны и свидетельствуют о том невысоком мнении, даже о том презрении, которое вселили в Императрицу и вообще в русское правительство корыстолюбивые поползновения шведских заговорщиков и эмигрантов.

Густав III выказал в течение зимы лихорадочную деятельность. Кроме вооружения крепостей и армии, он приложил особое старание к увеличению морских сил. Крайне теплая зима тому способствовала и дала возможность работать в Карлскроне круглый год. Население финляндских городов, особенно приморских, Або, Гельсингфорса, Экинеса, не только было занято постройкой судов на счет правительства, но и принесло многие от себя в дар. Даже финские дамы соорудили и вооружили на свой счет канонерскую лодку. При таких общих усилиях к весне 1790 г. имелся у Шведов шхерный флот, по показанию финских историков, силой в 3. 000 орудий).

По плану Густава флот должен был двинуться весной на столько рано, чтобы русские эскадры, зимовавшие в разных местах, не могли еще соединиться, Действительно, в начале марта несколько судов подошли к Балтийскому порту Комендант полковник Роберти сдался; магазины выжжены, пушки заклепаны, город заплатил 4 тысячи рублей контрибуции; затем Шведы ушли[87]. Но для отвлечения внимания предположено сделать диверсию с севера со стороны Саволакса, для чего король лично приехал в Санкт-Михель в конце марта, лично руководил первыми, небольшими впрочем, шагами наступления на русскую Финляндию и имел успех. Шведы заняли между прочим Кернакоски и Пардакоски, — пункт считавшийся важным. Атака на него со стороны Русских в видах занятия вновь, произведенная 19 (30) апреля, кончилась также неудачею, причем понесена потеря в людях более 500 человек и смертельно ранен принц Ангальт. Равным образом и на Кюмени Русские были в начале апреля оттеснены. Однако вскоре они оправились и уже 21-го апреля имели над Шведами значительный успех. Над Русскими начальствовал генерал Нумсен, а над Шведами сам король. Последние не только были разбиты, но и прогнаны за Кюмень, куда перешли и Русские у Мемеле и заняли знаменитый в истории этой войны пункт Аньяла, в котором и удержались некоторое время.

После этой неудачи Густав перенес свою главную квартиру на галерный флот и решился действовать против Фридрихсгама, а затем перейти и ближе к Петербургу. На северо-востоке остались начальствовать Стединк и гр. Армфельт, упоминавшийся выше друг короля, племянник старика Армфельта, вовлеченного в аньяльскую конфедерацию. Действия их были сначала довольно успешны, но при нападении 24-го мая (3-го июня) на Савитайпальский пост, где у генерала Хрущова было менее полутора тысяч человек, у Армфельта же до 4-х тыс., — последний был разбит на голову, оставив на месте до 400 человек. Сам Армфельт был ранен в правое плечо.

Между тем, в день неудачи под Кернакоски и Пардакоски, 19-го апреля, шведский корабельный флот вновь явился у берегов Эстляндии в числе 28-ми трех — и двухмачтовых судов, угрожая зимовавшей в Ревеле эскадре Чичагова. Ревельский рейд в эту необычайно теплую зиму покрылся льдом только 29-го января, на Финском же заливе были лишь плавающие льдины, которые западный ветер угнал за Нарген. 9-го апреля Чичагов изготовился уже выйти из гавани, и только северные ветры, нагнавшие много льда, замедлили выход на рейд. 1-го мая принц Карл уже лавировал в виду русской эскадры, которая по слабости своей не могла встретить неприятеля в открытом море. Нападение на нее замышлено было еще зимою, когда чрез посредство одного английского шкипера, бывшего в Ревеле, шведский посланник в Копенгагене собрал о ней самые обстоятельные сведения. Принц Карл тем более мог быть уверен в успехе, что сила его слишком вдвое превышала силу Чичагова: у Шведов было 22-линейных корабля, 4 фрегата и 2 брандера; у Русских всего 10 линейных кораблей и один фрегат[88]. Помощи себе от эскадры, находившейся в Кронштадте под командой адмирала Крюйза, где было 17 кораблей, в Ревеле ожидать не могли. Цель Карла состояла в том, чтобы не дать обеим эскадрам соединиться, а по возможности уничтожить их порознь и открыть себе дорогу к Петербургу.

Но происшедшее 2-го мая сражение опрокинуло надежды Шведов. Чичагов не только не был разбит, но и заставил герцога Зюдерманландского отступить с немалой потерей. Рано утром шведский флот пошел на русскую эскадру северным проходом, следуя корабль за кораблем, притом под одними только верхними парусами. В самом начале движения, близ острова Вульфа один корабль сел на мель. По другим, по мере их приближения, русские суда открывали сильную канонаду. Бывшие на берегу батареи также начали пальбу, но за дальностью неприятеля прекратили. Подходившие корабли, сильно терпя от русского огня, должны были маневрировать чтобы удалиться, при чем один 64-пушечный корабль на столько пострадал в рангоуте и такелаже, что не мог выбраться из линии русских судов и вынужден был спустить флаг и сдаться со всем своим экипажем до 500 ч. Между тем у Шведов и другой корабль сел на мель. Начавшись в 10 часов, бой продолжался до половины первого, когда весь шведский флот оставил Ревельский залив. Один из бывших на мели кораблей сожжен неприятелем в следующую же ночь, а другой снят, впрочем с большими повреждениями. Потери русских были очень незначительны: 8 убитых и 26 раненых нижних чинов, и один раненый, офицер. За это счастливое дело Чичагов награжден орденом св. Андрея Первозванного и 1388 душами крестьян.

Починившись близ Наргена, шведский флот пошел к Кронштадту, дабы предупредить приход туда Чичагова. Последний же, перейдя к Наргену, ожидал по береговым маякам известий о выступлении Крюйза из Кронштадта, и только 23-го мая двинулся к нему навстречу. Между тем Крюйз еще 13-го мая оставил Кронштадтский рейд, но должен был приостановиться, поджидая отставшие за противным ветром суда. 23-го рано утром он встретился с принцем Карлом между островом Сескаром и Кронштадтом. В тот же день произошел бой, возобновлявшийся два раза. Он возобновился и в третий раз 24-го, но прекратился удалением флотов на далекое расстояние. Крюйз, в виду близости Петербурга и своей сравнительной слабости, маневрировал, выжидая прибытия Чичагова. Сближение обеих эскадр состоялось 26-го мая; шведский флот оказался между двумя огнями и отошел к Выборгскому заливу, для действий вместе с бывшей уже там шхерной эскадрой короля Густава. По другим сведениям впрочем, он попал к Выборгу вследствие тумана. Двухдневная сильная канонада была слышна в Петербурге и произвела там большую тревогу: угроза столице была, действительно, довольно осязательна.

Густав, после неудачи в столкновении с отрядом Нумсена на Кюмени, принял на себя команду над галерным флотом, и имея численный перевес над русской гребной флотилией, намеревался берегом теснить ее к Выборгу и далее к Петербургу. Он надеялся, что шведские сухопутные силы сблизятся с ним в том же направлении, и то же сделает с моря флот принца Карла. На галерные суда был посажен весьма сильный десант, расчет на слабость русской галерной эскадры был довольно верен. На месте близ Фридрихсгама зимовало всего до 60 мелких судов, под начальством бригадира Слизова. Но по раннему времени суда эти вовсе еще не были готовы к плаванию и бою; многие не имели ни зарядов, ни даже пушек, когда 4 (15) мая совершенно неожиданно появилась шведская флотилия. После непродолжительного дела Слизов укрылся в крепости, потеряв до 26 судов, частью взятых неприятелем, частью истребленных, и до 140 пленных. При малочисленности гарнизона Фридрихсгамской крепости Густав потребовал её сдачи, но получив отказ, бомбардировал ее и приступил к высадке. Однако приближение отряда Нумсена побудило его вновь посадить людей на суда и идти к Выборгу. Принц Нассау с его флотилией, на которую возлагались наибольшие надежды, вовсе еще не выходил из Кронштадта и Петербурга. К счастью вскоре соединившиеся эскадры Крюйза и Чичагова могли теперь следить за шведским корабельным флотом и держать его взаперти. Король делал попытки высадок, чем пугал Петербург, где боялись, что он перервет сообщения армии Салтыкова со столицей. Эти частные действия не имели, однако, никакого результата. В ночь на 7-е июня Шведы произвели общую атаку с флотилии, но были отбиты, а на острове Урансари в Транзунде Буксгевденом и совсем разбиты, причем взято у них 4 знамени.

Между тем, на шведской эскадре начинал оказываться недостаток особенно в съестных припасах: на 8 человек давали всего 5 фунтов сухарей. Сам король только изредка получал свежую провизию, зелень, кислое молоко, сметану от биорковского пастора Вирениуса. Увеличилось число дезертиров, большей частью иностранцев; команды из непривычных рекрут и совсем молодых людей были изнурены. Даже корреспонденция была настолько затруднена Густаву, что он подолгу не получал газет, а пожелав иметь сведения о раненом Армфельте, находившемся в Саволаксе, должен был обратиться за содействием к гр. Салтыкову, переслав ему письмо незапечатанным[89].

10-го июня подошло Густаву подкрепление в числе 46 судов; они старались войти в Кюмень вне линии блокады. Мейерфельд перешел эту реку на русскую сторону, а затем занял опять Гёгфорс и Кюменегород. «Воспретить ему трудно, — писал Салтыков Безбородко 16-го июня из Выборга — по малости войск. Но что делать, лучше там уступить и беречь здесь.

Тем не менее, положение Густава этим не улучшилось. С моря он был еще плотнее заперт Чичаговым; на большом зунде не мог удержаться, так как передовые войска генерала Ферзена не позволяли шведским судам проходить по нему; сухим путем у неприятеля никакого сообщения не было. Правда, для успокоения своих команд Густав поддерживал между ними мнение, что блокирует Выборг, который окружен. будто бы с суши его войсками; но слухам этим не верили: факт был налицо. Оставался свободным к стороне Кронштадта, т. е. к восточной оконечности, только малый зунд; но оттуда ежечасно могла показаться флотилия принца Нассау. В таких обстоятельствах, по показаниям пленных, Шведы намеревались при благоприятном ветре пройти Березовым зундом и прорвать блокаду. Поэтому на берегу, по соглашении с Чичаговым, спешили устроить сильные батареи, дабы с них жечь неприятельский флот, в случае его бегства, калеными ядрами и брандкугелями, в то время как корабли будут со стороны моря теснить его к берегу. Некоторые батареи, прежде назначенные на западной оконечности, к сожалению были по заявлению Чичагова отменены, вследствие вероятной их бесполезности и трудности устройства; к числу их принадлежала и батарея на Крюйсерорте[90].

* * *

С 19-го июня началась сильная канонада между русскими фрегатами, занимавшими отдельный пост недалеко от Питкопаса, и шведским отрядом в 20 канонерских лодок, которые искали себе выхода к Фридрихсгаму. Это им удалось, так как большие суда Чичагова не могли занять мелководного прохода, но затем лодки эти очень пострадали при преследовании: частью затонули, частью взяты.

20-го продолжалась канонада и особенно сильное передвижение шведских судов. В тот же день подошла, наконец, из Кронштадта эскадра принца Нассау-Зигена. Было совершенное безветрие, и ей пришлось идти часть ночи на веслах. Принц намеревался рано утром 21-го двинуться вперед, но был остановлен недостатком провианта на некоторых судах, так как, транспорты остались назади. Продолжать движение в Березовый зунд можно было не ранее 2-х часов пополудни. В половине восьмого вечером сделанные со шведских канонерок несколько выстрелов и поднявшийся северо-западный ветер побудили начать бой, хотя спускалась уже ночь. Шведской флотилией командовал сам король. Не смотря на значительную по времени года темноту русские суда продолжали наступать. Около одиннадцати часов вечера неприятель открыл весьма сильный огонь, стреляя брандкугелями.

В самом начале дела он взорвал большую шкуну Слон и довольно повредил другие суда. Но канонерки с плавучими батареями зашли Шведам во фланг и заставили их отступить, взорвав у них два судна. Неприятель попытался было вторично остановить наступление русской эскадры, но не выдержал и должен был отступить, почти не отвечая на огонь Русских, который теперь, с наступлением уже. дня после короткой ночи, мог быть хорошо направляем. Принц Нассау, однако, прекратил преследование в 6-м часу утра: люди на канонерках не ели целые 24 часа и падали от изнеможения.

Но пока Нассау еще преследовал бегущих Шведов, с 4-х часов утра началась сильная канонада на другой, западной оконечности обложения. Неприятельские большие суда при благоприятном для них ветре стали сниматься с якоря. Чичагов ожидал, что они пойдут на него, но Шведы устремились на эскадру Повалишина, занимавшую, выборгский фарватер. Встреченные с неё жестоким огнем, шведские суда решились проходить по одному между берегом у мыса Крюйсерорта и фланговым кораблем. Но так как здесь они наткнулись на эскадру Ханыкова, то, оставив фарватер, бросились идти шхерным ходом, где и разбросали по мелям многие суда, кои впоследствии и сдались. В 10-м часу утра пять неприятельских судов уже было зажжено и взлетело на воздух. Три корабля, держась в сторону от огня эскадры Ханыкова, стали на мель и взяты; затем Русские догнали и взяли еще многие суда. Заготовленный Шведами брандер был пущен к эскадре Повалишина, но, не дойдя до неё сел на мель и зажег свои два судна, которые и взорвало.

Принц Нассау, услыша сильную канонаду и узнав об общем движении шведского флота, в девятом часу пустился к месту боя. Выйдя из островов, он увидел что неприятельские корабли бежали, преследуемые адмиралом Чичаговым. Сильный ветер, однако, заставил его канонерские лодки укрыться к берегу, а морские суда пошли к Готланду. Чичагов не мог вполне поспевать за бегущими Шведами, так как некоторые корабли его «были тихи». Поэтому, выйдя из-за Готланда, он погнался с одними только быстроходными судами и атаковав уже в 8-м часу вечера арьергард неприятеля, захватил один контрадмиральский корабль и один фрегат. Еще один корабль был взят уже на утро почти под самым Свеаборгом.

В общем стремительном бегстве Густав спасался на небольшой шлюпке, когда же гребец его был убит то пристал к галере, атакованной потом адмиралом Кроуном» По счастью для Густава адмирал не знал о нахождении его там и оставил преследование галеры, чем шведский король избавился от неизбежного плена. Носились также слухи, о которых и Императрица писала принцу Нассау, что Густав, для безопаснейшего бегства, употребил, будто бы баркас, который плыл между двумя транспортными судами. Но подтверждения их не видно, хотя Екатерина поручала принцу даже разыскать самый этот баркас.

Делу в Выборгском заливе явились немедленно порицатели, и в числе их первым главнокомандующий Салтыков. Помимо некоторой зависти, он был отчасти прав: в свое время он предлагал возвести, как выше упомянуто, кроме устроенных еще и другие береговые батареи, между прочим на мысу Крюйсерорте, но предложение это было отклонено Чичаговым[91]. Принц Нассау-Зиген также порицал оплошность в неустройстве батарей на Крюйсерорте и в подтверждение своих слов ссылался на всех пленных Шведов, удостоверявших, что огонь с этих батарей лишил бы их всякой возможности спастись.

Не смотря, однако, на сделанные ошибки, нанесенное Шведам в Выборгском заливе 21-го и 22-го июня поражение было из самых сильных. Они потеряли по одним сведениям семь, по другим девять линейных кораблей и множество мелких судов; убито и ранено до 3. 000, и взято в плен до 5. 000 ч.

Уцелевшие шведские корабли ушли к Свеаборгу, где началась блокада их русским флотом, подобно тому как было два года назад. Шхерная флотилия укрылась в Свенскзунде или Роченсальме. Положение Густава было самое критическое; все, что было оппозиционного, смело могло поднять голову. Флот был обессилен, войско упало духом; сам Густав с трудом боролся с одолевавшим его унынием; в перспективе было бесславие и потеря короны, или в крайнем случае новое ограничение его королевских прав, вырванных им из рук мятежного дворянства с такими усилиями.

Екатерина естественно желала не упустить случая окончательно уничтожить врага. — «Надлежит всемерно старатися пользоваться плодами сея победы, — писала она принцу Нассау 27-го июня, — и распространяя военные действия, не дать отнюдь неприятелю ни времени, ни способов к его отдохновению и ободрению. Уверены мы, что вы теперь первое и главное внимание ваше к тому устремите, чтобы нанести решительные и крайние удары гребному шведскому флоту, а тем и вящше облегчить средства к поискам одним или другим образом учреждаемым». Императрица давала принцу такую программу: «К совершению того потребны еще усильные действия не токмо обоих наших флотов, но и сухопутной армии; итак если представляется вам удобность, по разбитии гребным флотом вами предводимым шведского такового же, простерти действия ваши к стороне Свеаборга, вспомоществуемые армиею нашей к Гельзенфорсу, в то самое время когда корабельный наш флот будет иметь в виду, чтобы не выпустить неприятельские корабли в сей порт зашедшие, ища способов к их истреблению, — то мы сие почитаем делом самой верховной важности и для нас выгоды».

Конечный результат этого дела верховной важности должен был состоять в блестящем заключении мира. Принц Нассау усердно поддерживал в Императрице мечту идти диктовать Густаву мирные условия в Стокгольме; Он не замедлил приступить к обложению шведского гребного флота между островами в Роченсальме. В общем, для действия большими массами, Роченсальмский пролив представляется тесным, тем более что и вход в него с моря перерезан многими скалистыми островами.

Шведский флот состоял из 28 больших судов и 155 канонерских лодок и шлюпок и расположен был фронтом к югу, в северной, тесной части пролива. На берегах были устроены батареи. Флот принца Нассау стоял у острова Аспо, верстах в 35-ти на юго-восток; но 27-го к вечеру спустился ближе к Роченсальму и занял позицию фронтом на север. Всего было у него 50 судов и 105 канонерок. В распоряжение принца Нассау должна была подойти еще флотилия канонерок с отрядом войск под командой Буксгевдена; но в описываемое время она еще не прибыла. Верстах в 35-ти по направлению к Выборгу у Курсалё особо стоял отряд парусных судов, оберегавший проход между Фридрихсгамом и Выборгом.

28-го июня — это был день восшествия на престол Екатерины — принц Нассау рано утром решился, не откладывая запереть Роченсальмский пролив и лишить Шведов средств отступления, завладеть островами, построить на них батареи и уничтожить неприятеля. Время было пасмурное и шел небольшой дождь. Дул довольно свежий, юго-западный ветер, и начавшееся в 7-м часу утра наступление было удобно. Канонерки с плавучими батареями на флангах должны были примкнуть справа к группе островов, а слева к материку; большим судам в две линии назначено наступать с фронта. Но значительно усилившийся ветер сбил канонерки на левом фланге и понес их к центру и на Шведов, к устью Кюмени. Неприятель, увидев это расстройство, послал свои суда вдоль по берегу, дабы принять русские канонерки во фланг. Сражение началось, когда большие суда не заняли еще своих мест. Снесенные в кучу канонерки, не имея силы выгребать против ветра и в то же время отбиваться от наседавшего неприятеля, начали ретироваться. Вступившие в дело большие суда принц Нассау подвигал все более вперед, желая усилить огонь, но такой избыток сил в довольно тесном месте только увеличивал беспорядок. При ветре, обратившемся почти в шторм, Суда не могли держаться на веслах и становились на якорь, неприятель же обходил их все более и более. После полудня многие суда были уже повреждены, а частью разбились и взяты Шведами. Галерам дано было приказание также ретироваться; при жестоком однако противном ветре и бессилии весел, тем более что много их было перебито, они пробовали вытягиваться, заводя якоря, но и эта мера вследствие сильных повреждений много не помогла; иные галеры затонули, другие выброшены волнением на острова. Часть людей спасалась на шлюпках, частью вплавь, многие потонули. Позднее, при продолжавшейся усиленной канонаде Шведов, начали гибнуть один за другим фрегаты, шкуны и другие большие суда. Получив в свою очередь приказание отступать, они пошли под парусами; но удачный для наступления, а теперь противный и нисколько неослабевший ветер не дал многим из них возможности благополучно исполнить этот маневр. Некоторые фрегаты и шебеки снесены под ветер к тому же острову Лехме, при котором еще прежде снесенные и уцелевшие галеры едва удерживались якорями против бурного прибоя. Навалившиеся большие суда сорвали галеры с якорей и довершили свое и их бедствие. Наступивший вечер был по истине ужасен. Фрегаты, шкуны, шебеки, галеры, изуродованные неприятельскими ядрами, без мачт, с поломанным рангоутом и изорванным такелажем, в числе нескольких десятков окончательно гибли на камнях и мелях, Адмиральский фрегат Св. Екатерина взят Шведами со всею канцелярией принца Нассау и казенными деньгами. Оставшиеся еще суда боролись с врагом и страшной бурей. Люди с погибших судов большей частью спасались на островах, где и забраны в плен.

Принц Нассау, оставив свой адмиральский корабль, пытался вновь ввести в бой канонерские лодки, для чего и переходил на шлюпке от одной к другим. Цели, однако, как сказано, не достиг, и канонерки отступили. По уходе их, всеми покинутый среди бурного моря, едва добрался он до ближайшей бомбарды и, бросив якорь, остался выжидать суда, кои могли спастись, а затем пошел вслед за канонерками к отряду выборгской эскадры, стоявшему у Курсалё. Канонерки между тем попутным ветром ушли еще далее к Питкопасу. По словам же шведских историков, Нассау едва избег плена и бежал на шлюпке.

Оставшиеся в Роченсальме суда продолжали, между тем, сколько могли отстреливаться сами, никем не руководимые пока одно за другим не утопали или не делались добычею неприятеля. Наступившая темная ночь уже поздно приостановила канонаду. Рано утром последний уцелевший фрегат Константин пытался было выбраться в море, но продолжавшийся тот же крепкий ветер, вместе с недостатком снарядов при сильных повреждениях, отдали и ero в руки неприятеля. К 10-ти часам утра 29-го июня кончился этот несчастный бой, которому русская история, со времен нарвского погрома, не представляла подобных.

Урон Русских был громадный: одних судов, по ведомости подписанной самим Нассау, потеряно 54, в том числе 5 фрегатов, 4 шебеки, 2 плавучих батареи, 7 шкун, 16 галер и 20 других судов[92].

Потеря людьми в точности не определена: дела канцелярии адмирала взяты были, как сказано, Шведами на адмиральском фрегате. Показываемую же некоторыми шведскими историками цифру потери в русских офицерах в 279 едва ли следует считать преувеличенною, в виду столь большего числа погибших и захваченных неприятелем судов. Равным образом, сведение этих историков о потере русскими до 10. 000 нижних чинов, в том числе до 6. 000 пленных, должно быть, также близко к истине. Гр. Салтыков по слухам писал о 7. 000 потери[93]. По объяснению самого принца Нассау на одном острове Лехме было брошено без помощи до 3. 000 чел.; все они и взяты в плен. Другие историки показывают цифру русского урона много большей. Руссофоб Поссельт вычисляет ее даже в 14. 658 чел. Очевидец битвы Казелак определяет ее в 12. 000 ч. и в 1. 412 пушек.

О своем поражении принц Нассау сообщил главнокомандующему графу Салтыкову в тот же день, 29-го июня, с лаконизмом и откровенностью отчаяния: «Jai le malheur dêtre obligé de prévenir V. Exc., que la flotille vient dêtre battue et presque détruite»[94]. В объяснениях своих Императрице он оправдывался неисполнением со стороны канонерок данных приказаний, обвиняя даже команды их в трусости. На деле же вина была в крайнем легкомыслии, с которым он приступил к этому делу[95]. Одержав здесь победу в минувшем году, весь под впечатлением легко доставшегося ему успеха неделю назад, он не позаботился ознакомиться с новым положением Шведов и пошел прямо на них после продолжительного ночного перехода на веслах. Люди проработали 20 часов и были крайне утомлены. Команда на канонерках состояла из только что набранных людей, не только непривычных, но и вовсе с морем незнакомых. Принц так мало приложил внимания к предстоявшему бою, что по собственному сознанию, не знал какие у него команды. Мало того: начальство над канонерками принадлежало генералу Буксгевдену. Нассау не выждал его прихода и повел лодки в дело, тут же поручив начальство над ними постороннему генералу Палену, не знавшему никого из начальников ему теперь подчиненных. Некоторые лодки не имели вовсе командующих офицеров. При всех этих условиях непривычные люди должны были держаться на веслах против сильнейшего ветра и в то же время отстреливаться от неприятеля, действовавшего при самых благоприятных для него обстоятельствах.

Известие о роченсальмском погроме пришло в Петербург в ночь на 1-е июля. За несколько часов перед тем был отслужен торжественно, при общем восторге, благодарственный молебен за победу в Выборгском заливе 22-го июня. Новость была тем более ужасна, что легла на яркий фон общего ликования. Императрица старалась сохранять спокойный вид, ободряла окружающих историческими примерами, действиями самого Петра Великого, который до Полтавы терпел многие поражения; утешала и Нассау, припоминая его прежние заслуги. Но в глубине души Екатерина очень страдала, тем более, что контраст с победой 22-го июня, и вызванными, ею розовыми мечтами, был неизмерим. «После сей прямо славной победы, — писала она Потемкину шесть дней спустя, — последовало несчастное дело с гребной флотилией, которое мне столь прискорбно, что после разнесения черноморского флота бурею, ничего столько сердце мое не сокрушило, как сие».

В самый день Свенскзундского бедствия, на сухом пути у деревни Тогокотти происходила успешная для нас стычка. Часть корпуса Мейерфельда намеревалась скрытно пробраться к Давидштадту и уничтожить в нем русские провиантские магазины. Цель эта не была, однако, достигнута, отряд разбит и прогнан, причем взято в плен несколько офицеров и довольно нижних чинов. Но понятно такой успех ничего не значил в сравнении с великим несчастьем, обрушившимся одновременно на галерный флот.

Лишь только известие о последнем было получено в Петербурге, Императрица в тот же день, 1-го июля, послала гр. Салтыкову указ с повелением озаботить неприятеля диверсией, для удаления части войск, которые иначе он может обращать на усиление флотилии. С своей стороны принц Нассау, который после дела 28-го июня просился в отставку, но не был уволен Императрицей, представил ей свой проект отмщения. Главным образом, он заключался, впрочем, в исполнении того же, на чем Нассау только-что получил такой страшный урок, т. е. запереть Шведов в Роченсальме, завладеть островом Кутсало, устроить там батареи и громить шведскую флотилию, в то время как часть корабельного флота будет сторожить его со стороны моря. Теперь было лишь то различие, что Нассау уже сам требовал энергических диверсий от сухопутной армии гр. Салтыкова.

Екатерина одобрила эти соображения, но отсутствие между главными начальниками доброго согласия замедляло исполнение, тем более что Салтыков не сочувствовал плану Нассау. После повторенных не один раз энергических повелений все было, наконец, настолько подготовлено, что следовало ждать таких военных действий, которые, по-видимому, должны были решить жребий трех кампаний. Эскадра Повалишина лавировала уже перед входом в Роченсальм в виду Шведов. Атака была окончательно назначена на 8-е августа. Между тем по войскам совершенно неожиданно сделалось известным о заключении 3-го числа мира со Швецией.

ГЛАВА VIII. Верельский мир

I. Предварительные сношения

Кровавые события 22-го и 28-го июня должны были неизбежно склонить обе стороны к миру, тем более что о нем уже давно думали. Действительно, мир был нужен и Швеции и России. Первая в три года войны израсходовала на нее до 24 миллионов специес-далеров (до 36 миллионов рублей) и лишилась более 10 тыс. отборного населения. Стокгольмская казна дошла до последней степени истощения, и положение Густава было почти безвыходно. В стране не оставалось кажется никаких источников дохода, из которых не черпали бы широкой рукой: не только предметы роскоши, шелковые изделия, кофе и т. п. были обложены, но не избежали той же участи собаки, окна, мебель, прислуга. Турция обещала крупные субсидии; но на сколько щедры были посулы, на столько скупо исполнение; Густав едва ли воспользовался десятой частью обещанного. В затруднении своем он пускался в самые странные, даже невероятные предприятия: в Дротнингольме была устроена фабрика для приготовления искусственного золота. Была, даже фабрикация русских денег. Еще в кампанию 1788 г. главнокомандующий представлял в Петербург фальшивые русские пятаки, которыми Шведы расплачивались в нужных случаях.

При взбалмошности характера Густава, трудно сказать с положительностью, что именно побудило его искать мира. Без сомнения приведенные затруднения Швеции, в связи с неудовольствием на Англию и особенно Пруссию, много обещавшие, но мало делавшие, должны были иметь свою долю значения. Революция во Франции не могла не угрожать влиянием своим всей Европе, и во всяком случае из Парижа нельзя было ждать теперь поддержки. Во внутренней администрации войск были беспорядки. Но едва ли главнейшая причина миролюбивых намерений Густава, сколько можно судить по словам довольно близкого ему человека, Эренстрёма, не лежала в том, что он утомился тяжкими заботами, обременявшими его в продолжение трех лет войны. Ему, привыкшему к приятной светской жизни и её удовольствиям, путешествиям и развлечениям, наскучила лагерная жизнь, грубая и тяжелая. Поэтому он начал желать возврата к своей прежней приятной жизни; а раз это желание запало в душу, оно сделалось настоятельным, почти страстным.

Густав, желал мира и высказывал это. Накануне битвы в Выборгском заливе, после продолжительного разговора с биорковским пастором Вирениусом, он сказал: «Ну, г. пастор! я спрашивал вас о многом; теперь приступаю к важнейшему: не говорят ли русские о мире?» На это Вирениус, по его словам, сказав о всегдашней наклонности Императрицы к прекращению войны, выразил мысль, что один только шаг в этом направлении со стороны его королевского величества — и благоприятный конец был бы достигнут. В ответ на это Густав, помолчав несколько, пожал плечами и сказал: «да! и я ничего столько не желаю, как мира».

Но если мир был нужен Густаву, то едва ли менее нуждалась в нем и Екатерина. Международные её отношения были в крайнем напряжении. Австрия готовилась заключить мир с Турцией, чем последней развязывались руки; у первой слагались более тесные отношения с Пруссией, разрешившиеся Рейхенбахским договором. Начинались серьезные затруднения со стороны Польши. Англия по-прежнему не доброхотствовала. С Пруссией ожидали разрыва настолько положительно, что уже готовились к» движению её на границу Курляндии, и для противодействия выставляли новые 40–50 батальонов пехоты и до 100 эскадронов кавалерии. Денежный курс в течение трех лет войны упал на 25 процентов с 41 на 31 пенс. До начала войны в обращении было всего до 46 миллионов бумажных рублей; с 1787 по 1790 их выпущено более 60 млн. Лаж с 2 % поднялся до 15. В течение одного 1789 г. издержано на войну более 30 млн. руб. Обе войны поглотили уже более 60-ти миллионов и предвиделся еще дефицит миллионов в 10. Думали одно время даже поступить по примеру турецкого султана, который отослал все серебро свое и из сераля на монетный двор. Но оказалось, что всего в наличности имелось дворцового серебра до 2,5 тысяч пудов, что дало бы не более 1. 750. 000 руб., шуму же было бы много; эта мысль, поэтому, оставлена. Приходилось усиливать налоги: по рублю на ведро вина и по 30 коп. к семигривенному сбору. Предполагался внутренний заем. Неурожаи и дороговизна довершали затруднения. Поэтому с русской стороны желание мира было искренно. «С шведами мы намерены, — писал Безбородко графу Воронцову еще 20-го декабря 1789 г. — непременно помириться, хотя in statu quo, с соблюдением только décorum». Этот отзыв, впрочем, требует серьезной оговорки. Желания мириться, во что бы ни стало, т. е. даже с ущербом, далеко не было, и Императрица, как сейчас увидим, не раз указывала своему уполномоченному, чтобы в случае настойчивости Шведов на тех или других не признаваемых Екатериной требованиях, прекратить переговоры.

Секретные соглашения о мире шли еще в конце 1789 и в начале 1790 года. Прусский министр в Стокгольме, граф Борк, сообщал Густаву что Императрица готова на мир при условии: подтверждения Ништадтского и Абоского мирных договоров, амнистии для аньяльских заговорщиков и введения в основные законы воспрещения королю начинать войну без согласия сейма. С гораздо большей энергией действовало испанское правительство при посредстве посланника своего в Петербурге кавалера де-Гальвеца. Первоначально переданный им ответ Екатерины состоял в том, что прежде всяких соглашений о мире король должен объяснить причины, по которым была начата война…. Позднее, в апреле, Гальвец делал непосредственные внушения Густаву. Екатерина желала, чтобы в случае успеха этого шага, все переговоры кончить тихо и скоро. Военные действия не должны были приостанавливаться, дабы не дать неприятелю выиграть время. Переписка представителей Испании в Стокгольме и Петербурге, проходя через руки Густава и русскую главную квартиру, продолжалась еще в начале июня. Гальвец советовал Густаву обратиться с письмом о мире прямо к Екатерине, однако добиться этого не мог. При самолюбивом характере Густава это совершенно понятно, и из «bons offices» испанского двора в сущности ничего не вышло, а затем прекратилось и самое его вмешательство.

Тем не менее, повод к непосредственным сношениям между правительствами русским и шведским был подан мадридским кабинетом. Король испанский обратился к Императрице Екатерине с просьбой об освобождении вице-адмирала гр. Вахтмейстера, взятого, как известно, в плен еще в сражении при Кальбода-Грунде (Готланде). О том же просил Густав и Гальвеца чрез посредство своего статс-секретаря Франке. Впрочем, Гальвец держал в завязавшихся объяснениях о мире сторону шведов. Проектировали условия. Густав требовал: одновременного заключения мира с Турцией, выдачи изменников, и установления границ между Швецией и Россией. Екатерина, напротив, находила что в мирном трактате с Турцией может. быть упомянуто и о Густаве, что в деле об изменниках нет взаимности, так как русских изменников вовсе не было, и что границы должны остаться прежние. С этим Густав не соглашался, — и переговоры при посредстве Гальвеца кончились, как указано, ничем.

Но нить соглашений не прерывалась в другом направлении. Наперсник Густава, известный уже Густав Мориц Армфельт, который в начале еще войны делал некоторые шаги к прекращению её, завязал и поддерживал сношения с генералом Игельстрёмом, командовавшим передовым русским корпусом. Они были знакомы еще с фридрихсгамского свидания Екатерины и Густава в 1783 г.; завязать переписку не было, поэтому особых затруднений, и она действительно началась одновременно почти с переговорами через посредство Гальвеца. Здесь, хотя и в общих, неопределенных выражениях, речь заходила о примирении обоих государей[96]. Вскоре Армфельт был ранен и переписка приостановилась. Но с королем, осажденным теперь в Выборгском заливе, сношения Армфельта продолжались, и он постоянно поддерживал в нем мирное настроение. В письме от 13(2) июня он намекал на то, что может быть именно теперь он, Густав, думает о прочном мире и о счастии дружбы. Нельзя сказать, чтобы намеки эти привели к какому либо практическому результату; впрочем, из упомянутого пред сим разговора с пастором Вирениусом следует заключить, что мысль о мире не покидала Густава. Страдавший от раны Армфельт не мог, однако, частыми письмами в достаточной мере поддерживать короля в этом направлении, и весь июнь прошел без каких-либо шагов к умиротворению. Громы Выборгские и Свенскзундские дали ему новый толчок[97].

Переписка о некоторых близких людях, раненых и попавших в плен, предоставила повод опять повести речь о мире. От 2-го (13-го) июля Армфельт обращался к Игельстрёму с просьбой известить об участи двух гвардейских офицеров, графов Руденшольд и Левенгельм[98]. «Если они взяты в плен, — писал Армфельт, — я буду спокоен, испросив вашу им благосклонность; если нет, — они заплатили дань природе и отечеству… Но неужели не существует средств прекратить ужасы этой резни? Непостоянное счастье порхает из стороны в сторону кажется только для того, чтобы готовить нам все новые печали и несчастия. В продолжение восьми дней мы были и там и здесь игрушкой его капризов; зачем не положить этому конца и не отереть слез человечества! Ваша Императрица столь велика лаврами, уже давно венчающими её голову, столь чтима за её доблести и за её возвышенные взгляды и действия; — неужели слава её увеличится еще более, если она даже раздавит такого соседа как Швеция? её политика выиграет ли от того? Я решился бы доказать противное. Государь мой король желает мира от всего сердца, в том я убежден; но если бы этот мир не был поставлен на прочные основания, или если бы он был бесчестен или унизителен для него, он был бы в тысячу раз несчастнее, чем если бы даже видел себя закованным в цепи. Я говорю без притворства и по убеждению; характер мой никогда не позволял мне хитрить и лукавить». «Минуты дороги, — продолжал он далее, — особенно в виду того, чтобы третьи лица не вмешали в дело иностранных интересов, увлекая нас в бездну негоциаций Мне нет надобности говорить вам, на сколько обеим сторонам выгодно удалить эти препятствия и видеть наши бедствия оконченными в короткое время и немногими людьми, людьми одушевленными истинным желанием навсегда укрепить доброе согласие между двумя государствами и связать их выгодами, которых ничто не могло бы расторгнуть. Если эти рассуждения покажутся вам болтовней больного, не будем о них более вспоминать; если же нет — будем иметь мужество продолжать это великое дело. Я поеду в Ловизу повидать короля; он требует, чтобы я туда явился. Исполню это, хотя бы даже мне пришлось умереть в дороге; есть обязанности, от которых нельзя отступать ни пред чем. Небо да внушит государям миролюбивые мысли; и пусть они не забывают, что величайшие успехи не вознаградят за треволнения и горести, за ними следующие, также как и им предшествующие. Моя горячность увлекла меня чересчур далеко; надеюсь, что это искреннее письмо не уйдет из ваших рук; любители ловить в мутной воде воспользовались бы им как верным оружием».

Не смотря, однако, на такую оговорку, письмо Армфельта не замедлило попасть в руки Салтыкова, который 4-го же числа отослал его в Петербург. Графу Безбородко он пояснял, что было бы хорошо отвечать Армфельту «и притом не надобно ли кого и уполномочить, ежели нужда есть входить в сию переписку, которая уже и делом пойдет». «Мне же кажется, — продолжал Салтыков, — что слова Армфельта более силы будут иметь, нежели глаголы его величества, потому что все шведские офицеры уверяют, что Армфельт у них всемогущ».

В ответ на эту переписку, 9-го июля послан главнокомандующему проект письма к Армфельту от бар. Игельстрёма: этот генерал имелся и прежде в виду для переговоров о мире. В Петербурге помнили претензии Густава на возврат Швеции значительной части русской Финляндии. Поэтому в рескрипте намечались пределы, в которых должны были идти переговоры и высказана недвусмысленная угроза, если бы требования выходили из них. «На случай если бы бар. Армфельт решился иметь свидание с ним (Игельстрёмом), или же бы прислал доверенного человека, он должен ему прямо и ясно сказать, что касательно оставления границ на таком основании как они в Абоском договоре положены, условия наши суть крайния, с которыми ни малейшая перемена вместна быть не может, и что мы, конечно, ни пяди земли из того не уступим; что ежели со стороны их будут какие вопреки тому настояния, то он от всякой переписки и переговоров отрицается, считая что тогда обеим воюющим державам надобно помышлять о четвертой кампании».

Указ Императрицы был исполнен без замедления. От 25 (14) июля Армфельт, который продолжал оставаться в Ловизе, известил Игельстрёма что, не смотря на свое болезненное состояние и необходимость ехать черепашьим шагом, готов прибыть на берега Кюмени от Аньялы до Кельтиса. «Спешу к вам отправить курьера с ответом Армфельта, — писал Салтыков гр. Безбородко из Выборга 16 (27) июля, — кажется для начала изрядно; что будет по свидании наших баронов? Игельстрём сегодня пишет письмо к Армфельту, чтобы съехаться, оно дойдет завтра в ночь; ежели он поедет послезавтра, то может в Вереллу быть в субботу, а в понедельник и узнаем, что у них произошло». Салтыков просил ускорить присылкой дополнительных наставлений Игельстрёму, если бы в них представилась надобность, дабы не опоздать. Вместе с тем он выражал мнение о необходимости приостановить действия флота, дабы не помешать переговорам, и напротив приготовиться к решительному удару, если бы они были прерваны.

