Яковлева Юлия Юрьевна

Бретёр

Бретёр

Яковлева Юлия Юрьевна

Предисловие

«А разве они тогда курили?» — написала мне редактор на полях.

Еще как, ответила я. И поделилась тем, что поразило и меня, когда я узнала: курила, например, и Анна Керн, так что «чудное мгновенье» для воспевшего ее Пушкина наверняка было в сизом дыму. Курила даже сама Наталья Николаевна Пушкина. Она курила так, что прикуривала новую папиросу от окурка прежней. Невозможно представить? Но Наталья Николаевна действительно это делала. И в 1812 году смолили вовсю. Просто папиросы не называли «папиросами». Но мне не захотелось перегружать текст всякими чудными словечками из 1812 года.

«Разве они говорили "бля"?» — не сдавалась редактор.

Дело в том, что мы не знаем этого точно. Может, да. Может, нет. Мы знаем, как писал Пушкин. Но как болтала, ругалась, говорила вся эта масса простых горожан? Их устная речь ушла навсегда и стала зоной допущений. Мои допущения таковы, а уж дело читателя — согласиться или нет. Это все равно будет ваше мнение против моего, и ничего более. Но думаю, что, врезав себе молотком по пальцу, люди 1812 года вопили не «ах, как больно».

Кстати, о словечках. Говорили ли в 1812 году так, как говорят в моем романе? И да и нет. Пушкин, например, говорил «говночист». Трудно представить, но он это действительно делал! И кстати, именно Пушкин критиковал своих современников-писателей за то, что у них персонажи в светских гостиных выражаются уж больно «изящно», «галантерейно». В отличие от этих писателей (и нас с вами), Пушкин в светских гостиных бывал, так что лучше поверим ему, когда он говорит, что разговор там был вполне в духе московских просвирен, а иногда и прямо солоноват. Поверим Пушкину и тогда, когда он называл аристократов «светской чернью». Почитайте хотя бы переписку братьев Булгаковых, чтобы убедиться, что светские люди той поры, о которой идет речь в моих книгах, были и вульгарными, и пошлыми, говорили и «халда», и еще много всякого остросовременного. Их речь отнюдь не была гладкой и правильной. Они же и были обычными современными людьми! Другое дело, что потом пришел Ю. М. Лотман и написал чудесную мифологическую работу «Беседы о русской культуре». Там все правда, кроме того, что немногие исключения в высшей аристократии представлены, как будто такими были если не все дворяне, то большинство. В этой книге сейчас очень остро чувствуется оптика «эх, какую страну потеряли!». Лотман романтизировал русское дворянство совершенно так же, как Вальтер Скотт — рыцарей (публику по меньшей мере со смутными понятиями о гигиене). Это очень трогательно с его стороны и очень загадочно, потому что если представить, что «та страна» не рухнула в 1917 году, Ю. М. Лотман вряд ли стал бы в ней профессором — скорее всего, ему даже не дали бы вырваться за черту оседлости. Вот это мне было важно, когда я писала свои книги о 1812 годе: «та страна» отнюдь не была идиллией. И «та война» — тоже. А те люди были просто людьми. Все остальное в моих книгах — просто средства, с помощью которых я стремилась донести эту свою мысль.

Что ж, может, просто нам всегда хотелось верить, что люди тогда были изящнее, чувства прекраснее, мысли чище? Тогда как люди были просто людьми, как мы с вами.

Эту точку зрения так или иначе разделяли и все те люди, которые были вовлечены в работу над тем, чтобы рукопись стала книгой: мои литературные агенты и неизменные первые читатели всего, что я пишу, Юлия Гумен и Наташа Банке; главный редактор «Альпины. Проза» Татьяна Соловьева, в которой я обрела единомышленницу в самых смелых замыслах; руководитель проекта Мария Ведюшкина, которая следила за тем, чтобы все шестеренки и колесики процесса вращались как должно; чудесный редактор Ольга Виноградова, с которой мы в процессе работы писали друг другу бодрящие письма в духе «Будьте так любезны, сообщите мне, стоит ли там оставить "бля" или лучше заменить на "хер"?»; историки, чьих замечаний я ждала и побаивалась, но которые в итоге не нашли, к чему придраться, и очень меня этим осчастливили; вся команда «Альпины. Проза», где серия нашла свой дом. И как говорится, последнее, но не последнее: в какой-то момент каждый из этих людей сказал самые важные для писателя слова: «Я полюбила/полюбил вашу книгу».

Юлия Яковлева

Осень 1812 года

Глава 1

— Вы в отпуск, барин, или как?

Болтать Мурину не хотелось, к тому же ответа на этот вопрос он не знал и сам. Не знал и полковой хирург, он только сунул папиросу в угол рта и развел руками, как бы обозначая широкий диапазон возможностей: «На одном заживает, как на собаке, а другому от того же самого…» Тут хирург затянулся, выпустил дым через нос, навевая ассоциации с преисподней, и смачно объявил: «…кирдык».

Мурин не умер. Но и не оправился. Видимо, его случай помещался где-то в середине шкалы, обозначенной полевым хирургом.

Был тот час дня, когда на прогулку выходит tout le Pétersbourg [1]. Мурин глядел во все глаза. На шляпы мужчин. На капоры дам, завязанные под подбородками лентами. На шали, на ридикюли, на панталоны, на сюртуки, на спенсеры. На киоски. На цельные окна, за которыми был выставлен товар. На улыбки. На собачек. На мальчишку, который перебежал мостовую, удерживая на голове поднос, накрытый одеялом, из-под которого выбивался запах сдобы. Мурина изумляло их будничное благополучие. Наверное, кто-то из этих людей был тревожен или несчастлив. Но даже и несчастливы они, казалось ему, были как-то иначе: не так, как те, на войне. Сама мера несчастий у этих людей на Невском проспекте казалась понятной, постижимой. Мурину захотелось поскорее стать одним из них. Отпуска ему дали две недели. Не хотелось расплескать ни капли.