Мнение свое впрочем, он излагал не в официальном представлении Императрице, а в частном письме к гр. Безбородко.

Совет Салтыкова был исполнен только в первой его части. При указе от 17-го июля ему прислана следующая «секретная», записка, заключавшая программу переговоров:

«Мирные наши условия с Швецией полагаются в следующих артикулах:

«1-й, чтобы мир, спокойствие, доброе согласие и дружба пребывали вечно на твердой земле и на водах; а потому все действия везде прекращены быть долженствуют.

«2-й, границы обеих Держав имеют навсегда остаться как оные по силе Абоского договора до разрыва и начатия настоящей войны были.

«3-й, вследствие того войска долженствуют выведены быть каждой из воюющих держав буде имеются в стороне другой державы, в полагаемый тому срок.

«4-й, пленные разменяны и отпущены быть должны без выкупа расчета их содержания, а каждый только собственные долги частным людям заплатить обязан.

«5-й артикул Абоского договора о салюте между кораблями и судами взаимными свято исполняем быть должен.

«6-й, ратификации государские в течении двух недель, или и скорее разменяны быть должны.

«В сем состоит наш ультимат, из которого уже никакая перемена места иметь не может; а при дальнем в том упорстве к крайнему сожалению продолжение войны неизбежно».

Этот «ультимат» с очевидностью показывает, что намерение Екатерины вовсе не было, как писал Безбородко, чтобы «с шведами непременно помириться, соблюдя только décorum». Но с другой стороны программа представляла крупный пропуск: в ней вовсе не упоминалось о возобновлении или о сохранении силы прежних договоров Ништадтского и Абоского. Упоминание лишь некоторых пунктов последнего свидетельствовало, что остальные в соответственной мере теряют силу. Теряло, следовательно, силу и то постановление Петровского договора, по которому Россия гарантировала в известной мере сохранение в Швеции конституции 1720 г. В силу её король не имел права начинать войну без согласия сейма. Было ли такое умолчание последствием сознания, что, не смотря на этот пункт, Густав мог однако и сделать революцию 1772 года, и начать войну 1788; или же вообще хотели устранить лишние поводы к затруднениям в заключении мира? Между советниками Екатерины были насчет этого пункта несогласия, но в конце концов Императрица оказалась на стороне тех, кто отрицал серьезный смысл означенной гарантии. Вопрос был решен в таком направлении еще задолго до окончательных мирных переговоров, именно в конце предшествовавшего 1789 г. 20-го декабря Безбородко, написав гр. C. Р. Воронцову в Лондон о желании мира с сохранением только décoruma, пояснял: «для того мы с графом Александром Романовичем (Воронцовым же) весьма не хотели вносить пункта о несвободе короля начать войну без сейма. Сей пункт самый пустой и ненадежный, и для того я, в осторожность вашу, напишу, что он оставлен тут по настоянию моего старшего товарища, но могу притом уверить, что Государыня на него настоять не хочет, ежели встретятся затруднения». Из приведенного ультимата оказывается, что теперь предусмотрительные настояния гр. Остермана потеряли силу и Екатерина действительно не давала значения вмешательству во внутренние дела Швеции. В течение переговоров оно, как увидим, всплывало наружу, но и тут было легко устранено. Позднее, когда по заключении мира бар. Пален отправлялся послом в Стокгольм, Императрица сказала ему, «чтобы имел глаза и уши, но сам бы ни во что не мешался».

II. Совещания

По получении программы, состоялось наконец в воскресенье, 21 июля (1 августа), свидание Игельстрёма с Армфельтом. Первый приехал в Коувола, а последний в Перелла, и оттуда съехались между аванпостами. Места эти были выбраны, чтобы по возможности избежать огласки. Король находился в Пампола, верстах в 16-ти. Каждому генералу сопутствовало несколько офицеров; совещание происходило под открытым небом[99].

Свидание произвело на Игельстрёма настолько благоприятное впечатление, что он предвидел уже скорое выполнение начатого дела согласно воле Императрицы. Искренность была написана на лице его собеседника, и он заключал, что король действительно желает мира и отдается ему со всем усердием. «Разумеется, — говорил Игельстрём, — нельзя видеть в сердце человека и можно ошибаться, но едва ли, кажется, в настоящем случае».

Прежде всего, коснулись вопроса о границах. Армфельт на первых порах выразил желание некоторой территориальной уступки. На это Игельстрём дал ему понять, что постыдный для той или другой стороны мир не мог бы сблизить государей и не был бы делом, которым им, переговорщикам, можно заниматься. Так как вопрос шел об установлении действительного мира и спокойствия, то русский уполномоченный предложил прекратить всякий об этом разговор, тем более что Императрица в праве была бы требовать некоторых жертв в возмещение военных расходов. Армфельт после сего просил, нельзя ли найти какой-либо способ, не уклоняясь от основания неприкосновенности обоюдной территории, побудить Императрицу отдать, по крайней мере, то, что пограничные комиссары уступили будто бы России против Абоского договора? Так как Игельстрёму это обстоятельство не было известно, то Армфельт разъяснил ему что по трактату граница определяется водяными урочищами, и что, следовательно, первый левый берег Кюмени, которая при впадении в Финский залив делает несколько рукавов, и должен бы быть пограничным; между тем по небрежности яко бы шведских комиссаров граница отнесена к последнему рукаву. По словам Армфельта король желал бы лишь такого пожертвования со стороны Императрицы[100]. На это Игельстрём дал понять, что включением и подобного условия в трактат достоинство его Государыни было бы задето. Армфельт с своей стороны просил собеседника подумать нельзя ли было бы склонить Императрицу сделать этот подарок в какой либо другой благовидной форме. Игельстрём замолчал, и разговор по этому пункту прекратился.

Затем Армфельт пробовал почву насчет медиации Густава в турецких делах России. Игельстрём находил, что этот пункт может устроиться без больших затруднений.

На третьем месте шла речь о шведских беглецах. Густав, при всяком случае, интересовался сведениями об их житье-бытье в России[101]. Естественно он мог ожидать со стороны Императрицы каких-либо шагов в их пользу. Армфельт очень убеждал Игельстрёма сделать все возможное для того, чтобы склонить Императрицу не требовать от Густава ничего по этому пункту. Король, по его словам, думает что не согласно было бы с великодушием Императрицы принуждать его жить с его заклятыми врагами. С своей стороны, не быв ничем стеснен, он охотно предоставит им спокойно жить за границей[102].

При всех этих объяснениях шведский уполномоченный несколько раз возвращался к тому, вполне ли Игельстрём уверен, что Екатерина искренно желает мира? Такие необычайные повторения побудили и русского делегата выразить подобное же сомнение на счет. Густава. Из дальнейших разговоров на эту тему, совершенно впрочем конфиденциальных, выяснилось, что прусский посланник Борк предупреждал Густава не доверять намерению русских заключить сепаратный мир, и что все клонилось будто бы только к проволочке времени. Подобным образом и английский посланник при петербургском дворе писал некоему Шмидту, следовавшему везде за Густавом, что этот двор желает вести переговоры с королем без всякой иностранной медиации единственно с целью дать принцу Нассау время оправиться после свенскзундского погрома.

Эти инсинуации были предметом продолжительных объяснений. Игельстрём старался доказать насколько и Пруссия и Англия заинтересованы в том чтобы мир не был заключен без их участия. Армфельт с своей стороны уверял, что нельзя себе вообразить в какой мере иностранные министры выслеживают короля, тогда как он не видит от названных дворов, в руки коих лопал, ничего кроме интриг[103]. Ему против воли приходится вести войну; но тем более и от всего сердца желает он дружбы Императрицы. Преданный королю Армфельт старался убедить своего собеседника, что Густава не довольно знают, что он одарен истинным чувством и горячо желает блага своему отечеству, но к несчастью иногда по избытку доброты допускает к себе людей лживых и двуличных, но настолько ловких, что они ему даже нравятся. В конце концов, решено было торопить переговоры всеми мерами, чтобы обмануть бдительность иностранных министров. Армфельт вызвался просить короля распустить слух, что свидания имеют предметом обмен пленных. Игельстрём удостоверил Армфельта, что мир может быть окончательно заключен и подписан не далее семи дней, если последует соглашение по предложенным пунктам. В течение трех суток Императрица может снабдить его или кого другого нужными полномочиями. Армфельту нужно было на это всего несколько часов.

В тот же день вечером Армфельт известил под рукой, что король переехал в верельский лагерь. Чтобы не терять его из глаз, отчасти же по действительно болезненному положению Армфельта, которому переезд в назначенный сперва для переговоров пункт Валькиала был очень затруднителен, решено было продолжать переговариваться по-прежнему между аванпостами. Игельстрёму близость короля очень не нравилась; можно было бояться как бы он, прервав переговоры, не ударил на русский правый фланг, тем более что в верельском лагере у него было от 4 до 5. тыс. человек. Приходилось быть настороже.

Сведения о бывшем свидании не замедлили быть доставлены в Петербург. Екатерина настаивала на том, что переговоры не должны останавливать военных действий, о чем 24-го июля и последовал новый указ Салтыкову. Одновременно написано и полномочие Игельстрёму не только вступить в переговоры о мире с лицом, уполномоченным от короля шведского, но и заключить и подписать договоренные условия и проч. В рескрипте лично барону Игельстрёму от 25 июля выражено удовольствие Императрицы как по поводу всего высказанного Армфельтом, так и поведения самого Игельстрёма.

Недолго длилось однако удовольствие Императрицы. Не успели отправить только-что упомянутый рескрипт, как из главной квартиры получены были другие известия, и вместо приятных надежд в Царским Селе раздались громы негодования. В новых объяснениях уполномоченных была туча их породившая.

Второе свидание Армфельда с Игельстрёмом состоялось 22 июля (2-го августа), в девять часов утра, и длилось целые пять часов. Уже одно это было дурным признаком. Оказался крупный камень преткновения там, где его можно было ожидать уже и по первому совещанию. То был второй пункт русского ультимата, т. е. вопрос о границах. Армфельт сильно настаивал на своем. Игельстрём догадывался впрочем, что пререкания с шведской стороны вызывала собственно не столько сущность дела, сколько желание иметь в трактате пункт, который удостоверил бы страну что Густав достиг желаемого, т. е. исправил границу. Нельзя впрочем не заподозрить русского уполномоченного в слабости его возражений коллеге. В отчетах своих он сам признавал, что границы действительно «не определены точно, что есть местности и на них крестьяне не принадлежащие будто бы ни тому, ни другому государству. Пограничные гарнизоны, преимущественно шведские, по отзыву Игельстрёма, испытывали во время мира существенные затруднения для передвижения не только целых полков, но даже отдельных рот; начальство каждый раз должно было просить на то разрешение русских властей, так как по извилистости пограничной черты приходилось вступать на русскую территорию. Наклонный уже поэтому к некоторой уступчивости, Игельстрём согласился на то что второй пункт будет, по предложению короля, дополнен в таких выражениях: «как с Абоского мира границы не были регулированы, то по заключении мира будут для точного их установления назначены особые комиссары, и если бы Императрица и Король признали за благо сделать в оных некоторые изменения, то о сем будет особо договорено и таковая дополнительная конвенция будет включена в настоящий мирный трактат».

Вопрос о медиации к заключению мира между Россией и Турцией, к которому Игельстрём отнесся также весьма снисходительно еще при первом свидании, не был предметом особых прений и в нем русский уполномоченный уступал без сопротивления. Настояния Армфельта мотивировались тем, что Густав не может отказаться от предложения в этом деле добрых услуг, иначе он дал бы своему союзнику повод упрекнуть в том, что о нем, султане Селиме, совсем забыли при заключении трактата. По уверению Армфельта, в случае отказа по этому пункту, честь короля была бы задета до крайней степени, тем более что, соображаясь с волею Императрицы, он едва коснулся этой чувствительной струны и что в существе он для себя ничего не желает. Игельстрём со своей стороны полагал, что в глубине души Армфельта было желание дать королю возможность попользоваться несколько лишних месяцев турецкой субсидией.

Рассуждения заключились тем, что Игельстрём предоставил проектировать такой дополнительный параграф: «Король, желая положить конец этой войне, чтобы восстановить доброе согласие между ним и её Величеством Государыней Императрицей, остается в уверенности, что её Вел-во пожелает принять его добрые услуги для ускорения мира между Ею и Блистательной Портой, в случае если бы Порта пожелала принять таковые, само собой разумеется невооруженной рукой.

Кроме этих двух основных пунктов, Армфельт очень добивался, чтобы русский уполномоченный принял во внимание и предоставил включить в мирные предложения еще денежную претензию в 4 миллиона риксдалеров, которые Россия остается будто бы в долгу Швеции еще с Ништадтского мира; эта претензия была-де возобновлена и по Абоскому договору. Игельстрём дал понять своему собеседнику, что если начать делать разыскания с древнейших времен, то переговоры никогда не будут кончены; между тем надо избегать всего того что не включено в проект условий, дабы не прийти к прекращению переговоров. Эта реплика вызвала совершенно дружеское признание Армфельта, что удовлетворить его последнему заявлению собственно было бы неправильно и несправедливо, так как если король желает возместить расходы, произведенные страной на войну, то и Россия понесла от неё также убытки. Но дело в том, что король лично вошел в долги более чем на два миллиона риксдалеров, и Армфельт в качестве друга желал бы вытянуть его из петли. Такие конфиденции побудили Игельстрёма напомнить, что королю и всему миру известно величие души Императрицы, и король может быть уверен, что если только он сумеет заслужить её дружбу, то она найдет способы извлечь его из затруднений. Кроме того Игельстрём давал понять Армфельту, что при щедрости Государыни она не замедлит вознаградить и его заслуги на пользу обоих государств, как при настоящих переговорах, так и в будущем. Вообще Игельстрём при всяком случае, когда только представлялась возможность, пускал в ход такие доводы, которые задевали и честолюбие Армфельта и вопросы его материального благосостояния; в особенности он давал ему понять разницу в средствах обоих государств.

Не смотря, однако, на все яркие хромотропы, которые он радугами переливал веред глазами своего шведского сотоварища, после пятичасовой беседы Игельстрём не много выиграл у Армфельта. В конечном результате остановились на том, что Игельстрём даст Армфельту французский перевод «ультимата», т. е. крайних русских условий, а в ответ получит от имени короля те же условия, но с приведенными выше дополнениями. Делом спешили, и Армфельт обещал прислать этот видоизмененный проект к семи часам вечера в тот же день. Поспешность была более с шведской нежели с русской стороны. В объяснение её Армфельт с той же дружественной откровенностью (искреннею или нет — трудно дать себе отчет) опять жаловался на интриги Пруссии и Англии. Министр первой в Стокгольме, Борк, становился ему поперек дороги. Не дальше как в тот же день утром им сообщена королю просьба английского посланника не спешить очень заключением мира, с прибавлением, что в самое последнее время он переменил тон в отношении России.

В назначенный срок, однако, ответ доставлен не был, к чему впрочем и следовало быть готовым, так как утреннее совещание кончилось в два часа пополудни. Лишь в половине одиннадцатого вечером получил Игельстрём от Армфельта очень вежливое письмо; но приложенный проект условий поверг его в полное разочарование и негодование. Вместо шести или много семи пунктов их было уже девять. Требовалось — по словам Игельстрёма — ни более, ни менее, как отступление границей до Выборга, участие в мире с Турцией, выпуск известного количества зерна согласно договору о присоединении Лифляндии, выдача всех злоумышленников против особы короля или же против государственных основных законов, новый устав для салюта. — Все это было писано в присутствии короля, точнее под его диктовку.

Игельстрём был так возмущен этим уклонением от условий уже договоренных, что возвратил Армфельту не только проект, но и письмо, не сняв с них даже копий. На словах он поручил присланному с бумагами чиновнику Сталю сказать, что он, Игельстрём, не министр, не аккредитованное лицо и не-то, что он, Армфельт, в этом деле, и что подобные проекты король может передавать через гг. Гольца или Гальвеца, как ему заблагорассудится. Игельстрём упрекнул при этом Армфельта в том, что он не довольно оценил заботы его о сближении обоих государей. Он упрекал и в том, что получив по собственному желанию проект русских условий на прочтение, Армфельт если не мог склонить на них короля, то должен был или коротко сказать, что на них сойтись невозможно, или же возвратить со своими отметками. Но прислать контрпроект, равносильный новому объявлению войны, — это значило прямо навлекать на Игельстрёма немилость Государыни, которая легко могла подумать, что он дал к тому повод. В заключение он просил возвратить условия.

Сделав этот энергический шаг, исправлявший некоторую уступчивость, выказанную им в предшествовавших переговорах, Игельстрём решил выждать, что произойдет в течение следующего утра, и после полудня уехать, дабы не дать Шведам повода думать, что он может еще войти в их виды. В ту же ночь он разослал по всем отрядам приказ удвоить бдительность.

Отчет об этой фазе переговоров был немедленно послан гр. Салтыкову, а от него в Петербург, где и получен 24-го, т. е. в пору самых приятных ожиданий, вызванных донесением о первом совещании с Армфельтом. Салтыков не имел теперь прежних надежд. «Видно что с шведским королем, — писал он графу Безбородко, — надобно как с его союзником обходиться, наступя на горло, а без того ничего сделать нельзя. «Он решился выждать обратного приезда Игельстрёма и затем отправиться в Фридрихсгам для действий согласно воле Екатерины.

По получении последнего отчета Салтыкову в тот же день, 25-го июля, послано совершенное одобрение решительного поступка Игельстрёма[104]. Вместе с тем предписывалось приступить к решительным военным мерам. «Сие происшествие и более еще утверждает, что мира на самых умеренных и справедливых условиях ожидать нельзя инако, как с чувствительным поражением неприятеля на твердой земле и водах, и для того нужно чтобы вы поспешили в Фридрихсгам, где по близости нашего галерного флота удобнее вы можете снестися с начальствующим над оным и наилучшим образом сообразить меры к нанесению удара вероломному врагу, при сохранении надлежащей осторожности в разных местах против его покушений».

Между тем события следовали с крайнею быстротой: за посылкой одного указа приходилось отправлять другой. В один день 25-го июля Екатериной подписано четыре рескрипта Игельстрёму и два Салтыкову, все по тому же делу переговоров.

Резкое возвращение Армфельту бумаг даже без письма, а при словесном ответе, произвело свой эффект. Салтыков был этот раз может быть прав, находя, что нужно действовать, «наступя на горло». Игельстрём ждал до полудня и собирался уже отправиться обратно, как ему доложили о прибытии парламентера. От Армфельта было подано следующее письмо: «Признаюсь, барон, все что ваше пр-во сказали вчера вечером г. Сталю так сильно удивило меня, что я половину ночи путался в догадках и не смотря на многие, по-видимому, вероятности противного, пришел к заключению что вы не всегда оставались при желании восстановить согласие наших государей, дружбу и мир. Если это не так, то. между нами есть недоразумение, которое я могу разъяснить по всем пунктам. Посланный мной вашему прев-ву проект был тот самый, что я читал вам вчера утром, с небольшим лишь изменением, согласно замечаниям, сделанным на счет и Турок; в остальном он был списан слово в слово. Письмо в ответ на ваши условия, было ничто иное как повторение, частью, того что я имел честь вам говорить. Предложено прибавить к вашим пунктам еще кое-что из тех статей, которые никогда не исключались ни из одного из прежних договоров между нами. Да я мог бы прибавить еще и многое другое, так как мне всегда говорено было, что для заключения мира по совести, надо судить, спорить и кончить соглашением. Король не знает о моем приключении вчерашнего вечера; у меня есть серьезные основания молчать о нем; он хочет мира, в особенности он желает дружбы Императрицы, и на мне лежал бы вечный упрек, если бы по поводу какой-то путаницы я дал расстроиться прекрасному началу дела столь же великого, как и жизненного. Я знаю мысли вашего превосходительства, и мне нет надобности прибавлять что-либо на эту тему».

Это письмо своим как бы искренним тоном заставляло думать, что не довольно опытный в переговорах Игельстрём, получив накануне вечером письмо Армфельта, недостаточно вник в него, погорячился и тут же резко возвратил и письмо и контрпроект. Может быть, это было хорошо и полезно при известных чертах характера Густава, хотя, как оказывается из слов Армфельта, этот эпизод не дошел до него; но без сомнения Игельстрём был не совсем прав. Получив потом обратно возвращенное им письмо Армфельта и перечитав его, он должен был сознать еще более, что в тот вечер поддался увлечению. Правда, представляя по начальству о последнем моменте переговоров, он пояснял что Армфельт только сваливает на него вину, но в сущности ищет возобновить прерванные переговоры. В таком смысле с его слов истолковали последний эпизод и Салтыков, и в Петербурге. На деле же Игельстрём прямо и несомненно извинялся перед Армфельтом и сам делал первые шаги к возобновлению свиданий[105]. Вот его ответное письмо от того же 23-го июля.

«Тысячу раз прошу извинения, барон, в причиненном беспокойстве, или вернее в лишении вас на несколько часов покоя столь необходимого вам для восстановления здоровья, в котором от всего сердца принимаю искреннее участие. Но будьте добры, прошу вас, простите мой восприимчивость: все произошло от того, что думая получить примирительные условия для поднесения их Императрице, я получил нечто такое, что могло скомпрометировать меня в глазах Государыни, подданным которой я состою и которую боготворю. Ваше письмо разуверило меня и оставляет вину на моей стороне. Прекратим же говорить об этом и будьте убеждены, что я бесконечно вам обязан также и за то, что вы ничем не обмолвились пред королем. Отдайте мне справедливость и верьте искренности моих целей, тем более, что чувства моей Государыни, как и вашего короля, — на что вы мне подаете надежду, — весьма склонны к установлению обоюдного согласия и дружбы. Чтобы доказать вам что я не знаю изворотов и интриг, убедительно прошу вас назначить мне час, даже если угодно сегодня вечером, чтобы я мог объясниться о бывшем с моей стороны qui pro quo и от всего сердца принести вам мои извинения, к чему конечно я считаю себя обязанным. Возвратимся к нашему делу и постараемся совершить его на столько хорошо, чтобы оно получило окончательную санкцию. Я буду обязан вашему прев-ву признательностью: вы вывели меня из заблуждения и дали возможность счастливого участия в примирении наших государей, в устройстве благополучия народов. Убеждая вас сохранить ко мне те же чувства, которыми вашему прев-ву угодно было дарить меня до сих пор, прошу быть вполне уверенным, что везде и во всяком положении пребуду с уважением и пр. Игельстрём» Прочитав это письмо, едва ли можно сомневаться, что в нем сказывались не только вежливость и приличие, но и действительное покаяние.

Желаемое Игельстрёмом свидание состоялось вечером в тот же день, 23-го июля. На нем русский уполномоченный, по собственному признанию, удостоверился, что Армфельт всей душой предан делу и прилагает все старание, чтобы король не сбивался с пути. Единственная для того дорога заключалась в обсуждении пунктов, включения коих король желал. По другим предметам Армфельт написал особые предложения, или замечания, и предоставил усмотрению Императрицы принять их или отвергнуть. В виду глубочайшей тайны, в которой велись переговоры, пункты эти, не смотря на болезненную слабость Армфельта, были написаны им собственноручно тут же в палатке Игельстрёма. Отсылая в Петербург, Игельстрём сопроводил их копией для более удобного чтения.

И при этом свидании дело не обошлось без продолжительных разговоров. Наконец достигнуто соглашение на том, что шесть пунктов русского «ультимата» сохранены будут слово в слово с тем лишь изменением, чтобы во 2-м пункте исключить слова «по силе Абоского договора», а в конце вставить пояснение, что по восстановлении спокойствия и по взаимному соглашению будут приняты меры к урегулированию границ. Равным образом пункт 5-й, о салютах, буквально взять из Абоского договора, но также без упоминания о самом договоре; а в шестой статье, о. размене ратификаций, вместо двухнедельного срока определить шестидневный.

Очевидно, что все сводилось к тому, чтобы игнорировать прежние трактаты, другими словами избежать всякого повода к возобновлению прежнего влияния России на дела Швеции. Тайная цель еще яснее выразилась в первом же параграфе из числа тех «дополнительных», которые предлагались Армфельтом для пополнения будущего мирного трактата. Сущность этого параграфа заключалась в том, что в видах упрочения дружбы между государями и их государствами, обе договаривающиеся стороны торжественно обещают за себя и за своих преемников никогда не дозволять их подданным, министрам, агентам и чиновникам, прямо или косвенно вмешиваться во внутренние дела другого государства, и тем менее возбуждать и поддерживать заговоры и умыслы против их особы, власти или правительств, и напротив их величества обязываются взаимной помощью, если таковая надлежащим образом потребуется, для поддержания их могущества.

Далее следовали параграфы: а) о медиации с Турцией в выражениях аналогичных с тем, что было прежде изложено по этому предмету, с пояснением, что предложение Турции будет сделано тогда, когда по совершенном прекращении военных действий между Россией и Швецией и обмене ратификаций, мир между ними будет вполне восстановлен; б) о назначении, вслед за подписанием трактата, комиссаров для заключения дружественного и торгового договоров и в) о вступлении его в силу через шесть дней или и ранее после обмена ратификаций.

Выражалось кроме того желание видеть включенными вполне §§ 13, 17 и 20 Абоского договора, (т. е. об отпуске из балтийских портов известного количества зернового хлеба, о салютах и о выдаче беглых).

Отдельные статьи Армфельта имели еще апостиль следующего содержания: «Чем менее вмешивать в это дело дипломатов тем лучше. Быстрота необходима. Если дело осуществится, то ускорить полномочиями».

Таким образом, Армфельт при всяком случае торопил где и как только мог. Словесно он просил Игельстрёма устроить так, чтобы курьер мог возвратиться, по меньшей мере, не далее трех суток, и чтобы тот же курьер привез и полномочия. Поспешность эту можно было, разумеется, объяснить и желанием не дать возможности всесторонне обсудить и взвесить все подробности условий, предлагавшихся со шведской стороны. Но так как основные пункты были все-таки даны из Петербурга, где о них рассуждали еще полгода назад, то едва ли можно дать вес такому объяснению. Правдоподобнее причины, которые представлял сам Армфельт. Он высказал их Игельстрёму со всею искренностью, граничившей с неосторожностью. Он опасался, что если переговоры затянутся — королю это надоест и он уедет, тем более что кто-нибудь из его «прекрасной» гёгфорской свиты может приехать в Вереле и все испортить. Армфельт ручался честным словом и даже своей головой, что лишь бы приняла Императрица изложенные пункты, Густав их тотчас подпишет. С этой целью Армфельт брался постепенно приготовить его ежедневными рассказами о переговорах и прениях. Торопя соглашением, Армфельт по-прежнему просил величайшей тайны для намеченных пунктов этого соглашения. Только с громадными усилиями и терпением, по его словам, добился он от короля одобрения главных оснований; об остальных же изложенных им пунктах он скажет королю лишь тогда, когда они будут одобрены Императрицей. Армфельт продолжал бояться, чтобы, раз эти пункты огласятся, не явились доброжелатели, которые легко расстроили бы все дело. Эти опасения имели в виду все тех же Англию и Пруссию; Армфельт клялся, что и та и другая прилагают все старания к тому, чтобы не состоялось сепаратного мира между Россией и Швецией; король напротив желал мира без всяких посредников. Такое желание Армфельт мотивировал стремлением Густава достичь, чтобы прошлое было забыто Императрицей и она дала ему свою дружбу и доверие. Подкладка этих желаний была очевидна, да и Армфельт не стеснялся говорить о ней: во-первых, Густав надеялся, что Екатерина поможет ему в его частных денежных делах; во-вторых, что он может справедливо гордиться перед своими теперешними друзьями и союзниками в том, что умел достигнуть соглашения с Императрицей без их посредства.

Нельзя не видеть в этом, как и вообще во многих частностях здесь точно описываемых, немалой доли противоречия. Если король так горячо желал мира, то почему же нужно было избегать малейшего промедления, дабы переговоры ему не наскучили и он не бросил их? И почему, при настойчивости желания достигнуть дружбы Екатерины, нужно было, однако, опасаться каких-то ничтожных самих по себе влияний его свиты? Если мир без медиации с могущественной и всеми славимой Императрицей льстил его гордости именно перед Пруссией и Англией, без которых он умел обойтись, то каким образом нужно было ежечасно бояться, чтобы король не поддался именно их влиянию? Нельзя объяснить этих несообразностей легкомыслием Густава, который, как известно, умел задаваться крупными государственными задачами и разрешать их упорным преследованием цели. Во всяком случае, и горячему стремлению Густава покорить сердце Екатерины также нельзя дать здесь места. Не слышно ли во всех этих опасениях скорее голоса собственного самолюбия Армфельта, которому важно было, чтобы дело сделалось его руками, притом с поборонием величайших трудностей? И та и другая сторона тем более должны были быть ему признательны. Этим, разумеется, не подвергается сомнению искренность его желания достигнуть мира, которой Игельстрём давал полную веру. Может быть, с другой стороны грешили против строгой точности изложения и отчеты самого Игельстрёма о его свиданиях. О последнем писал он второпях, спеша отправкой курьера, и сам признавал, что в письме царит, может быть, непростительный беспорядок (il règne dans ma lettre une confusion impardonnable peutêtre). Действительно поспешность была велика: не успел он запечатать своего донесения, как от Армфельта летела новая записка:

«Умоляю ваше пр-во дать курьеру самые настоятельные приказания торопиться. Боюсь нетерпения и желаю общего блага; но не могу льстить себя такой надеждой, если дело затянется; причины имел уже честь сообщить». Вместе с этой запиской возвратилось Игельстрёму и письмо, отосланное им накануне вечером обратно через Сталя. Новую присылку его Армфельт оправдывал тем, что письмо было писано в присутствии короля, или вернее им продиктовано, и нельзя было его не отправить. Но контрпроекта мирных условий не было возвращено: сам Армфельт находил их неисполнимыми и даже обидными (choquants) для России[106].

Императрица отнеслась с обычным недоверием ко всем искренним, по-видимому, уверениям Армфельта. Она поспешила, поэтому, в отдельном неофициальном письме от 25-го июля открыть глаза своему уполномоченному.

«Из ваших писем гр. Салтыкову я вижу, что вы поступили как благородный и прямодушный рыцарь в переговорах ваших с г. Армфельтом. Это прямодушие побудило вас с негодованием отвергнуть нелепые и постыдные предложения, сделанные нам королем шведским и его наперсником, и вы очень хорошо поступили. Не смотря на то они вновь завязали переговоры, и вновь норовят обмануть нас. Все это делается для того, чтобы притворными мирными соглашениями отвести глаза своим собственным людям, желающим мира; в сущности, они имеют в нем нужду. У короля есть при этом другая цель — вытянуть денег от тех, кто их ему дает, угрожая отдельными с нами переговорами, если те не удовлетворят его надобности и жадности. Мне хотят продать этот мир или за деньги, или за пожертвования, или же обманув пустыми словами, которые можно было бы истолковать потом как угодно. Все это целая ткань ухищрений, в которых всего есть, кроме прямоты и сердечности. Итак, очень остерегитесь, чтобы не попасть в обман и продолжайте действовать, так как вы начали, — с вашими прирожденными откровенностью и вежливостью, и заставьте их принять наш проект, или прервите, эти разговоры, которые не привели бы меня ни к чему».

Екатерина была раздражена и к приведенному письму, очевидно ею продиктованному, приписала еще собственноручно: «У этих ребят есть еще конек: им очень хотелось бы сказать, что предписывают нам законы. Мне очень нравится этот трехдневный срок, который милостиво дают нам на ответ. Подумаешь, что король диктовал его опьяненный: только не славою, а вином.

Раздражение переходило границы, выражалось и прямо несправедливостью: из всего хода объяснений Армфельта ясно, что трехдневного срока он не предписывал, а просил, в заботе, чтобы промедление не повлияло вредно на его вспыльчивого и необузданного государя.

Поддавшись увлечению этой новой вспышкой неприязни к своему врагу-родственнику и постоянно подозревая его искренность, что, впрочем, далеко не было безосновательно. Екатерина припомнила разные эпизоды последней фазы переговоров с Густавом. Она нашла новую пищу своим подозрениям, и поспешила сообщить о них Игельстрёму другим письмом, посланным в тот же богатый указами день 25-го июля.

«В одном из писем барона Армфельта я заметила одно выражение, которое мне пришло теперь на ум. Между всякой болтовней он говорит, что король желал бы сойтись со мной на прежнюю ногу. Эта идея может внушить ему другую, именно явиться сюда, так или иначе, смотря по мере смелости и свойственной ему взбалмошности. Он имел уже такую мысль в первую кампанию, когда армия его не захотела ему повиноваться. Поэтому, вы хорошо сделаете, если скажете Армфельту как бы к слову, что у нас вообще ничто не считается столь ненавистным и отвратительным, как вероломство и неблагодарность, и что, если бы подобная приведенной, мысль забрела в голову его августейшего господина, то вы советуете ему, Армфельту, отклонить её исполнение, потому что оно не осуществится. Кроме того, вы прикажете на всех постах быть очень настороже и не пропускать с неприятельской стороны ни души, без предварительного приказания».

Трудно сказать, что собственно руководило Императрицей, когда она писала эти строки. Явились ли они из опасения, что Густав может затеять нападение на Петербург, или, по крайней мере, на ближайшие его окрестности по Финскому заливу, о чем он хвастливо мечтал в начале войны. К этому могла поощрить одержанная 28-го июня победа, над русским галерным флотом. Или же то был голос неприязни и даже отвращения, не допускавший и мысли личного, хотя бы дружественного свидания с человеком столь ненавистным. Было ли то наконец опасение какого-нибудь личного посягательства на её особу? Вообще, это письмо представляет некоторую загадку, из которой с достаточной основательностью можно вывести разве то заключение, что Екатерина не была свободна от некоторого чувства страха перед своим родственником, страха настолько сильного, что не могла его победить, и выдавала лицу совсем даже ей не близкому, каков был Игельстрём.

Дав такие конфиденциальные инструкции, и исходя из тех же опасений обмана со стороны Густава, Императрица в тот же день послала главнокомандующему один за другим два указа, побуждая сидевшего все еще в Выборге и иронизировавшего более чем делавшего дело генерала к решительным действиям. Первый из них был уже упомянут выше; во втором, написанном очевидно по получении самых последних известий, говорилось:

«Хотя мы все возможное для. мира делаем, но конечно из того ничто не выйдет без действий, по причине высокомерия и коварства короля шведского; вследствие сего нужно, чтобы вы непременно поспешили прибытием вашим в Фридрихсгам, соглашением в действиях галерного флота и сухопутной армии предлежащих, и самым начатием оных, возложа надежду на помощь Божию, справедливость стороны нашей и добрую волю, соединенную с мужеством воинства нашего».

Но, требуя поддержки военной рукой, Императрица не делала дальнейших уступок в мирных условиях. Фраза: «все возможное для мира делаем» — не могла быть поставлена в укор Екатерине. Вся податливость ограничивалась умолчанием о прежних трактатах. рассмотрев присланные Игельстрёмом «пункты», переданные Армфельтом отчасти по воле короля, отчасти по собственным соображениям, Екатерина осталась в существе на прежней почве: никакого изменения границ, и никакого посредства между нею и Турками. Рескрипт, данный в тот же день, 25-го июля, уже не Салтыкову, а прямо Игельстрёму, может быть для выиграния времени, содержал следующие инструкции:

«В дополнение преподаваемым вам наставлениям по негоциации вашей с бароном Армфельтом, за нужное признали мы предписать здесь: первое. Артикул второй мирного договора о границах вы можете распорядить и без упоминания в нем Абовского трактата, а сказав только просто, что границы обеих держав имеют навсегда остаться точно, как до начатия настоящей войны они были; но что касается до замен и прочего, тут вносить не должно, а можете сослаться на артикул, которым полагается всякия по соседству распоряжения предоставить, когда оба двора после мира обошлются взаимными посольствами. Второе. Артикул о салюте можно также переписать от слова до слова из Абовского договора, и не упоминая о сем последнем, точно внести оный. Третье. Срок шестидневный к прекращению военных действий после утверждения мира положить ничто не препятствует. Четвертое. Тринадцатый артикул из Абовского договора о выпуске хлеба внести в новый трактат можно, тем более что сей выпуск положен на случай урожаев, когда и без того хлебный торг всякими образы ободряется. Пятое. Напротив того двадцатый артикул о выдаче беглых, кои впредь на обе стороны окажутся, неудобно отнюдь возобновлять, ибо сие дало бы повод к личным спорам и затруднениям. Шестое. Учиненное бароном Армфельтом прибавление, относительно невмешивания во внутренние дела, отнюдь невместно и не сходствует с достоинством государей давать на себя такие обязательства, которые и без того сами собой существуют; в чем взаимная добрая вера обеих держав друг друга обеспечивать долженствует. Седьмое. Предлагаемая королем шведским медиация в турецкой войне так же невместна, и к отклонению сего артикула вы можете учредить отзывы ваши на основании ответа вице-канцлером нашим к королю шведскому по воле нашей посылаемого на письмо его, с которого копию вам сообщаем. Учредя мирный договор на таком точно положении, старайтеся привесть оный к концу; а при упорстве и новых затруднениях или затеях объявите барону Армфельту, что вы имеете точное наше повеление прервать вашу негоциацию и к воинской команде отправиться».

Это был официальный текст рескрипта. Императрица нашла нужным усилить его последние слова собственноручной припиской: «Если вопреки всему что я делаю, чтобы ускорить мир, король шведский откажется к нему приступить, — беру Небо во свидетели, что он будет один ответствовать в имеющей опять возобновиться резне».

В упомянутом письме вице-канцлера гр. Остермана к Густаву он убеждал последнего, что обязательства его по отношению к союзнице Турции можно считать прекратившимися, в виду того что Императрица готова заключить с ней мир, и предлагает Порте справедливые и крайне умеренные условия. О том же Безбородко писал Игельстрёму при отправке приведенных рескриптов: «Наши кондиции с Портой известны уже союзникам и в той черте, конечно, из коей нечего упускать (уступать). Судите же, о чем шалун сосед наш заботится. Мир будет и без его участия». Относительно союзного и торгового трактата, заключение коего Армфельт ставил в число условий, рескрипт Императрицы прошел молчанием; но в письме графа Безбородко рекомендовалось Игельстрёму «искусным образом отвести его (Армфельта) к тому, что подобные связи, по обмене послов взаимных, удобнее распоряжены будут, как отчасти то в акте и сказано».

Все бумаги от 25-го июля, в значительном числе скопившиеся, были отправлены с чиновником коллегии иностранных дел, асессором Кудером, которому поручено было помогать Игельстрёму по дипломатической части. При секретности мирных соглашений ему придан был характер обыкновенного курьера, но в письме Безбородко к Игельстрёму предоставлялось оставить его при себе даже и в том случае, если бы теперь переговоры пресеклись. Безбородко рассчитывал, что силой оружия или другими способами король «образумлен будет». Отъезд Кудера несколько замедлился вследствие противоречивых сведений, получавшихся о верельских делах, отчасти же может быть и для того чтобы не исполнить желания Армфельта о трехдневном сроке, которому Екатерина придавала характер заносчивого требования. Иначе трудно объяснить то, что спешные бумаги, подписанные ею 25-го, получены были Игельстрёмом только 28-го июля. Впрочем, это одна только догадка.

Переговоры возобновились тотчас же, но опять натолкнулись на сопротивление Густава. Вопрос о границе устранялся; но на медиации с Турцией король продолжал настаивать. Он требовал и включения 20 ст. Абовского трактата о беглых.

Известие об этом новом затруднении уже не вызвало в Царском Селе никаких ни уступок, ни даже возражений. «Мы дали сущий наш ультимат, — писала Императрица Игельстрёму 30-го июля, — который теперь от него зависит принять и тем прекратить кровопролитие, или же отвергнуть, и чрез то быть виновником продолжения войны и всех неразрывных бедствий». Поэтому Игельстрёму повторялось прежнее распоряжение, в случае несогласия Густава на последние, предложенные с русской стороны условия, прервать переговоры и отправиться к своему корпусу, «что и действительно исполнить не оставьте» — поясняла Императрица, в устранение всяких сомнений. Желая, впрочем, избежать прискорбной крайности прекращения переговоров, она предлагала своему уполномоченному не упустить «изъяснить, что ультимат наш был в сущую их пользу, ибо все, что казалось им в прежних трактатах невыгодным, тут выключено, а мы только что сохранили свои границы, которых ни для чего не переменим. Дайте также, образом собственного вашего рассуждения, почувствовать ему что в подобных случаях весьма легко, быть может, что последние наши условия сочтены будут как бы и не были, и никто не отвечает чтобы при дальнем их упорстве могли толь выгодные одержать кондиции».

II. Мир

Одновременно на море подготовлялось, как выше было сказано, нападение на шведский гребной флот в Роченсальме. С этой целью эскадра вице-адмирала Повалишина стояла уже у Готланда в полной готовности. При таком сближении её с неприятелем, принц Нассау не мог откладывать долее атаки, ибо эскадра Повалишина не была настолько сильна, чтобы одна могла успешно противостоять всем неприятельским силам в том месте собранным. Поэтому Екатерина еще раз, от 30-го июля, нашла нужным подтвердить Салтыкову, «ни мало не отлагать военных действий, стараясь пользоваться всякими удобными к тому способами». При этом главнокомандующему ставилось на вид чтобы «не давать себя обманывать весьма неосновательной надеждой мира и что король шведский ищет только выигрывать время затруднениями при всей оказанной от пас умеренности».

За этим рескриптом последовал другой, от 1-го августа, и наконец третий, от 4-го числа, все настоятельнее требовавшие энергических действий со стороны Салтыкова. Принц Нассау был извещен собственноручным письмом Императрицы о данных главнокомандующему приказаниях ему содействовать. «Если г-н Салтыков не исполнит того, что ему приказано, — он будет в этом ответствен передо мной». Эскадра Повалишина между тем от Готланда перешла к Аспо, а затем явилась лавировать прямо в виду Шведов. Чичагов продолжал запирать шведский флот под Свеаборгом. Салтыков с конца июля переехал уже из Выборга в Фридрихсгам и тем как бы давал понять, что предстоят решительные действия. Густав сперва еще стоял на своем, и одно время также думал, что переговоры порвутся. Но потом все вместе взятое очевидно повлияло на его упорство, и дело мира было, наконец, завершено.

Нельзя сказать с точностью, что собственно дало окончательный толчок решимости Густава покончить с этой войной, много стоившей и ничего пока не давшей. Но по временам он, можно сказать, страстно желал мира. Слухи о том, что Россия готовится заключить мир с Турцией, не могли остаться без влияния. Военное положение Екатерины против Густава было внушительно; он был угрожаем под Роченсальмом с трех сторон: с суши — Салтыковым и на море — кораблями Повалишина. и принца Нассау. Печальный урок 28-го побуждал думать, что Русские не впадут в прежние ошибки, и успех останется за ними. Без сомнения и дружеские внушения, сделанные Армфельту «образом собственного рассуждения», не могли остаться без результата: надежда на возвращение Густаву дружбы Екатерины, а с нею и на устройство личных его дел, в которых большие частные долги были на первом плане, играла, вероятно, не последнюю роль.

3(14) августа в Вереле состоялось первое и единственное официальное заседание уполномоченных, и на нем окончательно подписаны мирные условия, согласно последним, предложенным Екатериной, пунктам. С русской стороны нашли возможным пренебречь некоторыми формальностями, лишь бы дело не легло вновь в долгий ящик. Полномочие шведское признано достаточным, хотя утверждено было лишь малой королевской печатью. Оно должно было быть заменено другим за большой печатью, в чем Армфельт и дал особую подписку. Обмен ратификаций, назначенный не далее шести дней, обставлен был также уступками в формальностях: Шведам предоставлялось утвердить ратификацию даже вовсе без печати, притом и писать не на пергаменте, если бы такового не оказалось «по лагерному пребыванию».

Мирный договор теперь заключенный отличался от договоров Петра и Елизаветы значительной краткостью: в нем было всего 8, большей частью несложных, пунктов. Первый — о восстановлении вечного мира и о прекращении военных действий; второй и третий — об оставлении границ как до войны было, и о возвращении того, что в продолжение её могло быть занято; четвертый — о размене пленных, без выкупа; пятый — о салютах; шестой — о вывозе на 50. 000 руб. хлеба беспошлинно; седьмой — о рассмотрении недоговоренных окончательно предметов чрез посредство послов или полномочных министров, и восьмой — о размене ратификаций в 6 дней или прежде если возможно. Предполагают, что был еще сепаратный пункт о субсидии Густаву; но документального о нем ничего нет, имеющиеся же сведения будут указаны ниже.

Известие о мире было получено в Петербурге 5-го августа на рассвете. Почти одновременно доставлено собственноручное письмо короля шведского к Императрице с просьбой возвратить ему её дружбу, и забыть войну как миновавшую грозу. В тот же день посланы указы, коими объявлялось о заключении мира и повелевалось пресечь все военные действия на водах и твердой земле. Ратификация последовала на другой день, 6-го августа; 11-го привезена шведская ратификация, а 13-го числа подписан манифест с объявлением о мире. 6-го же числа гр. Безбородко отправил Игельстрёму ратификованный договор и возвратил полномочия Армфельта и его расписку. Тогда же отправлены к нему и подарки для шведского уполномоченного, его сотрудников и свиты. Императрица была рада состоявшемуся, наконец, миру. «С каким удовольствием, — писала она Игельстрёму под свежим впечатлением, — получили мы донесение ваше о заключении мира с королем шведским, вы можете судить по известному нашему миролюбию и искреннему желанию дабы пролитие крови человеческой прекращено, тишина и спокойствие в пользу верных наших подданных восстановлено было. Производя деяние на вас возложенное образом благоразумным и окончив оное счастливо, вы приобрели себе особливое наше благоволение». Говоря затем об отсылке ратификованного договора и о предстоящих по обычаю обоюдных подарках, Екатерина предоставила Игельстрёму и его свите принять пожалования короля шведского. Что же касается до подарков от неё, «то вы — продолжала она — барону Армфельту при надлежащем от имени нашего приветствии о знаменитой заслуге, которую он и собственным его государю и отечеству и роду человеческому оказал, споспешествовав прекращению военных бедствий, вручите, как обыкновенный подарок, табакерку с портретом нашим и 3. 000 червонных, да на его свиту 1. 000 червонных; сверх того королевскому секретарю Эренштрему 500, а по усмотрению вашему хотя и 1. 000 червонных; также раздайте им разные вещи из доставляемых при сем по описи». По этой описи, удостоверенной графом Безбородко, отослано 13 табакерок, 15 бриллиантовых перстней и четверо часов. Для Армфельта назначена табакерка «вся бриллиантами убрана» — цены ей не показано. Из прочих подарков — одной табакерке и трем перстням, назначенным для русских офицеров, также не показана ценность. Стоимость прочих вещей составляла в общей сложности 32. 090 р.[107] Но цена вещей не должна была быть известна награжденным Шведам[108].

Этим щедрость Императрицы не ограничилась. Особым, секретным указом от того же 6-го августа, Игельстрёму поручалось узнать расположение Армфельта на счет почетной награды, «и ежели он желает получить первый наш орден св. апостола Андрея, то и вручить ему оный от имени нашего. «Внимание Императрицы к этому своему негласному помощнику шло, впрочем, много дальше. От упомянутых выше намеков Игельстрёма на то, что она не останется неблагодарна к трудам и заботам Армфельта в общем их деле, Екатерина не отступилась. «За благо приняли мы все, — писала она Игельстрёму, — что вы барону Армфельту сказали в побуждение его стараться о восстановлении мира и в обнадеживание о нашем благопризнании к его трудам». Поэтому она повелевала при размене ратификаций, кроме упомянутых андреевских орденских знаков, табакерки с портретом и 3. 000 червонных назначенных для Армфельта, «особенно предложить ему десять тысяч червонных, на которые и вексель с сим посылается, дабы вы, если он принять их согласится, могли ему вручить»[109].

Вся эта секретная переписка о векселе не на малую сумму, сверх крупных наград гласно пожалованных, могла бы накинуть некоторую тень сомнения на патриотичность действий шведского генерала. В избежание этого Екатерина поспешила, одновременно с посылкой векселя, предупредить Игельстрёма: «Надлежит однако же наблюсти тут полную со стороны его (Армфельта) деликатность, дабы сие не имело вида будто он подкуплен был, хотя и всяк признает, что он королю и короне шведской превеликую оказал услугу, ибо они конечно имели большую нужду в мире».

Подобным же образом, т. е. помимо официального, или, как сказано в указе, публичного подарка, Игельстрёму предоставлено было «дать секретно деньгами тысячу червонных» и подполковнику Росенштейну, адъютанту короля, находившемуся при ведении переговоров.

Если удовольствие Екатерины выразилось щедростью к шведам, то не менее одарены были и русские её сотрудники. 8-го сентября состоялось официальное празднование Верельского мира, и в этот день с высоты трона широкой рекой излились милости и награждения. Ошибки и все темное было забыто, остался один общий светлый фон радости. Ближайший деятель по заключению мира, барон Игельстрём, пожалован генерал-аншефским чином, богатой шпагой и похвальной грамотой. Оба главнокомандующие в течение войны, графы Мусин-Пушкин и Салтыков, как ни малы были успехи ими достигнутые, удостоились орденов Андрея Первозванного и богатых бриллиантовых шпаг. Победитель при Ревеле и в Выборгском заливе, престарелый Чичагов, получивший уже в одну кампанию орден св. Андрея, орден св. Георгия 1-го класса и 3. 805 душ крестьян потомственно, — пожалован теперь также богатой бриллиантовой шпагой, похвальной грамотой и серебряным сервизом. Победитель и затем разбитый на голову при Роченсальме, принц Нассау-Зиген, награжден богатой шпагой и также сервизом. Не забыт и виновник первой и важной победы при Готланде, победы уже в начале войны разрушившей все планы Густава, спавший теперь во гробе, адмирал Грейг: в память его действительно достойных заслуг выбита медаль с его изображением. Адмирал Крузе, защищавший близ Сескара Кронштадт и Петербург от нападения шведской эскадры, получил богатую бриллиантовую шпагу и в потомственное владение 15 гаков земли. Вице-адмиралу Повалишину даны бриллиантовая шпага и 600 душ в Белоруссии потомственно. Михельсону — бриллианты на Александровские знаки. Нумсену — знаки этого ордена и бриллиантовая шпага. Не перечисляя всех других милостей, упомянем, что ближайший сотрудник Императрицы, гр. Безбородко, пожалован чином действительного тайного советника, чем он был очень доволен, так как пожалование состоялось много ранее обычного срока для производства в этот столь высокий тогда чин. Вице-канцлер гр. Остерман удостоился богатой табакерки с портретом и перстня. Не забыты были и нижние чины: все увечные от ран получили в пенсию полное жалованье. Флоту, который в эту войну наиболее действовал и страдал, отданы причитающееся за баталию и призы вознаграждение, составлявшее в сложности более 800. 000 руб.

Король Густав не позаботился любезно ответить Императрице на милости, даже официально столь широко оказанные его подданным. Если стесненные средства не позволяли ему делать ценных награждений, то он мог заменить их, по крайней мере, почетными отличиями высших степеней. Но и этого далеко не было. В Петербурге ожидали, что на пожалование барону Армфельту первого русского ордена Андрея Игельстрёму предложат из Стокгольма высший же орден Серафимов, который и предоставили принять. Густав ограничился, однако, обыкновенным посольским подарком и своим портретом [110].

Празднества в Петербурге по случаю Верельского мира, начавшись 8-го сентября, кончились только 23-го числа. Тут были и торжественные богослужения, и смотры войскам и флоту, и публичные аудиенции на троне Сенату, балы, обеды и маскарады, бросание жетонов и народные праздники с жареными быками и фонтанами вина, иллюминации и фейерверки и пр. На аудиенции Сенату обер-прокурор Неклюдов говорил Императрице, восседавшей на троне, похвальное слово.

Ликование было большое; но находились люди, которые и тогда уже относились более трезво и даже строго к вещам, и видели недостатки только что отпразднованного мира. Главнейший из них — полное умолчание о прежних трактатах — был уже в своем месте указан. К нему присоединилось упущенное в Верельском договоре требование удаления шведских офицеров из турецкой армий. Упущено еще более важное требование разоружения Швеции; без него Россия должна была оставаться готовой на всякие случайности, тем более что некоторые официальные лица Швеции давали понять непродолжительность заключенного мира и скорое начало новой войны. Некоторые вопросы, как напр. об исправлении границ, о торговом договоре, об участии в денежных делах Густава, отложенные до назначения послов, могли грозить большими осложнениями. Вопрос о субсидии Густаву остается доселе невыясненным. По слухам Екатерина выдала ему негласно 2 миллиона. Вице-канцлер гр. Остерман возражал против субсидии; Игельстрём напротив был за нее, находя основательнее выдать даже 4 миллиона, чем потратить впятеро более на. вооружение, притом что вход в Балтийское море был свободен за полным почти отклонением Дании от союза с Россией. Игельстрём писал в этом смысле кн. Потемкину, очевидно домогаясь его поддержки. Вообще думали тогда, что Игельстрём во время переговоров обещал больше того, что следовало. Есть указания довольно определенные, что Густаву дали 500. 000 р., но что он просил по-прежнему 3 млн., и даже до 4 млн., именно на 8 лет по 500. 000 р. ежегодно; но окончательно согласился на 300. 000, по определенному курсу 40 стив. за рубль в продолжение того же 8-летнего срока. Об этом состоялось соглашение позднее, в 1791 г., когда заключен был в Дротнингольме союзный договор. Некоторые из этих сведений шли из источника настолько близкого к Императрице, как её секретарь, что не доверять им нет возможности. Другие почерпались из слухов, что свидетельствовало, что переговоры о субсидии, несмотря на свою секретность, не были вовсе тайной.

Естественно, что при условиях того времени нельзя было ожидать, чтобы заключенный трактат подвергся более или менее критическому разбору в печати. Но толкуемый на все лады в частных кружках, он не мог не быть обсуждаем, а вероятно и осуждаем, за упомянутые выше немаловажные слабые стороны, и чем официальные похвалы были громче, тем осуждение было упорнее. Очень рельефное понятие об этих суждениях представляет собой написанный тогда же князем М. М. Щербатовым «Ответ гражданина на речь, говоренную обер-прокурором Неклюдовым», как выше упомянуто, в торжественном собрании сената. Речь эта была полна превыспренних похвал Екатерине, похвал настолько громких, что ими в некоторой мере даже оставлялись в тени деяния Петра. Упоминался и невыгодный Прутский договор его, заключенный в тяжелую минуту. В некоторую, хотя и косвенную, антитезу с ним ставился только что заключенный договор. — «Все сие царствующая Екатерина — вещал оратор, — одна исполнила и свои бессмертные дела отнесла к твоим (Петра) начинаниям… Что же больше желать или сотворить? Не се ли бессмертие?»

Кн. Щербатов отвечал ему: «К тебе пишу вещуну от народа, не знающему кто ты и что будешь вещать? Зачем ты и в хвалах твоих дерзнул основателя всего просвещения России, первого содетеля нынешней её славы и какая когда может в будущие времена случиться, ругательным образом сравнивать с сидящею на престоле Императрицей? Зачем ты, хотя принести лестный фимиам, вред самой славе сей Императрицы соделал; ибо самый чин твой, самое установление, в подобных случаях благодарения, есть деяние Петра Великого, а ты, дерзая охулять пред сидящей на престоле содетеля всего сего, не ясно ли изъявил что лесть, а не искренность говорила, и что ты не более ей самой верен, как тому, кто установил чин твой».

Желающим ознакомиться с возражением Щербатова в подробности, рекомендуем обратиться к III тому Чтений Моск. Общ. Истории и Древностей 1860 г.; здесь же приведем лишь отрывок, в котором кн. Щербатов весьма сильно, но довольно верно высказался о действительном значении Верельского мира. Им и заключим обзор этого события.

«Но как вы любите сравнения, должны бы вы взглянуть на последне заключенный мир со шведским королем; нашли бы его и при умножении силы России и при одержанных победах едва ли не меньше ли выгодным нежели Прутский. Мы не уступили ничего, но и явили, что не могли укротить беззаконно начавшего войну. Мы не уступили ничего своих земель, но лишилися права, означенного в Нейштадтском трактате, защищать права и вольности Швеции. Заключили мы мир с королем шведским, не упоминая ни о каких прежде бывших трактатах; ибо оставили в неподлинности все другие обязательства, связующие нас с Швецией. Мы тщетно по старобытности границы утвердили; изодрав крепости, оставили ему пространное поле ко всем требованиям, какие захватцовый и вероломный человек иметь может. Мы признали его самодержавным или, лучше сказать, деспотом, а самым тем навели на себя опасность новой войны, которой при установлении шведской вольности, при сенате и народных собраниях мы не страшились. Мы заключили мир, не принудя его разоружить свой флот, ни отозвать своих офицеров, служащих у Турок; ибо мы не приобрели надлежащего друга; побудили слабого и предприимчивого врага какой новый вредный нечаянный удар произвести. Оставили его во всех его силах и союзником врагов наших, а наложили на себя единственно тягость и убыток всегда вооруженным быть противу друга, яко противу неприятеля».

Действительно, прибавим от себя, на Императрицу Екатерину если не прямо, то косвенно падает в том доля ответственности. Склониться на внушения Спренгтпортена и допустить интриги и заигрывания с финляндцами было со стороны Екатерины большой ошибкой. Она, несомненно, отозвалась на всем ходе шведской войны, а, следовательно, и на Верельском мире.

ГЛАВА IX. Барон Спренгтпортен

I. До переселения в Россию

В предыдущем изложении имя Георга Магнуса Спренгтпортена упоминалось часто, а деятельность его оставила свой немалый отпечаток на Екатерининской шведской войне. Но при Александре II-ом Спренгтпортен играл в шведских и особенно в финляндских делах еще более видную роль, чем при его бабке, хотя и столь же мимолетную. Он был проводник идеи Боргоского сейма и его устроитель; его настойчивостью побеждены колебания Александра. Он был первым финляндским генерал-губернатором. На русской службе этот шведский выходец, приговоренный на родине к виселице, достиг высшего военного чина генерала от инфантерии и графского достоинства. Спренгтпортен пользовался известным почетом и значительными окладами, играл роль между русскими сановниками. Не подлежит сомнению, что он заслуживает известного места в истории наших отношений к Швеции и Финляндии, и непонятно почему русские энциклопедические издания о нем доныне умалчивали. Это несомненно герой своего рода, хотя герой печальной памяти.

Известный при Императорах Александре I и Николае, финляндский статс-секретарь Роберте Генрих Ребиндер, не особенно доброжелательный к Спренгтпортену, в мемуарах своих так его описывает:

«Упорного характера, проницательный, быстрый в заключениях, отважный до неразумия, энергический, работящий, ни во что не ставящий денежные интересы (?!), республиканец на словах, деспот в душе, — таков был этот необыкновенный человек, созданный играть роль в смутные времена. Он не имел добродетелей, которые бы сделали из него Вашингтона, но в республиканском Риме он был бы Суллой. Если имя его не найдет себе места рядом с великими историческими именами и слава его не была европейскою, то это зависело от обстоятельств и от того, что сцена на которую судьба его поставила, не соответствовала его гению и талантам».

Некоторые другие шведские и финские писатели относятся к нему еще с большим уважением и его прямо возвеличивают. В «Военных Коллекциях», изданных в Стокгольме еще в 1798 г., напечатана статья о деятельности Спренгтпортена (перевод её находится в мемуарах его, хранящихся в Императорской публичной библиотеке в С.-Петербурге). В предисловии к читателю некий Sam. Möller, полковник и кавалер шведского ордена меча, указывая на эту статью уже в 20-х годах нашего столетия, говорит: «из неё видно, что уважение к заслугам графа Спренгтпортена никогда не умрет в его отечестве». Еще более сделал в этом отношении глава нынешней финноманской партии в Финляндии, известный там историк Коскинен, профессор гельсингфорсского университета, ныне сенатор местного сената с именем Форсмана. Он явился не только красноречивым апологетом Спренгтпортена, но распространителем восторженного взгляда на него в среде финского народа помощью своего учебника истории для народных школ. «Величайшего же торжества удостоилась память Спренгтпортена, говорит другой финский писатель Тигерстедт, когда на финляндском сейме сословие финских крестьян чрез своих выборных приобрело в вечную потомственную собственность означенный учебник: ибо понятно, что таким путем благоговение и любовь к Спренгтпортену будут все более и более укрепляться, и наконец вся нация (?) станет смотреть на него, как на своего истинного героя».

В виду таких взглядов и Отзывов кажется естественно в описании, имеющем целью ознакомить с главными фактами, сопровождавшими включение Финляндии в состав России, уделить место ближайшему ознакомлению со столь значительным фактором, каким был Спренгтпортен.

Георг Магнус родился 16-го августа 1741 г. в Финляндии. Отец его Магнус Спренгтпортен, майор нюландских драгун, следуя под знаменами Карла XII приобрел, по словам нашего героя, более славы нежели состояния. Он рассчитывал увеличить его, женившись вторым браком на баронессе Элизе Эльфспарре (матери Георга), но и тут ошибся в расчете, «получив в приданое лишь знаменитое имя, украшенное двенадцативековой древностью и добродетелями». Впрочем, при другом случае, именно в мемуаре представленном Императору Павлу в 1798 г., Спренгтпортен говорит об этом обстоятельстве совсем иначе: «Мой отец со второй женитьбой нашел средства поправить свое состояние, с которым и уехал водвориться в Финляндии». По словам автобиографии, денежные дела отца были тем в большем беспорядке, что взятый в великую Северную войну в плен, он провел 14 лет в Тобольске забытый и покинутый. По возвращении из плена и по совершении брака, едва успел он начать немного, приводить в порядок свои дела, как вновь загорелась война с Россией (1741–1743 г.), в продолжение которой войска последней заняли большую часть Финляндии до самой Вазы. Многие семейства, боясь русского владычества, бежали в Швецию; в числе их была и мать Георга. Однако Швеция оказалась не настолько гостеприимной, как беглецы того ожидали; им пришлось возвратиться на родину, испытав немало лишений. Спустя около 5-ти лет по окончании войны, умер отец Спренгтпортена, оставив вдову и четырех сыновей; старшие трое, от первого брака, были уже взрослые (trois grands gaillards); двое имели капитанские патенты, третий служил в гвардии в Стокгольме.

Наш Георг был помещен в частный пансион, но там оставался недолго и отдан к учителю, который тоже не мог с ним сладить. Тогда его отправили к богатому дяде в Швецию. Это была вторая его туда поездка ребенком; первую он совершил еще на груди матери, с молоком которой, по его словам, он всосал ненависть к… Швеции. Почему к Швеции, а не к России, от владычества которой бежали финские семейства, и в их числе мать его? Автобиограф наш мотивирует эту ненависть такими словами: «Швеция никогда не умела позолотить пилюлю при частых захватах, практиковавшихся ею против нас».

Дядя (добрый, но слабый генерал) был снисходителен к племяннику; но тетка, видевшая вероятно ближе наклонности мальчика, который сам признается что был шалун («mauvaise tête») и кроме того развит и очень силен не по летам, не могла выдержать его присутствия в своем доме более двух лет. Мать принуждена была приехать за ним и увезти обратно в Финляндию. Георг числился уже капралом в кавалерийском полку. На родине воспитание его пошло еще хуже: средства матери были скудны, — средства Финляндии по части педагогической были также невелики. Около этого времени король Адольф Фридрих посетил Финляндию. Мать Георга нашла случай представить его королю, результатом чего было помещение молодого Спренгтпортена в учрежденную тогда в Стокгольме на собственные королевские средства военную школу. Училище это было поставлено в отношения довольно близкие ко двору: кадеты дежурили при особах королевской фамилии и несли обязанности, сходные с обязанностями наших пажей. Но близость к дамам высшего придворного общества была не по сердцу корпусной молодежи, а в том числе и Спренгтпортену, который по собственному его признанию был темперамента необузданного (tempérament fongueux). Для этих подростков были без сравнения приятнее «Для этих подростков были без сравнения приятнее городские кабачки, где хорошенькой гризетке больше нравились мои плохенькия манеры, чем какой-нибудь старой даме при дворе». С такими вкусами, понятно, кадеты не любили пребывания при дворе, а при невоспитанности вели себя там очень дурно.

Между тем в Стокгольме происходили кровавые события. Сейм 1755 г. принял такие предложения, которые низводили значение короля до последней степени ничтожества, перенося всю власть на народных представителей, или вернее на дворянство. Слабодушный Адольф-Фридрих примирялся, по-видимому, с таким положением; но энергическая и властолюбивая супруга его, Луиза-Ульрика, не осталась спокойной. Задумав произвести переворот и для получения денег заложив данные ей на государственный счет бриллианты, она стала во главе заговорщиков. В их числе были графы Браге, Горн и другие; к заговору примкнул и учитель военного корпуса, капитан Столсверд. Но умысел открылся, и 8 человек поплатились головами; среди них был и учитель Спренгтпортена. Были указания на то, что военный корпус должен был участвовать в перевороте. Поэтому кадетам велено присутствовать при казни. Выведенные на площадь, они, в том числе и Спренгтпортен, поставлены были в строю так близко к эшафоту, что когда палач отрубил Столсверду голову, то кровь не только брызнула нашему юноше на платье, но даже попала ему на лицо. Факт этот, действительный или вымышленный — судить трудно; указание на него есть только в автобиографии. Спренгтпортен ставит в связь с последующими своими враждебными отношениями к королю и к Швеции.

Все это случилось в 1756 г. Корпус был закрыт, и 16-летний Спренгтпортен остался один, на свободе, никем не стесняемый. Здесь сказался его темперамент и тот недостаток нравственного воспитания, которым отмечено его детство.

— «Игра и женщины занимали меня поочередно (пишет об этой эпохе сам герой). И какие женщины?! Не добродетели приносит молодость свои первые поклонения. Нигде распущенность не собирает лучшую жатву прекрасных сирен, как в Стокгольме, где этот пол вообще имеет много представительниц очень милых, но и очень легких и доступных. К счастью я много выигрывал, играя удачно».

Подвиги сына не могли не дойти, наконец, до матери и заставили ее с сокрушенным сердцем переехать для ближайшего за ним наблюдения опять в Стокгольм. Здесь она наняла, в 6-ти верстах от города, небольшую мызу у одной родственницы и водворила с собой сына. Однако этот образ жизни был непродолжителен: родственнице было нестерпимо присутствие распущенного юноши, и они расстались. Георга поместили к пастору, под его надзор и учение. То был добрый человек, но строгий педагог. Свое пребывание у него Спренгтпортен сравнивал с тюремным заключением и не находил между ними много разницы. За каждым шагом юноши следили неустанно. Но это продолжалось недолго. Георг вкрался в доверие своего ментора, и прежние похождения возобновились. Дочь соседнего садовника приглянулась ему, и место науки заняли работы в саду вместе с Элизой; за труды платилось поцелуями. — «Милая Элиза, я еще вижу тебя пред собой!» — восклицал Спренгтпортен в своих мемуарах, быв уже 56-летним человеком, почти стариком.

Этим кончилось воспитание и образование Георга, и вскоре началась его действительная служба. В течение нескольких лет он перебывал в разных отрядах, провел год в плену, послужил и в прусской армии. Он особенно отличался в так называемой малой войне, где действуют небольшими массами войск, не в правильных сражениях, а засадами, хитростями, нечаянными нападениями. В одном деле, например, он замаскировал своих людей, надев на них неприятельские шапки.

В 1771 г. вступил на престол Густав III. Участие Георга Спренгтпортена в происшедшем затем государственном перевороте известно. В награду он с своими драгунами переведен в столицу и назначен начальником королевской гвардии. Казалось, все улыбалось ему: милости Густава сыпались не только в виде отличий, но и золотым дождем. Однако неспокойный характер и ненасытная требовательность побудили желать удаления нашего Спренгтпортена из Стокгольма, и он, с большим, впрочем, повышением, отправлен в Финляндию, в качестве начальника Саволакской бригады. Здесь честолюбие его нашло себе на время пищу, и он употребил его с пользой. Действия его по командованию бригадой были настолько громки, что молва о них перелетала через сопредельную с Саволаксом русскую границу, и доносилась даже до Петербурга, вероятно в увеличенном и украшенном виде.

Но люди ко всему привыкают; привык и Спренгтпортен к своему видному положению, и честолюбие вновь стало грызть его. Служба при Густаве, в Стокгольме, сделалась его ближайшей целью, однако не давалась ему в руки. Густаву он был решительно несимпатичен, да и вообще Спренгтпортенам не придавали большой цены при шведском дворе, признавая в них слабые головы. Баронский титул, тем не менее, он успел себе выхлопотать. Но затем, когда в 1778 г. Георг готовился отправиться на созванный в том году сейм, от короля совершенно неожиданно были доставлены 1. 000 специес-далеров, с поручением Спренгтпортену, вместо сейма, ехать за границу, под предлогом знакомства с состоянием иностранных армий. Поручение это принято было им не с особенной радостью. Тем не менее в начале следующего года он пустился в путь чрез Петербург.

По Европе Спренгтпортен проехал довольно быстро, но в Париже, можно сказать, пустил корни, и оставался там в течение всего 1780 года. Безграничное веселье и разгул закружили нашего героя, знатока по этой части с молодых ногтей. Друзья из Стокгольма старались образумить его и привести в рамки безумное его мотовство, но тщетно: он затянулся в долги» из которых король недостаточно, по мнению Спренгтпортена, выводил его. Только в августе 1781 г. уехал он обратно в Финляндию, получив в ссуду, для расчета с кредиторами, значительную сумму от шведского посланника в Париже, графа Крейца. До отъезда же его, граф Крейц хлопотал, очевидно, не без воли своего короля, об определении Спренгтпортена во французскую армию, действовавшую в Америке. Требовали назначения ему 12 тыс. ливров жалованья и единовременной выдачи на путевые расходы. Дело кончилось, однако, ничем. С твердостью, достойной подражания, военный министр Сегюр сказал нашему искателю приключений: «Я уверен что вы можете быть употреблены в дело, но мы также имеем добрых слуг, и я не буду рекомендовать иностранца преимущественно пред пятьюстами соотечественников, коим я вынужден был отказать в этой милости». Тем не менее, графу Крейцу удалось выхлопотать для своего расточительного земляка пособие в 11. 000 фр. Это была капля в море.

Недовольный своим положением, Спренгтпортен думал произвести давление на короля и стал проситься в отставку, — и сильно ошибся в расчете. Просьба его была удовлетворена скорее, нежели он мог ожидать. Впрочем, при увольнении, Густав оказал ему новую милость: в вознаграждение за оставляемую должность (прежде они законно продавались в Швеции) Спренгтпортен получил 36 тыс. франков, к которым прибавлено потом еще 25 тыс. за счет его жены.

Озлобленный и без дела, Спренгтпортен поселился в Финляндии на мызе доставшейся ему по завещанию тетки, и начал сперва глухую, а потом довольно открытую работу по отторжению Финляндии от Швеции. На сейме, само собой разумеется, он был вместе с крайней левой. Однако нужда, вместе с расточительностью, заставили Спренгтпортена вновь искать иностранной службы. Политические проекты, питая злобу к Густаву, не могли наполнить золотом его карманы, этой своего рода бочки Данаид. Он действительно пристроился к голландскому корпусу волонтеров, готовившемуся против Австрии. Предприятие это не состоялось; тем не менее, за несколько месяцев службы, нашему счастливцу была назначена от голландского правительства пенсия в 5. 000 флоринов. Очевидно, рука Густава помогала здесь и, так или иначе, старалась умиротворить беспокойного подданного, революционные проекты которого были небезызвестны.

Таким образом, Спренгтпортен оказывался в безбедном положении. Упомянутая выше мыза, полученная от тетки, половина большего имения брата его, Якова, поступившая по смерти последнего также в его владение, 2 тыс. риксдалеров пенсии от Густава и 5 тыс. флоринов от Голландцев, это были средства более чем достаточные, но при условии благоразумной и правильной жизни. Для Спренгтпортена же, среди игры, женщин и беспутного мотовства, его средства были нечто нищенское, и он утопал в долгах. Он попросил было у Густава увеличения пенсии, но получил отказ; стал домогаться определения вновь на службу, — и удостоился от его королевского величества совета оставить революционные свои замыслы.

При таких условиях наш герой решился искать фортуны, славы и денег у Северной Царицы, молва о богатстве и щедрости которой облетела уже давно всю Европу. Едва ли было для него что-либо дорогого в Швеции. Финляндию, родину, хотя иногда и называл он своим божеством, в других случаях, не обинуясь именовал, однако, варварской страной (une province barbare). К королю он питал нескрываемое недоброжелательство, хотя на словах к нему обращенных и уверял в глубоких верноподданнических чувствах. Семейные узы, если бы даже имели для него значение (чего ни где и ни в чем не видно), теперь уже совсем почти распались. Мать умерла четыре года назад; остававшийся в живых брат был предан Густаву, и потому с Георгом у него не могло быть близости; жена, после несчастного 20-летнего супружества, умерла незадолго перед тем, в 1785 г. Из двух законных сыновей, один умер малолетним; другого, Магнуса Вильгельма, мальчика 14-ти лет, собираясь теперь переселиться в Россию, он брал с собой. Густав, дававший разрешение на выезд отцу, не желал отпускать сына, который также глядел на выселение в ненавистную Россию с неприязнью. Но ни королевская воля, ни сопротивление Вильгельма не имели успеха. При отъезде Спренгтпортена Густав оказал ему новую милость. Экспатриация по шведским законам была сопряжена с отчислением в пользу государства десяти процентов со стоимости имущества; король освободил Спренгтпортена от этого платежа.

II. В России и против Швеции

Спренгтпортен приехал в Петербург в сентябре 1786 г.

Несмотря на не особенно блестящее денежное положение, (по некоторым сведениям у него было в кармане всего 1. 000 риксдалеров), он прибыл из Швеции на собственной яхте. В Петербурге «Егор Максимович» нанял большой дом, имел для прислуги двух французов камердинеров, выездного лакея, повара. При нем, для большего достоинства, состоял вывезенный им из Швеции поручик Эренстрём, в качестве как бы адъютанта[111].

В русской столице наш шведский выходец был принят на первых порах хорошо: он являлся интересной новинкой. Баронский титул и grand train, который он сразу повел, были необходимым дополнением для того, чтобы высшее общество радушно открыло ему свои двери. Императрица дала ему чин полковника, но тотчас вероятно осведомившись, что в шведской службе он командовал бригадою, произвела в генерал-майоры. Почти одновременно ему пожалован и камергерский ключ[112]. О содержании, которым также не замедлили, сведения расходятся. По словам саксонского дипломата Гельбига, Спренгтпортен получил для первого обзаведения 600 душ крестьян, 3. 000 руб, жалованья и 2. 000 руб. в ежегодную пенсию сверх жалованья. Сам же Спренгтпортен, в своей вышеуказанной записке Императору Павлу, говорит, что получил на путевые издержки 8. 000 руб., столько же на экипировку и 500 душ, с обещанием кроме того вознаградить за финляндские его имения[113]. Позднее, по указу 1-го марта 1795 г., Спренгтпортену была назначена прибавка к пенсии в 1. 800 руб. «без влияния курса», т. е. золотом, так что он получал до 10 тысяч руб. в год.

Вскоре последовало назначение Спренгтпортена командиром двух стоявших в Кременчуге эскадронов, состав которых имелось в виду увеличить. Но сам он продолжал оставаться в Петербурге. Здесь он не замедлил сойти с первого плана и не избег насмешек, на которые светское общество так падко. А Спренгтпортен давал для них довольно поводов, как хвастливостью, характером и своеобразными манерами, так и претензиями и мотовством при тощем кармане. Не прошло нескольких месяцев, как он уже занимал у разных лиц мелкие суммы, по нескольку десятков рублей, которые к тому же неаккуратно выплачивал. Был и такой случай, что, проигравшись до копейки, герой наш целую неделю жил на счет своего камердинера — француза, заложившего для того собственное свое платье. Самая личность Спренгтпортена и характер, по мере того как их узнавали ближе, не могли не заставить весьма многих избегать его. Упомянутый выше Ребиндер пополняет портрет его следующими чертами: «Генерал Спренгтпортен был высокого роста, полный, так что мог внушать страх. Орлиный нос, маленькие, пронизывающие насквозь глаза и надменный взгляд давали его фигуре нечто хищное, производившее в общем отталкивающее впечатление. Высокомерный и порой дерзкий с высшими и с теми, кто осмеливался с ним ровняться, он был справедлив, услужлив, даже щедр к своим подчиненным, пока они готовы были слепо повиноваться всем его желаниям. Дары, которыми природа его осыпала, и некоторые другие хорошие его качества омрачались честолюбием и себялюбием без границ, ненавистливым и мстительным характером, раздражительным и мрачным нравом.

В начале 1787 г. состоялось известное путешествие Императрицы Екатерины в Крым. Спренгтпортен, эскадроны которого находились на пути проезда Государыни, также отправился в путешествие, но был не в свите Императрицы, а получил приказание ехать отдельно, прямо на Киев. Это не могло, конечно, несколько не охладить действительного камергера. В Киеве, проигравшись, он особенно бедствовал от безденежья, тем более что и в дороге жил на широкую ногу, возил свою кухню и пр. В Херсоне его путешествие кончилось, и он должен был возвратиться прямо в Петербург.

Конец 1787 г. можно считать начальным пунктом вредной деятельности Спренгтпортена для России, хотя и у неё на службе. Открылась война с Турцией. Требовалось напряжение сил в этом направлении. Между тем Спренгтпортен одновременно стал побуждать Екатерину к недоброжелательным действиям против Густава. По осени того же 1787 г. он представил ей мемуар о положении шведской Финляндии и предлагал проект предоставления ей независимости, созвания там сейма и пр. При неприязни Екатерины к Густаву, эти измышления подливали масла в огонь. Следующей весной, когда отношения Швеции к России сделались крайне натянуты и Густав искал предлога к ссоре, Спренгтпортен вновь засыпал Екатерину своими соображениями о действиях в Финляндии и даже в Швеции во вред Густаву. Об этом было рассказано в своем месте. Все стратегические соображения русских военачальников должны были отступить на задний план: все лавры Спренгтпортен предоставлял себе, притом на счет русской казны. Он был убежден в своей силе и влиянии на финляндцев и уверен в победе. О неоднократных внушениях Екатерине, действовать подкупом, было также говорено. Это была одна из основ его будущего влияния — не к великой, надо признать, чести финляндских его соотечественников.

Между тем Густав явился на русской границе, и война началась. Выл конец июня. Спренгтпортен служил русской Императрице около полутора года, но оставался шведским подданным. Положение его было, очевидно, очень щекотливое.

Шведский посланник в Петербурге, барон Нолькен, по специальному поручению Густава, явился на выручку. Он советовал Спренгтпортену просить о перемещении к той части русской армии, которая действовала на юге против Турок. Король предупреждал, что будет в пребывании его в Петербурге видеть нарушение верности, в которой тот ему клялся, и напоминал законы, установляющие меру взыскания за поднятое против отечества оружие. Нолькен продолжал:

«Если в этом отзыве короля есть как будто намек на внушенные его величеству неверные и оскорбительные подозрения, то с другой стороны мне кажется что участие, принимаемое королем в вашей славе, очевидно, доказывает его благосклонные к вам чувства; иначе он прошел бы это обстоятельство молчанием. Если вы желаете, мой дорогой друг, поручить мне ваш ответ, который я передам королю с буквальной точностью, то я к вашим услугам; в восторге — если он будет согласоваться с моими всегдашними уверениями в ваших чувствах благородного человека, человека чести, в чувствах, которыми мы обязаны своему отечеству; я всегда был далек от того, чтобы посметь усомниться в них хоть на одно мгновение. Пользуюсь этим случаем, чтобы сказать вам мое «прости». Оно идет из сердца полного дружбы и не перестающего желать вам счастья. Жена моя шлет тысячу дружеских приветствий, а я обнимаю вас с самой искреннею нежностью, уверенный что, предлагая ее на всю жизнь, даю ее истинному Шведу. Будьте счастливы, мой друг, на войне, как и в любви, и пусть увижу вас покрытого лаврами, которые вы пожнете в боях против неверных, и ласками вашей прекрасной умницы голландки. Еще раз прощай, мой старинный друг. Небо да руководит и да благословит тебя».