Но сперва — поздороваться. В отличие от многих, кто родились в своих имениях, а столицу воспринимали как неизбежное, не всегда комфортное условие для карьеры, Мурин любил Петербург. Прямые линии и пустые пространства, отороченные камнем, бодрили его, придавали собранности.

Мурин хлопнул лихача по широкой спине:

— Езжай прямо.

Лихач на всякий случай уточнил:

— Так вы никак в Демутов трактир велели? Демутов трактир направо.

— Прокачусь по набережной.

Лихач кивнул, чмокнул. Рысак легко наддал, тротуар вильнул прочь, вывески понеслись назад: «ыдом», «риткарт», «аквал». Мурина вжало спиной в подушки сиденья. Кричать «Поберегись!» или «С дороги!» лихач считал изменой собственному снобизму: сами отпрыгнут, если жизнь дорога. Какой-то мастеровой, которому пришлось проявить проворство, несовместимое с человеческим достоинством, метнул было им вслед трехбуквенное, да куда там: рысак был что надо. Ругательство не догнало, зависло на миг над мостовой и лопнуло. Дворник, приметив на торцах свежую конскую кучу, кинулся на нее с совком и щеткой, пока не размяли колесами другие экипажи, пока деревенский навозный дух не достиг благородных ноздрей: Невский же, ептыть, проспект! Никто не выходит на Невский проспект, чтобы зажимать нос.

Ветер налетал через боковые улицы и пах рекой. Мурин волновался. Вода! Вот чего не хватало в первую очередь там. На войне. Воды во флягах. Воды, чтобы взять ванну. Воды, чтобы побриться. Воды как линии горизонта. Воды, которая делит пейзаж с небом, как в Петербурге. Как — но додумать он не успел: перед ним распахнулся необозримый воздушный купол — коляска свернула и понеслась по набережной. В ушах засвистел ветер. Чайки качались в высоте, точно обрезки железной ленты. Юбки дам сносило, накреняло колоколом, рукой в перчатке каждая придерживала шляпу. Шали надувало, как паруса. У мужчин брючины облепляли ноги. Горничные держали детей за руки, точно боясь: а ну улетят в Пулково, в Выру, в самое Финляндское княжество. Мурин не выдержал, опираясь обеими руками на борта, привстал. Ветер тут же надавал ему по мордасам. Дышать стало трудно. Приходилось цедить сквозь зубы, чтобы не задохнуться. Хотелось захохотать. Он представил себя домом, в котором все окна нараспашку. Катятся, треща, листы бумаги. Хлопают шторы. Вылетают вон воспоминания, вопросы. А главное, этот мерзкий запах, запах, которым там пропиталось все: запах гниющих мертвецов. Дуй же! Больше! Унеси все!

Коляска чуть не накренилась, закладывая поворот, прыгнула под низкие своды Зимней канавки, ветер тут же стих, точно и не было. Прохожих здесь тоже не было — сказывалась близость дворца. Мурин плюхнулся обратно на сиденье. От усилия руки гудели. Он чувствовал себя умытым. Теперь вокруг было тесно от каменного строя, Мурин разглядывал знакомые дома. Невский ветер освежил его. Продул, проветрил. Когда Мурин подкатил к гостинице Демута, увидел того же самого мордатого швейцара у той же самой двери того же самого зеленого цвета, что и до войны, он почувствовал, что улыбка сама расползлась на лице.

Коляска еще не остановилась, а швейцар уже бросился к дверце:

— Сколько зим, сколько лет!

Это было преувеличением. Война шла всего несколько месяцев.

— Что, соскучились?

— С тоски чуть не дохнем! — махнул рукой швейцар. — Скорей бы господа офицеры вернулись.

«Некоторые уж не вернутся», — вдруг влезла мысль. Улыбка Мурина скисла, а швейцар с непривычки не заметил — все трещал, слегка кланяясь:

— Извольте сейчас за цыганами послать? За Танькой или Машкой? А то Илья и медведя привести горазд.

Мурин не ответил. Швейцар понял иначе, зашептал, но громко:

— Или за мадам Кики?

— А что, разве кто-то из французов остался? — удивился Мурин. Они все бежали из столицы, когда началась война: портнихи, модистки, актрисы, балетные, проститутки, парикмахеры, лавочники. Французские лавки закрылись, французская труппа уехала. Боялись, что будут громить, сажать, а то и вешать.

Мурин сунул лихачу деньги и убрал кошелек. Он вдруг сообразил, что не знает, как сойти с коляски. Делать это самостоятельно ему еще не приходилось.

Швейцар тонко улыбался:

— Остался кто или нет, знать не могу. Я им не сторож. Заведение прибрала какая-то дама из Риги, да все по привычке: мадам Кики да мадам Кики. И девок тоже: Зизи, Заза, Нана, Рири. Стосковались дамы! Жалуются: мол, господа чиновники и прочие цивильные, если позволите, веселиться не умеют. Все у них по тарифу, больше положенного не дождешься.