Обязанности Спренгтпортена точно и доброжелательно определялись этим письмом. Люди, называвшие его своим другом, не подозревали в нем отсутствия «истинного Шведа», каким его себе воображали. Спренгтпортен отвечал Нолькену 30-го июня. Документ этот прекрасно рисует его нравственный облик, поэтому приведем его вполне.

«Должен признаться, что не ожидал этого нового знака доброты, свойственной его величеству. Давно уже привыкнув к полному с его стороны забвению, я более не считал себя Способным вызывать его милостивые воспоминания. Тем сильнее тронут я этим знаком его благосклонности и прошу вас воспользоваться первым случаем, чтобы повергнуть к его стопам признательность и покорность, с которыми принят мной этот полный доброты отзыв.

«Дорогой друг! Было время, когда, я считал бы себя счастливым руководиться в моих действиях советами государя, владевшего всею моею привязанностью. Это время прошло. Его величеству угодно было объявить, что приятнее ему было бы видеть меня в России, нежели в Финляндии; то был первый повод, который направил шаги мои в сторону этой державы. Обстоятельства столько же были тогда удовлетворительны, сколько согласовались и с моими проектами. Я никогда не думал что они могут измениться; я никогда не воображал что Швеция может не признать своих истинных интересов; одним словом, я никогда не подозревал что ища приюта у Государыни дружественной и столь много связанной с страной, которую я вынужден был покинуть, окажусь в один прекрасный день в противоречии с моими чувствами. Это была вторая причина, в особенности побудившая меня принять покровительство, предоставленное мне этой великодушной Государыней: отныне единственно её приказания будут направлять мой образ действий.

«Взглянув, таким образом, на прошедшее, нельзя ли найти в нем ясных указаний на счет моих намерений в будущем? Можете ли вы хотя на мгновение думать, что я колеблюсь в исполнении долга налагаемого на меня честью и благодарностью? Нет, мой друг, каковы бы ни были последствия события, еще окутанного мраком, я навсегда был бы самым подлым из людей, если бы по низкому малодушию предпочел двусмысленное и колеблющееся поведение тем чувствам, коих гостеприимство имеет право от меня требовать, и дурно понятую честь — той чести истинной и мужественной, которая зависит не от преходящих мнений, а от выдержанного характера. Я говорю другу, и сердце мое раскрыто. Мне ненавистна маскировка, душа моя никогда не допускала мелких, презренных уверток, за которые прячутся заурядные умы. Я люблю изображать собой то, что я есмь; одинаково далекий и от предательства, и от неблагодарности, я не боюсь открыть мой душу, убежденный, что некогда оправдаюсь пред всей вселенной в моих поступках и намерениях. Не время говорить об этом подробнее. Достаточно будет вас уверить, что далекий от того чтобы изменить интересам Швеции, я, как может быть никто другой, работал над обеспечением её счастья и спокойствия. Впрочем, вы знаете, что имея честь быть действительным камергером её Императорского Величества и причисленным к экспедиции Средиземного моря, я не могу дать сам себе другого назначения.

«После этих объяснений, мой дорогой друг, вы поймете сами, что каков бы ни был исход катастрофы угрожающей моей репутации, отныне я буду почерпать советы лишь в моих обязанностях и в воле Государыни, от которой зависят эти обязанности. Король властен глядеть на мое пребывание здесь как ему угодно. Он может к угрозам присоединить и действия: все извинительно раздраженному владыке. Но было бы недостойно меня сойти с пути намеченного Небом; я должен следовать им с решимостью. Только таким образом можно мне быть достойну сохранить уважение великодушного государя, который в глубине души не может меня не оправдывать.

«Мне остается, дорогой мой брат, засвидетельствовать вам, сколько лично я огорчен событиями, угрожающими нам кажется долгой разлукой. Здесь на глаза мои навертываются слезы, и сердце умиляется; природа берет свои лучшие права на лоне дружбы… Спренгтпортен. 30-го июня. Миллионная».

И вот, написав эти интимные строки другу, пред которым «раскрывает душу», Спренгтпортен спешит тотчас же, как их, так и навернувшиеся на лоне дружбы «слезы»… отправить в копии к графу Безбородко. «Я не колебался ни минуты, писал он, открыть мои чувства. Ваше сиятельство увидите в этом знаке моей привязанности достоверное и недвусмысленное свидетельство одушевляющего меня усердия к службе моей августейшей Государыни».

Что в письме к Нолькену или в передаче копии с него Безбородке было «достоверное свидетельство усердия», можно еще допустить. Не прошло и двух месяцев, как Спренгтпортену уже была пожалована от Императрицы за это усердие тысяча червонцев. Но «недвусмысленность признаний на лоне дружбы» подлежит большому сомнению. Двуличие их, напротив, бросается в глаза. Он говорит о чести, о долге, об откровенности и прямоте своих действий, он ненавидит увертки, будет служить русской Императрице, и не возвратится к королю Густаву: это как будто прямой вызов, и Спренгтпортен враг Швеции и её государя. Но тут же он уверен, что весь свет признает его правоту и сам Густав в глубине души заплатит ему дань уважения; он не может отказаться от обязанностей, возлагаемых на него чувством благодарности за предоставленный приют, но он вроде Божьего посланника идет по пути, указанному Небом. Вскользь он упоминает и о своем положении члена экспедиции Средиземного моря, как бы давая понять, что там будет и служба его. Он, наконец, не только не изменял интересам Швеции, но больше чем кто-нибудь работал для её счастья и спокойствия. Здесь можно даже подумать: не готовит ли он под рукой и под видом признательности России такого сюрприза, который удивит всех и осчастливит Швецию? Императрице Екатерине он давал буквальное значение своих фраз; королю Густаву предоставлял читать между строк.

Как бы то ни было, «далекий от того чтобы изменить интересам Швеции и работавший как может быть никто для её счастья», Спренгтпортен за несколько дней до приведенного письма от 30-го июня, развивал Императрице мысль о поиске с флотом и десантом к берегам Швеции и даже к самому Стокгольму. С этой мыслью Спренгтпортен был послан к адмиралу Грейгу 22-го июня. Но умный адмирал понял, с кем имел дело. Два дня после письма к Нолькену, именно 3-го июля, он поспешил представить Императрице другую промеморию об известной диверсии со стороны Ладожского озера. Командование поручалось ему же, «далекому от измены Швеции» Спренгтпортену. Наместник Тутолмин изо всех сил торопил формирование отряда, очевидно побаиваясь шведского выходца, являвшегося ему по письмам в ореоле восходящего петербургского светила. В течении месяца все готовились к исполнению блестящей идеи. Спренгтпортен уже выступил в Олонец, — как неожиданно вызван был в Петербург.

В шведском лагере возникла аньяльская конфедерация, и Спренгтпортену поручены ближайшие сношения с заговорщиками. Здесь он был вполне в своей сфере интриг и подпольных действий. Он переезжал с места на место, переписывался и виделся с конфедератами, писал Императрице рапорты, удостоверявшие, что все идет прекрасно, сбивал людей подкупом и т. п. Но и вся эта возня, вместе с потраченными деньгами, не привела ни к чему.

Кампания следующего 1789 г. была решительной для Спренгтпортена. Предстояло в качестве отрядного начальника встретиться лицом к лицу с отечеством. После похождений прошедшего года Спренгтпортену нечего было ждать от Швеции: его голова была оценена в 3. 000 риксдалеров. Дальнейшее известно: на переправе у Парасальми он ударил со своим отрядом на авангард Финнов, был отбит, ранен и едва спасся от плена. И все это — «не измена»!

Окончательное падение Спренгтпортена совершилось. Пролитая кровь, так часто искупающая многие прегрешения, в настоящем случае наложила несмываемую печать отвержения и проклятия. Никакие софизмы, которыми этот эгоист старался потом облегчить бремя легшего на него позора, не уменьшат меры вины его. Абоский гофгерихт, суд той самой Финляндии, которую Спренгтпортен желал будто бы освободить от шведского ига, избивая финляндцев русскими пулями и штыками, этот суд приговорил его заочно к смертной казни, и ненавистное тогда громадному большинству шведского, также как и финского народа, имя пригвождено было к виселице.

Любопытно взглянуть, как объяснял свое поведение сам Спренгтпортен? Для большей ясности следует припомнить, что война 1888 г. начата была Густавом без согласия сейма. В начале войны Дания взяла было сторону России, и отряды её осадили Готенбург. Густав покинул тогда Финляндию, поспешил в Швецию, заставил Датчан снять осаду, оттеснил их и торжествующий возвратился в Стокгольм, сопровождаемый преданными ему далекарлийцами. Население приняло его с восторгом. Созванный затем сейм принял все предложения Густава, в том числе и о предоставлении королю права объявлять войну. Аньяльская конфедерация разрешилась смертной казнью одного только, самого дерзкого из её коноводов, полковника Хестеско. Такой исход военного бунта, притом в виду неприятеля, следует считать даже и в наше более мягкое нежели 100 лет назад время, крайне умеренным и гуманным.

Аньяльскую конфедерацию Спренгтпортен оправдывал в таких выражениях.

«Так как король, наш государь, отнял наши права, расторг узы, его с нами связывавшие, играл своими клятвами, то и нам также вполне дозволено нарушить связи нас с ним соединяющие, и в качестве законных защитников прав угнетенного гражданина, обратить его к справедливости. Если это рассуждение несогласно с логикой прусского солдата, то оно в понятиях саймского крестьянина. Свободный человек увидит в этой катастрофе лишь силу законов, государственный человек признает в ней бунт, а спокойный философ почтит в молчании веления Промысла, которому угодно иногда приводить в замешательство дела несправедливые и вероломныя».

Свое личное участие в первой кампании Спренгтпортен так объяснял в записке поданной Императору Павлу:

«Здесь шла речь не о том, чтобы поднять оружие против Швеции, а чтобы побороть самоуправство государя, который, объявляя войну России, тем самым объявлял ее и отечественной конституции. Он топтал ее ногами, опрокинув храм, в коем он клялся. Честь, любовь, благо сограждан, все запрещало г. Спренгтпортену оставаться нейтральным в споре, касавшемся свободы родины и прав, к поддержке коих обязывало его рождение».

Участие во второй кампании, участие кровавое, он мотивировал в следующих выражениях:

«Вторая кампания требовала других средств. Насилованный угрозами разъяренной черни, сейм опрокинул конституцию», распростер королевскую власть превыше законов, заковал Швецию в цепи, возвел Финляндию на эшафот, уничтожил и рассеял Аньяльскую конфедерацию, столь гордую в начале и столь податливую в конце, несчастье которой заключалось в слишком большом доверии к справедливости её дела, Нужно было, поэтому, взять шпагой обратно, что было потеряно пером, и вот в силу этой решительной необходимости, на Парасальмском мосту пролилась кровь Спренгтпортена.

Во всех этих тирадах много красноречия, но очень мало истины. Начать с первой кампании. Дело шло не о том, чтобы поднять оружие против Швеции, писал Спренгтпортен. Что же, однако, как не вооруженное нападение предлагал он Екатерине, прося дать ему две с половиной тысячи солдат и несколько судов из эскадры Грейга для нападения на Стокгольм, или же ведя свой отряд из Петрозаводска для диверсии в Корелии и Саволаксе? Если дело не дошло в этих случаях до крови, то по причинам совершенно от Спренгтпортена не зависевшим. В трескучих фразах о сейме 1789 г. и о мертворожденной Аньяльской конфедерации правды не больше. «Швеция в оковах! Финляндия на эшафоте!» Нечто ужасное, а на деле — риторические красоты, не более. Если имя Спренгтпортена, за неимением его самого в наличности, было пригвождено к виселице, или голова Хестеско — единственная — упала под топором палача, то это далеко еще не вся Финляндия. Да и где, спрашивается, и когда не казнят смертью изменника, проливающего кровь своих соотечественников, как Спренгтпортен, или дерзкого бунтовщика ни пред чем не останавливающегося, как Хестеско? Они, Спренгтпортен и комп., явились защитниками попранных прав их шведских сограждан, которых Густав заковал в цепи! Ложь явная. Правда, этот король с нескрываемым презрением относился к олигархической дворянской оппозиции[114], но прочее население было ему предано и охотно предоставило ему расширенные права. Этими правами не наложены на Швецию, а сняты с неё тяжелые оковы. С 1721 года, с Ништадтского мира, она носила их и ослабевала под ними все более и более. Государственный строй, узаконенный при заключении этого мира, давал широкие права покупному сейму, к ущербу действительной и мощной власти короля; он приводил Швецию все более и более в упадок. И вот Густав начинает войну с целью не только сбросить это бремя, но и возвратить область прежде утраченную. Другая сторона, Россия, естественно принимает все меры борьбы против этих реставраторских стремлений, что совершенно в порядке вещей. И что же? Спренгтпортен присоединяется к этой самой России, желающей держать Швецию в прежних «узах», агитирует между заговорщиками против короля-реставратора, склоняет к измене ему подкупом, действует, наконец, против него и родины с оружием в руках. И чем оправдывается? Тем, что он хотел привести короля на путь долга, т. е. к сохранению прежней конституции, а с нею и ярма России. — Не более правды и в тираде Спренгтпортена со ссылкой на мужика с Саймского озера, как на поборника революции против короля. Аньяльская конфедерация именно показала, что финский солдат, т. е. тот же мужик, знать не хотел про неповиновение королю, и когда фон-Оттеры и Хестеско взвели на них эту напраслину, то «саймские мужики» как один человек отвергли ее и поклялись королю в верности и послушании. На том самом сейме 1789 г., который Спренгтпортен так оплакивает, именно финское крестьянство удостоверяло, что и во всей Финляндии не найдется ни одного крестьянина, который неправо помыслил бы против своего короля и отечества. Спренгтпортен привел пример саймского мужика для антитезы с прусским солдатом. Но сравнение вышло совсем неудачно. «Логика», т. е. дисциплина пруссака, создала монархию Фридриха Великого; а взваленное на плечи финского мужика свободомыслие довело Швецию до позорнейшего упадка и продажности, коих Спренгтпортен едва ли не был одним из лучших образчиков.

III. В России на пенсии

После боя при Парасальми, раненый Спренгтпортен не принимал уже более участия в военных действиях и остался не у дел. Для политической интриги, для «влияния на умы» помощью золота также не было места, и когда пошли в 1790 г. окончательные переговоры о мире, был уволен для лечения к Барежским водам. Нужно полагать, что Екатерина, не желая ссориться с Густавом, избегала нахождения Спренгтпортена в России, а тем более в столице или вообще поблизости границы со Швецией. В 1791 году он просил об увольнении от службы, с награждением чином генерал-лейтенанта. Уволен он не был, но и награжден чином не был. При этом Императрица не выказала, по-видимому, особого ему внимания[115]. Затем он проживал постоянно за границей. Карлсбад, Теплиц, Эла-Шапель, Пирмонт — вот места, которыми помечались его письма. Здесь жизнь его текла в свое удовольствие. Он переезжал с места на место, тратил деньги, делал долги, писал плохие французские стихи, переписывался с Казановой и друзьями. Петербургских своих доброжелателей он также не забывал; графу Безбородко писал в самых почтительных выражениях, не менее почтительно напоминал о себе графу Зубову, ожидая от него «приказаний». Из ответных писем некоторых лиц, как Зубова, князя Куракина, Разумовского, видны вежливые, но совершенно холодные к нему отношения. В 1792 году он приезжал в Петербург для устройства своих дел. Желая представиться Императрице, он предварительно зондировал графа Зубова.

Быть может к этому времени относится своеобразная просьба Спренгтпортена на имя Императрицы, к сожалению не помеченная ни годом, ни месяцем, в которой он просил о выдаче ему содержания вперед… за четыре года. (Или она писана в начале его карьеры, в 1787-88 годах?. Неизвестно какая резолюция последовала по этому совершенно особенному домогательству[116].

Как у всех знатных особ были свои банкиры, так и у Спренгтпортена в этой роли состоял придворный банкир барон Сутерланд. Однако этому финансовому тузу скоро надоело возиться с вычетами из жалованья генерала, и он, высылая ему в 1791 году 6. 061 р., дал понять, что делишки его, Спренгтпортена, причиняют ему «du chagrin». Последний поспешил поставить банкира на свое место. «Я не люблю браниться издалека, иначе я сказал бы вам, господин барон Сутерланд, что таким тоном не пишут лицам, которые имеют право на некоторое внимание. Впрочем, я не понимаю, что вы называете огорчением, которое причиняют вам мои маленькия дела». За Сутерландом следовали другие лица, с которыми также выходили недоразумения, отчасти по неудовольствию на протесты векселей, отчасти по случаю задержки содержания.

1-го марта 1795 года Спренгтпортена произвели в генерал-поручики и прибавили 1. 800 руб. в год содержания, так что он получал, как выше сказано, до 10. 000 рублей. Это не улучшало однако его положения, и финансы барона были очень плохи: пожалованных при вступлении на службу крестьян уже не было; на новое пожалование поместий правительство было неподатливо, хотя он и мотивировал свои просьбы всякими доводами, в том числе и необходимостью устроить положение вывезенного из Швеции сына, уже майора русской службы и георгиевского кавалера[117]. Содержание шло на покрытие одних долгов, а другие являлись в большей еще цифре.

Но годы шли, не стало Екатерины, пошли перемены, и для нашего героя наступили совсем черные дни. Затруднения в выдаче содержания достигли последней степени. Из кабинета отпуск его передан в комиссариат, и Спренгтпортен тщетно настаивал у своего банкира, теперь уже Manset fils, на присылке денег. Тот упорно молчал. Еще с июля 1796 г. получения вовсе прекратились. Спренгтпортен, сидя в Теплице, бедствовал, переписывался с Казановой и сочинял стихи, а кредиторы в Петербурге грозили даже конкурсом. В декабре он писал Императору Павлу; в феврале 1797 г. писал вторично, объясняя, что надеялся ехать в Петербург, «чтобы быть полезным на службе обожаемого Государя», но так как горячие ванны расстроили его нервы, то ему надо сперва ехать в Пирмонт. Поэтому он просил разрешить ему пребывание за границей до конца года, с сохранением содержания. Не получив ответа Спренгтпортен в июле написал Павлу Петровичу третье письмо, в котором ссылался на прежде обещанную ему благосклонность. Дело, наконец, разъяснилось: содержание оказалось ассигнованным до конца года, но — лишь в размере жалованья по чину; столовые же деньги и разница на курсе вовсе прекращены… Спренгтпортен лишился, по его вычислению, около трех четвертей его средств. От 30-го января 1798 года, все из Теплица, он писал некоей mademoiselle М. (вероятно баронессе Местмахер): «Знайте же, что на берегах Невы у меня отняли пожизненную ренту, пожалованную мне благодетельной женщиной; нашли, что вместо 10. 000, я могу довольствоваться и 2. 700 рублями… После этого не прав ли я, любя женщин, дорожа их властью и ненавидя мужчин, когда лучший из них, самый великодушный и наиболее любимый, мог так жестоко разрушить здание счастья, воздвигнутого для меня великодушием наивысшего существа вашего пола? Если когда-нибудь могу оправиться от этого непредвиденного удара, я пойду броситься к ногам владыки моей участи; может быть лично достигну я некоторой перемены. Это единственная остающаяся мне надежда». Через несколько дней он писал той же m-lle М., жалуясь на жизнь и на то, что он стал нулем (nullité): «Если бы Павел справедливый и много любимый, удостоил только предоставить мне небольшую хижину, чтобы прожить там остаток дней моих, я горячо принял бы это уединение, будь оно даже где-нибудь среди маленького виноградника на берегах Эльбы». Около того же времени Спренгтпортен убеждал графа Безбородко, что если бы ему предоставлено было жить в Финляндии, или где-нибудь в России, то он мог бы ограничить свои расходы и дожить кое-как остальные дни. Он высказывал при этом что оклад, ему прежде производившийся, действительно мог казаться великим, но просил принять во внимание раны, полученные им на службе покойной Императрицы (?!).

Пока Спренгтпортен писал все эти письма, в Петербурге очевидно его доброжелатели буквально поняли прошлогоднюю просьбу его позволить остаться за границей и сохранить содержание «до конца года». С 1-го января 1798 г. ему вовсе прекратили всякую выдачу. К повторенным просьбам Безбородке войти в его положение, сделавшееся действительно крайним, он не стеснился этот раз присоединить очень прозрачные намеки на то, что ему остается одно: покончить с собой…

Несмотря на такие стесненные свои обстоятельства, Спренгтпортен продолжал вести беспорядочную жизнь. Человек увлечений, он, разумеется, не мог не увлекаться женщинами. Это в конец расстраивало его средства. Правильной семейной жизни он не знал. Первая жена умерла еще до переезда в Россию и была несчастна. В 1788 году, перед началом войны, барон Нолькен желал ему, как выше сказано, успеха столько же на войне, сколько и в любви, и упоминал о прекрасной голландке. Нужно полагать, что это было продолжение романа, начатого еще в Гаге, Мастрихте или т. п., когда в 1785 г. Спренгтпортен устраивал там корпус волонтеров. Но затем он женат уже второй раз[118], и вероятно на той самой голландке. Однако отношения его с женою, Annette, оказываются далеко не из удовлетворительных: супруги легко ссорятся и трудно мирятся. «Ты все-таки не та еще женщина, которой я желаю», писал он ей с довольно странной откровенностью. «Ты меня ненавидела, ты пренебрегала мною; это было вполне очевидно». Затем сердечное «ты», заменилось уже холодным «вы», и Спренгтпортен, живший постоянно в Теплице, повел энергическую переписку с женой, находившейся в Ганновере, требуя точного определения условий развода. Это было в 1796 — 97 годах, т. е. после восьми лет супружества. Хотя, по его словам, жена его ненавидела, но настойчивость во взаимном предоставлении свободы была на его стороне; в ответах жены, напротив, была большая медленность. Завязался, несомненно, новый роман, который и побуждал нашего героя, несмотря на то, что ему было уже 56 лет, к этому решительному шагу. В самый разгар переписки с женой и, добавим, безденежья, Спренгтпортен хотел переехать из Теплица в Дрезден. Однако этот переезд встретил сильное противодействие в некоторых друзьях его: оказывается, что с ним переселилась бы непременно и некая М. de С. Один из друзей женского пола, подписывавшийся именем Элизы, хотя и находил m-me С. прекрасной, интересной и любезной особой, но рекомендовал её обожателю наслаждаться её обществом в тиши Богемской долины и не попадаться на глаза голландцам, проживавшим в Дрездене. При всех своих достоинствах, m-me de С. имела на душе один грешок. Любовь, которую она зажгла в князе Эстергази, обошлась ему в миллион флоринов. Когда же затем этот бедный князь оказался не в состоянии продолжать также великодушно расплачиваться за счастье её любви, то m-me de С. его преспокойно бросила. Спренгтпортену приходилось заместить разорившегося миллионера, князя Эстергази, а тут русское правительство вздумало урезать жалованье, а потом и вовсе прекратить его. Неудивительно, что он готов был стреляться, тем более, что то было время Вертера и Шарлотты.

Денежные бедствия Спренгтпортена, однако, довольно скоро если не прекратились вовсе, то значительно уменьшились. Может быть, перспектива пули в лоб, показанная графу Безбородко, произвела свой эффект. О ней было написано 23-го февраля, а не с большим через месяц, 31-го марта, Спренгтпортен произведен в генералы от инфантерии, после трехлетнего искания приключений за границей в генерал-поручичьем чине, пожалованном лишь 1-го марта 1795 года. С повышенным рангом дано, конечно, и увеличенное жалованье.

Счастье начало опять улыбаться Спренгтпортену. Быть может, не без влияния вице-канцлера Колычева, который знал его еще в Гааге, новый генерал от инфантерии получил в 1800 году, хотя и не особенно серьезное; но во всяком случае видное поручение в Париж. Император Павел возложил на него переговоры с первым консулом французской республики о возврате русских пленных, захваченных в Италии, на Корфу и пр. Собственно для дипломатических дел ехал Колычев. Но тщеславию Спренгтпортена льстила роль русского генерала, присланного Императором Павлом, личность которого возбуждала тогда в Европе особый интерес. Сначала поведение его было правильно, и Павел Петрович двумя рескриптами, 2-го и 13-го января 1801 года, выражал ему свое удовольствие. Но Спренгтпортен скоро стал выбиваться из тесных рамок, ему назначенных, и начал воображать себя представителем России[119]. Колычева в Париже еще не было. Парижская жизнь со всеми своими соблазнами еще более кружила голову. Уже от 7-го января свое донесение Государю он кончал заявлением о «petite galanterie», которую он нашел нужным оказать парижскому обществу. В пояснение приложена вырезка из газеты, где рассказывалось о великолепном бале, данном русским генералом в его помещении. Едва ли — писал легкий на фразу хроникёр — собиралось когда-нибудь общество более блестящее. Сотни прелестнейших женщин Парижа, блеск их нарядов, прекрасная иллюминация, самый роскошный ужин, — все давало этому балу значение настоящего праздника.

На такие отчеты Император Павел едва ли всегда смотрел особенно благосклонно. Кроме того Спренгтпортен стал усердно мешаться в политику, не смотря на свое мимолетное значение. Он довольно часто посылал шифрованные депеши о разных предметах общеевропейского характера, пересыпая мелочами льстиво-игривого свойства. В таком роде был шифрованный рапорт его от 24-го января с извещением, что мир с Австрией еще не заключен и что все с беспокойством ждут ультиматума Императора Павла на ноту Талейрана. В конце депеши Спренгтпортен с обычной ему развязностью рассказывал, что «в то время как Англичане, avec leur impudence ordinaire, nous disent des sottises, Sire, à vous même, comme à vos fidèles serviteurs,[120] в это время Французы превозносят нас похвалами». В доказательство приложены были куплеты, раздававшиеся накануне, при всеобщих рукоплесканиях, на представлении пьесы «Петр Первый».

Но генерал не замечал, что он переполнил меру терпения Павла. Ответ на последнюю депешу был уже не от самого Императора как прежде, а от канцлера, и отличался крайним лаконизмом. «Его Императорское Величество, писал тот, по прочтении письма вашего высокопревосходительства от 24-го января, повелел отвечать вам, что высочайшая его воля состоит в том, чтобы вы ничем другим, кроме выдачи пленных, не занимались, и затем немедленно возвратились, как только поручение это будет исполнено».

В донесении об исполнении поручения, представленном уже Императору Александру, Спренгтпортен излагал вкратце весь ход своих действий, денежный же отчет на сумму до 200. 000 р. просил дозволения представить лично Государю[121]. Насколько Александр Павлович был доволен донесением, неизвестно; но, во всяком случае, Спренгтпортен поступил ловко, отправив его с князем Долгоруковым, одним из состоявших при нем офицеров, любимцем Александра.

Без сомнения теперь Спренгтпортен не затерялся, как было при Императрице Екатерине и в начале царствования Павла. Потому ли, что в нем был признан административный талант, или находили неудобным пребывание его в Петербурге при натянутости личных отношений Императора Александра и короля Густава Адольфа IV, но в следующем же 1802 году Спренгтпортен уже совершает на казенный счет, в сопровождении нескольких чиновников, продолжительное путешествие по Европейской России, Сибири, Кавказу, а потом и за границей. Поездка имела весьма легкий, описательный характер. Бенкендорф и Ставицкий, состоявшие при шефе экспедиции, разъезжали в стороны и сообщали ему коротенькие отчеты, или вернее наброски; состоявший по художественной части Карпов делал кое-какие рисунки. Спренгтпортен также был отчасти художник, и отдавая постоянные досуги свои поэзии и литературе, занимался кроме того и рисованием. В путешествующем обществе были еще: жена Егора Максимовича (третья), малолетний сын Карл Егорович, гувернер, француз Роберт и итальянец Пасквини. Позднее присоединился еще сын бывшего потом министра финансов, молодой Гурьев, ездивший, впрочем, на собственный счет.

В октябре Спренгтпортен был уже на Байкале. Впрочем, переписка его дает очень смутное понятие о поездке по Сибири, и даже вовсе нельзя руководясь ею представить себе его маршрут. 1803 год он употребил на проезд по Казанской, Саратовской и Симбирской губерниям; летом сделал прогулку по Волге, был потом на Кавказе, где лечился местными водами, наблюдал черкесов и калмыков. На обратном пути он посетил Эльтонское озеро, Камышин, Дон, Воронеж, Харьков, Полтаву и приехал на отдых в Херсон, где встретил новый 1804 год. Накануне его наступления, 31-го декабря, Спренгтпортен послал Государю рапорт за 8 месяцев этого, второго уже, года своего путешествия. Собственно рапортом, особенно всеподданейшим, эту бумагу, как и другие подобные им прежде писанные, никак нельзя назвать. Ни тени серьёзных, обдуманных соображений, тем менее выводов и заключений, даже какой-нибудь системы. Даже в почерке была та же небрежность, которой не без остроумия укорял приятель его Казанова. Императрица Екатерина прямо отказывалась читать его автографы[122]. В «рапорте» своем, на шести страницах, Спренгтпортен рассказывал, что администрация посещенных мест делает свое дело, а он занимается более художественной частью (partie pittoresque), в подтверждение чего и представил в нескольких эскизах костюмы инородцев, приложил и две карты кавказских кислых и горячих источников, оговариваясь что они собственно для Кочубея, назначенного тогда министром внутренних дел. На Кавказе, по объяснению Спренгтпортена, он задался задачею собрания всех сведений для изучения линии защиты этого края, но отлагал говорить, так как предпочитал представить об этом доклад на словах по возвращении. Такой прием был вообще свойствен нашему генералу. К тому же письменное изложение требовало труда, системы, действительного изучения, и притом подвергало автора возможности серьезной критики. На словах другое дело. В настоящем случае он не стесняясь заявлял Государю, что желает действовать на него помимо посторонних суждений, потому что легко может случиться, что, «я не буду на этот счет общего со всеми мнения, а потому предпочитаю, Государь, сохранить до возвращения моего счастье говорить с вами об этом с той откровенностью, которой вдохновляет меня преданность вашим интересам и славе вашей империи».

Что говорил Спренгтпортен Императору Александру по возвращении в Петербург, и даже говорил ли что, — так как возвратился лишь через два года, — неизвестно. Но о том, что он, вероятно, говорил бы, можно заключить по письму, одновременно посланному к гр. Кочубею. Ссылаясь на свой всеподданнейший рапорт, он развивал значение кавказских минеральных вод и описывал дурное их устройство, сильно порицал постройку на Кавказе крепостей, когда довольно было бы по его отзыву десятка пушек, для того чтобы держать все в порядке; говорил об астраханских рыбных промыслах и осуждал их монополию. Вообще обо всем понемножку. В Грузии не был, поясняя, что его, и не очень хотели там видеть. Графу Ливену он писал о своих дальнейших экскурсиях, имевших вообще характер приятной прогулки, в кругу семьи, со всем комфортом и на казенный счет. Время с февраля по апрель он отдал поездке по Крыму, куда в путешествие Екатерины в 1787 году, он, как известно, допущен не был. Затем в Константинополь и Корфу. На проезд из Севастополя маркиз Траверсе обещал ему военное судно. Ливена он просил о содействии к испрошению на то соизволения Государя; притом, дело не ограничивалось переездом до Оттоманской столицы: он выражал желание и в Архипелаг проехать также под прикрытием военного флага. Просил о кредитиве на Константинополь годового оклада его пенсии, и даже о передаче банкиру всего жалованья за год вперед, чтобы иметь — откровенно объяснял он — выгоду на курсе, который может упасть. Все желания этого, в своем роде, счастливого человека были исполнены, и в течение 1804 года мы видим его путешествующим по Востоку. Следующую зиму он провел в Корфу, а лето 1805 г. на водах в Бадене. Отсюда он собирался было уехать в ожидании приезда Александра Павловича, и невозможности, по болезненному состоянию, соблюдать установленный этикет; но граф Разумовский из Вены успокоил его заботы и волнения. Затем Спренгтпортен провел несколько времени в Венгрии и был, кажется, свидетелем Аустерлицкого боя.

Проследив целые 20 лет пребывания нашего героя в России, или вернее в русских чинах и на русском содержании, мы подошли к эпохе покорения Финляндии, где вновь, хотя опять не надолго, проявилась суетливая, энергическая, пожалуй, но своекорыстная деятельность этого человека. На склоне дней он оказался вновь пред той же задачею, которая поднимала в голове его, в более молодые годы; целые вихри честолюбивых мечтаний. Но само это событие, также как и служба Спренгтпортена, тесно переплелись между собой во множестве подробностей, которые требуют обстоятельного описания. В покорении Финляндии он играл, правда, тоже роль мухи около дорожных; но эта муха жужжала, залезала в уши, слепила глаза, кусала и в конце концов своротила коней с прямой дороги.

Глава X. Шведская кампания 1808 г

I. Движение вперед и отступление

По заключении Верельского мира Густаву III недолго довелось пользоваться его плодами. Избежав злой судьбы, которую готовили ему четыре года назад аньяльские заговорщики, король не отстранил теперь направленного в него пистолета. При выходе 4-го (15-го) марта 1792 г. из оперного маскарада, Густав был изменнически умерщвлен дворянином Анкарстрёмом, выстрелившим ему в спину. Бывший при этом в виду новый государственный переворот, однако, не осуществился. Прожив после получения раны еще две недели, Густав имел время и возможность установить порядок управления государством впредь до совершеннолетия 14-летнего наследника его Густава-Адольфа. Регентом был назначен брат покойного, не раз упоминавшийся принц Карл, герцог Зюдерманландский.

Регент вскоре подчинился влиянию друга своего, Рейтергольма, прозванного якобинцем, а с тем вместе изменились и все отношения Швеции как внешние, так и внутренние. Вместо союза с Россией предпочтено за 40 бочек золота сближение с республиканской Францией. Против России начались вновь вооружения.

Но удаленные в большом числе от должностей и влияния на дела чиновники прошлого царствования, и другие недовольные, не остались в бездействии. Составился план устранения Рейтергольма при помощи русского двора, Несовершеннолетний король должен был обратиться к содействию Императрицы Екатерины, с тем чтобы требование заговорщиков об удалении Рейтергольма она поддержала посылкой эскадры в окрестности Стокгольма. Замыслы эти, однако, были обнаружены, переписка захвачена, заговорщики арестованы. Один из них, передовой деятель при заключении Верельского мира, Густав Мориц Армфельт, удаленный в новое царствование из Стокгольма в Неаполь в звании посланника, бежал в Россию, где и водворен в Калуге. Имя его было выставлено на позорных столбах; другие соучастники подверглись тяжким наказаниям. Возлюбленная Армфельта, упоминавшаяся уже фрейлина Руденшольд, выставленная также к позорному столбу, отдана затем в рабочий дом.

Тем не менее, благоразумие взяло верх в шведском правительстве, и война с Россией не только устранена, но и сделаны шаги к новому сближению. Молодой король, под именем графа Гага, вместе с герцогом Карлом отправился в августе 1796 г. в Петербург, где и произошло известное, неудачное сватовство внучки Императрицы, великой княжны Александры Павловны. По возвращении в Стокгольм Густав достиг 18-ти лет и вступил в самостоятельное управление государством под именем Густава-Адольфа IV.

Вскоре скончалась Императрица Екатерина. Несмотря на несостоявшийся брак, отношения между новыми правителями обоих государств Густавом и Императором Павлом приняли самую дружественную форму, благодаря вероятно сходству их характеров. Дружба была настолько близка, что когда предположили возобновить договор 1780 г. о вооруженном нейтралитете, то для окончательных соглашений Густав-Адольф приехал в 1800 г. лично в Петербург. По случаю созванного в том же году сейма, в виду возможных волнений в Швеции и Финляндии, Император Павел предложил Густаву свою поддержку вооруженной рукой.

Однако такие добрые отношения продолжались только при жизни Павла. По вступлению на престол Императора Александра, не смотря на близость его свойств с Густавом-Адольфом, женившимся на принцессе Фредерике Баденской, родной сестре Императрицы Елизаветы Алексеевны, — взаимные отношения быстро ухудшились. Упрямый и неспокойный характер шведского короля, несомненно, играл здесь немалую роль. Эпизоды, мелочные и незначительные сами по себе, получали острый характер и все более разъединяли государей.

В 1802 г. на границе между русской и шведской Финляндиями, в Аборфорсе, состоялось свидание царственных сестер, продолжавшееся четыре дня; Густав-Адольф также присутствовал. В Аборфорсе есть мост чрез пограничный рукав реки Кюмени; половина моста принадлежала России, половина Швеции. Сообразно с этим каждая половина была выкрашена в соответственные государственные цвета. В бытность свою теперь на месте король приказал выкрасить весь мост, т. е. и русскую его половину, цветами шведскими. Это вызвало понятное неудовольствие в Петербурге. Оно усилилось еще более, когда родившемуся вскоре второму сыну своему, Карлу-Густаву, король присвоил титул великого князя Финляндского, какового, со времени завоевания Петром I части Финляндии, ни короли, ни принцы шведские не носили. Император Александр, не смотря на близкое родство, не был даже приглашен на крестины новорожденного принца; об этом много говорили и в Швеции, видя явные признаки охлаждения обоих дворов. Около того же времени Густав оскорбил русского министра графа Панина, ехавшего с семейством в Швецию чрез Финляндию. В Борго граф Панин был остановлен, ему воспрещено дальнейшее следование и пришлось возвратиться в Петербург. Косвенно этим был оскорблен и Император Александр, до сведения которого Панин не замедлил довести о всем случившемся письмом полным горечи. Неприязнь Густава к русскому министру имела причиной то, что он, в числе других, советовал Александру Павловичу отклонить обращенную к нему Густавом незадолго пред тем просьбу о субсидии.

Молодой король взял себе в образец Карла XII и приготовлялся действовать. В Саволаксе и в Корелии сделано было в конце 1802 г. распоряжение о привлечении населения к добровольному, будто бы, усилению военных средств. Кроме существовавшей уже обыкновенной милиции образовалось особое еще ополчение (landwärn) по одному человеку от каждого геймата, т. е. усадьбы или двора Предложение это, крайне обременительное, встречено по местам несочувственно, но поток с небольшими оговорками принято, и военные средства Финляндии могли возрасти таким образом едва ли не на 30 тысяч человек.

По всем этим причинам, и так как политические отношения в начале XIX столетия менялись с величайшей быстротой, — России всего и всегда можно было ожидать от неспокойного соседа. Поэтому и в русской Финляндии стали принимать меры военной предосторожности. Впрочем, после убийства герцога Энгиенского и провозглашения Наполеона императором, опасения столкновения уступили на время место всеобщей к последнему ненависти. Густав-Адольф, забыв неприязнь к России, поспешил приступить к союзу последней с Англией и Австрией и принять даже командование над русскими войсками, бывшими в Померании. Но не успел он начать действовать, как прогремел Аустерлицкий бой, — и дело России и Австрии оказалось проигранным. Шведские войска, уже переправившиеся к Эльбе, должны были возвратиться. Сражения при Иене и Ауерштедте положили к ногам всемирного завоевателя Пруссию, бывшую также в союзе с Густавом-Адольфом. Россия, после неудач своих на Висле, заключила мир в Тильзите. При её содействии и Швеция могла бы примириться с Наполеоном. Но непреклонная ненависть к «апокалиптическому зверю» побудила Густава отвергнуть это примирение, в чем он дал торжественную клятву, утвердив ее принятием Св. Тайн, и упорно остался в союзе с Англией. Его воззрения не изменились и после того, как Англичане, в сентябре 1807 года, напали, не объявляя войны, на Копенгаген и силой увели союзный Швеции датский флот, под предлогом опасения, чтобы он не достался в руки Наполеона. Король шведский, несмотря на требования России, основанные на упомянутых трактатах 1780 и 1800 годов, не вступился за оскорбленного союзника своего и России. Император Александр требовал от Густава-Адольфа соблюдения договоров и отстранения от Англии, против которой они именно были направлены, но голос его не был услышан. Густав-Адольф признавал трактаты утратившими силу вследствие того, что некоторые гавани Балтийского моря были заняты французскими войсками. Он оправдывал даже действия Англии, находя, что против такого врага, как Наполеон, всякие средства хороши. На повторенное приглашение он медлил два месяца ответом, а между тем тайно совещался в Лондоне о союзе с Англией, и имел в виду высадиться в Зеландии и овладеть Норвегией. Заключенным в январе тайным союзом королю шведскому было обещано в случае войны с соседями 14 тыс. английского войска и ежемесячно по 1 млн. ф. ст. вспомогательных денег. В таких обстоятельствах Александр нашел нужным в видах понуждения Густава к исполнению принятых им на себя обязательств, двинуть войска в Финляндию. В декларации эти действия объяснялись необходимостью «сохранения безопасности Империи». Новая война России со Швецией загорелась. На карту ставилось окончательное покорение всего финляндского полуострова русской власти.