Может, это и был намек на чаевые, но Мурин его не услышал. Он соображал, с какой ноги лучше приняться, за что схватиться для опоры. Мешала и шинель. Край ее все время соскальзывал и путался в ногах. Еще надо было взять кивер. Он стоял на сиденье рядом, как пустая коробка, а третьей руки у Мурина не было. Швейцар неправильно понял его замешательство:

— А то и за балетными пошлю, коль изволите. Такие цыпочки есть. И тоже прозябают. Господа чиновники разве ж веселиться умеют? Веришь ли, Влас, от этих штатских мухи дохнут на лету, жаловалась мне одна мадемуазель из балетной школы, вот плутовка: скажи, Влас, да скажи, когда уже господа офицеры вернутся…

— Хватит, — огрызнулся Мурин. — Заткнись, каналья! Заткнись уже…

Швейцар отшатнулся от борта, вылупился. Он бы спокойно пережил, если бы Мурин сунул ему кулаком в лицо, — когда гуляли офицеры, случалось и похуже! Но только сейчас дело было среди бела дня, по набережной проходили господа в черных цилиндрах, а господин офицер был не пьян.

Мурин спохватился. Он увидел свои поднятые кулаки. Почувствовал, как загорелись уши. Разжал пальцы. Но так и остался сидеть.

Обычно гусарские офицеры, подкатив к Демуту, выскакивали одним прыжком; швейцар наконец сообразил: тут что-то не то. Лихач обернулся. Обычно его ездоки возле Демута либо браво соскакивали на ходу, либо выпадали из коляски прямо на тротуар — в зависимости от степени опьянения. Они переглянулись. Швейцар нашелся первым. Ринулся к коляске, распахнул дверцу, выдвинул лесенку, обычно приберегаемую для дамского полу. Подал пассажиру руку, согнутую в локте.

— Извольте, ваше бла-aродие. А костылик ваш или трость… Ах, вот она, извольте, подам.

Мурин замешкался, прикидывая маневр. Сперва трость? Или нога? Которая? Ступил на лесенку. Шатко накренился, начал падать на швейцара, успел. Крикнул:

— Отлезь!

Выправился, размахивая руками, уперся концом трости, стукнул на тротуар здоровую ногу, подволок другую, оперся, и делая один шаг слишком размашистым, а другой слишком коротким, проковылял в дверь.

Из гостиницы тут же выскочил лакей, подбежал к заду коляски, принялся отстегивать ремни, снимать багаж. Лихач на козлах сидел истуканом. Теперь у подъезда остались только свои, можно было допустить некие откровенности.

— Эх, война-сволочь, — сказал лихач.

Швейцар одной рукой приподнял за козырек фуражку, другой почесал потное темя:

— Вот же едрит. М-да. А какой молодец был.

Все трое прислуживали давно и наблюдали о людях такие тонкости, которые не мог бы уловить своим пером даже известный сочинитель Карамзин (они о таком, впрочем, не знали). Всем троим стало не по себе. Они чувствовали, что самой идее шикарной, веселой, разгульной и беззаботной жизни, которую олицетворяла гостиница Демута, нанесен какой-то внезапный удар. Молодцы-завсегдатаи, которые казались вечно молодыми и вечно пьяными, несколько месяцев назад ушли воевать, а теперь вот, похоже, возвращаются, хотя и не все. А те, кто вернется, все эти парни и пацаны, вернутся оттуда не совсем целыми и совсем не теми, кем ушли, и это сулит гостинице Демута и всей столичной жизни какие-то перемены, про которые уже сейчас понятно одно: лучше бы их не было.

Лакей с портпледом в одной руке и с баулом в другой поравнялся с ним.

— «Костылик или трость», — передразнил он, закатив глаза, и покачал головой. Как можно быть таким бестактным, служа в таком заведении?

— Бля, — согласился швейцар.

Известие о новом — старом — постояльце помчалось по лестницам, по коридору, влетело в кабинет управляющей — госпожи Гюне. По случаю новых времен вместо госпожи Гюне его занимала госпожа с более патриотичной фамилией: Петрова. Она выслушала доклад швейцара, покачивая чепцом, как бы приговаривая: так, так, так. Потом взяла в руки перо и принялась молча вертеть им.

Графиня Вера Алексеевна очень удивилась бы, если бы узнала, что, крепко задумавшись, крутит в руках перо точно так же, как вульгарная и мещанская мадам Петрова. Все в этих женщинах было разным! Графиня Вера родилась богатой, а где, когда, у кого родилась мадам Петрова, не знала даже она сама. Графиня Вера была изящная, мадам Петрова — толстая. Графиня Вера сидела за столиком на львиных лапах, а мадам Петрова — за канцелярским чудищем, заляпанным воском и чернилами. И даже само перо: мадам Петрова купила его в Гостином дворе, где графиня не была ни разу в жизни. Но графиня перо и в самом деле крутила. И точно так же, как в случае с мадам Петровой, это не помогало ее мыслительным затруднениям.

Дело было сложное: предстоял вечер с гостями.

Графиня Ксения тем временем полулежала на кушетке, модной, то есть жесткой и ужасно неудобной, но по изящной позе графини Ксении об этом невозможно было догадаться. Графиня Ксения так грациозно подпирала голову рукой, что казалась умнее, чем была на самом деле. Поэтому графиня Вера обернулась к подруге с надеждой:

— Что же ты посоветуешь?

— Милочка, право. Танцевать на балах, когда идет война, это может быть воспринято несколько… непатриотично. Бедный воин, проливший кровь за отечество, будет вынужден подпирать стенку и скучать.

— Но, может, ужин и карты?

— Смотря какие карты. Некоторые во время игры впадают в такой раж, все равно как если бы прыгали в мазурке.

Прыгать в мазурке, когда идет война, было уж точно непатриотично.

— А вист?

Подруги призадумались, перо еще несколько покрутилось. Решили, что играть в вист, когда идет война, допустимо и патриотично. Особенно если не делать больших ставок.

— Ах, — слегка приподняла грудь графиня Вера. Больше не позволял корсет. — Этот Мурин. Все планы из-за него приходится перекраивать. Что за несуразная идея: разрешать военным отпуска. Пусть бы они делали свое дело где-то там. И лечились — тоже где-то там подальше. А возвращались сюда, только когда уже все кончено и все выздоровели. Я не виновата, что не хочу смотреть на увечья.