Войска Императора Александра, не смотря на сильную стужу, перешли границу 9-го февраля 1808 г. По получении о сем известия, король прислал русскому посланнику Алопеусу ноту о прекращении сношений, и приказал арестовать как самого посланника, так и чиновников посольства, бумаги же опечатал. Генерал-адъютант короля Бойе явился в сопровождении вооруженных солдат и в точности исполнил поручение: часовые были приставлены к выходам, внутри водворились офицеры и полицейские, коим вменено в обязанность не допускать никаких сношений бывшего посольства с городом. Губернатор Стокгольма имел повеление заставлять Алопеуса выслушивать известия и объявления об успехах будто бы Шведов в Финляндии, представляемых к тому же в оскорбительном виде. Русский консул также был арестован, а посланный из Петербурга к Алопеусу курьер перехвачен, депеши вскрыты и опубликованы. Такого рода насилия, неслыханные в новейшей истории, были впрочем, в обычаях короля Густава IV: позднее, в том же 1808 г., разгневанный неудовлетворительными по его мнению действиями представителя Англии, — единственного в то время союзника Швеции, — он приказал наложить эмбарго на все английские суда, бывшие тогда во множестве в шведских гаванях.

Главнокомандующим русских сил в Финляндии был назначен прибалтийский генерал-губернатор граф Буксгевден, участвовавший с отличием в финляндской войне Екатерины. План его действий состоял в том, чтобы правое крыло, под начальством генерал-лейтенанта Тучкова II-го, из Нейшлота препятствовало шведским войскам, стоявшим в восточной Финляндии, соединиться с войсками, бывшими в срединной её части, у Тавастгуса. Центр — с генерал-лейтенантом князем Багратионом во главе, — перейдя р. Кюмень, должен был направиться к Тавастгусу. Левое крыло, под начальством генерал-лейтенанта князя Горчакова, а потом графа Каменского, шло береговой дорогой вдоль Финского залива на Ловизу и Гельсингфорс, для овладения Свеаборгом.

Со стороны Шведов временно командовал генерал Клеркер; главнокомандующий граф Клингспор находился еще в Стокгольме. Войска Шведов были разбросаны по всей стране и ко встрече Русских в такое суровое время года вовсе не приготовлены; самое известие о предстоящем вступлении их было получено Клеркером от шведского посла в Петербурге лишь за неделю до перехода границы. Поэтому после небольших стычек началось по всей линии отступление шведских отрядов в такой мере, что уже чрез 4 дня граф Буксгевден занял Борго и перенес туда свою главную квартиру, а через 9 дней наши войска заняли, после небольшого авангардного дела, Гельсингфорс и приблизились к Свеаборгу. Генерал Клеркер между тем стягивал войска к Тавастгусу, центральному пункту Финляндии, где сходятся пути сообщения со всеми частями страны. Здесь он имел в виду принять сражение, на успех которого при равенстве сил противников вполне рассчитывал, тем более что и Шведы и Финны были воодушевлены горячим желанием сразиться. Однако, накануне дня, назначенного для атаки подходивших русских войск, прибыл из Стокгольма главнокомандующий граф Клингспор с повелением Густава не вступать в бой с превосходным неприятелем и вести войну оборонительную. Он видел всю невыгодность для Шведов зимнего похода, как за прекращением морских сообщений с Швецией, так и по местным условиям самой Финляндии, где замерзшие озера и реки лишали войска тех способов естественной защиты, которые представляет летняя пора. Засим Клингспор отступил 23-го февраля на Таммерфорс, дав приказание всем разбросанным на севере отрядам спешить к нему на соединение. Только бригаде расположенной в Саволаксе велено было сосредоточиваться у Куопио, куда направлялся отряд Тучкова.

Последствием такого отступления и быстрых маршей русских войск, не смотря на глубокие снега и мороз, было то, что в три недели заняты были Тавастгусская и Нюландская области, а чрез месяц и главный город Финляндии — Або. Около того же времени сдалась ближайшая к тогдашней русской границе небольшая крепость Свартгольм, обложенная нашими войсками тотчас по переходу границы. Недостаток дров, разрушение бомбардированием единственной мельницы и большое число больных от недостатка свежей воды были причиной сдачи. 20 офицеров, до 750 нижних чинов, 2 знамени и 200 орудий, кроме многочисленного военного материала, были первыми русскими трофеями в этой войне. Затем занят Гангеуд, а наконец и Свеаборг, этот оплот Финляндии, был отрезан от шведской армии и блокирован русским отрядом. Преследование отступающего неприятеля за достигнутыми успехами не только не прекратилось, но продолжалось весьма энергично. По занятию Тавастгуса, пространство от него до Бьёрнеборга на Ботническом заливе, составляющее более 200 верст, было пройдено в 8 дней.

Впереди Бьёрнеборга граф Клингспор хотел оказать сопротивление на обоих берегах р. Кумо, но князь Багратион напал на него с разных сторон, взял приступом три деревни, и идя далее за неприятелем, после жаркого дела под Кумо вытеснил Шведов и оттуда, и занял Бьёрнеборг. Здесь отряд князя Багратиона был разделен; часть, под начальством Раевского, послана преследовать отступающего Клингспора, а другая отозвана для действия близ Або и на Аландских островах и для охраны этой важной области. Несмотря на такое ослабление, отряд Раевского продолжал идти береговой дорогой на север, и 17-го марта занял Вазу. Параллельно с ним, шел отряд Кульнева, перед которым также быстро отступала от Таммерфорса бригада Адлеркрейца. Стремительность натиска Русских под начальством Кульнева была столь велика, что в течение 22-х дней они сделали 600 верст. К сожалению, незначительность сил бывших в распоряжении русских отрядных начальников, и особенно уничтожение мостов и. другие затруднения, делали то, что отступающим не могло быть нанесено существенного вреда.

Армию Клингспора составляли преимущественно Финны, и при отступлении не было ни отсталых, ни беглых. Правда, по наружному виду эта армия не имела никакой представительности, так как люди, защищаясь от стужи, надевали на себя все что могли получить по деревням, увязывая овчинами и звериными шкурами головы до самых глаз. Неприятель скорбел и озлоблялся, оставляя. Русским города и деревни, но духом не падал, поддерживая старинную славу отцов и дедов, считавшихся всегда лучшими солдатами в войсках шведских королей. Нельзя, впрочем, не иметь в виду, что положение отступавших было много выгоднее положения наступавших, ибо первые имели от своих земляков все, что у них самих было: подводы, хлеб, мясо, вино, теплую одежду и обувь. Ничего этого не было для наступающих, которые шли при вьюге и 25-градусном морозе с теми скудными пособиями, которыми снабжало их интендантство. И чем быстрее было движение вперед, тем тяжелее были эти условия: свои обозы не успевали следовать, а неприятель, отступая, старался увозить свои запасы или раздавал их населению. Кроме того он разрушал переправы, и наши люди должны были идти по сугробам снега, окольными путями, большей частью по узким тропинкам, на которых приходилось постоянно выдерживать мелкие стычки. Из Вазы Клингспор, а также Адлеркрейц, бывший на одной с ним высоте, отступили еще далее на Нью-Карлебю, Гамле-Карлебю и Брагештадт, направляясь к самой северной оконечности Ботнического залива, где, в Улеаборге, рассчитывали соединиться с разными местными отрядами и с войском, шедшим с северо-востока из Саволакской области. Таким образом, неприятельский корпус, отступая и собирая мелкие отряды, продолжал усиливаться между тем как русские войска, в наступательном движении своем, занимая города один за другим, должны были, не смотря на свою малочисленность, выделять от себя отряды для охраны занятых местностей и своих путей сообщения. С другой стороны назначенная, по первоначальному плану графа Буксгевдена, поддержка отряду Раевского со стороны Тучкова, бывшего в восточной части Финляндии, не могла осуществиться. Задача Тучкова состояла, как, сказано, в том, чтобы не дать возможности стоявшему против него неприятелю соединиться с главным корпусом Клингспора, и оттеснить его к северу. Это предполагалось тогда, когда Клеркер стягивал свои силы к Тавастгусу. Между тем Шведы из Саволакса не пошли к этому последнему пункту, а направились на восток к Куопио. Тучков последовал за ними и после упорного сопротивления занял этот город 4-го марта, в то самое время, когда центр наш, все более и более удаляясь влево, подходил уже к Бьёрнеборгу. Один взгляд на карту указывает, на сколько силы наши разъединились, когда между центром и правым флангом была почти вся Финляндия. Имея к тому же против себя сильного противника, под начальством энергического Сандельса, Тучков не мог исполнить приказания Буксгевдена идти поперек всей страны к Вазе, на соединение с отрядом Раевского, ибо по удалении его неприятель, усиленный всем местным населением, крайне враждебно настроенным, занял бы Куопио и пресек пути сообщения и продовольствия. Однако, по получении вторичного приказания, Тучков двинулся в путь, но уже не на Вазу, а севернее на Гамле-Карлебю, куда и прибыл 28-го марта, не имев возможности согласно предположению, зайти в тыл графу Клингспору, который отступил еще севернее к Брагештадту. В Куопио оставлен отряд генерала Булатова; ему впоследствии приказано было идти на Улеаборг, примкнув к оконечности правого крыла Тучкова.

Одновременно на южном побережье Финляндии русские отряды, заняв Гангеуд и Або, преследовали неприятеля на Аландские острова. Шведы жгли свои суда и корабельные магазины, топили порох и снаряды, клепали пушки. В одном Або сожжено ими 64 военные судна. Русские заняли Аланд 31-го марта. Вскоре потом, в начале апреля, из Либавы был отправлен отряд в 1. 600 ч. под начальством контр-адмирала Бодиско занять остров Готланд. К этому занятию побуждало желание лишить Англию возможности воспользоваться удобным положением этого острова по близости Финского и Ботнического заливов. Здесь не было войск; местное же население, желавшее было противодействовать занятию острова, уступило однако пред невозможностью защищаться, и в главном городе острова Висбю развился русский флаг.

Из вышесказанного видно, что в течение февраля и марта русские войска, безостановочно наступая, заняли всю южную и среднюю часть Финляндии, а на севере дошли до Гамле-Карлебю и продолжали теснить неприятеля далее. 5-го апреля Кульнев разбил при Калайоки шведский арьергард, причем взял в плен начальника штаба графа Левенгельма, а. на другой день занял Брагештадт оттеснив неприятеля до Сиккайоки, где произошло сильное дело продолжавшееся целый день и стоившее обеим сторонам потери до 1. 000 чел. Главная квартира шведская едва не была взята Русскими; однако, бой не дал перевеса ни той, ни другой стороне. Впрочем Клингспор отошел еще несколько далее до Лумийоки. Засим наступил 10-дневный перерыв в действиях, как неизбежное последствие крайнего утомления и отчасти расстройства русских войск, бывших два месяца на постоянном усиленном марше. Русские заняли места на самой северной оконечности Ботнического залива, которые более 300 лет назад занимали их предки с воеводами Ивана III. Этим заключился первый период войны и быстрого наступления.

Начался второй период — период утраты почти всего, что так сравнительно легко было приобретено. Шведы воспользовались последовавшей за делом при Сиккайоки приостановкой действий для сосредоточения отрядов, а плен Левенгельма имел свое существенное значение. В роли ближайшего советника Клингспора его заступил Адлеркрейц; он горячо настаивал на активных действиях. Хотя пришедший наконец от Куопио отряд Булатова и увеличил силы русского центра на 1. 500, но они составляли в общей сложности лишь около 6. 000 чел.; между тем как неприятель имел против него до 13. 000, при достаточной артиллерии. Кроме того русским войскам надо было выждать прибытия транспортов, которые за наступившей весеннею распутицей и по недостатку лошадей очень отстали. При таких условиях отдаленное на 600 верст от всяких подкреплений русское войско было в положении критическом, а неприятель решился действовать, хорошо зная подробности нашего расположения от жителей, охотно сообщавших ему все сведения. После дела при Сиккайоки рассеялось бывшее между Шведами убеждение о значительности русских сил.

В таких условиях Шведы напали 15-го апреля на стоявший в 18-ти верстах от главных сил, при Револаксе, сейчас упомянутый отдельный отряд, пришедший из Куопио, и разбили его. В этом кровопролитном деле начальник отряда Булатов был дважды ранен и истекая кровью взят в плен. До половины всех людей убито или также забрано. После этого несчастного дела Раевский уже не мог оставаться в своей позиции, которой граф Клингспор угрожал обходом, и потянулся назад, отступя в течение 6-ти дней на 150 верст до Гамле-Карлебю.

Последствия дела при Сиккайоки и при Револаксе были для русских войск самые дурные. Роли переменились, и Шведы перешли в деятельное наступление. Упавшие духом в течение полуторамесячного отступления, они теперь воскресли нравственно. Население поднялось против Русских и началась ужасная партизанская война. Шедшие к войскам транспорты атаковывались и по большей части расхищались, леса наполнились вооруженными людьми, действовавшими врассыпную и находившими убежище по деревням; курьеры перехватывались и отряды оставались без сведений о взаимном положении. Вслед за боем при Револаксе был разбит 20-го апреля отряд полковника Обухова, который шел за Булатовым из Куопио на соединение с Тучковым[123], ведя с собой парк и обозы. Посланный к нему курьер пропал без вести, и отряд очутился при Пулхилло против врага вчетверо сильнейшего, притом увеличенного массами вооруженных крестьян. Четыре часа продолжался упорный, неравный бой. Много было оказано подвигов мужества; более половины Русских было перебито, и сам Обухов тяжело раненый взят в плен. Знамена содраны с древков и скрыты; из 3-х орудий одно потоплено, а два спасены по дорогам, почти непроходимым; — тем не менее, Шведам досталась, хотя и над незначительным отрядом, но решительная победа.

Поражение Обухова окончательно расстроило наше положение и. в восточной Финляндии. Теперь открывалась туда дорога шведским войскам, которые и не замедлили двинуться, пользуясь к тому полным восстанием крестьян, вооруженных дубинами, косами и всем чем попало. Ненависть населения к Русским разжигалась еще присланными из Стокгольма прокламациями, которые начальник шведского отряда Сандельс деятельно распространял. Прокламации были написаны в самых резких против Русских выражениях, а народным движением руководили пасторы, офицеры и солдаты сдавшихся и отпущенных на честное слово гарнизонов. Отступление русских войск на севере сделалось всеобщим. Малочисленный отряд, занимавший Куопио, не только очистил этот пункт, но и отступил далее к русской границе, не дождавшись подкреплений посланных из Петербурга.

На юге обстоятельства были благоприятнее. Блокада Свеаборга, а затем бомбардирование, хотя и не продолжительное, привели к трехнедельному перемирию. Одно из условий последнего заключалось в том, что если к истечению срока Свеаборг не получит помощи со стороны моря, то сдастся на капитуляцию. Помощь эта в определенное время не явилась, так как залив еще не вскрылся — и 22-го апреля Свеаборг сдался. Гарнизон в составе более 200 Офицеров и 7. 300 нижних чинов капитулировал. Взято более 2. 000 пушек, огромное количество военного материала и съестных припасов, 15 больших и слишком 100 мелких судов.

Комендант крепости, адмирал Кронштедт, оправдывал сдачу её тем, что быв еще не вполне окончены, укрепления сильные с моря были в зимнее время легко доступны со многих сторон, и твердыня теряла большую часть своего значения. В числе защитников считалось множество рекрут и больных, и сила гарнизона была несообразна с обширным пространством крепости. Офицеров приходилось всего по одному на 100 солдат и по одному же на бастион: артиллерийской прислуги было всего два человека на три орудия. Гарнизон, кроме малочисленности, истомлен был постоянной работой на прорубании льда в местах наиболее удобных для приступа и на улучшении обороны. Запасы пороха были ограничены, и в течение 10-ти дней бомбардировки израсходована третья часть их и т. п. — Критики действий Кронштедта объясняли сдачу Свеаборга заботой о сохранении семейства, бывшего вместе с ним в крепости. Другие полагали, что часть гарнизона, имевшая свободный выход к осаждавшим, склонялась на убеждения их прекратить сопротивление и даже на подкуп. Неизвестно, однако, насколько эти влияния могли воздействовать на военный совет, решивший сдачу.

О взятии Свеаборга, событии, во всяком случае, весьма крупном, было торжественно объявлено в Москве и Петербурге. Император Александр особыми рескриптами известил о нем как московских митрополита и генерал-губернатора, так и графа Остермана, свидетеля Екатерининской войны с Швецией, проживавшего теперь в Москве на покое. Владение югом Финляндии с падением Свеаборга упрочивалось.

Но в юго-западной её части дела были, как и на севере, далеко не блестящи. Заняв в конце марта Аландские острова, русский отряд находился в Сигнальскере, всего в 30-ти верстах от шведского берега. Сила, посланная для этой операции под начальством полковника Вуича, состояла всего из 700 с небольшим человек; ни артиллерии, ни судов у него не было. Три недели прошли по-видимому спокойно; но это было только по-видимому. В тайне делались против Русских приготовления, которыми энергично руководил местный пастор, бывший душой заговора. Сношения со Швецией, которым Вуич по малочисленности отряда воспротивиться не мог, помогали вести эти приготовления в системе. Ожидалось только наступление близкой уже весны, лед между островами едва держался. Суда у местного населения оказывались испорченными; исправление их Вуичем, на случай отступления, за неимением при отряде морских чинов, замедлялось. Показавшиеся 24-го апреля у западных островов шведские суда подали сигнал повсеместного восстания. Мелкие русские отряды, по 20–40 человек раскиданные на островах, не могли долго сопротивляться: окруженные со всех сторон населением, они были переловлены и уведены в плен. Вуич попробовал было сесть на кое-какие суда им приобретенные, но тут увидел всю свою беспомощность: набранные из пехоты и кавалерии люди его не имели понятия об управлении судами и только увеличивали беспорядок. Отряд был опять высажен на берег и отбил первую атаку неприятеля. Но Шведы продолжали прибывать и достигнув числа 3. 000 сделали одновременно высадку в трех местах, имея везде артиллерию, которой у Вуича вовсе не было. После 4-х часов упорной защиты, когда не стало патронов, отряд был взят в плен.

Не лучшая участь постигла и отряд, занявший Готланд. Он также провел три спокойные недели, пока жители не получили сигнала из Швеции. Руководили ими тайно присланные оттуда гвардейские унтер-офицеры. Но здесь сношения населения не могли быть прерваны нашими ничтожными силами. На острове, имеющем до 180 верст в длину, 33. 000 жителей и 24 гавани, отряд в 1. 600 ч. мог держаться только при общем спокойствии. Не могло быть и речи о обезоружении жителей. Первого мая появились с двух сторон шведские суда с войском до 5. 000 ч. и с 20 орудиями. Весь остров заволновался. Посланного для рекогносцировки офицера захватили и отвели на шведскую эскадру при общем восторге населения. Лагерь был окружен войском и вооруженными толпами. Начальнику отряда Бодиско предложено было сдаться, но он отверг предложение и готовился к сопротивлению. Однако, когда убедился что сообщения его прерваны и что он остался без продовольствия, которого у восставших жителей нельзя было достать, то вынужден был сдаться на капитуляцию, сохранив лишь знамена.

Главнейшая причина всех неудач лежала в том доверии, с которым правительство, начиная с Государя, принимало внушения знатоков финляндских дел, в роде Спренгтпортена о полной готовности финляндцев подчиниться России даже без выстрела. На быстрое отступление и даже на сдачу Свеаборга эти советники указывали как на непреложные факты, подтверждающие их заявления. Им верили, и думали совершить занятие Финляндии ничтожными силами, посылаемыми как бы только pro forma. Александр Павлович так верил обеспечению тыла со стороны Финляндии, что требовал перехода в Швецию. Заявления графа Буксгевдена о необходимости усиления отрядов принимались крайне неблагосклонно.

По вскрытии рек возобновились военные действия; войска были несколько усилены частями, прибывшими из Петербурга и Выборгской губернии. Раевский находился у Гамле-Карлебю с поручением избегать сражения и завлекать неприятеля, отступая еще далее до Таммерфорса. Генерал Барклай-де-Толли со свежею дивизией от Нейшлота наступал на Куопио и должен был обойти неприятеля в тыл, если он двинется за отступающим Раевским. Граф Каменский расположился на берегу Финского залива от Гангеуда до Ловизы, т. е. по всей вновь присоединенной местности. Наконец князь Багратион, находясь в Тавастгусе, занимал остававшуюся еще в наших руках береговую часть Ботнического залива от Або до Бьёрнеборга.

Отступление Раевского от Гамле-Карлебю вызвано было не только движениями вдвое сильнейшего неприятеля, желавшего зайти ему во фланг, но и недостатком продовольствия, которого оставалось всего на четыре дня, а на месте нельзя было купить ни за какие деньги. Победы, одержанные Шведами на севере, подняли все население, возбуждению которого сильно способствовал прославившийся своими подвигами партизан Фиандт, посланный Клингспором действовать на сообщения Раевского. При его появлении весь край поднялся на ноги. В Вазе большие скопища вооруженных крестьян явились действовать против Русских, и рассеялись лишь тогда, когда шведский отряд был разбит генералом Демидовым и частью спасся на судах, а частью взят в плен. Во время дела жители Вазы стреляли по русским войскам из домов. Приходилось брать приступом улицы, дома. Против таких засад явилось естественно возмездие, которое было одним из самых кровавых эпизодов этой войны[124]. Пожар восстания не замедлил распространиться и на юг от Вазы вдоль всего Ботнического побережья. Шведские военные суда приближались к берегам и посылали опытных людей руководить народным движением. Русская береговая стража была частью захвачена, частью изрублена. Этими действиями береговой отряд графа Орлова-Денисова был отрезан от главных сил Раевского в течение всего лета. Иногда стычки с народным восстанием получали характер настоящих сражений, кучи трупов вооруженных крестьян оставались на месте. К потушению волнения принимались и крайние меры строгости: несколько человек из восставших было повешено и расстреляно. Но казни не утишали волнения; напротив, как только русские войска удалялись, восстание поднималось с новой силой, сопровождаемое притом жестокостью. В одном месте напр. найдено было 11 трупов русских солдат, закопанных по пояс в землю и с отрубленными головами. Самому Раевскому были преграждены пути отступления. Отряды партизан, по мере движения, как снежный ком постоянно росли от присоединявшихся к ним вооруженных крестьян и отпущенных на свободу солдат крепостных гарнизонов. Тропинками им одним известными пробрались они, с прославившимся Ротом во главе, к Таммерфорсским озерам, по которым свозились снаряды и съестные припасы в главное русское депо. Не смея напасть на военное прикрытие, они овладели перевозными судами и пресекли снабжение депо; на островах устроили склады оружия и убежища на случай опасности, а на дорогах, как и в других местах, ломали мосты, уничтожали средства переправы, заседали в известных им одним неприступных местах, перехватывали подводы, курьеров и малые команды. В несколько дней Раевский оказался совершенно разобщенным и с главнокомандующим, и с депо, и с другими отрядами. Истребить партизан не было возможности: все жители были с ними заодно. Отряду грозила голодная смерть: получая хлеба лишь по 1,5 ф. в день, солдаты бродили по окрестностям, доставая себе пропитание, роя землю и доискиваясь грибов, кореньев, картофеля, хотя для него время было еще раннее. Не менее сильна была партизанская война и в восточной части Финляндии, в тылу отряда действовавшего против Куопио. Будучи настороже день и ночь, постоянно отражая неприятеля, при малочисленности своей этот последний изнурялся до крайности. Буксгевден в рапортах своих Государю называл эту войну «Вандейской».

Не смотря на такие трудные обстоятельства, русские одерживали, однако, верх в некоторых авангардных и арьергардных делах. Так, выше упомянуто, что генерал Демидов отбил атаку десанта близ Вазы и занял опять этот город, захваченный уже неприятелем. Отрезанный Орлов-Денисов на берегу Ботнического залива также не бездействовал: он разгонял бунтующие шайки, а когда в начале июля Шведы заняли Христиненштадт, он выманил их из города и разбил наголову, причем захватил 7 орудий и до 100 чел. пленных, заставил очистить город, сам вторично занял его и отбил напавшее на него финское ополчение. Вскоре затем, когда он удалился для усмирения восстания, Шведы опять заняли город; но он в третий раз выгнал их оттуда, а затем узнав о нападении на часть его отряда в Кухайоки, быстро двинулся туда и атаковав ночью рассеял нападавших. Тем не менее, как граф Орлов-Денисов, так и Раевский долее сопротивляться, по малочисленности своей, не могли. После проигранного при Лаппо дела последний продолжал отступать к Тавастгусу, Орлов-Денисов к Бьёрнеборгу[125]. Барклай-де-Толли со своей стороны, заняв 7-го июня Куопио, предпринял движение налево, дабы зайти по общему плану во фланг графу Клингспору. Однако в 140 верстах от Лаппо, где в то время находился Раевский, он должен был остановиться. Шведские отряды и крестьяне уничтожили все мосты и угнали суда на пути его следования. Оставленный уже в Куопио отряд Рахманова подвергался троекратному нападению Сандельса, стоявшего по ту сторону озера Калавеси. Атаки были отбиты; но в будущем угрожала необходимость оставления и этого важного пункта. Тогда Барклай решился возвратиться в Куопио, где и оставался в оборонительном положении до сентября, отбиваясь от постоянных нападений войск Сандельса, партизанов и вооруженных крестьян.

Что касается до действий на море, то Русские имели довольно успешные дела в шхерах при Ганге, Гирвисало близ Або Тавастенскере. Сандо, причем в боях принимали участие как береговые сухопутные войска, так и гребные суда. Но все эти действия имели чисто оборонительный характер, ибо гребная флотилия по самому назначению своему должна была лишь охранять берега в тесных и извилистых шхерах, среди бесчисленных островов и узких проходов.

II. Окончательное движение вперед и завоевание Финляндии

Постоянное отступление центра и ряд неудачных дел, которые не только лишали Россию плода зимнего похода, но и ставили русское войско и самое достоинство государства в критическое положение, вызвали в Петербурге неудовольствие, критику действий графа Буксгевдена и составление нового плана войны. Предполагалось прекратить наступательные действия, занять оборонительные позиции, сосредоточить войска и выждать наступления зимы. План этот, одобренный Государем, послан был к главнокомандующему с условным повелением привести в исполнение, если бы ход дел тем временем не изменился к лучшему.

Но в главной квартире произошла еще до того существенная перемена. Тучков, принявший по соединении с Раевским начальство, был вызван в Або и о действиях его, потерях и отступлении, назначено следствие. Его заступил опять Раевский, на место которого вскоре послан стоявший со своею дивизией в Гельсингфорсе 32-х летний граф Каменский. Еще в Италии, под начальством Суворова, он обратил на себя внимание, взяв приступом Чёртов мост; потом он отличался в первых войнах с Наполеоном. Ему не дано никакого особого наставления, ему велено — победить. Главнокомандующий писал ему при отправлении на новое поле действий: «Атака ваша должна быть решительна и устранить худые последствия, которые вас от отступления Раевского ожидают; словом, невзирая на малое количество войск ваших, вы должны разбить неприятеля. Боже помоги успехам вашим; от действия вашего зависит теперь внутреннее положение Финляндии в рассуждении спокойствия жителей и внешнее положение войск для защиты берегов. Взоры всей армии устремлены на корпус ваш».

Отправляясь к своему назначению, граф Каменский едва не был схвачен партизанами, и только проселками мог избежать плена. Действия партизан и вооруженного народа, поощренные постоянным нашим отступлением, достигали последней степени дерзости. Это вызвало приказание принимать против них самые крайние меры. Захваченных во враждебных против нас действиях бывших финских солдат, отпущенных из плена, приказано расстреливать и тела их вешать близ кирок; крестьян, пойманных с оружием в руках, нещадно наказывать, и выбривая половину головы отпускать с предварением, что в случае повторения вины будут повешены; пойманных на месте преступления отсылать скованными в Свеаборг. Такой строгостью, между прочим, желали обезопасить тыл Каменского.

Встретив Раевского на втором переходе его отступления от Алаво, новый начальник корпуса вполне одобрил принятый план обратного движения, для сближения с запасами, и продолжал отступление еще на 100 верст. Движение совершалось спокойно, ибо граф Клингспор остановился у Салми, на соединении дорог от Ботнического залива, из Вазы, и от Куопио, и дальше не пошел в ожидании прибытия из Швеции морем новых войск и 10. 000 ружей для раздачи населению. Однако ожидания его не сбылись: хотя десант в числе 4. 000 и высадился близ Вазы, но был двукратно отброшен русскими отрядами и пользы Клингспору не принес[126]. Пятинедельное бездействие Клингспора дало графу Каменскому возможность устроить войска, подтянуть раскинутые отряды и снабдить их продовольствием. Всего составился корпус в 10. 000 человек, при 38 орудиях. Неприятель имел, считая и отряд Сандельса против Куопио, 14. 000 регулярных войск и 59 орудий. Кроме того, при шведских отрядах были толпы вооруженных крестьян, получавшие продовольствие от казны[127].

2-го августа граф Каменский начал свои наступательные действия; но передовые отряды его, под начальством Эриксона, заняв Алаво, были разбиты с потерею до 300 ч. Печальный исход этого дела грозил Русским серьезными последствиями, открывая неприятелю дорогу к Таммерфорсу. Узнав о поражении авангарда, Каменский решился быстрым движением лишить неприятеля плодов победы. Пройдя в 5 дней 170 верст, отделявших его от Алаво, он разбил передовой шведский отряд и занял Алаво, явившись со всеми своими силами совершенно неожиданно для графа Клингспора; этот последний был уверен, что Каменский, узнав о разбитии Эриксона, необходимо отступит еще далее к югу. Одновременно Каменский приказал передовому отряду Властова идти вперед и непременно разбить партизанский отряд Фиандта, что тот и исполнил блистательно. Шведы здесь, при Карстуле, понесли поражение настолько решительное, что Фиандт привел в Линдулакс лишь треть своего отряда. Затем, безостановочно гоня неприятеля, Властов занял этот последний пункт и прошел далее на Перхо.

Этими действиями в местах, уже два раза в короткое время пройденных Русскими, возобновился ряд успехов, приведших к окончательному вознаграждению весенних потерь. Известясь о ходе дел Властова, граф Каменский двинулся вперед со всеми своими силами. Начальник авангарда Кульнев опрокинул передовые шведские войска и преследовал до главной позиции при Куортане, где Клингспор сильно укрепился, прикрываемый озером, большим болотом, речкой и дремучим лесом, наполненным засеками и стрелками. Но Каменский действовал энергично. Немедленно по приходе он в ночь с 19 на 20 августа выстроил батареи на картечный выстрел от неприятеля, пользуясь тем что места были хорошо известны офицерам, занимавшим эти самые позиции 6 недель назад. 20-го было назначено наступление, и к этому времени должен был подойти из Линдулакса от Властова отряд полковника Лукова, дабы ударить на левое крыло неприятеля. Раевскому поручено было атаковать правое крыло, не взирая на болота, камни и леса. Отдельный отряд под начальством Казачковского был послан заранее в обход озера по левую сторону, с тем чтобы, как только услышит канонаду, шел в тыл неприятеля. Наступление было в высшей степени затруднительно: орудия пришлось разобрать и нести на руках; на проход пяти верст употреблено четыре часа. Первое нападение было не вполне удачно, ибо хотя авангард наш опрокинул Шведов штыками, но должен был остановиться и отступить в лес пред сильным артиллерийским огнем. Затем бой продолжался целый день с переменным счастьем на обоих флангах, и прекратился за наступлением темноты, причем Шведы сохранили свои позиции. Между тем Казачковский, согласно приказанию выждав начала канонады, двинулся вперед, вытеснил неприятеля из 4-х селений и к вечеру явился в тылу графа Клингспора. Полковник же Луков, встречая на каждом шагу сопротивление бывшего против него неприятельского отряда, мог прийти на назначенный ему левый фланг неприятеля лишь к вечеру, и хотя не принял непосредственного участия в бою, но угрожал Шведам обходом. При таких условиях граф Клингспор, по наступлению ночи, оставил удержанные им днем позиции и отошел к Салми, в местность весьма тщательно укрепленную. Для обмана же Русских, оставил ведеты, поддерживал огни и т. п. Но опытный и деятельный Кульнев еще ночью заметил отступление неприятеля. Посему Каменский с рассветом 21-го двинулся далее. Кульнев, поддержанный бывшим за озером Казачковским, атаковал неприятеля и разбил его. Выбитые штыками из позиций Шведы покинули Салми, преследуемые 10 верст.

Этот трехдневный, успешный для Русских бой при Куортане и Салми, имел громадное влияние. Молва о нем и о быстром отступлении шведских войск скоро распространилась по всей Финляндии, и бывшее до тех пор возбуждение сменилось упадком духа; народное восстание, которого не могли смирить ни ласки, ни угрозы и казни, стало само собой утихать.

Властов, со своей стороны, упорно преследуя Фиандта с его партизанами, вновь разбил его при Перхо, и неослабно тесня далее на Гамле-Карлебю. угрожал отрезать главные силы Клингспора, который поэтому стал отступать по направлению к Вазе и морю, стягивая свои отряды. Каменский же, изведав из опыта, что прямые атаки на неприятеля, по условиям финляндской местности, не бывают решительны, а между тем влекут за собой большое кровопролитие, пошел севернее на Нью-Карлебю и Гамле-Карлебю, дабы угрожая тылу Шведов заставить их отступать еще далее.

Между тем отряд, бывший в южной части Ботнического побережья, сперва держался, как сказано, стойко под начальством графа Орлова-Денисова. Но в половине июля последний заболел и уехал, сдав отряд Шепелеву. Тотчас Шведы вытеснили его опять из Кухайоки, этого весьма важного пункта, лежащего на пути сообщений с Таммерфорсом, а затем продолжался целый ряд неудачных дел. Шепелев сдал, также по болезни, начальство Бибикову. Посланный на помощь ему отряд Ушакова действовал крайне слабо, и как Бибиков, так и Ушаков последовательно понесли поражение в нескольких стычках, тем более что неприятель получил к тому времени присланное Густавом с Аландских островов сильное подкрепление. Однако, быв с своей стороны также усилен, Ушаков вновь отбил Кухайоки 20-го же августа, т. е. в день куортанской битвы. Далее эти отряды уже не встречали сопротивления, ибо Клингспор, как выше упомянуто, разбитый на голову, стягивал свои войска к Вазе, т. е. гораздо севернее.

Затем последовал ряд успешных сражений корпуса графа Каменского, подвигавшегося все более и более вперед. При Оравайсе произошел 2-го сентября другой решительный бой. Накануне отряд Казачковского, маневрировавший на левом фланге неприятельской линии, атаковал Шведов в их позиции при Ютасе; но подошедшие к ним свежие силы отбили атаку, и Казачковский должен был отступить[128]. При Оравайсе на другой день в упорном бой против главных сил Клингспора, занимавших весьма укрепленную позицию, одно время успех казалось клонился также на сторону Шведов, когда все бывшие уже в деле и утомленные продолжительным огнем русские отряды отступили перед спустившимися с высоты свежими силами неприятеля. Граф Каменский возлагал всю надежду на 4 батальона, до 1. 500 ч., которые в начале боя получили приказание сколько возможно скорее идти из Вазы к Оравайсу. Лишь только они прибежали, Каменский лично повел их в огонь и сильным ударом, неожиданным для неприятеля, смял Шведов, которые сперва отступали, а потом побежали на позицию. Для довершения победы Каменский вторично атаковал неприятеля в ту же ночь и обратил его в беспорядочное бегство. Это дело было самое кровопролитное в течение всей войны: в русском корпусе выбыло из строя до 1. 100 чел. Оно особенно повлияло на твердость духа шведских войск, которые начали приходить к убеждению в потере их дела.

Одновременно Властов, успешно преследуя Фиандта в течение более полутора месяца, привел его в невозможность сопротивляться, так что в день сражения при Оравайсе, 2-го сентября, занял Гамле-Карлебю в тылу главных сил Клингспора даже без боя, и хотя потом оставил этот город, но уже 10-го вступили туда главные силы Каменского.

Получая донесения о блестящих делах русских войск на севере и дабы озаботить их на юге, Густав-Адольф пробовал делать значительные высадки близ Або, и хотя имел некоторые успехи в отдельных стычках, но благоприятного результата не достиг, так как князь Багратион заставил десантные войска удалиться на суда, а морские бури довершили расстройство. Последняя большая высадка сделанная уже в сентябре близ Гельзинга, в 80-ти верстах от Або, окончилась решительным поражением. В высадке принимали участие все имевшиеся у короля на Аланде войска, в том числе и гвардия. Густав-Адольф, подойдя на яхте к месту боя, был очевидцем того беспорядка, в котором его отряд, избегая огня русской артиллерии, спасался на суда. С ним вместе он отплыл обратно на Аианд. Здесь он дал волю гневу: гвардию, не оправдавшую его ожиданий, он подверг примерному наказанию, лишив ее знамен и разных преимуществ. Наказание это, обрушившееся между прочим на офицеров из лучших шведских фамилий, усилило и без того уже значительное неудовольствие против короля, и вместе с другими причинами оказало влияние на последовавшую вскоре в Стокгольме революцию.

* * *

Почти одновременно с назначением графа Каменского на место Раевского, начальник куопиоского отряда Барклай-де-Толли, по болезни, сдал его генералу Тучкову. Против него стоял в близком расстоянии, по другую сторону озера Калавеси при Тайволе, генерал Сандельс, способнейший из действовавших в Финляндии шведских генералов. Положение Тучкова было весьма трудное, так как противник принял всевозможные для того меры: он возвел значительные батареи, завалил некоторые водяные пути, по которым Русские могли бы подойти на судах, волновал Саволакскую область, беспокоил соседнюю с нею часть Олонецкой губернии, в Корелии разжигал народную войну, наконец подготовил и защитил при Иденсальми путь отступления к Улеаборгу. При таких обстоятельствах и при слабости отряда, не превышавшего 5. 000 чел., Тучкову оставалось лишь пребывать в оборонительном положении. Посланный из Сердоболя на Ладожском озере для нападения на Сандельса с тыла, отряд генерал-майора Алексеева не только долго не имел никакого успеха, но и отошел назад к старой границе. Причины этому были главным образом в весьма сильном противодействии населения Корелии. В стране действовали два известных партизана Мальм и Тиянен, которые умели довести силу восстания до последней степени напряжения. Вооруженным толпам крестьян Мальм придал по внешности вид регулярного войска: обвязал шляпы их лентами, приколол кокарды из березовой коры, к охотничьим ружьям приделал крашенные деревянные штыки, вообще дал им сходство с Саволакскими стрелками, одетыми в то время не лучше поселян. Собрались тысячи вооруженного народа, который окружил Алексеева со всех сторон; переправы на больших реках, как Пиелис, до 200 сажен ширины, были сжигаемы, выстрелы раздавались из-за каждого прикрытия. Трудно, даже не возможно было иметь сколько-нибудь верные сведения; те же, которые получались, удостоверяли, что Русские разбиты у Куопио и что Клингспор сам обратился на Корелию. Алексеев при всех других неблагоприятных условиях, поддался влиянию этих вероятно заведомо распространявшихся слухов, и вместо указанного движения в обход Сандельса быстро отступал, уничтожая за собой мосты, а затем хотя на пути подошло наскоро посланное небольшое подкрепление, но преследуемый Мальмом и массой его вооруженных крестьян, ушел в Сердоболь. Таким образом, Русские были с этой стороны совсем вытеснены из вновь занятой части Финляндии. Алексеев готовился даже отступать и далее по Ладожскому озеру, в виду того что Мальм и его толпы перешли уже русскую границу; но последний, узнав о прибывших в Сердоболь новых подкреплениях, ушел обратно, тем более что наступило время уборки хлебов и трав, и толпы крестьян начали редеть.