Графиня Ксения, впрочем, ее и не обвиняла.

— Я не против страданий, я им сочувствую. Но и нам ведь тоже немного повеселиться не мешает.

— Но ведь и им надо отдохнуть.

— Да, но. Отдыхали бы у себя в деревнях, в имениях! Зачем непременно надо ехать в Петербург? Из-за этого все остальные оказываются в двусмысленном положении. Получается, что мы тоже на войне, хотя мы вовсе не на войне! Будь моя воля, я бы его не приглашала. К тому же, пригласив Мурина, я должна пригласить и остальных… таких. Моя гостиная будет похожа на полевой лазарет!

— Да, но, — напомнила графиня Ксения, — ты не можешь не пригласить Мурина, даже если его придется привезти в кресле и всего в бинтах.

Графиня Вера вообразила это и передернула плечами. А графиня Ксения милосердно напомнила, что и в страдании подруги есть смысл:

— У Мурина брат.

Ипполит Мурин был человеком, перед которым в Петербурге трепетали. В отличие от гусара-младшего — Матвея, Ипполит пошел по дипломатической линии и зашел так высоко, что голова кружилась у тех, кто следил за его карьерой. Он был любимцем государя, и никто точно не знал, чем именно он занимался — какие-то законы сочинял, что ли. Ему не было тридцати, орденов уже — как у старика. Все прочили его в канцлеры. По этой причине от Мурина-младшего было не отвертеться. Графиня Вера смирилась:

— Значит, ужин и вист. И надо предупредить всех потихоньку, чтобы при военных, которые приехали из действующей армии, они ни в коем случае не говорили по-французски. Боже мой… Значит, половина гостей вынуждена будет молчать как рыбы. Что за вечер предстоит!

— Дорогая, я восхищаюсь тобой, — отозвалась с кушетки графиня Ксения. — Ты жертвуешь собой во имя патриотического долга.

Графиня Вера послала подруге благодарный взгляд, отбросила перо, позвонила в колокольчик и велела явившемуся лакею разослать приглашения согласно списку гостей — и принести тотчас чай. А когда он удалился, сказала графине Ксении:

— Этот Мурин… Я его не понимаю. Что за охота выставлять напоказ свои увечья? Я чувствую себя так, будто он нас ими попрекает.

— Милочка, это неизбежно, поэтому думай о хорошем: Ипполит Мурин наверняка запомнит внимание, которое ты проявила к его армейскому братцу.

Братьев Муриных — Ипполита и Матвея — разделяли чуть не десять лет и разница во взглядах и опыте, но родственная любовь, душевная близость превозмогали всё. Едва получив записку от младшего, доставленную казачком Демутовой гостиницы, Ипполит Мурин лично испросил у государя выходной. Император был очарователен, как всегда: «Обнимите от моего имени раненого героя». Со свойственной ему чуткостью Ипполит не стал сразу же передавать брату этот привет. Он поспешил в Демутову гостиницу не за спорами, а в надежде убедить брата послушаться его совета.

— Будь я на твоем месте, я все же бы поехал в деревню.

Как Ипполит и ожидал, младший сразу насупился:

— А чем плоха гостиница?

Ипполит оглядел номер, в котором остановился Матвей. Пахло воском, которым натерли паркет, и слегка краской от свежих стен, на которых повторялся узор из лавровых венков. Полосатый диван растопыривал кривые ноги, за тяжелым занавесом помещалась, надо полагать, спальня. Госпожа Петрова жутко боялась, что постояльцы будут говорить «при Гюне было чище» и «не имеют все же наши русские красиво жить, не умеют». Она лично проверяла своим белым платочком, есть ли пыль. Горничные трясли пушистыми метелками ночи напролет. С Васильевского острова даже был вызван китаец — он секретным способом вывел тараканов, перед которыми когда-то капитулировала сама госпожа Гюне (правда, скептики говорили, что тараканы из Демутовой гостиницы не погибли, а перешли в дом госпожи Трубецкой).

— Недурно, — заметил старший Мурин. — Но дома и стены помогают.

— Осень в деревне? Бр-р-р. Нет, спасибо. — Мурин сидел на диване, трость стояла рядом.

Старший Мурин примерился к креслу. От обивки пахло не пылью или клопами, а лавандой. Сел, заложил ногу за ногу, вынул портсигар, предложил брату, тот помотал головой, взял себе.

— Можно подумать, осень в Питере — благодать, — он наклонился папиросой к огню. Когда старший Мурин закурил, на манжетах у него блеснули простые золотые запонки. Он был одет нарочито скромно. Галстух был завязан без претензий, воротник подпирал худощавые щеки. Ему не надо было украшать себя, власть и влияние окружали его ореолом вместо бриллиантов. Он выпустил дым.

— Осень — дрянь, — согласился младший. — Но дело не в этом. Я навидался… (но тут он успел притормозить и сказал совсем не то, что хотел) грязи и неудобств. Хватит с меня жизни в стиле Руссо. Я все лето видел дороги, поля, леса, пыль…

Тут Матвей Мурин опять успел затормозить вовремя.

— …А теперь хочу, чтобы вокруг меня был город, извозчики, тротуары, окна, мостовые, живые и целые люди. Цивилизация! Я теперь хочу, видишь ли, не в пруду мыться, а лежать в медной ванне. Бриться у цирюльника, а не у денщика. И вообще — бриться каждый день. Каждый день менять рубаху. Есть досыта. Носить чистое исподнее.

— Ну, эту подробность мог бы и опустить.

— Ах, но как же объяснить, что такое война, тому, кто на ней не был? Прежде всего, это ужасные неудобства каждый день.

— Смотри это кому-нибудь здесь не ляпни, — быстро предупредил старший брат.

Мурин удивленно посмотрел.

— Упирай на героическое, — посоветовал брат. — Все жаждут услышать про подвиги. Что-нибудь на древнеримский манер лучше всего. Слышал, как про Раевского рассказывают? Обнимемся, сыны мои, победим вместе или вместе умрем за родину.

— Но ведь это неправда! Сам генерал Раевский говорит, что это неправда! И сыновей его там даже не было, когда бой на мосту начался. Они в лесу грибы собирали.

— Раевский сам так говорит?

— Конечно. Он же честный человек. Зачем ему патриотические сказки?

— Он неумный человек, в таком случае. Не будем о нем спорить. Я с тобой полностью согласен. Но речь сейчас о петербургском свете, а здесь уж, прошу, доверься мне.

Мурин подтянул к себе трость и покраснел.

— Что такое? — заметил заминку брат, обладавший, как все искусные дипломаты, чуткой наблюдательностью.

— Ты поэтому советуешь мне ехать в деревню? Чтобы я чего тут не ляпнул? И не выставил тебя в смешном виде или похуже?

Старший Мурин закатил глаза, точно ему было за двадцать, а брату четырнадцать:

— Боже мой. Нет. Конечно! Нет! Мне просто кажется, что, будь я на твоем месте, мне бы какое-то время не хотелось видеть так называемых светских людей, особенно светских дам.

Младший нахмурился. Старший потянулся и положил руку брату на колено:

— Милый. Я тебе верю, что война — это ад.

— Я такого не говорил!

— Я говорю: я не могу и половины представить того, что ты повидал и пережил за эти несколько месяцев. Но понимаю только, что ты побывал в преисподней. Теперь тебе предстоит вернуться к живым. В грешный мир. И делать это следует постепенно. Советую уехать в деревню, пусть будет что-то вроде чистилища, перехода. Не стоит вот так сразу — бултых! — бросаться оттуда в наши петербургские гостиные. Особенно начинать с гостиной этой мегеры графини Веры.

Они помолчали. Сизый дым, медленно клубясь, таял.

— Я согласен, — выдавил Мурин.

Старший похлопал одобрительно, а потом убрал руку с его колена:

— Чудно. Об комфорте не беспокойся. Позволь мне самому распорядиться, чтобы тебя устроили в дорогу с комфортом. У меня отличная английская коляска, не качает. Возьмешь ее. Провизию уложим самую элегантную. У меня есть раскладная резиновая ванна, возьми ее, будешь и в деревне ванны брать. Выедешь затемно, в пути прекрасно выспишься. Проснуться толком не успеешь — а уже в Муринке, в родном гнезде.

Младший Мурин дернул себя за ус и притопнул здоровой ногой:

— Да нет же! Спасибо тебе. Но… Я это вижу иначе. Я с тобой действительно согласен: в главном. Я все понял. Ты, конечно, прав. Болтать здесь лишнее не буду. Не беспокойся. Но частности, позволь, решу за себя сам.

— Милый, ведь я желаю тебе добра…

Мурин попробовал улыбнуться беззаботно:

— Что ты, что ты. Никогда не сомневался в твоей доброте ко мне! Спасибо за заботу. Ты прав, конечно. Конечно, прав. Я правда — понял, понял.

— А я решительно не понимаю, почему ты готов действовать себе во вред. Тащиться после ранения в Петербург! Угробить отпуск. Рисковать здоровьем. Что, если ты никогда не восстановишься? Наш ужасный климат доконает и здорового. Тем более уже осень. Сырость, холод. А будет и зима… Ради чего? Таскаться по гостиным? Смотреть на эти лицемерные морды? Слушать ахинею дам? Зевать над картами? Не танцевать же ты сюда приехал?

— Ну. Не все дамы несут ахинею.

Вдруг старший Мурин всплеснул холеными руками. Уронил папиросу:

— Боже мой! — воскликнул он. — Только не это.

Но младший брат отвел взгляд.

— Ты же говорил, между вами все навсегда кончено…

Но по пристыженному лицу Матвея понял, что попал в точку, и схватился за голову (как не хватался даже тогда, когда ему показывали дефицит годового бюджета российского государства):

— Опять… Ты здесь из-за нее. Из-за этой чудовищной женщины. Из-за нее? Отвечай!

Матвей Мурин решительно замотал головой:

— Нет-нет. — Он вздохнул, и голос его дрогнул: — Между нами действительно все кончено. Просто…

— Так кончено или нет?

— Ну. Она вовсе не такое уж чудовище, каким ты ее рисуешь.

— Ты намерен с ней встретиться?

— Пожалуйста, не будь таким категоричным.

— Да или нет?

— Я сам не знаю.

— Она опять тобой крутит! — в голосе Ипполита была злоба. — Эта женщина! Наглая, расчетливая женщина без совести и стыда.

Он вскочил из кресла. Матвей тоже подался было, да пришлось искать трость, упираться, нога послушалась не сразу. Ипполит кинулся на помощь. Матвей перехватил его руку, заглянул в лицо:

— Пожалуйста, не будь к ней так суров. Ее все не понимают. Она вовсе не расчетливая. Она страстная и, в сущности, наивная. Она рождена для воли, для жизни чувств. А не для светских условностей.

Лоб брата разгладился. Матвею показалось, что слова его оказали действие. Он ошибся. «Но ничего, — слушал его и думал о своем Ипполит. — Я найду этой стерве укорот». Он почувствовал холодную решимость опытного шахматного игрока. Он был уверен в своей победе. Это, а вовсе не слова Матвея, смягчило его. Он похлопал брата по плечу:

— Как скажешь. Как скажешь. Тебе видней.