При таких неудачах Алексеев был заменен генерал-адъютантом князем Долгоруковым, который должен был исполнить первоначальное поручение, т. е. идти чрез Корелию в тыл Сандельсу. В ожидании этого движения Тучков простоял весь август неподвижно в Куопио, обороняясь и приготовляя суда и другие приспособления для переправы чрез озеро Калавеси, дабы напасть на Сандельса с фронта, когда в тыл придет князь Долгоруков. Однако последний, выступив 6-го августа, узнал об ожидающем его значительном сопротивлении со стороны вооруженного населения, и опасаясь за свои пути сообщения и магазины, остановился не переходя границы в ожидании новых подкреплений. По присоединении таковых он двинулся вперед и при Кеми разбил сильный партизанский отряд. Это поражение вместе с прокламациями, в которых угрожалось жечь и истреблять селения, если жители не прекратят вооруженного сопротивления и не сложат оружия, подействовало успокоительно, и хотя толпы появлялись еще, но уже разбегались при первом движении русских войск. Тем временем подошли по озерам канонерские лодки, посланные на помощь отряду из Вильманстранда, и 23-го августа князь Долгоруков выступил далее. Однако, получив новые сведения о больших скопищах крестьян и регулярных шведских войск в теснинах Серкиярви, верстах во 100 от границы, — сведения, оказавшиеся потом неверными; — князь Долгоруков вновь остановился у Йоенсуу и начал укрепляться. Между тем Тучков неоднократно и настоятельно требовал, чтобы Долгоруков шел скорее. На это последний сказался больным и передал начальство генерал-майору Арсеньеву, который не решился выступить из Йоенсуу, в виду тех же слухов о многочисленном неприятеле. Наконец на новое настоятельное требование Тучкова непременно идти вперед, кн. Долгоруков вновь вступил в командование отрядом и 17-го сентября пришел к Меланиеми, в одном переходе от позиции Сандельса при Тайволе, употребив таким образом шесть недель на переход 260-верстного расстояния.

* * *

В начале сентября главнокомандующий граф Буксгевден, остававшийся все время в Або в виду близкого соседства на Аланде Густава-Адольфа, перенес свою главную квартиру в Гамле-Карлебю. Граф Каменский после оравайского сражения намеревался нанести новое поражение неприятелю, укрепившемуся за рекой. Средства для переправы были уже приготовлены; отряды Казачковского и Властова были уже посланы в обход Шведов. Но граф Клингспор, узнав о прибытии главнокомандующего, обратился к нему с предложением заключить перемирие. Поводом к такому шагу со стороны Клингспора было намерение ехать в Стокгольм по случаю будто бы расстроенного здоровья. В сущности же он желал убедить короля в невозможности завоевать обратно Финляндию и испросить разрешение возвратить войска в Швецию.

Быв оттеснена к Лапландии, шведская армия терпела крайние лишения и от сурового климата почти под полярным кругом, и от недостатка в провианте. В последнее время часть его выдавалась уже не натурой, а деньгами, хотя очевидна была невозможность достать хотя бы и за деньги продовольствие в стране и без того скудной, а в то время трижды в течение одного года опустошенной войной. Наконец болезни при неустройстве госпитальной части сильно ослабляли войска, упадок духа стал овладевать большинством, начались побеги. Со стороны Русских предложение перемирия было принято доброжелательно, потому что нужно было дать отдых крайне утомленным войскам и привести их в порядок. Кроме того имелось в виду переждать осеннее время, особенно суровое и трудное в этих широтах, когда движение затрудняется переправами через большие и быстрые реки. Препятствие это устранялось с наступлением зимы. Но особенно чувствителен был недостаток в провианте. Не говоря уже о дороговизне хлеба (куль муки обходился до 25 руб.), за разорением края и уклонением жителей от содействия Русским, не было средств передвижения, хотя и давались о том строгие предписания. Нужда в продовольствии была равновелика и в корпусе Каменского и у Тучкова. Вскоре первый оказался в таком положении, что люди вовсе не имели хлеба и ели картофель и мясо, на сколько их находили.

При таких условиях 17-го сентября заключено было в Лохто перемирие на неопределенный срок, по которому, между прочим, шведские войска должны были отойти еще на 50 верст, а Сандельс оставив Тайволу отступить за 100 верст в Иденсальми. Но в это именно время происходили на правом фланге описанные движения отряда князя Долгорукова, который к 17-му числу сблизился с Тучковым угрожая Сандельсу. Последний, не дожидаясь нападения с двух сторон, а может быть и боясь, в виду быстрого отступления графа Клингспора, быть отрезанным, не замедлил ретироваться без боя к Иденсальми. Значение главнейшего пункта лохтинских условий перемирия этим самым совершенно утрачивалось, а с ним и перемирие являлось недостаточно оправданным.

Представление о перемирии пришло в Петербург одновременно с известием об отступлении Сандельса к Иденсальми, — и не было утверждено[129]. Главнокомандующему повелевалось немедленно нарушить перемирие, и поспешным движением корпуса графа Каменского вознаградить потерянное время. Для подкрепления послано пять свежих батальонов. Граф Буксгевден не принял однако к исполнению объявленного ему повеления и послал на имя Государя объяснения, в которых с подробностью доказывал основательность своих действий. Но и эти соображения были отвергнуты при выражении полного неудовольствия Государя.

Переписка эта затянулась до 7-го октября, и хотя тем временем приняты были все меры к снабжению отрядов наших продовольствием, но провиант подходил медленно за трудностью сообщений. Восточный отряд Тучкова прекратил перемирие неделею раньше графа Каменского в тех видах, чтобы сблизиться с последним до времени возобновления им военных действий, и исполняя прежний план, уже два раза неудавшийся, зайти в тыл Шведам, бывшим между Гамле-Карлебю и Брагештадтом. 15-го октября, ровно в полдень, — час, назначенный для возобновления военных действий, — авангард Тучкова, под начальством князя Долгорукова, начал наступление на Шведов, стоявших в очень крепкой позиции за проливом, мост через который отступившие пикеты разобрали. Пионеры Долгорукова под убийственным огнем вновь понакидали доски, 4-й егерский полк успел перебежать на ту сторону, выстроиться, ударить на первую линию окопов и взять их. Тем временем перешли еще два полка; егеря пошли отважно вперед на батареи и уже взбежали на них, но высланные Сандельсом свежие войска опрокинули егерей и вытеснили к полуразрушенному мосту, на который, в виду неудачи, отступали и пришедшие два полка. Здесь произошло страшное замешательство под убийственным артиллерийским и ружейным огнем Шведов. Последние остановились, однако, у моста, к которому Тучков подвел еще два полка и артиллерию. В этом кровавом деле убит ядром князь Долгоруков, бросившийся лично восстановлять порядок при отступлении егерей[130]. Огонь продолжался с обеих сторон, пока наступившая ночь не прекратила перестрелки. Одержав, таким образом, верх, Сандельс, тем не менее, не смотря на подкрепления, нашел нужным оставить позицию при Иденсальми и отступить еще далее. Тучков его не преследовал, получив от главнокомандующего приказание вновь остановиться и выждать провиант. Простояв против Сандельса две недели, он подвергся наконец ночному нападению при том же Иденсальми. Пользуясь тем, что глубокое болото, к которому примыкал правый фланг русского корпуса, при наступившей быстро сильной стуже сделалось проходимо, Сандельс послал отряд под начальством того же партизана Мальма в обход русского авангарда, для уничтожения моста, по которому он мог бы отступить к главным силам, а сам готовился, по. получении от Мальма известия об успехе предприятия, напасть с фронта и истребить передовой отряд. Русские заметили движение неприятельского авангарда и приготовились к встрече, но не ожидали обходного ночного нападения. Поэтому Мальм сбил две роты оберегавшие правое крыло со стороны болота, ворвался в землянки, в которых помещались войска, и начал колоть безоружных. Среди поднявшейся ужасной резни и суматохи Русские, однако, скоро оправились, и не только оттеснили партизан, но и совершенно истребили отряд Мальма, причем сам он взят в плен. Сандельс, видя неуспех предприятия и получив известие что главные шведские силы быстро отступают к Улеаборгу, оставил свою позицию и поспешил туда же.

Такое отступление неприятеля было вызвано энергическим движением вперед графа Каменского. Шведы последовательно укреплялись в весьма сильных позициях за широкими реками, но обходные движения Русских вытесняли их. При этом последние должны были бороться с крайними трудностями. Надежда на наступивший мороз не оправдалась: болота еще не довольно окрепли, и двигавшийся по ним корпус оказался по пояс в воде, проваливаясь на полузамерзшей тундре. Генералы и офицеры шли пешком наравне с нижними чинами, так как лошади не могли держаться на болоте и оставлялись сзади. Реки переходились передовыми частями вброд. Для главных сил наводили мосты под выстрелами неприятеля. Движения эти вытеснили Шведов из калаиокской и пюхаиокской позиций; в дальнейшем они отступали уже без сопротивления.

В таких обстоятельствах между шведскими и финскими войсками стало распространяться крайнее уныние. Заступивший отъехавшего еще прежде в Стокгольм графа Клингспора, старый генерал Клеркер обратился с новым предложением перемирия. Положение русской армии было также крайне стесненное. Посему граф Каменский с разрешения главнокомандующего заключил 7-го ноября в Олькийоки новую конвенцию. Основное её условие состояло е том, что. шведская армия очистит всю тогдашнюю Улеаборгскую провинцию и расположится по ту сторону реки Кеми, более 100 верст за Улеаборгом; русские же войска займут оба берега этой реки и остановятся не доходя Торнео, уже на территории собственно шведской. 18-го ноября они заняли Улеаборг, а 2-го декабря и назначенный пограничный пункт на Кеми. Остатки финских войск в числе до 3. 000 не покидали Шведов и последовали за Клеркером по ту сторону финляндской границы.

Этим кончился поход 1808 г. — Уезжая для поправления здоровья в Петербург и прощаясь с войсками, граф Каменский сказал им: «Мы завоевали Финляндию — сохраните ее». — Действительно, Финляндия была, наконец, завоевана; но после скольких лишений, неописуемых тяжких трудов и многих тысяч кровавых жертв, павших не только в правильных сражениях, но и в убийственной народной войне Финнов, ополчившихся со всею ненавистью! Насколько велики были другие, некровавые жертвы русских войск, можно заключить хотя бы из того, что корпус Каменского почти три месяца провел на бивуаках, не смотря на осенние непогоды и зимнюю стужу. Даже после перемирия, заняв берега Кеми под 66° широты, где укрепления делались из льда, в жестокую зиму авангард наш должен был бивуакировать, как по ничтожности поселений в этой местности, так и по необходимости наблюдать за неприятелем.

Но с кампанией 1808 года; столь блистательно оконченной, быстро и прискорбно сошел со сцены главный её руководитель, граф Буксгевден. Интриги, которыми опутывали его в Петербурге завистники и враги в роде описанного выше Спренгтпортена, а позднее и Аракчеева, привели к желанному ими результату. Об этом нелишне будет рассказать несколько подробнее. В начале декабря Буксгевден получил увольнение от должности главнокомандующего. Его заступил генерал от инфантерии Кнорринг, бывший генерал-квартирмейстером в шведскую войну Екатерининского царствования. Никаких других подвигов он не записал в истории. Одновременно генерал-губернатором Финляндии по гражданской части назначен Спренгтпортен.

III. Удаление Буксгевдена

После событий, коими заключился 1808 год, оставшийся навеки памятным в русской истории окончательным покорением всей Финляндии, судьба самого завоевателя представляется решительно несообразной. Увольнение Буксгевдена состоялось при ясно выраженном неудовольствии Императора Александра, побудившем его явить беспримерную немилость.

Почти с самого начала войны 1808 г., главнокомандующий должен был вести другую, едва ли не более еще трудную войну с интригой, которая пустила в Петербурге глубокие корни и широко разрослась. С первых дней не только гражданские, но и военные распоряжения Буксгевдена подвергались постоянным порицаниям Спренгтпортена. Уже движение на Тавастгус, вполне оправданное последствиями, было истолковано как ошибка, и Спренгтпортен не стеснялся писать об этом Государю. Поездка военного министра Аракчеева парализовала на первых порах дурное впечатление этого доноса; но при колебании взглядов Императора Александра от клевет не могло не остаться в душе его некоторого следа. Дальнейшие писания и объяснения Спренгтпортена приносили уже лучший плод, тем более что и отношения гр. Аракчеева к Буксгевдену вскоре совершенно изменились. По поводу сделанных им последнему замечаний по одному мелочному обстоятельству, Буксгевден отвечал ему резким письмом, которое окончательно прибавило главнокомандующему лишнего, притом сильного врага, а Спренгтпортену союзника. Все заверения Спренгтпортена имели в виду одно: убедить Александра, что силы оружия не нужно для покорения Финляндии, что все сделается преданностью Финляндцев к России и её Императору и что военные действия должны вестись только pro forma. Батальон здесь, батальон там, побольше великодушия и золота — вот канва всех представлений Спренгтпортена, известная еще за 20 лет назад, с Екатерининской войны. Это было со стороны одного знатока Финляндии; но в Петербурге критиковал Буксгевдена другой, также официальный знаток, — генерал Кнорринг. Как бывший в ту войну генерал-квартирмейстер, Кнорринг считал себя имеющим теперь более прав на звание главнокомандующего в Финляндии. Предполагаемая в нем опытность побуждала военное министерство постоянно обращаться к нему за советами, а позднее, когда военные дела за отъездом Государя за границу вносились в комитет министров, — он был приглашен для разъяснений и туда.

Надежда на любовь Финляндцев имела первым последствием то, что Буксгевден должен был исполнять широкий план, но средства действия имел самые малые. Если можно было удовлетвориться ими вначале, то впоследствии, когда заняты были разные пункты по всей Финляндии, на пространстве сотен тысяч кв. верст, их оказалось решительно мало. Буксгевден просил о подкреплениях, но в Петербурге относились к этому неблагосклонно, ожидая всего от добродушия жителей. Последствия известны: немногочисленные отряды Раевского и Тучкова, уходя все далее на север и оставляя везде гарнизоны, слабели все более и более. Наступила половина апреля, растаяли льды, для Русских прекратились прямые пути сообщения, а для Шведов и Финнов напротив усилились средства обороны. Началась партизанская война, и слабым силам Буксгевдена пришлось бороться с тремя врагами: с неприятельскими войсками, с возмущенным населением, и с недостатком продовольствия; четвертый враг был собственная малочисленность. Продовольствие подвозилось из России, но партизанские отряды бойко перехватывали транспорты, а слабость корпусов не дозволяла отделять отряды для их сопровождения. При таких условиях отряд Раевского отступал к Тавастгусу; левый фланг у Або был в оборонительном положении; на правом фланге у Куопио Барклай-де-Толли также не шел как предписывалось в обход неприятеля, а мог только обороняться от наседавшего на него народного восстания. Все это не могло быть приятно в Петербурге, где Спренгтпортен и К° подливали масла в огонь, утверждая что все бедствия проистекали не от недостатка сил, а от неумелых будто бы распоряжений. Насколько эти утверждения были безосновательны, довольно доказано предыдущим изложением. Однако вся совокупность неблагоприятных обстоятельств относилась к вине главнокомандующего, и неудовольствие росло.

Между тем Император Александр горячо желал, чтобы театр войны был перенесен в Швецию: блеск такого подвига ослеплял и заманивал. О нем уже было написано Наполеону. Спренгтпортен с своей стороны представлял дело очень легким: довольно одного безветренного дня, чтобы переплыть Аландсгаф и угрожать неприятельской столице. Главнокомандующий делал некоторые приготовления, собирал сведения о судах и т. п., но к решительным мерам приступить не мог. Хотя на море, или вернее в шхерах, начало лета было благоприятнее нежели на суше, и русская флотилия одержала верх в нескольких делах, кроме того были отбиты некоторые неприятельские высадки у Або и Вазы; тем не менее положение сухопутных сил было так неудовлетворительно, что без очень серьезного подкрепления нельзя было и думать о переходе залива. В половине июля главнокомандующий сомневался в возможности даже сохранения Финляндии, не только движения в Швецию, о чем и писал Государю. Быть может, таким путем он думал добиться присылки подкреплений. Но, несомненно, его объяснения не могли быть приятны Императору Александру, который объявил уже всему миру, что Финляндия покорена и присоединена на веки к его Империи. Тем не менее в представлениях Буксгевдена была одна сущая правда. Русские войска были раскиданы среди миллионного волнующегося населения. Состояли же они из таких можно сказать ничтожных отрядов:

Центральный корпус Раевского 6. 000 чел.

Корпус Тучкова у Куопио на восточной оконеч. в 400 верстах расстояния…6. 000»

Близ Або на юго-западе Финляндии 4. 000 "

В Свеаборге 3. 500 "

На границе, к стороне Нейшлота и Ладожского озера…..2. 000 чел.

На берегу Ботнического залива между Або и Христиненстадтом……1. 000 "

На флотилии 2. 000 "

Всего 24. 500 ч.; а по соображениям Буксгевдена разве только 50. 000 были бы достаточны собственно для удержания Финляндии. Для перехода же в Швецию он заявлял необходимость в присылке других 50. 000 человек. «Не имея сильной армии и не сосредоточа её к решительному удару — писал он — сия важная экспедиция была бы только один набег, сопряженный с потерею людей без постоянных выгод. Может быть я ошибаюсь в моих заключениях; желал бы по крайней мере видеть такого воина, который захотел бы отважиться с малым числом идти на подвиг столь скользкий и затруднительный». Очевидно, Буксгевден оказывался плохим придворным; категорические объяснения его, шедшие в разрез с желанием Императора Александра, не могли быть ему приятны и неудовольствие росло. Подкрепление было, наконец, послано в составе 4-й дивизии и нескольких батальонов из числа расположенных по берегу старой Финляндии. Но Государь требовал, чтобы в число действующих войск были включены только эти батальоны, четвертая же дивизия должна была оставаться в резерве для действия в Швеции; но Буксгевден, как сказано, исполнить этого не мог.

При такой разнице взглядов к неудовольствию присоединилось недоверие. Признано было нужным обследовать положение на месте. Такое важное поручение, которым контролировались действия заслуженного генерала-главнокомандующего, было возложено не более как на полковника маркиза Паулуччи. Офицеру этому оказывали тогда в Петербурге большое доверие за предполагавшиеся в нем блестящие военные способности, которых впрочем, он не имел еще времени проявить здесь на деле, так как лишь незадолго пред тем поступил в русскую службу, быв прежде в австрийской. Повторялось нечто вроде случая с Спренгтпортеном, достоинства которого в свое время превозносились также только понаслышке. Легко вообразить себе чувства нашего главнокомандующего при ревизии этого полковника-иностранца.

Отчет маркиза Паулуччи представил мало успокоительного, и военное министерство с Аракчеевым во главе выработало на основании его новый план военных действий — чисто оборонительный. Цель его состояла в том, чтобы с возможно меньшими неудобствами дождаться зимы, которая, уменьшив выгоды Шведов, развязала бы Русским руки для наступательных действий с вероятностью решительного успеха. Зимний путь облегчил бы и восстановление хлебных магазинов уничтоженных партизанами, и комплектование войск. Последние, особенно те полки которые сражались в северной Финляндии, очень страдали от повальных болезней по неимению там подвижных госпиталей. Новый операционный план назначал русской армии стать на бивуаках или в бараках вдоль оборонительной черты поперек всей Финляндии от Ботнического залива до Куопио и Кеми, на протяжении более 500 верст.

План этот, в составлении коего главным деятелем был Паулуччи, с ним же был послан к графу Буксгевдену при рескрипте от 12-го августа.

По непонятной причине новая инструкция не была даже никем не подписана. Быть может, Император Александр не имел твердого в этом отношении мнения, колебался и не решался предписать план Паулуччи к непременному исполнению. По крайней мере, из рассказа об этом эпизоде гр. Сухтелена, который в качестве генерал-квартирмейстера финляндской армии близко видел ход дел, нужно заключить, что Александр Павлович не хотел утвердить плана, не узнав мнения главнокомандующего и штаба его, и что Паулуччи был отправлен именно с целью предложить весь проект на рассмотрение гр. Буксгевдена.

Но с другой стороны собственноручное письмо к нему Императора Александра скорее давало понять что новый план должен быть непременно приведен в исполнение и только одержанные до его получения успехи и занятая русскими войсками выгодная позиция освобождали главнокомандующего от этой обязанности.

Судьба, а еще более интрига, сыпала таким образом на Буксгевдена удары все более и более сильные. Между тем дела наши начинали уже вновь принимать благоприятный оборот. Бой при Карстуле 9-го августа был в этом отношении поворотным пунктом. За ним последовали дальнейшие успехи, — и в награду главнокомандующий, получает в руководство соображения, теперь уже генерала, маркиза Паулуччи. В довершение удара ему, главнокомандующему, повелевается подробно объяснить, точнее — оправдать пред этим вчерашним полковником свои действия. Такого оскорбления заслуженный генерал не мог безмолвно принять, — и Буксгевден решился просить об увольнении. В этом намерении, заготовив письмо на имя Государя, он обратился и к министру иностранных дел графу Румянцеву с конфиденциальным письмом, полным понятной горечи. «Вам, граф, уже отчасти известны, — писал он, те неприятности, которые мне пришлось вынести до сих пор; они были для меня тем чувствительнее, что двигатели их, признавая нужным укрываться под эгидой верховной власти, лишили меня единственного удовлетворения — возможности открыто доказать их неправду. Мне не оставалось ничего более, как презирать их подпольные интриги и продолжать служить с тем же усердием, которое некогда заслужило мне доброе мнение и доверие Государя. Но, видя что эти неприятности не достигали цели и не привели к замедлению успехов армии, не смотря на то что я был лишен необходимых средств, ни к оставлению мной места, на котором я думал быть полезным отечеству, — эти люди пошли еще дальше чтобы довести меня до крайности. Нашли способы дать мне невозможные инструкции, при высочайшем повелении в точности сообразоваться с ними, а для большего еще моего унижения, автору этих инструкций предоставили быть и подателем мне самого повеления. Они достигли своей цели… Я слишком хорошо вижу откуда идут все эти оскорбления; но меня очень мало знают, предполагая что честолюбие побудит меня сохранить место во что бы ни стало; напротив, я охотно уступлю его всякому, кто лучше меня будет заботиться о пользах отечества хотя бы одну кампанию. Пусть генералы в роде Спренгтпортенов и Кноррингов меня заступят; может быть они будут иметь более успеха; по крайней мере если они сотрудничали в составлении инструкций, то найдут их и удобоисполнимыми. они и действительно таковы, если желают уступить неприятелю добрую долю наших завоеваний…

…Поэтому, если инструкции должны быть непременно выполнены, я твердо решился принести отечеству последнюю жертву, уступив мое место генералу более покорному наставлениям, которые неизвестный иностранец дает главнокомандующему русской армии».

Государю Буксгевден написал одновременно (18-го августа) и рапорт, в котором представлял свои возражения против плана Паулуччи, и особое письмо. Приводим последнее целиком.

«Всемилостивейший Государь! Веками доказано было, что в армиях, где военачальники не имели права начертывать операции сами, без влияния кабинета, редко война имела желаемый успех. Главнокомандующий, лишенный кормила управления, лишается с оным доверенности Государя, что составляет душу всех действий. Высочайший рескрипт Вашего Величества от 12-го августа, повелевающий мне основывать свои операции на инструкции в коей для меня все чуждо, тем паче что никем не подписана, признаю я ясным доказательством неблаговоления Вашего ко мне. Может быть, при помощи Божией, руководствуясь правилами мной предположенными, я победил бы неприятеля и отмстил врагам; но носить немилость моего Государя есть свыше сил моих и возможности. Монарх! я готов права мои вручить тому, кого воля Ваша изберет достойнейшим. Я буду ждать с покорностью сей участи, не оставляя поста моего доколе Ваше Императорское Величество не повелите принять от меня оный. Долговременная моя служба, труды и лета дают мне надежду в сем единственном Августейшем ко мне снисхождении. Но буде есть воля Вашего Величества, дабы я начатое мной поприще окончил со славой оружия Вашего, то соблаговолите, Всемилостивейший Государь, почтить меня Вашей доверенностью и защитите от едкой зависти и интриг, не столь вредных лично для меня сколь пагубных для самых военных действий».

В рапорте своем Буксгевден объяснил, что по рескрипту от 12-го августа он поручил генерал-квартирмейстеру фон-Сухтелену сделать нужные распоряжения. Он слагал, следовательно, с себя ответственность за последствия, не ослушиваясь однако воли Государя. Но, ссылаясь на приверженность свою ему, и как верный, старый слуга отечества, желающий ему славы, Буксгевден видел себя вынужденным, не обинуясь, представить вещи в том виде как он их понимает. Он даже находил, что его нельзя было бы извинить, если бы он осмелился умолчать пред Государем, что новый оборонительный план ему присланный не может быть выполнен без вредных последствий. Исходя из двух вопросов: «с какой целью мы воюем? и с какой целью воюет неприятель?» — Буксгевден сжато, но убедительно рассматривал пункт за пунктом присланную ему инструкцию и доказывал, что исполнение её приведет к результатам более благоприятным для Шведов, нежели для Русских. Вместе с тем он излагал свой взгляд на предстоявшие операции и заключил рапорт свой следующими смелыми словами: «При сих действиях можно ручаться, что армия Клингспора будет разбита к славе оружия Вашего Величества без советов и помощи иноземцев, коих толпы делают более вреда нежели пользы нашему отечеству. По сие время я действовал один, без посредства, без совместничества, и мнения мои, о коих извещал генерала Сухтелена, были всегда им приняты и по сей поры при тех средствах, кои имел, деятельно изворачивался». Затем он повторил о данном им этому генералу поручении, вместе с Паулуччи войти в рассмотрение всего плана, с тем что сам он будет ожидать их распоряжений и велит действовать в исполнение монаршей воли.

Таким образом, в письме он просил об увольнении от должности, а в рапорте фактически от неё устранялся. Представления его пришли в Петербург в двадцатых числах августа; Александр Павлович отправлялся в это время на эрфуртское свидание. С другой стороны финляндские дела начали поправляться, граф Каменский пошел быстро вперед и после 20-го августа — трехдневный бой при Куортане и Салми — успех, несомненно, склонился на сторону русского оружия, отступление Шведов сделалось еще стремительнее, и Финны начали терять надежду на помощь Швеции в длившейся уже более полугода борьбе их против России. Естественно что при таких обстоятельствах не могло быть и речи о плане Паулуччи и о замене Буксгевдена другим лицом. Но оскорбления нанесенные сему последнему не могли быть им забыты. Поэтому, не смотря на блестящие успехи, Буксгевден не оставлял решимости покинуть должность главнокомандующего и повторял ее не далее 13-го сентября, на другой день по перенесении им главной квартиры из Або в Гамле-Карлебю. «Вашему сиятельству уже известно, — писал он графу Румянцеву, — что я, вооружаясь против целого общества недоброжелателей моих, уверивших Государя Императора что должно войска остановить в оборонительной позиции, предлагал действовать наступательно. Государь еще оставался в нерешимости, как армия двигалась уже по плану мной предположенному и, благодарение Богу, в опровержение всех толков дела наши увенчаны успехом, неприятель на всех пунктах разбит и прогнан за Гамле-Карлебю, где теперь и сам я нахожусь… И если я довершу все как предполагаю, то будучи вынужден великими неудовольствиями, которые меня от самого почти начала войны сей преследовали, стану проситься о увольнении меня от начальства; пусть к славе отечества нашего окончают войну сию те, кои более имеют дарования, нежели во мне находится».

Между тем враги Буксгевдена не уставали копать ему яму. Случай к новым нападкам не замедлил представиться. обеспеченный с юга, и одерживая значительные успехи на Ботническом заливе и в центре, Буксгевден чувствовал однако свою слабость на правом фланге, где Тучков боролся против предприимчивого Сандельса. Несколько высадок, сделанных в Корелии маркизом Паулуччи, не имели успеха и только поощрили неприятеля. Поэтому Буксгевден находил выгодным предложенное ему Клингспором перемирие. Приобреталась, как выше изложено, не малая выгода отступления Сандельса на 100 верст. Но, подписывая перемирие в момент блестящих успехов графа Каменского, главнокомандующий за дальностью расстояния не знал, что в тот самый день Сандельс очистил Тайволу и отступил совершенно помимо выговоренного о том условия, и что этим отступлением устранялась одна из существенных выгод перемирия.

Донесение Буксгевдена о заключенном перемирии получено в Петербурге одновременно с непосредственным донесением с правого фланга об отступлении Сандельса. Обе бумаги поступили на рассмотрение комитета министров. В комитет был приглашен Кнорринг, действия главнокомандующего подверглись порицанию, и в заключение повелено: перемирие немедленно разрушить и «причиненную тем в действиях остановку вознаградить поспешным движением Тучкова». А когда Буксгевден представил возражения, оправдывая выгоды перемирия, то получил от комитета подтверждение прежнего повеления: немедленно прекратить перемирие. Император Александр не только одобрил распоряжения комитета, но и назвал в письме к графу Румянцеву лохтинское перемирие «ошибкой непростительною». Таким образом, не смотря на успехи, главнокомандующий подвергался постоянным порицаниям, и нерасположение к нему Государя продолжало расти.

По расторжении перемирия продолжалось энергическое наступление наших отрядов; но вместе с тем еще более усиливались затруднения в движении транспортов; в стране совершенно опустошенной, за 1,000 почти верст от базиса войска бедствовали. В это время Буксгевден пробовал было применить Спренгтпортеновскую систему «воздействия на умы» финского войска, но, по собственному его признанию, «кроме умножения числа дезертиров, невозможно было поколебать чести, с которой все они готовы омыть кровью каждый шаг своего отступления. Поэтому, уже достигнув Брагештадта, Буксгевден на новую просьбу о перемирии отвечал опять согласием. Вся Финляндия была уже в наших руках, и 7-го ноября граф Каменский заключил «конвенцию» в Олькийоки, по которой неприятель очищал Улеаборг со всею губернией. Конвенцией блистательно окончена кампания 1808 г. и завоевание Финляндии.

Но Император Александр не видел ни достигнутых успехов, ни бедственного положения своих голодных и изнеможенных войск. Он был напротив весь негодование, и не скупился на упреки. «Не могу я признать, — писал Александр Павлович Буксгевдену, — чтобы конвенция с остатками шведских войск заключенная, удовлетворяла в полной мере моим желаниям и цели вверенного вам начальства. Войско неприятеля не более как из восьми тысяч состоящее, болезнями и недостатком продовольствия изнуренное и теснимое, каким образом могло бы противостать силам нашим, в три краты его превосходящим? Быв преследуемо продолжением военных действий, каким образом могло бы оно избежать конечного расторжения? Большая его часть рассеялась бы не достигнув Улеаборга, остальная, если бы и спаслась, то в расстроенном, изнуренном и ничтожном положении. Конвенция вами заключенная, исхитила у нас сии надежды».

Нелегко было графу Буксгевдену принимать такие обвинения, когда за ним лежала уже вся покоренная Государю страна. Тем не менее он не бездействовал: сближал продовольствие, готовился на случай надобности нового зимнего или весеннего похода, принимал меры к некоторому хотя устройству края. Но — 7-го декабря последовало назначение нового главнокомандующего. Интрига сделала свое: Буксгевден был уничтожен, и на место его поднялись его враги. Не прошло, впрочем, полугода, как судьба смела и их со сцены финляндских событий также беспощадно, как они подкапывались под генерала, заслуг коего перед Россией не отвергнет и самая пристрастная критика. Силы Буксгевдена были потрясены и здоровье его окончательно подкошено всей этой кампанией и событиями ее сопровождавшими: в 1811 году его не стало.

ГЛАВА XI. Кампания 1809 г

С заменой графа Буксгевдена в должности главнокомандующего генералом Кноррингом Император Александр настоятельно потребовал исполнения первоначального его плана и желания — перенести войну в самое сердце врага, в Швецию. Зима давала такие преимущества, каких нельзя было иметь ни весною, ни летом: прямой переход войск по льду. В этих видах повелено было новому главнокомандующему принять за цель предстоящих военных действий немедленное и решительное движение за Ботнический залив. Опасение нового соглашения Шведов с Англичанами, предстоящих высадок на тысячеверстном протяжении берегов Балтийского моря, необходимость обеспечивать спокойствие во всем завоеванном крае, на верность населения коего нельзя было полагаться, — все это побуждало еще более «усилить военные действия в зимнее время».

К наступлению 1809 г. численность русских войск в Финляндии достигала 48. 000 чел. строевых, при 127 орудиях, и состояла из корпусов: гельсингфорсского под начальством гр. Витгенштейна, абоского — князя Багратиона вазаского — кн. Голицына и улеаборгского — Тучкова, которому граф Каменский уезжая, сдал командование. Кроме того были: резерв артиллерии в Тавастгусе и отряд в Куопио подчиненный выборгскому генерал-губернатору, а также морские команды. Вскоре по назначении Кнорринга последовали перемены начальников. В командование улеаборгским корпусом вступил вместо Тучкова гр. Шувалов, князя Голицына в Вазе заменил Барклай-де-Толли, а графа Витгенштейна в Гельсингфорсе — Багговут. Князь Багратион один остался на своем месте.

В видах движения за Ботнический залив князь Багратион должен был занять Аландские острова, на которых были незначительные неприятельские силы, Барклай-де-Толли идти чрез пролив Кваркен на шведский берег к городу Умео, граф Шувалов двинуться на север кругом Ботнического залива для занятия Вестроботнии. «Знаю, — писал Александр новому главнокомандующему, — что совершение сего предприятия сопряжено с немалыми трудностями; но трудности сии исчезают при сравнении с теми препятствиями, какие должны будут встретиться весною, ипритом великом уважении, что лучше одним кратковременным, но решительным напряжением сил положить конец сему делу, нежели устранив настоящее время вести многолетнюю войну, тягостную, продолжительную и от конца своего удаленную. Из всех сих изъяснений вы усмотрите, сколь намерения мои усилить настоящею зимой военные действия непременны и решительны».

В декабре Кнорринг прибыл на место, нашел полное затишье и занялся сближением войск и провианта к береговым местам отправления. Скудость продовольствия остановила однако рассылку приказаний войскам о передвижениях. Ознакомясь с местными условиями и с положением дела, которое он так беспощадно критиковал в Петербурге, Кнорринг пришел к заключению о невозможности собрать для похода чрез Аланд более 10 тысяч, тогда как в плане военных действий для этой операции назначалось 20 тысяч. Император Александр был недоволен его представлениями и требовал непременного назначения предписанной цифры войск. Кнорринг и на это представлял свои возражения.

В таких предварительных распоряжениях, а больше в переписке, прошли декабрь, январь и февраль — самые благоприятные месяцы для похода по льду. Новые командиры северных корпусов, гр. Шувалов и Барклай-де-Толли, еще не приезжали из Петербурга. По прибытии их наконец на место и с их стороны, как рассказывает Михайловский-Данилевский, возникли затруднения и возражения. Барклай-де-Толли заявлял что в Вазе не нашел ничего приготовленного для похода, что продовольствия мало даже и для местного потребления, что вообще магазины пусты, что в полках недостает патронов, что сосредоточение войск потребует еще до трех недель времени и многое другое. В заключение, ссылаясь на неизвестность сил неприятеля близ Умео, находил, что с 5. 000 чел., как по плану назначено, идти туда нельзя. Граф Шувалов к затруднениям провиантской части присоединял еще новые, от физических свойств страны, широких рек чрез которые нет переправ и проч., и находил, что вести при таких условиях войска, значит обрекать их на верную смерть. Один князь Багратион не представлял возражений, и на вопрос о его мнении на счет перехода через залив отвечал коротко и ясно: «прикажут — пойдем».

Медленность распоряжений вызвала со стороны Государя внушение главнокомандующему, смысл которого не допускал сомнений, а изложение прямо давало чувствовать тяжелую руку военного министра графа Аракчеева. «С удивлением увидел я, — писал Император Александр Кноррингу от 12-го февраля, — что только ныне вознамерились вы приступить к сбору войск для приготовления их к действиям, и теперь только собираете вы нужные для сего сведения, тогда как с самого отъезда вашего к вверенному вам начальству известны уже были вам решительные предположения мои касательно зимних операций. Не менее того удивляет меня, что приведение в действие Аландской экспедиции производится столь медленно, что и поныне, к сожалению моему, не вижу я даже и начала оного, когда надлежало бы уже в сие время последовать окончательное сей экспедиции исполнение. Я привык требовать точности в исполнении моих повелений и не люблю их повторять. Надеюсь, что в последний раз вы к оному меня принуждаете».

Рескрипт произвел то естественное действие, что Кнорринг, представляя Государю свои объяснения, просил об увольнении от командования. Но Александр Павлович, не увольняя Кнорринга, послал в Финляндию самого Аракчеева с повелением двинуть войска чрез Ботнический залив и с ними следовать. 20-го февраля прибыл Аракчеев в Або и проявил энергию замечательную. Все затруднения, встреченные как главнокомандующим, так и обоими командирами северных корпусов, устранены, войска и продовольствие собраны для движения на Аландские острова. Давая указания по поводу затруднений встреченных Барклаем, между прочим и в недостаточности инструкций, Аракчеев писал ему: «генерал с вашими достоинствами в оных и нужды не имеет. Сообщу вам только, что Государь Император к 16-му марта прибудет в Борго, то я уверен, что вы постараетесь доставить к нему на сейм шведские трофеи. На сей раз я желал бы быть не министром, а на вашем месте, ибо министров много, а переход Кваркена. Провидение предоставляет одному Барклаю-де-Толли». Это было писано 28-го февраля, а через четыре дня Барклай двинул войска свои для перехода. Подобным образом устранил Аракчеев и затруднения графа Шувалова, и сей последний 6-го марта возобновил действия, приостановленные Олькийокской конвенцией.

Корпус назначенный для покорения Аландских островов и для дальнейшего затем перехода в Швецию[131] был поручен непосредственно начальству Багратиона. Разделенный на 5 отрядов[132], он двинулся в путь с финского берега между Або и Ништадтом первоначально на остров Кумлинг, где и был 1-го марта. Оттуда, 3-го марта, он направился в разных направлениях с таким расчетом, что четыре колонны пойдут островами на большой Аланд и будут теснить неприятеля, а пятая быстро двинется южной стороной, дабы обойдя острова принять в тыл отступающего неприятеля у крайнего из них к шведской стороне, Сигнальскера. О числе Шведов не было достаточных сведений; бегство жителей с ближайших островов, сильные метели и частая ломка ветрами льда в шхерах прекратили всякие сообщения с островами. У Дёббельна, которому Густав категорически приказывал отстоять Аланд[133], было по слухам до 6. 000 успевшего отдохнуть регулярного войска и до 4. 000 вооруженных крестьян. Берега защищались морской артиллерией. Сила русского отряда составляла в общей сложности невступно 17. 000 всех родов оружия. Солдаты были снабжены полушубками, теплой обувью и теплыми фуражками. Множество саней с припасами, вином и даже дровами тянулось по ледяной пустыне.

4-го марта к ночи двинулся в путь из Вазы и корпус Барклая-де-Толли. Бие выжидая сближения остальных войск, он предпринял поход всего с 3. 500 ч. при 6-ти орудиях[134]. 6-го и 7-го числа отряд был на островах Вальгрунда и Бьеркё, где бивуакировал на льду, и пошел далее на лежащий посреди Кваркена необитаемый остров Вальгорн. Хотя посланные еще прежде для рекогносцировки небольшие партии наметили путь вехами, но из-за громады льдов ими нельзя было ориентироваться, колонновожатые сбились с дороги, и пришлось идти по компасу. Ширина Ботнического залива в этом месте менее велика, составляя всего около 100 верст, но самые переходы были едва ли не труднее еще, чем на юге. Через широкие расселины треснувшего льда приходилось переправляться как через реки, или же делать большие объезды далеко кругом, с опасностью заблудиться. Острова Кваркена представляли собой почти сплошь необитаемые дикие скалы, без жилья и растительности, а ледяная поверхность была загромождена навороченными одна на другую бесформенными глыбами, между которыми бури нанесли массы непролазного снега. На Вальгорне Барклай выждал оставшиеся сзади подводы и продовольствие, проведя ночь на бивуаке в снегу и во льдах.