Ипполит решил защитить брата любой ценой.

Матвей Мурин долго сидел перед бюро с пером. Лист бумаги пугал его. Казался снежной степью. Записка княгини Звездич лежала поодаль, на самом краю стола. От нее слабо пахло духами. В ней было всего четыре слова: «Мне сказали, вы в Петербурге». Пять — считая предлог. Шесть — считая букву Н вместо подписи: о Нина, Нина… Матвей в муках сочинял ответ. Присутствие княжеского лакея за спиной нервировало его. Он бы с радостью услал его. Но княгиня велела лакею вернуться либо с ответом, либо со словами, что ответа не будет. Лакей был рослый, нарядный и неприятно напоминал о муже прекрасной Нины — князе Звездиче, молодом толстяке, на деньги которого Нина была окружена роскошью.

Матвей почесал пером лоб. Наконец решился. «Графиня Вера сегодня вечером устроила ужин с картами». Семь слов. Восемь, считая предлог. Это важно или нет? Он вымарал «с картами» и «вечером», чтобы приблизиться к эталону отношений, заданному Ниной, сложил записку, отдал лакею и только потом вспомнил, что забыл подписать. Ладно. Пусть Нина сама придумывает, что это могло бы значить. Пора было завивать волосы.

Когда Мурин — завитой, напомаженный, одетый и даже надушенный — подъехал к особняку графини Веры на Миллионной, было уже темно и сыпался дождик. К карете тут же подскочил лакей с зонтом: чтобы гость не испортил прическу и усы, пока войдет под козырек подъезда.

Мурин благополучно выбрался. Преодолел крыльцо. Вошел в распахнутые двери, скинул плащ. При виде беломраморной лестницы у него заныло под ложечкой: одолеть ее казалось таким же невозможным, как взойти на ледяную гору. В зеркалах повторялись фигуры лакеев, гостей. На верхней площадке дамы поправляли цветы и украшения, прежде чем пройти в гостиную. Хозяйка дома, графиня Вера, была там же и встречала прибывших. Она сразу заметила и Мурина внизу, и его заминку. Сам Матвей Мурин был для нее безвреден. Но графиня Вера до паралича боялась его брата Ипполита: он мог здорово осложнить жизнь ее мужу в министерстве иностранных дел, что в свою очередь сказалось бы на светском статусе самой графини. Вера тут же подозвала наиболее доверенного лакея, указала подбородком на Мурина и строгим шепотом приказала проявить тактичность.

Мурин едва успел поставить ногу на первую ступеньку, как лакей уже ласково вынул у него из руки трость, забрал себе. Незаметно приобнял его, крепко прижался ляжкой и повлек вверх. Со стороны все выглядело так, точно лакей просто помогает нести трость. Графиня Вера встретила Матвея Мурина сияющей улыбкой, лакей учтиво исчез.

— Добрий вьечер, — заговорила графиня по-русски, очень изумив Мурина, при этом слово «Петербург» она произнесла грассируя, на французский манер, и слегка споткнулась о русские согласные. — Pétersbourg привест… тс… вует наших славних ге´оев.

На этом ее словарный запас кончился. Недостаток слов графиня возмещала улыбками и жестами. Мурин не стал ее мучить, поцеловал руку и прошел в гостиную. А графиня Вера принялась тревожно высматривать следующего приглашенного калеку: кавалергардского корнета Прошина. Как и Мурин, он прибыл в отпуск из действующей армии.

Мурин так давно не видел нарядных дам, что, когда он вошел в гостиную, все они сперва показались ему одинаковыми. На всех были длинные платья. На всех были розы. У всех были локоны. На всех — отражая свет свечей — сверкали алмазные диадемы, серьги, ожерелья. Темнели фраки мужчин. Гости уже разбивались на группки, беседуя. Гостиная была наполнена уютным журчанием разговоров. Лакеи с бокалами на подносах лавировали между гостями так ловко, что казались невидимыми. Мурин увидел княгиню Звездич по сиянию, которое исходило от нее, и дело было отнюдь не в бриллиантах. Ее кожа была такой белой, ресницы, брови и кудри — такими черными, а черты лица такими отчетливыми, что остальные дамы рядом с ней сразу тускнели, казались какими-то блеклыми, клеклыми, какими-то недопеченными. Нина — сияла. Мурин видел, что с ней разговаривает его брат Ипполит, сердце его ёкнуло от недоброго предчувствия: «Какие у этих двоих могут быть разговоры?» Но тут Нина и Ипполит заулыбались, а Ипполит даже и засмеялся. Поцеловал Нине руку. Мимо Мурина прошел лакей, обходительно качнул в его сторону подносом. Мурин отрицательно повел глазами. А когда лакей отчалил, Ипполита рядом с Ниной уже не было. Мурин похромал к ней, но так, чтобы истинная цель маневра не бросалась в глаза остальным.

— Ба! Мурин! — наперерез бросился к нему господин с русыми бакенбардами. Это был известный распорядитель балов Николушка Веригин, брат всем известной баронессы. Николушка на ходу снял с подноса два бокала, один протянул Мурину:

— Выпьем.

И не дал Мурину и рта раскрыть:

— …Господа, господа! — закричал он тем голосом, которым привык объявлять фигуры мазурки.

При звуках его голоса, как лошади при звуках полковой трубы, все привычно обернулись. Мурин не знал, куда провалиться. Он глядел поверх голов, но кожей чувствовал взгляды, и особенно взгляд Нины, от которого начал краснеть. Шелест разговоров стих.

— Господа, — глаза Николушки влажно заблестели. — Выпьем за славу русского оружия!

По-русски Николушка говорил хорошо и чисто, в детстве он много времени проводил в подмосковном имении, в мирное время оно давало тысяч двадцать чистыми в год, но теперь, как говорили, от него остались головешки: там стояли французские канониры. От этого Николушка сейчас был неподдельно взволнован. Его ненависть к французам дышала вполне искренним жаром, тост обрел некоторую кровожадность:

— Недалек тот час, когда неприятель унесет ноги с русской земли. Конечно, кроме ног, оторванных русскими ядрами и отрубленных нашими доблестными воинами. За тебя, друг Мурин!

Мурин решительно не помнил, когда это он с Николушкой настолько подружился, что перешел на ты. Но поднял бокал. Шампанское приятно холодило руку. Нина на другом конце гостиной тоже подняла бокал, опустив глаза. Мурин отпил глоток.

— Ура! — негромко грянуло в гостиной.

Вечер занялся. Каждый и каждая спешили подойти к «нашему герою». Тряхнуть его руку. Протянуть ему руку. Сказать что-нибудь на ломаном русском. То и дело порхало слово «отечество». Графиня Вера наблюдала все это, стоя у двери. Она была довольна.

Как раз пили за государя, когда об ее бокал стукнула своим графиня Ксения. Но не отошла. В глазах графини Ксении блеснул кошачий огонь:

— Многие наши барышни и дамы в восторге от раненых героев. Один лишь вид мундира иным кружит головы. Интересно, княгиня Звездич из их числа?

Графиня Вера обернулась:

— Не может быть!

— Понаблюдайте сами.

Обе несколько мгновений смотрели, как княгиня Звездич и Мурин словно двигаются по непересекающимся орбитам. Как только Мурин подходил к одной группе гостей, княгиня Звездич тотчас от нее откалывалась и устремлялась к другой, и через несколько реплик Мурин снова устремлялся за ней.

— Однако.

Обе дамы пришли к одному и тому же мнению. Выражение лица Мурина не оставляло сомнений.

— А мы удивлялись, зачем он притащился. Ищите женщину.

— Что ж, кажется, вечер обещает быть куда интереснее, чем я полагала.

— Князь Звездич, между нами говоря, такой простак. Никогда не видел, что творилось у него под самым носом.

— С тех пор он заказал себе очки.

Словно услышав ее, толстый князь Звездич и в самом деле вынул очки из замшевого футлярчика, приладил их на нос и зацепил за уши дужки.

Глаза обеих дам заблестели предвкушением. Но тут улыбка графини Веры несколько замерзла. Поодаль она заметила неладное. Если Мурин больше не внушал ей опасений, то другой славный герой отечества — корнет Прошин — их, наоборот, усиливал. Он не беседовал, не рассказывал о подвигах, не клялся уже завтра прогнать каналий французов с русской земли, не флиртовал. Он отбился от стада. Преградил дорогу лакею с подносом. И споро опрокидывал в глотку бокал за бокалом, стукая пустые обратно. Диспозиция полных и пустых бокалов на подносе быстро менялась. А цвет лица корнета становился все оживленнее.

Графиня Вера быстро шепнула подруге: «Попудрю нос, не спускай с княгини Звездич глаз, милочка, я хочу знать все» — и поспешила, но не прямо, а как бы по дуге, не сводя глаз с проблемы и примериваясь к ее решению.

Княгиня Вера видела, как к Прошину подошел граф Курский с бокалом в руке и о чем-то заговорил. Но Прошин махнул в глотку свой, стукнул его лакею на поднос и устремил взгляд на Мурина. «О, мундир! Наконец-то!» — донеслось до ушей княгини. Мурин обернулся. Граф Курский, что-то бубня, пошел следом за Прошиным. Прошин его не слушал, он подмигнул Мурину. Затем выхватил из руки графа Курского его собственный, полный бокал и отсалютовал им:

— Пр-ривет, бр-р-раток!

Получилось слишком зычно (у стоявших рядом улыбки не погасли, но плечи напряглись — это не ускользнуло от взгляда опытной хозяйки), Прошин покачнулся, взмахнул бокалом так, что плеснуло на пол, и, запрокинув голову, метнул все содержимое себе в рот. В глазах его мелькнули бесы. «Сейчас хватит бокалом об пол», — ужаснулась графиня Вера. Но тут небеса, видимо, решили вознаградить ее. Появился дворецкий. Стукнул жезлом и пробасил:

— Кушать подано.

Лакеи отворили двери. Нарядная толпа заструилась к накрытому столу, корнета Прошина смахнуло, затянуло и унесло потоком.

Только граф Курский двинулся против течения — к руке хозяйки и учтиво ее облобызал. Убедившись, что оба славных воина далеко и их чувства не могут быть оскорблены, он и она перешли на более привычный французский:

— Прошу меня извинить, дорогая графиня.

— Как, граф? Уходите? Не останетесь на ужин и вист? Я думала, уж карты вы не пропустите.

— Как от сердца отрываю, поверьте. Но обстоятельства неодолимой силы.

Граф Курский состроил гримасу: мол, вы и я понимаем. И хотя графиня Вера ничего не поняла, она игриво шлепнула графа Курского веером по рукаву:

— В этот раз прощаю. Но уж в последний!

Граф ответил поклоном. Мимо прохромал Мурин — он отстал от всех. Графиня приветливо и фамильярно продела свою руку под его:

— Дорогой Мурин…

Но тут русские слова у нее опять закончились. И она виновато добавила по-французски:

— Окажите мне такую честь.

«Принимает меня за немощного калеку, — с отвращением подумал Мурин, но выдавил улыбку. — Потому что я калека и есть».

Они вошли в пышно, но со вкусом убранную столовую, все свечи горели, но воздух был еще свеж. Бриллианты дам испускали разноцветные искры. Хозяйка тут же оставила Мурина и направилась к своему месту. Лакеи отодвигали стулья. Гости рассаживались подле табличек со своими именами.