Между тем отряды Багратионова корпуса сделали свое дело — обратили неприятеля в бегство. Передовой кавалерийский отряд Кульнева достиг крайнего из Аландских островов, Сигнальскера, после 8-дневного пребывании на льду. 3. 000 пленных, 30 пушек, 5 военных судов, богатые магазины и многое другое были вознаграждением за тяжкие труды. Урон Русских был совсем незначителен. 7-го марта неутомимый Кульнев с пятью сотнями казаков; в том числе лейб-уральская сотня — отличные стрелки — и 3-мя эскадронами. гродненских гусар, оставил в ночь остров Сигнальскер. После восьмичасового перехода через Аландсгаф он приветствовал русским «ура» шведские берега. В версте от берега отряд был встречен огнем неприятельских егерей; но Кульнев быстрым натиском опрокинул, прогнал на берег, а затем, спешив казаков, выбил их и оттуда, где они засели за скалами и деревьями, и оттеснил к большой дороге на Стокгольм, отстоявший оттуда всего верст на 100. Прочие части, остававшиеся еще на заливе, Кульнев построил между глыбами льда таким образом, что они имели вид многочисленного отряда и послал парламентёра для переговоров о сдаче лежащей на берегу гавани Гриссельгамн. Жителям давали знать, что русская армия движется южнее по дороге к шведской столице. Пораженные почти паническим ужасом от невероятного перехода Русских, Шведы поспешили очистить Гриссельгамн и окрестности на две версты вокруг. Кульнев не замедлил занять их. Князю Багратиону он доносил о происшедшем в таких выражениях: «Благодарение Богу — честь и слава Российского воинства на берегах Швеции. Я. с войском в Гриссельгамне воспеваю: Тебе Бога хвалим! На море мне дорога открыта, и я остаюсь здесь до получения ваших приказаний». — Здесь Кульнев простоял до 9 марта.

Честь и слава действительно была почти в руках… Но в последнюю минуту, когда по следам Кульнева надо было двинуться всему корпусу Багратиона, — Аракчеев испугался. Вероятно под влиянием чрезмерной осторожности Кнорринга, пред ним восстали все трудности, а вероятно и страх ответственности в случае неудачи. Он нашел нужным послать в Петербург за особым разрешением. Столь дорогое, в эту позднюю уже пору, время было безвозвратно потеряно.

Барклай-де-Толли с острова Вальгорна двинулся на лежащий ближе к шведскому берегу остров Гадден, и, пройдя в 12 час. 40 верст по страшным ледяным горам, занял его. Отдельный отряд в то же время направлялся севернее на другой остров Гольмен. В ночь на 9-е марта, выступив с Гаддена и придя еще до рассвета к шведскому материку, расположились бивуаком на льду залива против реки Умео. «Переход был наитруднейший, — писал Барклай-де-Толли. Солдаты шли по глубокому снегу часто выше колен, и сколько ни старались прийти заблаговременно, но будучи на марше 18 часов люди так устали, что на устье реки принуждены мы были бивуакировать». Чтобы вообразить меру трудности перехода, следует припомнить, что взломанный бурями и потом опять замерзший лед представлял из себя громадные гряды, которые надо было или перелезать карабкаясь, или обходить в сторону выбиваясь из обмерзшего снега. В воздухе было до 15° мороза, и солдаты для отдыха должны были закапываться в снег, тем более что дров было очень мало, и войска почти не разводили огней: Только придя к берегу отряд Барклая нашел два купеческие судна, которые и разломал на дрова.

На другой день передовая неприятельская цепь была прогнана и отряд подошел на расстояние одной версты от города Умео. К вечеру соединился с ним и посланный на остров Гольмен отряд, вытеснивший Шведов и оттуда. Проведя еще три ночи на льду, 12-го марта Барклай-де-Толли атаковал Умео; командовавший там генерал гр. Кронштедт отступил к Гернозанду, а Русские торжественно вступили в город. Здесь найдено довольно много запасов, и продовольствие могло быть обеспечено на некоторое время. Таким образом, благодаря геройским усилиям и лишениям войск, равные которым представляет разве переход через Альпы или в новейшее время подвиги на горе Св. Николая, — русские войска в промежуток времени от 7-го до 10-го марта одновременно явились на неприятельской земле на расстоянии более 500 верст один отряд от другого, угрожая и самой шведской столице. Вскоре к Барклаю подошел еще один полк и он мог отделить часть своих сил для посылки на север. В Умео Барклай-де-Толли оставался до 14-го марта.

Граф Шувалов, который должен был соединиться с Барклаем-де-Толли по ту сторону Ботнического залива, шел между тем от Улеаборга на Торнео и теснил Гриппенберга с фронта[135]; отдельный русский отряд обходил его по льду залива в тыл. Это движение заставило Гриппенберга покинуть Торнео и сделанные в нем укрепления (ледяные). Преследование, затем продолжалось, хотя не могло быть довольно сильно: термометр показывал 27 градусов мороза; нельзя было вообще действовать, а огнестрельным оружием и тем менее. Шувалов предложил Гриппенбергу сдаться, указывая на невозможность сопротивления, так как Барклай-де-Толли был уже в Умео. Сперва предложение было отвергнуто; но потом, когда преследование усилилось и Гриппенберг удостоверился в присутствии Барклая на шведском берегу, он обратился с просьбой о перемирии. Шувалов отверг, однако, это предложение и настаивал на своем, требуя сдачи. Переговоры кончились тем, что 13-го марта в Калликсе подписана конвенция, главным пунктом коей корпус Гриппенберга, свыше 7. 000 ч., подчинился требованию и положил оружие. Войска были отпущены с обязательством не сражаться против России в эту войну. Все магазины от Торнео до Умео должны были поступить в распоряжение русских войск.

За этим крупным событием война временно приостановилась на севере; она приостановилась одновременно и на юге, но при других обстоятельствах, обусловленных тем, что произошло в Стокгольме.

Накоплявшееся в Швеции недовольство действиями Густава, упорству которого приписывали печальное положение королевства и особенно несчастную и бесславную войну с Россией, разразилось изменой и революцией в корпусе войск стоявших на норвежской границе под начальством Адлерспорра. Корпус этот двинулся к Стокгольму, где и без того все были в страхе, ожидая русского нашествия. Густав думал сперва противостоять мятежникам с небольшим гарнизоном столицы; потом изменил намерение и хотел отправиться в Шонию для соединения против восставших с бывшими там войсками. Вместе с тем носились слухи, что он собирался бежать в Англию. Но всем этим предположениям не суждено было осуществиться. Экипажи были уже готовы для короля и его семейства, когда по пробитии вечерней зори замок оказался окруженным кирасирами. К Густаву неожиданно для него явились обер-гофмаршал граф Вахтмейстер, обер-камергер граф Стрёмфельт, главнокомандующий финляндской армией граф Клингспор и начальник его штаба Адлеркрейц, вместе с несколькими адъютантами короля. Густаву предложили вопрос: действительно ли он намерен отбыть в Англию? На утвердительный ответ королю объявили о его заарестовании. Густав выхватил было шпагу против Адлеркрейца, но был удержан. Сбежавшаяся дворцовая прислуга могла бы еще освободить своего государя; однако судьба Густава IV Адольфа была решена: он совершенно растерялся и безучастно глядел на все происходившее. Под караулом отвезли его, затем, в замок Дротнингольм, принудив отречься от престола. Вместе с ним заключена и супруга его, родная сестра Императрицы Елизаветы Алексеевны. Это было 1-го (13) марта. В управление королевством вступил в качестве регента престарелый и болезненный дядя Густава, правивший уже Швецией во время его малолетства и часто упоминавшийся выше, герцог Карл Зюдерманландский. Позднее, в мае, созванный сейм объявил Густава лишенным вместе с наследниками права на шведскую корону. Ее принял регент под именем Карла ХIII.

Герцог Зюдерманландский поспешил дать знать о последовавшей перемене генералу Дёббельну, командовавшему на Аланде. Важная эта весть пришла к шведскому генералу в то же время как им получено сведение о выступлении Русских для движения в Швецию. Не имея инструкций, он отправил к отряду князя Багратиона офицера для переговоров о перемирии. Багратион, не считая себя вправе входить в соглашения, отправил посланного к главнокомандующему. Сам же, предполагая, что Шведы переговорами надеются выиграть время, ускорил марши, которые и привели его авангард, как сказано, 8-го марта в Гриссёльгамн. Между тем вслед за своим посланным выехал в главную квартиру Кнорринга и сам Дёббельн, получивший из Стокгольма повеление принять все меры к тому чтобы остановить движение Русских. Предварительные переговоры между обоими этими генералами привели к подписанию 4-го марта конвенции, по которой Шведы обязывались сдать Аландские острова, увести войска свои по ту сторону Ботнического залива и разменять пленных. Но Аракчеев не одобрил этого предварительного условия. Он объявил Дёббельну, что прислан от Государя не перемирие делать, а мир; ни на какое перемирие не согласен, а если Дёббельн желает, то может сдаться военнопленным.

Дёббельн предложения о сдаче не принял и уехал обратно. Но лишь Кульнев пошел на шведский берег, Дёббельн при слал Кноррингу новое письмо, в котором извещал о желании герцога Зюдерманландского заключить не перемирие, а мир, но с тем условием, чтобы ни один русский отряд не вступал на берега Швеции. Дёббельн пояснял, что вслед за этим посланным едет адъютант гр. Левенгиельм, дабы договориться о некоторых предварительных распоряжениях. К удивлению, Кнорринг не только изъявил согласие на приезд Левенгиельма, но и в доказательство мирных намерений Императора Александра послал Кульневу и Барклаю с тем же шведским курьером приказание немедленно возвратиться — первому на Аланд, последнему в Вазу. Распоряжение это подтверждено и чрез особых гонцов. Заключенное перемирие не касалось только северного корпуса гр. Шувалова, о положении которого главнокомандующий, к счастью, не имел тогда известий.

Непонятно почему Аракчеев, с такой энергией отказавший в перемирии три дня назад, столь легко уступил теперь. Зная непременную волю Государя, он до того постоянно на нее ссылался, как в многочисленных предписаниях своих корпусным начальникам, так и в сношениях с главнокомандующим. В своем рвении исполнить эту волю он не затруднился набросить тень на доблестного Кульнева, когда писал Императору Александру, что «дабы быть уверенным что Кульнев Дойдет до Гриссельгама и знать вернее, что там найдут», по- с лал с ним своего адъютанта Кирсанова[136]. Нужно полагать, что Аракчеев был энергичен пока оставался на сухом пути; когда же сам очутился среди неустойчивой ледяной пустыни, смелость и энергия его оставили, и он испугался возможной опасности. В этом же смысле, разумеется, не переставал говорить ему и Кнорринг, решительный противник смелого предприятия. Главнокомандующий вовсе не понимал ни желаний своего Государя, ни цены русского, героизма, ни значения совершенных уже им подвигов. Перед ним было одно — страх за исход опасной экспедиции. Мало того: он явил и крайнюю, унизительную осторожность, чтобы не сказать боязливость. Отозвав свои геройские войска, он испросил у Шведов, точно у победителей, словесное уверение, что до окончательного мира они не приблизятся к занятым русскими войсками Финляндии и Аландским островам ни водою, ни по льду. Даже дружелюбно расположенные к Кноррингу люди не находили возможности оправдать вполне его образ действий[137]. — В оправдание собственно себя Аракчеев в донесении Государю клеветал на русских генералов уклонявшихся будто бы от похода в Швецию, хотя факты громко опровергали извет: Кульнев и Барклай были уже там, а Багратион, узнав о предложениях перемирия, усилил марши, следовательно, также готовился к переходу. Не его вина, если ему приказано было остановиться. Официально Аракчеев оправдывался двумя причинами: 1) боязнью за пути отступления, ибо подувшие южные ветры могли взломать ледяной путь. Причина возможная, но её нельзя было не иметь в виду и тогда, когда Аракчеев с похвальным усердием торопил корпусных генералов к переходу и писал Барклаю о завидной его доле перейти Кваркен. Но эта причина была не настолько еще вероятна: сильные морозы поддерживали прочность льда; в северной части Ботнического залива отряды ходили по льду, как видно ниже, даже в начале мая. Во 2-х, — опасение раздражить (?!) шведское население продолжительным пребыванием в их стране. Эта причина нисколько не согласуется с донесениями Барклая-де-Толли главнокомандующему, где он два раза свидетельствовал о добрых чувствах, вызванных в шведском населении русскими войсками. «В их кратковременное пребывание на шведском берегу, — писал он 14-го марта, — соблюдали они совершенный во всем порядок; ни один обыватель не имел причины принести ни малейшей жалобы: поведение и дисциплина российского солдата произвели здесь всеобщее удивление. Мне восхитительно было слышать все неисчислимые похвалы сему победоносному войску, со вступлением коего жители полагали быть навек несчастливыми». И от 19-го марта: «умеоский губернатор с депутацией от дворянства, купечества и поселян изъявили мне благодарность со слезами на глазах за великодушное с ними обращение войска».

Барклай-де-Толли остался в Умео еще три дня после полученного предписания возвратиться, дабы с одной стороны дать необходимый отдых людям, а с другой, чтобы поспешное удаление назад не имело вида вынужденного отступления. Пред отбытием он издал прокламацию, в которой объявил, что Император повелел войскам вступить в самую средину Швеции единственно для ускорения мира к пользе самих же Шведов, и что потому не только частное имущество было неприкосновенно, но и взятые нашим оружием магазины с провиантом и военным материалом отдаются обратно. Было бы корыстью увезти с собой взятую добычу, а истребить ее и привести в негодность не было бы соответственно с миролюбивой целью прихода.

Таким образом, аландское перемирие на юге и каликская конвенция на севере неопределенно приостановили военные действия. Но одержанные с таким трудом и лишениями успехи не привели еще к желаемому концу, т. е. прочному миру. Финляндия была уже окончательно завоевана и включена в состав России еще до геройского похода в Швецию. Цель Императора Александра вновь не была достигнута, к его великому неудовольствию. Главнокомандующий Кнорринг вскоре, и не далее как чрез неделю, испытал, насколько оно было велико. В бытность свою 19-го марта в Або, Александр наградил всех участников перехода: князь Багратион и Барклай-де-Толли произведены в полные генералы, гр. Шувалов в генерал-лейтенанты, Кульневу дан орден св. Анны 1-й ст. В память подвига выбита серебряная медаль для ношения в петлице на андреевской ленте. Кноррингу, напротив, не оказано ни малейшего внимания; он не только не был приглашаем в кабинет Государя для объяснений, как бы следовало главнокомандующему, но к нему в течение двух дней Александр Павлович ни разу не обратился ни с одним словом, ни с одним даже взглядом. Последствием была подача Кноррингом прошения об отставке, которое было принято, а вскоре затем и исполнено.

Во время пребывания в Або Император Александр круто изменил всю систему военных действий, веденных четыре последних месяца Кноррингом: место недеятельности заступила полная жизни энергия. Аландское унизительное перемирие отменено, а военные действия возобновлены. Графу Шувалову также повелено, не теряя времени и не ожидая дальнейших приказаний, продолжать наступление в Швецию, собирать контрибуции и составлять запасы; вазаский корпус должен был послать подкрепления Шувалову. Барклаю де-Толли, о возвращении которого с того берега согласно спешному приказу Кнорринга Государю еще не было известно, дано приказание оставаться в Швеции и войти также в связь с графом Шуваловым. Повелено в 24 часа составить корпус для занятия Аландских островов, где оставался всего один полк с несколькими казаками, и пр.

В конце апреля Кнорринг сдал уже должность назначенному на его место Барклаю-де-Толли. Новому главнокомандующему запрещено вступать в переговоры с неприятелем; о делаемых предложениях повелевалось лишь доносить Государю, отнюдь не прекращая военных действий. Перемирие, как на севере, так и на юге прервано; приготовления к весенним движениям усилены. Оберегая завоеванную страну, Барклай должен был энергично наступать до Умео, с тем, чтобы в случае надобности угрожать и центральной Швеции. Император Александр находил эту меру необходимой в видах принуждения Шведов к миру. О нем начались уже предварительные соглашения. Но русское правительство имело основание не верить искренности намерений Шведов: переговорами они желали только выиграть время в ожидании поддержки Англии, а может быть и Франции в течение приближавшегося лета. Равным образом и революционное правительство, бывшее как всегда делом партии и потому не довольно прочное, желало расположить страну в свою пользу возможно большими военными успехами и увеличить свое обаяние на счет павшего правительства. Предполагалось, что если даже надлежало считать Финляндию окончательно утраченною, то можно было бы еще, при некотором повороте счастья, отстоять, по крайней мере, Аландские острова, потеря которых по близости их к шведскому берегу считалась особенно чувствительной и опасной. Действительно, аландский архипелаг был потом камнем преткновения при фридрихсгамских переговорах. Такое направление шведской политики особенно усилилось, когда в июне созван был в Стокгольме сейм и горячие прения еще более обрисовали шаткость правительства. Новому королю, престарелому Карлу XIII, надо было дать народу свидетельство, что он достоин своего призвания.

Со стороны России, независимо от обороны финляндских берегов, для чего у Або собрана была гребная флотилия, а Аланд занят сильными отрядами, приняты решительные меры для перенесения войны из Финляндии в Швецию. С этой целью граф Шувалов из Торнео, где он остановился после сдачи Гриппенберга, двинулся в половине апреля на юг по западному берегу Ботнического залива для занятия Вестроботнии. Для усиления его предполагалось отправить новые войска из Вазы в Умео через Кваркен. Однако это не состоялось, так как действия морского департамента были крайне вялы и медленны. Барклай был даже поставлен в необходимость жаловаться на них Государю. Предпринятая в Вазе и Улеаборге постройка перевозочных судов шла не более успешно: Финляндцы систематически тянули работы, а со стороны местных властей, со Спренгтпортеном во главе, только писались бумаги, никакого действия не производившие[138]. Из Петербурга не присылали также ни морских команд, ни даже такелажа, парусов и других материалов. Благоприятное время, когда в Кваркене не показывалось еще шведских судов, было упущено. Барклай-де-Толли уже в конце июня докладывал Императору Александру, что вазаская флотилия в благоприятном случае может выйти в море только в июле; изготовления же улеаборгской флотилии не ожидал и к концу лета. Морское начальство прислало, правда, для защиты плавания по Кваркену З6-пушечный фрегат «Богоявление», но против него там были уже четыре шведских фрегата и отряд гребной флотилии, и русское судно обречено было на бездействие. В начале кампании оно наткнулось у шведского берега на два 48-пушечные фрегата, но избегая неравного боя, стало уходить к Вазе преследуемое ими. Произошло артиллерийское дело; «Богоявление» получило значительные повреждения рангоута и такелажа, а один из неприятельских фрегатов сел на мель. Это была единственная в 1809 году встреча шведских и русских больших судов. Тем легче было неприятелю перехватывать транспортные суда последних, что причиняло неисчислимые затруднения[139].

Гр. Шувалов, простояв более месяца в Торнео, двинулся далее с корпусом до 15. 000 чел., между тем как 3. 000 подходили еще из Улеаборга. Приближаясь к Шелефте отряд генерал-майора Алексеева сделал 24-верстный обход по льду. Появление этим путем русских в такую пору (2-го мая), когда лед под лучами весеннего солнца мог ежечасно разойтись и люди шли по колено в воде, когда на лугах зеленела уже трава, — такое появление было на столько невероятно, что командовавший шведским отрядом Фурумарк даже арестовал офицера донесшего о приближении Русских по льду. Через два дня залив действительно вскрылся. Последствием этого смелого движения было то, что в руки гр. Шувалова достались необходимые запасы, а прикрывавший их отряд, около 700 чел., с 22-мя орудиями при 4-х знаменах, сдался на капитуляцию.

Шведы между тем отступали к Умео и там сосредоточивались. Командовавший ими Дёббельн обратился с новым предложением перемирия, тем более что назначенный для ведения переговоров о полном замирении бар. Стединк готовился, по его заявлению, к отплытию в Россию. Дёббельн предлагал очистить к определенному сроку (28-го мая) всю Вестроботнию, а в обеспечение оставить заложником губернатора барона Штромберга. Гр. Шувалов, в силу известной воли Государя, не приняв предложения, объявил что пойдет вперед, но желая и сам щадить кровь, предложил Дёббельну сдать Умео, и затем русскому авангарду встать в 30-ти верстах за городом, по направлению на юг, к Стокгольму. Это и было исполнено 20-го мая. Здесь гр. Шувалов заболел и поручил командование Алексееву.

Корпус его остановился, получив приказание главной квартиры не идти далее, а обеспечивать себя продовольствием, и быть готовым действовать сообразно обстоятельствам. То была очень трудная задача: в бедной стране отнимать у жителей последнее было несогласно с объявленной мирной целью прихода войск, пути же сообщения русского корпуса были, как известно, далеко не безопасны. Снабжение через Кваркен возможно было только в самом начале весны; но при появлении шведских судов этот путь сделался почти недоступным. Оставался один способ транспортирования — сухим путем, кругом Ботнического залива, на расстоянии более тысячи верст. На помощь финляндского населения нельзя было рассчитывать, хотя и писались приказы. Оставалась поддержка лишь со стороны тех новгородских и тверских ямщиков, в числе около 500 подвод, на которых еще с начала почти войны легла эта повинность. Положение Алексеева сделалось критическим, когда Шведы прервали эти его сообщения, и он имел основание опасаться в тылу своем восстания населения, над чем шведские эмиссары усердно старались. Посланный по Кваркену курьер был перехвачен. С течением времени провианта оказалось совсем мало. Алексеев представлял, что при таких условиях он долго держаться не может. Ему отвечено, чтобы держался до последнего человека. Если оставит Умео без разрешения главнокомандующего — грозил Аракчеев, по высочайшему повелению, — то будет отдан под суд.

В шведском корпусе, стоявшем против Алексеева, произошла между тем перемена: вместо Дёббельна вступил Сандельс, так долго задерживавший Барклая и Тучкова у Куопио в минувшую кампанию. Он начал действовать наступательно. Узнав о готовящемся нападении, Алексеев решился предупредить его. В густой туман, в 11 часов вечера, атаковал он Шведов при Гернефорсе. Одновременный натиск с фронта и с флангов, сквозь частый лес, окончился решительным поражением неприятеля, который и отступил на 20 верст.

Через неделю шведский главнокомандующий граф Вреде еще раз предложил перемирие. Алексеев представил о нем Барклаю-де-Толли. Впредь до получения ответа согласились, однако, оставаться спокойно в своих позициях; по Ботническому же заливу определить от Умео до Вазы черту, севернее которой не должны были ходить на это время шведские, а южнее — русские суда. Это условие было существенно необходимо, так как хлеба в корпусе Алексеева оставалось только на две недели и единственно чрез Вазу предвиделось его получение. Дача провианта была уже убавлена на одну треть и сперва пополнялась мясом, а потом и его нельзя было достать. Барклай принял предложение, но сделал в нем некоторые изменения, между прочим, в том, что кроме свободы плавания русских судов на севере Ботнического залива, требовал еще и беспрепятственного плавания на юге от Вазы, вдоль финляндского берега. Такое изменение было одобрено Императором Александром. Но Сандельс не принял этих изменений, а представил о них в Стокгольм. Перемирие состояться, поэтому, не могло; договорились лишь о том, что военные действия возобновятся не раньше 28-го июля. Впоследствии Шведы желали еще оттянуть время, чтобы приготовить флот для перевозки сильного отряда в тыл русского корпуса. Но тем временем к командованию заботническими войсками назначен был граф Каменский, столь блистательно завершивший кампанию 1808 г. покорением Финляндии. Он не согласился на предложенную новую отсрочку и возвратил себе свободу действий.

3-го августа начались, наконец, в Фридрихсгаме столь давно подготовлявшиеся переговоры о мире. Но вместе с тем обе стороны стали усиливать свои военные меры. Известное выражение: si vis pacem para bellum нашло и здесь полное себе подтверждение. Одновременно с отъездом Стединка из Стокгольма в Фридрихсгам, корпусу Вреде посланы подкрепления и подготовлена экспедиция адмирала Пуке и графа Вахтмейстера для действия в тыл корпуса Каменского. Министр иностранных дел гр. Румянцев с своей стороны, приступая к переговорам с бароном Стединком, давал очень большое значение тому чтобы Каменский шел вперед, уверенный что при небольшом хотя успехе его Шведы уступят и подпишут мир.

Каменский, не получив еще этих указаний гр. Румянцева, но вынуждаемый необходимостью искать продовольствия, сам предпринял наступление, так как южнее страна была плодородна и богата запасами. Одновременно, для облегчения отчасти Каменского, отчасти же для воздействия на шведское население вблизи столицы, в видах гр. Румянцева, главнокомандующий приказал генералу Штейнгелю, командовавшему на Аланде, сделать все приготовления к высадке на шведский берег и стараться распространить о них слух. Флотилия действительно заняла такое положение что была, казалось, готова ежеминутно пуститься чрез Аландсгаф.

4-го августа гр. Каменский выступил на юг к Гернозанду, обеспечив береговую линию оставленными по ней отрядами. Но лишь успел он отойти за Умео на один переход, как ему донесено было о появлении у него в тылу, у Ратана, значительного неприятельского флота адмирала Пуке с многочисленным десантом гр. Вахтмейстера. Каменский оказался между двух огней. Не колеблясь, он решился сперва быстро вернуться назад, заставить по возможности неприятеля отплыть в море, а затем идти опять обратно на корпус графа Вреде. Чтобы удержать этого последнего он оставил отряд под начальством генерала Эриксона, который должен был, сколько можно, долее маневрировать пред неприятелем, скрывая отступление главных сил, а ночью возвратиться в Умео, разломав мосты.

Но десант Вахтмейстера успел уже оттеснить отряд, стоявший при Ратане, и остановился при Севаре, ожидая распоряжений адмирала Пуке. Эта остановка дала возможность войскам Каменского поспеть сперва в Умео, а затем и на соединение с оттесненным отрядом. 7-го августа Каменский двинулся на Вахтмейстера, занимавшего сильную позицию. Рано утром один отряд был послан вброд по заливу для обхода левого шведского фланга. Это движение вместе с энергическим нападением с фронта и фланга доставило Русским после горячего и продолжительного дела верх над неприятелем. Вахтмейстер отошел за реку, но и оттуда был вытеснен и поспешно отступил под защиту своих судов.

Между тем от Эриксона получено было донесение, что войска Вреде приближаются к Умео. Приказав отстаивать переправу через реку у этого города до последней крайности, Каменский быстро пошел за Вахтмейстером и обошел его по берегу с обоих флангов. Угрожая уничтожением, он потребовал сдачи. Тот просил предоставить ему сесть на суда, но в этом получил отказ и Русские начали успешно теснить Шведов. Однако, подойдя ближе к берегу, они должны были остановиться, так как полевая их артиллерия не могла состязаться с морскими орудиями Шведов; но засевшие по берегу стрелки успешно делали свое дело и постоянно тревожили неприятельский десант во время посадки. На другой день Вахтмейстер приехал для переговоров. Каменский признавал перемирие возможным на том условии, чтобы шведские суда ушли на юг от Кваркена, что было ему необходимо, так как корпус его был почти без хлеба и патронов. Вахтмейстер обратился за разрешением к адмиралу Пуке, но на другой день прислал отказ, и флот его потянулся по направлению к Умео, на соединение остатков десанта с войсками гр. Вреде.

Таким образом, Каменскому удалось расстроить план неприятеля. Победа при Севаре и Ратане осталась на стороне Русских, но стоила дорого: генерал Готовцев убит, Алексеев — ранен; убито и ранено 37 офицеров и до 1. 500 нижних чинов: из строя выбыла четвертая часть. У Шведов пало и взято в плен до 2. 000.

Пока происходили эти кровавые битвы, оставленный на берегу Умео отряд Эриксона, как ему приказано было, маневрировал против войск гр. Вреде. Передовые его части довольно долго удерживали шведских стрелков[141]; при наступлении же затем главных колонн отошли за реку и развели мост. Канонада с обеих сторон продолжалась весь день. Узнав затем о неудаче Пуке и Вахтмейстера, Вреде приостановил на несколько дней наступление, поджидая флота.

Как ни решительны были одержанные графом Каменским победы, однако он вынужден был предпринять то, за что Алексееву грозили судом. Он не мог более держаться без хлеба и зарядов; план его был отойти к северу, с тем, чтобы запастись там всем необходимым, и потом возвратиться назад. Надежды на подвозы морем не было почти никакой: Ботнический залив оставался по-прежнему в руках Шведов.

Не беспокоимый неприятелем русский отряд тронулся в путь 12-го августа, а 18-го числа был уже в Питео. Здесь по счастью он нашел прибывшие из Улеаборга обозы. Снабдив войска и дав им отдохнуть, он 21-го предпринял обратное движение в Умео. Но на пути Каменский был встречен генералом Сандельсом, приехавшим с полномочием заключить перемирие. Оно было подписано в тот же день, и для скорости отправлено к Барклаю-де-Толли на шведском парламентерском судне, которое должно были привезти и ответ главнокомандующего. Последний отослал условия в Петербург 27-го августа. Два дня позднее, однако, он выражал графу Румянцеву мнение, что перемирия заключать, кажется, не было нужды, и отвергал его. Впрочем, может быть, то был лишь прием воздействия при переговорах. Каменскому предписано всемерно готовиться к деятельному наступлению.

Этими приготовлениями не пришлось уже воспользоваться. 5-го сентября подписан в Фридрихсгаме мирный договор, положивший конец последней доныне войне со Швецией.

Примечания

1

Ближе к Ботническому заливу есть приход Лаппо, по-фински lapin pitäjä; на восток от города Раумо, в Абоской губернии, другой приход Лаппо (Иарпа) против средней части залива, на восток от Вазы или Николайштата; есть Лаппфьорд недалеко от Кристиненштада; Лапптреск, ближе к Финскому заливу, на север от Ловизы; Лапвеси приход при Саймском озере, близь Вильманстранда, и пр.

2

Страна близ нынешнего Тавастгуса носит и теперь финское название Hämeenmaa, т. е. земля Еми или Ями, по-шведски Тавастланд (Tavastland).

3

Имя Чудь служило в литературе предметом многих споров, ибо не известно народа, который сам называл бы себя Чудью. Во всяком случае, это имя относится с одной стороны к финским племенам, жившим по южную сторону Финского залива (Чудское озеро — Пейпус), с другой к тем, кои населяли отдаленную Финляндию, как видно из летописей ниже цитированных, и, наконец, к северному придвинскому краю.

4

Во II веке по P. X. о Финнах на р. Висле упоминает Птолемей; Тацит в своей Germania, 46, говорит о Финнах как о племени крайне свирепом, отвратительно бедном, живущем звероловством, не имеющем жилищ, питающемся травой, прикрывающемся шкурами и пр.

5

По шведским источникам, короля Олафа Трюггесона, тестя Ярославова, царствовавшего с 1024 г. не только в Норвегии, но и в Швеции, упрекали в том, что он потерял завоевания упсальского короля Эрика между прочим в Финляндии и Корелии. Эти сведения находятся без сомнения в связи с тем, что Новгород стал уже в это время твердо на северном и западном берегу Ладожского озера.

6

Неизвестно, в каком размере платилась дань Новгородцам Емью даже и в позднейшее время, когда дани других подчиненных областей были уже точно определены. Шёгрен объясняет это позднейшим подчинением Еми, говоря впрочем о Еми восточной, т. е. в Заволочьи. В древней русской грамоте о границах между Норвегией и Русью говорилось, что приморские северные Финны платили в дань не больше пяти беличьих мехов с лука. — В путешествии Оттара говорится, что дань северных Финнов Норвежцам состояла из звериных шкур, птичьих перьев, китовых костей и из канатов, сделанных из китовых и тюленьих кож.

7

«В лето 6550 Иде Володимир, сын Ярославль, на Ямь и победи я».

8

Заключение Шёгрена о месте нахождения в эту эпоху Еми в Заонежьи отчасти разделяется («можно думать») и Соловьевым. Однако едва ли ему можно приписать полную убедительность. Исходным пунктом Шёгрену служит то, что в 1032 г. некий Улеб (по мнению Соловьева может быть упомянутый выше Ульф, сын Рогнвальда) ходил из Новгорода на «Железные Ворота», но поход был неудачен. Он относит этот поход к местности в 80 верстах к югу от Устьсысольска, и поныне называемой Железными Воротами. Приводя в связь с этим и поход 1042 г., Шёгрен делает свои заключения, опираясь притом на лингвистические исследования. По сим последним от Белозерска по той стороне Онежского озера узкой полосой проживает племя, именуемое Чудским, и в нем довольно много фамильных прозвищ Гамовых, Емовых и пр., находится селение Гамское и т. п. Эти признаки приводят Шёгрена к тому мнению, что это население суть потомки Еми 1042 и даже 1137 г. Он обосновывается еще и на походе Глеба Святославича, о котором летописи коротко говорят, что он был побит Заволочской Чудью; но Татищев (Истор. Росс. I, 132, под 1078 г.), основываясь на бывших в его руках неизвестных рукописях, рассказывает, что Глеб в Заволочьи был побит Ямлянами, или Емью. — Но и за всеми такими соображениями вопрос о Еми едва ли не остается в прежнем неопределенном положении. Если есть Гамовская волость или деревня на Вычегде или у Сольвычегодска, то был несомненно Гамов город и Гамская земля в Финляндии — нынешний Тавастгус (Sjögren, II, стр. 479, прим. 62). Если была Емь или Чудь в Заонежье или в Заволочьи, то была Емь или Чудь и в. Ливонии и Эстонии, где есть и до сих пор город Ям (Ямбург) и Чудское озеро, также как и на Северной Двине есть не один чудской городок, и двинян, жителей по берегам этой реки, называли также Заволочской Чудью, и вообще Чудь смешивали и с Емью, и с Корелой. Выла наконец у летописцев Чудь и в Финляндии, как видно ниже. Шёгрен видит подтверждение своих заключений и в последующих событиях, о которых говорят летописцы. Под 1105 г. значится поход «в Ладогу на войну», а в 1111 — «на Очелу», т. е. в Эстонию; последнее прямо, а первое весьма возможно говорят о движении на запад; но Шёгрен. останавливается на походе Мстислава в 1113 г., т. е. два года только спустя, на Чудь, и находит, что эта Чудь была неэстляндская, а опять заонежская, так как три года спустя, а по другим даже один только год (в 1114 г.) посадник ладожский обнес город Ладогу каменными стенами, как последствие будто бы похода на заонежскую Ямь. Но отчего же не допустить, что эта крепость заложена против западных и в том числе финляндских нападений, которые, судя и по скандинавским и по русским свидетельствам, были часты, Ямь финляндская была ближе к Ладоге, нежели заонежская, и могла угрожать Новгородской области двумя путями, с берегов Ладоги и с Невы. Увлекаемый своими соображениями, Шёгрен не дает в этом случае никакого значения тому обстоятельству, что в 1116 г. Мстислав ходил на Чудь и взял Медвежью голову (т. е. Оденпя), а следовательно несомненно на Чудь эстляндскую. Отчего не предположить, что в такой значительный промежуток времени с 1030 и по 1137 г., т. е. в течение более 100 лет, Новгородцы предпринимали движение и на запад, и на восток от центрального Ладожского озера?

9

«и помроша кони у вой Володимировых и яко еще дышущим конем, содираху кожу с них; толик бе мор в коних?» — Карамзин, т. И, стр. 29, прим. 35. Здесь он говорит о Еми как о Финляндцах.

10

…«но лют бе путь, оже купляху по ногате хлеб». I Новг. л., 380.

11

Ю. Коскинен (стр. 16) говорит именно, что нападения производили Тавасты, т. е. финляндская Емь.

12

«Втомже лете (6639) на зиму иде Всеволод на Чюдь и сотворися пакость велика, и много добрых муж избиша Новгородцев в Клине генваря кг всуб». — Шегрен название Клина относит к эстонскому округу близ Дерпта, который носил местное название Вагия или Вайга (Wagia или Waiga), значащее в русском переводе клин. Здесь он видит тот же прием перевода, как упомянутая выше Медвежья голова вместо Оденпя, или город Воронин вместо Варбала или Варбале.

13

По Statistisk årsbok för Finland, 1888, числится в Финляндия 23 православные прихода и 24 православных общин. Большинство их находится в бывшей Еорельской области: 17 в выборгской губ. (16 приходов), 3 в куопиоской, т. е. приладожской, и по одному в 5-ти из прочих губерний, исключая тавастгусской и улеаборгской, где православных приходов вовсе нет. В 1886 г. числилось в Финляндии греко-российского исповедания 41.032 обывателя обоего пола.

14

Известно, что шведское правительство систематически скрывало документы, на коих могли утверждаться права России на сопредельные области.

15

«Посла с ними и священники, заповедая сыном своим, да кождо по области своей повелевает учити и крестити людей, и церкви ставити, еже и бысть». — Поли. Собр. Русск. Лет., П, 259.

16

И нача ставити по градом церкви и попы и люди на крещенье приводити по всем градом и селом. Поли. Собр. Русск, Лет… т. I, 51.

17

В житии препод. Авраамия Ростовского, подробной редакции (Макарий, т. I, прил. 2, стр. 270) говорится: «Итако обшед и соглядав места довольна, прииде в пресловущий Нов-град, и тамо соглядав вся спасенная и чюдотворная места, многонародна суща и по Бозе живуща».

18

Сверкер умер в 1156 г.

19

По фински Або называется turkku — без сомнения, от русского торг. Это слово перешло и в шведский язык для обозначения торговой площади, torg.

20

Следует помнить, что в это время название Финляндии относится собственно к одной только юго-западной её оконечности или Нюландии.

21

Булла Григория IX к епископу линкопингскому 1229, янв. 27, прямо направлена против Русских, притом близких: Ruteni, qui propinqui sunt eis… (стр. 144).

22

Ярослав ходи из Новгорода за море на Емь, идеже ни един князь Рускых не возможе бывати и всю землю их пленил.

23

Далин утверждал, что Шведы построили Кексгольм еще в 1279 г., но это очевидно неверно, так как даже выборгская часть Корелии занята ими лишь в 1293 г., а Кексгольм постоянна оставался русским городом до самого 1611 г.

24

Коскинен, вероятно следуя Далину, определяет место Ландскроны на берегу р. Охты. Другие смешивали Ландскрону с Нотеборгом и Ниеншанцем. Бушков опровергает их тем, что Ландскрона была на левом, а не на правом берегу Невы.

25

Коскинен говорит о «торговой» реке и выражает на счет её недоразумение.

26

Название р. Кумо принадлежит собственно истоку западной водной системы в озеро Раумо, на берегу Ботнического залива. Не далеко находится и местность имени Кумо, — ныне приход южнее Бьернеборга.

27

Лидеров город — по имени шведского начальника Людера.

28

Дерптский мир дал повод Далину, а за ним и другим шведским писателям, равно и нашему Карамзину, впасть в крупную погрешность утверждая, что по этому договору возвращены России те три округа (Эйрепяский, Яскиский и Саволакский), которые были уступлены по Ореховскому миру. Погрешность объясняется дурным шведским переводом сего последнего трактата, принятым в руководство, и тем обстоятельством, что его относили не к 1323 году, как действительно было, а к 1351. Новейшие исследования, а также открытие Рюдбергом русского текста, о коих пред сим сказано, вполне разъяснили истину и опровергли возврат России означенных округов по Дерптскому миру.

29

О рыбных ловлях в атом договоре сказано…. «а что наших погостов Новгородских воды и земле и ловиш у Ловожи половина во всем Еовкоу кали половина Ватикиви половина Саумовиси половина Уксипя половина Урбала половина, Кедевя шестая часть, Бобров Еоуноустани шестая часть за рубежем, а то все к Новугороду».

30

Очевидно Улеа, при ней город. Улеаборг, впадает в северную часть Ботнического залива. Улеаборг по-фински Оулу, отсюда Овлуй.

31

Сиговая — вероятно Сиккайоки, Снежна — по-фински Лумийоки, Ишпи — снег. Река Торнео составляет теперь северную границу Финляндии и России от Швеции. Кеми — ближайшая к Торнео большая река, впадающая также с севера в Ботнический залив по восточную сторону р. Торнео.

32

Шелонская пятина по южному берегу Финского залива граничила на западе р. Наровой; па востоке, за р. Лугой, начиналась Вотская пятина.

33

Соха предполагает пространство пашни, требующее для обработки поля человека с тремя лошадьми, или сам третей. Никитский, стр. 49. — «…а в соху два коня да третье припряжь».

34

В позднейшее время. — Записка Буткова. Впрочем, по описанию некоторых финских статистиков отношение обжи к сохе было в разных частях Корелии различное и казенный оброк изменялся, смотря по качеству поля, составляя вообще около одной трети дохода.

35

Ныне этим сроком считается в Выборгской губернии 1-го ноября (нов. ст.), так называемый Пюхамисти, праздник всех святых.

36

Замковый (Slotts-län) от Выборгского замка, где жил губернатор.

37

«Промышляй всякими мерами — писал Царь Ордину-Нащокину — чтобы у шведов выговорить в нашу сторону в Канцах?. (Ниеншанц) и под Ругодивом (Нарвою) корабельные пристани и от тех пристаней для проезду к Кореле на реке Неве город Орешек; да на реке Двине город Кукейнос (Кокенгаузен, Царевич-Дмитриев город) и иные места, которые пристойны; а шведским комиссарам или генералам и иным, кому доведется, сули от одного себя ефимками или соболями на десять, пятнадцать или двадцать тысяч рублей; об уступке городов за эту дачу промышляй по своему рассмотрению один, смотря по тамошнему делу, как тебя Бог наставит!» — Соловьев, т. XI, 82.

38

К этому времени относится возникновение названия партий «шляп» и «шапок» или «колпаков».

39

Эти графы Гессенштейны прижиты Фридрихом в своеобразном браке его с некоей Таубе, при жизни и полной силе законной жены его Ульрики-Элеоноры. Фридрих обвенчался с девицей Таубе левою рукой; брак этот, хотя и признанный епископом, был ненавистен Шведам.

40

Отступление Шведов было столь стремительно, что дало место следующему характерному случаю. Спасаясь от русских ядер, отряд кавалерии скакал по склону горы при Дамарсбю, прямо на шедшую у подошвы её по дороге пешую гвардию, рискуя ее затоптать, и не остановился по требованию командовавшего последнею офицера. Тогда этот последний велел своим гвардейцам взять ружья на руку, угрожая кавалерии залпом. Испуганный начальник её, заботясь лишь о спасении и ничего не соображая, повернул свой отряд прямо в болото, где и утопил 80 человек.

41

Брат принца Карла-Августа, жениха Елизаветы, умершего в 1727 г. в Петербурге, и родной дядя Екатерины Великой.

42

Rota — имения или гейматы, владельцы коих обязаны были выставлять и содержать пехотинца или матроса; rusthâll, рустгольт — имение, с коего содержался конный солдат, драгун; angmentshem — шап — прибавочный геймат, земледельческий двор, приписанный к другому имению, рустгольту, в помощь для отбывания повинности.

43

За исключением собственно городов Выборга и Нарвы, о которых оговорено в ст. ХII Ништадтского договора.

44

От взятия Выборга, 1710 г., до мира 1721, в его дистрикте роздано не менее 32 имений. Часть была роздана «до указу», и 1720 г., января 20, повелено из таковых в Выборгском и Нейшлотском уездах оставить за владельцами те, «которые между моря и Ладож- ского озера и от выборской летней дороги к Кексгольму от Выбарха едучи на правой стороне до реки Невы. А которые по левую сторону той дороги, также в Нешлоцком и в протчих местах, те все взять у оных и сбирать с них хлеб, деньги и протчее в Выбархъ». По донесению Сената 16-го марта 1726 г. в Выборгской провинции за помещиками было 769 дворов, в том числе по именным указам 551 двор, по указам из бывшей губернской канцелярии 117 и по приговору Юстиц-коллегии 101 двор

45

В грамоте Императрицы Елизаветы от 18-го ноября 1743 года о пожаловании поручику лейб-компании, действительному камергеру Михайле Ларионовичу Воронцову собственных её Императорского Величества имений в Кексгольмском округе, говорилось о пожаловании их с людьми, крестьянами и скотом (samt Leuten, Bauernund Vieh) и проч. Между тем крестьянам Выборгской губ. оставлена после покорения личная свобода.

46

Деньгами по 2 руб., ржи по 2 бочки (бочка=6 3/8 четверика), круп по четверику со двора, масла коровьего по 3 ф. со двора, за быка с 20 дворов и за барана с 4 дворов. По переписным книгам 1715 г. с 1.807 дворов взималось 2 рублевых денег и по 30 к. со двора за масло, быков и баранов, всего 4.152 р. 48, 5 к.; ржи 3.614 бочек и круп 301 бочка 1 четв.

47

В Корелии таких имений, именуемых бостелями, не было.

48

Г.-м. Копьеву, не бывшему при должности, присвоено жалованье по чину; кроме того, на время существования коммисии даны столовые деньги: сенатору Тейльсу по 500 р. в месяц, Копьеву и Резанову по 200 р. каждому, Болгарскому и Эмину по 150 р. — На путевые издержки, в том числе и на прогоны, выдано единовременно: Тейльсу 3.000 р., ив членов первым двум по 1.500 р., а последним по 1.000 р.

49

Сестра Фридриха Великого, короля прусского.

50

Барон Георг Магнус Спренгтпортен, при Императоре Александре генерал от инфантерии русской службы и граф, играл как при Екатерине П, так и при Александре I на столько выдающуюся роль в наших финляндских делах, что составитель признал неизлишним в настоящем изложении посвятить ему отдельную главу (IX).

51

К этому времени относится издание закона, известного под именем Образа правления (Regerings-Form) 21-го августа 1772 г., который вместе с так называемым Актом Соединения и Безопасности (Förening och Säkerhets-Akt) 21-го февраля и 3-го апреля 1789 г. составляет шведскую конституцию, под действием коей была Финляндия, в качестве шведской провинции при окончательном её покорении.

52

В числе их были: обер-адъютант майор Иоган-Андрей Егергорн, племянник Спренгтпортена; обер-адъютант майор Карл Генрих Клик, ученик его; капитан Ларс Рейнгольд Гланзеншерна, свояк Спренгтпортена (брат жены); отставной майор Тандефельд, майор Рамзай, Эссен, Ладау, еще очень молодой человек, и др. Упоминаем этих лиц, в виду того что все они более или менее участвовали в событиях, предшествовавших присоединению Финляндии к России, или его сопровождавших.

53

…Со всем тем мы готовились вам приметить — писала Императрица Фон-Девину в рескрипте от 27-го июня — колико не вместно было тут ваше снисхождение и уважение, оказанное герцогу Сюдерманландскому, ибо в деле между флагов двух корон не долженствует входить разбор особ начальствующих. — Московский Арх. М. Ин. Дел.

54

В том же рескрипте Фон-Дезину: «но в тоже время получили мы известие, что король шведский, ища всяких средств к разрыву, самым дружественным изъяснениям в ноте нашего министра дал вид, будто бы оные против него направлены были и вследствие того объявил ему, дабы он в восемь дней выехал из Стокгольма».

55

По сведениям, получавшимся в Петербурге из Карлскроны и Копенгагена, у Шведов флот состоял из 12 кораблей и 4 фрегатов, да армейский, из 10 новых судов и 22 галер. Но за исключением 5 или 6 кораблей вновь построенных, прочие ветхи, и снасти на них стары, а сухопутные войска на галерах не в лучшем порядке… Русский флот, как видно из письма гр. Безбородки к Потемкину от 22-го июня, состоял из 17 линейных кораблей, 11 фрегатов, 4 бомбардирских судов и катеров, кроме вооруженных транспортов. В это число входила и эскадра Фон-Дезина. В августе ожидалось прибытие эскадры адмирала Повалишина из Архангельска, в составе 5 кораблей и 2 фрегатов.

56

Нолькен выехал еще ранее из Петербурга. У Храповицкого, под 23 июля записаны слова Императрицы по поводу ноты Шлафа и его высылки: «Хорош получил ответ: выгнан вон».

57

Нынешняя станция «Левашево» по Финляндской железн. дороге, в 18–20 верстах от Петербурга.

58

К 31-му июля вольных людей поступило уже более 800 ч., а к половине августа было в распоряжении 1870 ч.

59

Впрочем, комиссия Мехкелева кончилась ничем, так как на месте он встретился с объявлением о созыве народа на защиту границ и городов, опубликованным уже выборгским губернатором. Мехкелев был отправлен Тутолминым обратно в Петербург.

60

Виновными в этом несчастий оказались капитаны ближайших судов, не подавшие «Владиславу» своевременной помощи; они были преданы суду и отставлены от службы. Грейг был на столько огорчен этим несчастным случаем, что когда Императрица за битву при Готланде пожаловала ему орден св. Андрея Первозванного, он не желал возлагать его на себя до тех пор, пока не заслужит новым подвигом. В дневнике Храповицкого, вопреки его обычной краткости, печальный эпизод этот описан довольно подробно под 18 июля… " Чем далее входишь в дело трех виноватых капитанов, тем более вины их увеличиваются; думали, что коснется и до контр адмирала Фон-Дезина. Берг (капитан взятого корабля) присылал к нему шлюпку, но ни сам он не подал помощи, ни дал сигнал другим. Неприятель более часа или час с половиною не выстрелил ни разу ни по них, ни по Берге прежде спуска им флага. Он верно был в унынии непостижимом. Они все достойны виселицы. Без такой случайности нечем бы было неприятелю похвастать. Все сие — Грейговы слова». Комендант Кузьмин отвечал: «Вы пишете, что шпага должна решить дело наше. Это и мои мысли. Вы не получите от меня никакого другого ответа. Для чего? Я и мой гарнизон будем защищаться до последней капли крови».

61

Этот обер-камер-юнкер Армфельт был известный впоследствии, при Императоре Александре I, член Государственного совета, генерал-адъютант, граф Густав-Мориц Армфельт.

62

Вот письмо Армфельта в современном переводе: «Писавший ко мне добромыслящий финляндец в том не ошибся, что я финляндец, имею в Финляндии деревню, добрый сын отечества, друг короля и противился войне, которая не могла принести отечеству пользы, но в случае несчастия нанесла бы вред. Ненавидимый и проклинаемый всем народом изменник (без сомнения Спренгтпортен — прим. авт.) возмутил нынешние обстоятельства. Наглость, неосторожность и прочее российского министра гр. Разумовского уничтожили все предприемлемое к успокоению и утешению вспыльчивых, беспокойных и тени боящихся нравов. Война открылась. Будучи начальником, — сделался я жертвой. Решиться было не в моей уже воле — умереть или победить. Король прибыл в Гусала в намерении впереди армии своей штурмовать Фридрихсгам. К предупреждению столь опасного предприятия, также по причине продовольствия войск отступили мы сюда, можно сказать, по неволе, дабы по учреждении в нужных местах магазейнов, что весьма скоро в порядок приведено будет, продолжать с лучшим успехом военные действия. — Таково теперешнее положение. Есть ли Россия хочет меня употребить к приобретению мира, то должно сие учинить немедленно. Средства к тому должны быть скрытны но сильны. Наприм. негоциация о вымене пленных, к которой с обеих сторон особ назначить должно. Есть ли удастся мне единую особу удалить от короля, то уже не будет мне препятствия в достижении мира. Буде знатные особы со мною словесно переговорить желают, то сие можно обыкновенной и прямой дорогой учинить, не нанося сумнения, понеже родственники и друзья мои в плену находятся. Ревность моя к общему благу не требует иного поощрения, как собственную мою совесть и честь.

63

Документ этот приводится также с современного перевода, представленного Императрице Екатерине Спренгтпортеном. Как этот, так и другие приведенные здесь переводы сделаны состоявшим при Спренгтпортене надворным советником Евграфом Сысоевым.

64

№ 11 в упомянутых выше переводных бумагах «Саволакского полку обязательство. Дело истинных сынов отечества, явленное командированными собратиями нашими в Аньяле, по случаю желания их, дабы как наискорее заключен был мир, и чрез то несчастливо начавшаяся война была окончена, признаем за самонужнейшее, равно как и что созыв государственных чинов есть необходим, потому что одни только они, с согласия милостивого нашего короля имеют право продолжать и кончить войну, приняв такие распоряжения и меры, кои для восстановления желаемого спокойствия наиудобнее могут согласоваться с честью и вольностью нации. Сии только законные и на любви к отечеству основанные пожелания обязывают нас оные защищать по крайности сил животом нашим, кровью и имением».

65

Две горячие головы понимают одна другую: в четверть часа мы много сделали.

66

Вот полный текст перевода с донесения Армфельта королю ют 24-го августа 1788: «В доставленном вашему кор. вел-ву от имени войск здешней армии всеподданейшем донесении от 12-го числа сего месяца обещали мы вашему вел-ву всеподданейше сообщить, какой именно на поданную нами ноту от её Импер. Вел-ва всероссийской ответ воспоследует. Оный теперь мы получили и поспешаем его вашему кор. величеству всеподданейше представить. её Имп. Вел-во изволила объявить, что она никогда не была намерена нападение учинить на шведское государство и для наивящшего миролюбивых её склонностей доказательства она повелела прекратить все неприязненности (рукой Безбородко: солгано) коль скоро из областей её выведены будут войска в. кор. вел-ва, равно как и что юна готова вступить в прочный и искренный мир со Швециею, только бы в. в-во того возжелать соизволили (рукой Безбородко: все солгано). По поводу чего дерзаем мы всеподданейше просить в. к. вел-во о созыве государственного сейма. Если которое время мятежно и требует поспешной помощи, то оное всеконечно теперь, и от кого в. к. вел-во ожидать можете сильнейшего пособия, как не от своих верных и преданных подданных, пребывая между тем со всеглубочайшим подданническим благоговением. и ревностью навеки. С. А».

67

Некоторые шведские писатели говорят о личной опасности, угрожавшей Густаву при отъезде. Биограф друга его, Армфельта, сомневается в верности этих рассказов.

68

Дневник Храповицкого. Под 14 авг. Записано, по получении рапорта Мусина-Пушкина: «Велено, чтобы я сие прочел в Совете, не показывая начала рапорта, где говорится о приезде Спренгтпортена для ближайшего сношения с финскими начальствами. Следовательно Совет не знает о сделанном ему препоручении. Однако велено показать вице-канцлеру и отдать рапорт графу Безбородко».

69

Журн. имени. Выс. пов., св. 443, 12 августа 1788 г., № 820. Граф Валентин Платонович! Две реляции ваши от 9 и 10 августа мы получили. Уверены мы, что вы и отряженные от вас генералы не упустят воспользоваться всякими случаями к нанесению неприятелю вреда всевозможного, наипаче в настоящее время, когда он у себя довольно озабочен со стороны расположений финских войск, если сии расположения вящше утвердятся и желаемой нами оборот решительно возьмут: покуда время настанет, что вы можете обнародовать плакат для привлечения финляндцов, постарайтеся, чрез подсылаемых от вас или по вашему приказанию от губернатора выборгского, внушить в войсках не только финских, но и шведских, что все, кои службу и короля шведского оставят и на нашу сторону перейдут, получат награждения по десяти или по пятнадцати рублей и свободны будут остаться, где им выгодно покажется, без всякого принуждения, и при заключении мира, как пункт амнистии конечно тут внесен будет, останется в их воле в отечество возвратиться, или здесь остаться, или куда желают вытти. Все сие в самой точности с ними и исполнять должно. Пребываем и пр. К указу собственноручная приписка Екатерины: «И самим делом кто от них являться будет прикажите выдать обещанное из екстраординарной суммы».

70

«А как между прочим признает он, Спренгтпортен, полезным подвинуть к границе войско наше, то и приказал я генерал-поручику Михельсону», доносил Мусин-Пушкин Императрице 15 августа.

71

Впоследствии впрочем он объяснял, что имел в виду старика Армфельта.

72

У русских убиты две лошади, одна из них подле сына Спренгтпортена, о чем он не преминул писать Императрице. Этот случай, впрочем, не подтвержден никакими документами.

73

Храповицкий 25-го августа: «Хотели послать меня к вице-канцлеру, но, объяснясь с Великой Княгиней решились, чтобы запретить такое свидание».

74

Не далее как 30-го августа пять купеческих галиотов, вышедших из фридрихсгамской гавани, подверглись нападению шведской флотилии и один из них был захвачен.

75

Прам — большое плоскодонное судно с многочисленной, тяжелой артиллерией.

76

«Вознаграждение Гастфера, которое он сам оценяет в десять тысяч риксдалеров, что составляет, говорят, 15.000 руб., на путешествие тысячу червонныхъ». Собственноручные записки Императрицы Екатерины II, лист 290. Государственный Архив, X, дело № 45. — Некоторые писатели говорят по этому случаю уже не о 10.000 талерах, а о 16.000 червонных и о собольих мехах.

77

Свидание состоялось между Нейшлотом и Рондасальми в 26-ти верстах от первого, в доме Квиста, бывшего несколько лет пред тем в шведской службе, в чине сержанта.

78

Рапорт от 13-го ноября 1788 г. Следует впрочем, пояснить, что Михельсон представляя эти сведения сам не вполне им доверял. Но они вообще согласны с тогдашним положением Швеции.

79

Мысль о разрушении Свеаборга проводилась Грейгом еще в кампанию 1788 г. См. рескрипт Грейгу от 19-го августа того года — Моск. Арх., Шв. войны, X, св. 1, л. 80.

80

Вообще гребные суда вызывали порицание современников. «Целый год их вооружали — писал Безбородко 9-го июля гр. Воронцову — и то неисправно. Ни знания, ни доброй воли ни у кого не было».

81

В кампанию 1790 г. он вовсе не значится в числе генералов финляндской армии

82

Дело при Киро было 31-го мая, а 8–9 июля разбитый прп Паркумяки Шульц оставил уже шведскую Финляндию.

83

Рапорт Салтыкова от 25-го апр. В деле при Пардакоски и Кернакоски, 19-го апр., он был ранен ядром в правую ногу в кость выше колена, и на другой день умер.

84

Впрочем, при заключении мира, Михельсон пожалован бриллиантовыми знаками ордена Св. Александра Невского.

85

«Вот, ваше сиятельство, видите, — писал Салтыков гр. Безбородко 9-го июня, — что почти всякий день атаки, и людей убывает, да к тому около 12 тысяч по армии больных, а ничем и никем эти убытки не пополняют, кампания же только начала развертываться, то еще много драки будет, а по чести моей мужиками нельзя пополнять, то есть рекрутами, и так две доли незнающих не только стрелять, а ружьем владеть, посему извольте свои заключения делать… Истинно такие иногда часы бывают, что все состояние государства видишь висящее на волосу. Простите мне сии выходки, но ей Богу вы будучи далеко и не знав всей дурной, недостаточной и неустроенной здешней армии, не можете так точное заключение сделать, каковое я теперь имею». — Моск. Арх. М. Ин. Д. 1790. Camp. Suédoise.

86

«Я все отдаю на флотилию, что приказано было, а сам гол остаюся, но все без остатку дам; мертвых воскресить не можно, а не только в полках на лицо, но и из гошпиталей велел выписать и туда-ж отдать». — Из письма 10-го июня к гр. Безбородко.

87

Императрица была очень разгневана этой сдачей и назвала Роберти негодяем. «Что же он спас, хочу знать? — говорила она. — Себя только. Русский этого бы не сделал. Какая разница с Кузьминым в Нейшлоте!". — Дневник Храповицкого, под 10-м марта 1790.

88

В Петербурге, при таком преимуществе Шведов, очень боялись исхода дела. «Бог милостив, — не проглотят!» сказал Чичагов. Эти слова начертаны и на гробнице Чичагова, в Невском монастыре в Петербурге.

89

Однако все-таки её не было еще на месте. Салтыков писал гр. Безбородко 16-го июня: «Этот принц Зиген загадка; пишет, что он уже поднял паруса, идет к Биорко, однако нигде нет, а Шведы по биорковскому зунду гуляют и берут воду, в чем я им никак помешать не могу по малости моей артиллерии, коя не может достать до них, и они из 36-ти-фунтовых даже картечью дальше моих ядер стреляют». Как видно из указа Императрицы принцу Нассау от 18-го июня, он от 16-го июня доносил о прибытии ко входу в Биорко».

90

Кроме того на мысах Вилланеми и Мериосанеми. Устроены вновь на мысу Кайнеми.

91

От 26-го июня Салтыков писал гр. Безбородко: «Что делать, что наши морские витязи немножко созрели; это иначе и быть не может, леты старые сопряжены с лишнею осторожностью; оно для себя не худо, но для дела вообще не успешно, а к тому, в. сият-во видите, что от несогласия и разногласия происходит; пословица-то и выходит на правду: не слушайся-де старого, а слушайся бывалого; вот бы мои батареи и в большую пользу были, потому что мы бы их сквозь строй провели и так бы надеюсь прочно; но от несогласицы ни одного, ни другого не успели. Я думаю, кто видел положение наших флотов, не скоро поверит чтобы неприятель не только мог пройти, но как он мог и подумать эдакое предприятие взять».

92

Фрегаты: Николай, Екатерина, Мария, Александр, Константин; шебеки: Прозерпина, Минерва, Беллона, Диана; удом Оден; плавучие батареи № 1 и 2; полупрамы Лев и Верблюд; шхуны: Медведь, Левг Барс, Кит, Орел, Тигр, Рысь; большие бомбардирские катера №№ 3 и 4 и четыре малых; галеры: Орел, Тихвин, Нерва, Кулик, Петербург, Пустельга, Устюжна, Тютерс, Пеня, Безделка, Хитрая, Сескар, Ворона, Иверь, Сорока, Нарва; кроме того одна большая и три малые шкуны шведского образца, подвозившие снаряды. По шведским историкам потеря судов показана в 55, т. е. на одно больше, вероятно потому что в одной из официальных ведомостей показана еще погибшею шхуна Слон; но судно это было взорвано во время боя не при Роченсальме, а за несколько дней пред тем в Выборгском заливе.

93

От 4-го июля, гр. Безбородко, из Выборга. Св. 11, л. 180. «Хоть Турчанинов (посланный к Императрице) и потаил потерю, по теперь уже правда повсюду открывается и точно сказывают семь тысяч убыли; истинно кроме семилетней войны с пруссаками нигде столь великой потери не имели.

94

Имею несчастие быть обязанным известить в. сият-во, что флотилия разбита и почти уничтожена.

95

Король Густав сказал: la bravoure du Pr. de Nassau, avec peu de prudence, fait perdre beaucoup de sujets à la Russie. — Гр. Салтыков, говоря в письме своем гр; Безбородко об этих потерях (от 11-го июля, там же, л. 178), иронизирует в таких выражениях: «Да что об этом думать, в России людей много; дай Бог здоровья его светлости принцу Нассау, найдет еще место православным; но думаю, что после наставления собор их несколько остановится в ярости ополчения на видимых врагов». И далее, уже давая волю своей неприязни: «не худо что несколько взнуздали молодца, увидим, со всем своим умом найдется ли он теперь?»

96

Приводим выдержку из письма Армфельта к Густаву III от 25-го (14-го) мая 1790. — «Генерал Игельстрём, с которым я был в частых сношениях, как в Петербурге, так и в Варшаве, непрестанно под тысячью предлогами присылал мне парламентеров; полагая, что то могли быть шпионы, я относился к ним со всевозможною осмотрительностью и благоразумием. После дела 30-го (19-го апреля) сношения еще участились по поводу убитых и раненых. В наших письмах были комплименты и шутки; но 14-го (3-го) мая Игельстрём à propos des bottes прислал ко мне при письме из Кернакоски целое посольство в составе 5-ти офицеров. Тогда я был в Санкт-Михеле; чтобы устраниться от объяснения с этими господами о моем отсутствии, не нашли ничего лучшего как сделать меня больным, и объявить что по этой причине я не могу принять парламентеров. Письмо Игельстрёма распространялось на счет мирных намерений Императрицы, всесветного уважения к высоким качествам её В-ва, желания русских, чтобы старинные связи восстановились между двумя монархами столь достойными взаимной дружбы и чтобы все могли наслаждаться миром. В заключение он говорит: «И вы, г. барон, в такой высокой мере заслужив благоволение вашего государя, признательность отечества и уважение врагов, вы являетесь для совершения этого великого дела, в котором я всем моим сердцем желал бы принять участие, тем более что наше взаимное положение по должностям кажется тому способствует».

Ответ Армфельта, по словам его биографа, был вежлив, но краток: он удостоверял, что и король не стремится ни к чему иному, кроме почетного, верного и прочного мира, но что кажется виды Императрицы менее. всего дружеские, хотя она и позволяет своим генералам говорить о мире. Он заключил: «Как же хотите вы, г. барон, чтобы мой государь дал своему сердцу волю следовать чувствам почитания и дружбы, всегда им сохраняемым к вашей государыне? Дайте мне так или иначе убедиться, что ваш двор питает чувства вами выраженные, и я буду рад тем более, что возобновится знакомство с бар. Игельстрёмом, прежде столь много любившим добрый ужин, хорошеньких женщин и веселую компанию, а теперь находящим удовольствие день и ночь мучить меня, вынуждая покинуть это место; однако оно для меня в тысячу раз интереснее Зимнего Сада и Саксонского Дворца»…

97

После Выборгской победы Екатерина писала Потемкину 29-го июня, не зная еще о бывшем накануне поражении: «Мы не упустим с здешней стороны всевозможным усилием действий понудить неприятеля нашего Короля шведского принять мир, от нас даруемый.

98

Граф Руденшольд — брат фрейлины шведского двора девицы Магдалины Руденшольд, возлюбленной Армфельта.

99

К следующему свиданию были разбиты две палатки.

100

Утверждение Армфельта, что по трактату граница должна бы быть по первому от России рукаву Кюмени, совершенно неправильно. В п. 7-м Абоского договора об определении границ именно сказано: «в вечные времена между Россией и Швецией границы следующие быть и остаться имеют, а именно: начинается оная у северного берега Синуса Финского при устье последнего западного рукава Кюмени или Кельтис-реки… так что все рукава и устья Кюмени или Кельтис-реки к морю в оную границу включаются… Поли. Собр. Зак. т. XI, 7 авг. 1743 г., № 8766.

101

В не раз уже упомянутом разговоре его с пастором Вирениусом речь шла и о них. Вопрос: «Не можете ли мне сказать, где находятся теперь шведские господа Спренгтпортен, Егергорн, Клик и пр.? — Ответ: Я слышал, что они в Петербурге, и что им там хорошо. — Кор.: А мне говорили, что русское общество их презирает, что и правильно». — При другом случае, в июле 1790, посланного для передачи письма майора Штакельберга генерал. Мейерфельд в присутствии Густава расспрашивал о Спренгтпортене: где он находится и продолжает ли пользоваться расположением Императрицы? Ответ был дан в том смысле, что Спренгтпортен находится в Петербурге и что при достоинствах его с успехом сохранил благосклонность Государыни. Москов. Арх. М. Ин. Д.

102

Вероятно, в связи с этим и было увольнение Спренгтпортена к Барежским водам, для излечения ран, о котором Храповицкий говорит в Дневнике своем 29-го июля, т. е. как раз в то время, когда приведенное намерение Густава сделалось известно в Петербурге.

103

Когда переговоры близились к окончанию, английский и прусский министры в Стокгольме, — имея от своих правительств приказания препятствовать заключению непосредственного мира между Россией и Швецией, обратились к упомянутой возлюбленной Армфельта, девице Руденшольд, с самыми соблазнительными денежными предложениями, домогаясь её влияния на Армфельта в их интересах. Предложения эти, по словам самой Магдалины Руденшольд, были ею с негодованием отвергнуты.

104

«Поведение генерал-поручика барона Игельстрёма при свидании его со шведским генералом бароном Армфельтом, — писала Екатерина — и поступок его сходный с достоинством нашим к отсылке обратной бумаг, содержащих неприличные и сумасбродные предложения короля шведского заслуживают полным образом наши одобрение и похвалу, О чем вы означенному генерал-поручику дайте знать». Прил. № 28.

105

Так объясняют и шведские писатели.

106

Гр. Салтыков входил в виды обоих уполномоченных и также торопил. Вот что писал он гр. Безбородко 24-го июля из Выборга (св. 11, л. 252): «Вот какая неожиданная перемена сделалась у наших министров и мне кажется, что они весьма алчно хотят мира, Но как жиды, что-нибудь да выклянчить думают; но кажется ни синя волоса отдавать не можно, а впрочем воля Государыни, что она изволит, то и будет; я спешу к вам посылать курьера и не прогневайтесь, м. г. м., что велел вас разбудить, потому что вчерашнее Игельстрёмово письмо совсем противное первому и последнему сему было, почему и другие расположения были может взяты, или готовились взять. Я, здесь оставшись, думал видеть Игельстрёма сегодня здесь, да и ехать в Фридрихсгам, а теперь подожду, что будет, в противном же случае не упущу, и не опоздаю тут быть где должно».

107

Остальные табакерки были ценою: 6 штук от 2.400 до 1.150 р. и 5 — от 900 до 600 р.; восемь перстней оценены от 2.250 до 1.000 р. и четыре от 800 до 500 р.; часы от 1.800 до 350 р. В числе жалуемых Шведов указаны Императрицею генерал-майор де-Пауль и полковые командиры Ливен и Егергорн. Указ Игельстрёму 6-го августа № 708.

108

При отдаче господам шведским чиновникам подарков, — писал гр. Безбородко Игельстрёму, — я прошу в. пр-во приказать вынуть ярлыки, чтобы они отнюдь не знали цены вещей.

109

С этим векселем произошло, однако, неловкое затруднение. Он был написан на Амстердам, на имя Гоппе и К° от русского придворного банкира, барона Сутерланда. Но в особом письме к Игельстрёму от того же 6-го августа, гр. Безбородко предлагал объявить Армфельту, что он может адресовать вексель к стокгольмскому банкиру Шону, который занимался делами русских прежде по выдаче миссии жалованья, а теперь по надобностям пленных; впрочем, Армфельт мог избрать и «другой канал» если бы того пожелал. Но в отправленном векселе, за болезнью Сутерланда, «учинилась ошибка»: он не был андоссирован Безбородко. Поэтому пришлось вексель истребовать обратно, для замены его другим, писанным на предъявителя.

110

Этому, впрочем, нечего удивляться. За три месяца пред тем, запертый в Выборгском заливе Густав, как выше упомянуто, вытребовал к себе на яхту двух пасторов Березовой кирки и удержал их довольно долго, к немалому испугу их жен. Отпуская, король одарил духовных особ по бутылке красного вина, а женам их, в успокоение беспокойства пожаловал… по апельсину. Показание пастора Вирениуса. Моск. Гл. Арх.

111

Впоследствии оказалось, что этот вывезенный самим Спренгтпортеном приспешник, был ничто иное, как агент, преданный Густаву и приставленный для выслеживания действий своего шефа. Последний разгадал эту роль не ранее как через год.

112

В упомянутом мемуаре, представленном императору Павлу, Спренгтпортен объяснял, что, вступив в русскую службу, он имел уже чин шведского генерал-лейтенанта. Это ни с чем несообразно и принадлежит к образчикам того легкого отношения к истине, которым он в словах и писаниях своих нисколько не стеснялся.

113

Относительно этих последних тоже есть крупное разноречие в словах самого Спренгтпортена. На записке Павлу Петровичу сделана им собственноручная выноска: «негодяй, которому я доверил эти земли, продал их в мое отсутствие за 30.000 руб., а мне отдал всего 7.000: имя его никогда не сделается известным. A в другом месте он пишет, что финляндские имения его были конфискованы и что Императрица Екатерина, в возмещение их, обещала дать крестьян в Польше, но обещания не исполнила. Таким образом, те же имения в Финляндии и конфискованы и проданы мошенником-управляющим. Что касается до русских крестьян, в числе ли 500 или 600, — они, несомненно, были даны Спренгтпортену, но потом проданы за долги. О жалованье и пенсии, при вступлении в русскую службу, он ничего не говорит в своих мемуарах; но из письма к гр. Безбородко 25-го ноября 1797 г. видно, что он и жалованье свое считал пенсией, ибо оно было-де обеспечено ему во всяком случае, будет он или не будет служить; это были будто бы собственные слова Императрицы, переданные ему генералом Турчаниновым.

114

На этом самом сейме 1789 г., когда оппозиционные дворяне не желали отправиться для обсуждения королевских предложений, Густав повелительно закричал на них, как на лакеев: «пошли!», и они действительно пошли и приняли предложения.

115

Письмо Екатерины к Турчанинову: «Петр Иванович. Вторичное письмо Спренгтпортена о увольнении его прилагаю. Во-первых, генерал-поручичьего чина я не даю при отставке никому. Второе, выправься о нынешнем его содержании. Третье, что он от меня получил? И потом доложи мне скорее, т, е. завтра или в субботу».

116

Впоследствии, в 1810 г., подобная просьба была повторена и с успехом: разрешена выдача пенсии за 5 лет вперед.

117

В кампанию 1789 г. молодой Спренгтпортен также принимал участие против Шведов и был ранен при Санкт-Михеле. В 1790 г. Императрица просила Потемкина оказать ему покровительство в его армии.

118

В декабре 1788 г. На свадьбу дано 2.000 руб.

119

Иные прямо называли его «ambassadeur de Russie».

120

С их обычным бесстыдством говорят нам глупости, как вам самому, Государь, так и вашим верным слугам.

121

Среди других архивных бумаг, относящихся к этому делу, мы не нашли денежного отчета.

122

«Как Шпренгпортена рука прочесть не могу, то прикажите списать для меня рукою, чтоб прочесть можно было». Моск. Гл. Арх.

123

Тучков, соединившись с Раевским в Гамле-Карлебю, как старший, принял начальство над всем корпусом.

124

Этот вызванный самими Финнами эпизод финские историки, а прежде них еще Спренгтпортен в качестве финляндского генерал-губернатора, возлагали на ответственность русского правительства, требуя вознаграждения и пр. Правительство в лице Сперанского, к сожалению, не отвергло этих переговоров, и как бы признало виновность русского войска.

125

Во время дела при Лаппо в тылу русских жители зажгли деревню и мост, чрез которые вел единственный путь. Раевскому пришлось, прекратив сражение, отступить. Шведы назвали это дело генеральным сражением и прославляли как блистательную свою победу.

126

Что касается до ружей, то, не имея своих запасов, шведское правительство выписало их из Англии; но по получении они оказались негодными и почти все отправлены обратно. Затем набрано было 4.000 шт., но и они целый месяц пролежали в стокгольмском комиссариате а затем несколько недель проплавали на судах, пока прибыли в Финляндию.

127

Число этих людей по русским сведениям превышало в сложности 9.000; шведские и финские источники показывают его значительно меньшим.

128

Шведо-Финны называли это авангардное дело выигранным сражением. Оно дало в 1885 году повод к антирусской демонстрации в виде сооружения памятника в честь генерала Дёббельна, командовавшего Шведами при Ютасе.

129

За отъездом Императора Александра в Эрфурт, комитет министров облечен был властью объявлять высочайшие повеления.

130

В память дела под Иденсальми, в котором Шведы благодаря свежим силам взяли верх, воздвигнут в 1885 г. на месте битвы потомками Сандельса памятник. В возникшей по этому поводу газетной полемике указывалось, что Тучков по вражде к князю Долгорукову, который должен был вскоре заместить его в командовании корпусом, замедлил присылкой подкрепления. Нам неизвестно на каком историческом документе основано это указание, бросающее тень на заслуженного генерала. По крайней мере оба русские историка войны 1808 — 9 гг. Михайловский-Данилевский и гр. Сухтелен вовсе об этом не упоминают. Не вернее ли то, что молодой и пылкий князь Долгоруков, ожидавший полдня с часами в руках, предупредил распоряжение Тучкова, который не ожидал от своего авангарда такой астрономической точности.

131

В составе 30 батальонов, в числе коих были батальоны Преображенского, Измайловского и Лейб-Егерского полков. Кавалерии было 4 эскадрона и 600 казаков: гродненские гусары, лейб-казаки, уральцы и друг.

132

Под начальством генералов: гр. Строгонова, Демидова, Сазонова, Кнорринга 2-го и Тучкова 3-го. Резервом командовал генер. Алексеев, конницею первой колонны знаменитый Кульнев.

133

Густав писал начальнику военного кабинета Тибеллю от 6-го марта (22-го февраля): «Аланд должно отстоять; весьма важно удержать по ту сторону залива военный пункт. Посему надлежит армии сосредоточиться, дабы можно было послать на Аланд нужные подкрепления».

134

По Сухтелену 5.000, в составе 8 батальонов, в том числе лейб-гренадеры и 300 казаков. Отрядами командовали полковник Филисов и генерал-майор Берг.

135

Главная квартира Шведов под начальством графа Вреде была в Гернозанде; один отряд под командою графа Кронштедта находился, как сказано, в Умео и отступал пред Барклаем, другой на севере у Торнео, под начальством Гриппенберга, и отступал пред гр. Шуваловым.

136

Аракчеев возбуждал в Государе недоверие ко всему корпусу и вообще ко всем начальникам: «Из всего оного Ваше Величество усмотреть изволите худое желание отправиться в Швецию».

137

Гр. Сухтелен, ближайший свидетель действий Кнорринга и ему сочувствовавший, пишет: «Будучи искусным полководцем, он не имел той несколько безрассудной пылкости, без которой в войне нельзя приобрести полного успеха. Его расчетливый ум ничего не хотел предпринимать на удачу. Он отказался без сомнения не без важной причины, но может быть слишком скоро, от славного предприятия.

138

Спренгтпортен назначен на должность финляндского генерал-губернатора 19-го ноября 1808 г.; уволен от неё в начале июня 1809.

139

Вообще русский флот в эту кампанию как бы не существовал. Корабельный флот бездействовал, блокируемый в Финском заливе многочисленною английской эскадрою пришедшею на помощь Шведам. Она была в составе 10-ти линейных кораблей и 17 судов разных рангов. Здесь также не происходило никаких серьезных столкновений. Англичане ограничивались мелкими нападениями на суда прикрывавшие транспорты и на береговые посты. Но в этих стычках русские моряки являли примерное мужество и стойкость. Так при нападении Англичан в июне месяце на небольшой отряд из 8-ми гребных судов при Паркалауде, из всего экипажа в составе менее 150 чел., убито и ранено 89 и 2 офицера. В другой стычке из 147 чел. убито и ранено 3 офицера и 92 нижних чина. По свидетельству самих Англичан защита русских судов отличалась беззаветною храбростью: одна лодка могла быть взята не прежде как все 44 чел. экипажа легли убитые или раненые.

141

Последние подвигались вперед очень осторожно, боясь русской артиллерии. Между тем не имея вовсе орудий, полковник Карпенков употребил хитрость: срубил четыре дерева, очистил их, выкрасил, и поставил наподобие пушек, что и обмануло неприятеля.

Content

Ордин Кесарь Филиппович Покорение Финляндии. Том 1

ПРЕДИСЛОВИЕ

ГЛАВА I. Россия и Финляндия до Петра I

I. Во времена князей

II. Во времена царей

ГЛABA II. Покорение Выборгской губернии

I. Великая Северная война

II. Война 1741–1743 гг

III. Внутреннее устройство Выборгской губернии

ГЛАВА III. Шведская война при Екатерине Великой

I. Поводы к войне

II. Начало кампании 1788 г

ГЛАВА IV. Кампания 1788

I. Измена Густаву финских офицеров

II. Конец кампании 1788 г

ГЛАВА V. Аньяльская конфедерация

I. Барон Спренгтпортен и конфедераты

II. Конфедераты и главная квартира. — Требования Императрицы Екатерины

III. Принц Карл. — Проекты самостоятельной Финляндии

ГЛАВА VI. Аньяльская конфедерация (Окончание)

I. Дальнейшие соглашения. — Удаление Шведов

II. Барон Гастфер. — Конец конфедерации

ГЛАВА VII. Шведская война 1788–1790 гг

I. Кампания 1789 г

II. Кампания 1790 г

ГЛАВА VIII. Верельский мир

I. Предварительные сношения

II. Совещания

II. Мир

ГЛАВА IX. Барон Спренгтпортен

I. До переселения в Россию

II. В России и против Швеции

III. В России на пенсии

Глава X. Шведская кампания 1808 г

I. Движение вперед и отступление

II. Окончательное движение вперед и завоевание Финляндии

III. Удаление Буксгевдена

ГЛАВА XI. Кампания 1809 г

Примечания