Даже если корнет Прошин был уже очень пьян, теперь он хотя бы сидел на стуле, прижатый грудью к краю стола и надежно подпертый с одной стороны старухой Сорокиной, а с другой — толстым Звездичем, мужем прекрасной Нины. Подали первую перемену. Мурин смотрел на тарелку перед собой, на грибы в соусе, точно не понимая, что все это едят. Неужели Нина не заметила, что он направлялся к ней? Она не стояла на месте, а то и дело переходила от одной группы беседующих к другой, точно шахматная королева, которая кружит по доске. Настичь ее было так же невозможно, точно сам Мурин при этом был пешкой. Так вот кем он был для Нины на самом деле? Зачем тогда была записка? Неужели Нина только играла с ним? Он решил во что бы то ни стало подойти к Нине, когда общество сядет играть в карты. Решить судьбу.

Мурин снова уставился в тарелку.

— Вы что-то очень молчаливы, — приветливо обратилась к нему через стол старуха Сорокина. — Оба наших славных воина.

Мурин поднял от тарелки глаза. Но был так погружен в свои мысли, что не понял, кто с ним только что говорил: старая дама, чиновник с орденом, соседка справа, сосед слева? Напротив же него сидел корнет, уже красный, он саркастически фыркнул. И Мурин посмотрел на него. Корнет тотчас перегнулся к нему через стол, макнув шнуры в соус, протянул руку:

— Прошин. Дмитрий.

Мурин пожал:

— Матвей Мурин.

Он узнал во взгляде корнета эту плоскую тяжесть. Она была у всех, кто побывал в деле.

— Откуда?

— Эскадрон Воейкова.

— А, молодцы ребята. Лихо дрались.

Тот ковырнул от виска салют. Мурин понял, что Прошину худо и что он очень пьян.

— Будь я мужчиной, я бы сбежала в армию, — заговорила, волнуясь, некрасивая девица: веснушчатая и с длинноватыми зубами. — Мы каждый день, каждый день собирались и щипали корпию. Так окрыляла мысль, что мы полезны нашим храбрым воинам, которые…

— Мадемуазель, — как-то слишком гнусаво перебил Прошин.

Графиня Вера вскинулась, заморгала. Но что толку? Броситься на помощь по-русски ей мешал скудный словарный запас. А говорить по-французски она опасалась, чтобы ненароком не разбудить в корнете лихо. На ее счастье, весело затрещала толстая дама, которой тоже не терпелось рассказать:

— А мы вышивали. Кисеты. Скажу, сидишь иной раз, глаза устали, спина устала, пальцы уж исколоты, но говоришь себе: там наши храбрые воины в минуту отдыха нуждаются в том, чтобы остановить взгляд на чем-то прекрасном. Отдохнуть душой между битвами и ратными подвигами. Для отечества я…

— Подвигами?

Корнет Прошин крякнул и храпнул, издать смешок ему помешало количество выпитого. Слишком громко звякнул ножом и вилкой. Подмигнул. «Ах ты бедная», — сказал в полный голос. Мурин нахмурился. И покачал Прошину головой: не надо.

Тот отмахнулся. Стал гонять вилкой гриб. Движения Прошина были неточны и нетверды, гриб ускользал. Лакеи подливали. Прошин наколол гриб со словами «На тебе, каналья». Графиня Вера сжала губы. Всем стало ее жаль. Поднялся князь Чивиляев, на его фраке блестел бриллиантовый орден:

— Выпьем за Бородино! За нашу славную победу.

— Вашу? — Прошин поднял вилку и стряхнул гриб. Но тот не долетел до цели, шмякнулся на скатерть перед князем.

Графиня Вера смотрела с выражением загнанной газели. Но князь держался молодцом:

— Ура отечеству!

Дамы с шорохом стали вскакивать, точно ими выстреливали из бутылки. Лакеи не успевали отодвигать стулья. Вставали и господа: кто потоньше в теле — те чуть проворнее, кто потолще — с грохотом и морща скатерть. Мурин бросил взгляд на другой конец стола: а что Нина? Нина стояла, стройная, как пальма. Но тут ее заслонил бюст, огромный, как балкон. Мурина вдруг кольнула такая тоска, точно он потерял Нину навсегда. Он сердито прогнал эту мысль: «За картами. Все решится за картами. Иначе она бы не прислала записку, не пришла сюда». Повеселев от этого умозаключения, встал, опираясь на стол, и он. Все воздели бокалы:

— Слава русскому оружию! — прокричал князь Чивиляев.

Заверещали дамы:

— Слава!.. Воины!.. Ура!

Прошин оттолкнул тарелку. И тут все заметили, что он один остался сидеть. Графиня Вера побледнела. Ипполит Мурин нахмурился. Матвей увидел, что лицо Нины стало замкнутым. На лицах остальных сверкнуло восторженное ожидание скандала. И только Прошину все было нипочем.

— Ха! — многообещающе вытолкнул из глотки он. — Слава?

Было ясно, что вот-вот грянет. Решать надо было немедленно. Мурин нашел рукой трость, сцепив зубы, выскользнул из-за стола, заковылял к Прошину.

— Господа, господин Прошин немного отвлекся, — забормотала по-французски графиня Вера.

Опытный Чивиляев заговорил быстро и громко, перекрывая шум и сопение борьбы на том конце стола, где сидел Прошин:

— Наша доблестная армия одержала славную победу! Имя Бородино навеки войдет в летописи русской славы. Слава государю! Слава отечеству!

— Ха!.. Ха! — не унимался Прошин. — Слава… Слава? Позор! Ты, что ли, победил? Фетюк. Ты, фетюк!

Но Матвей Мурин уже навалился сзади, обхватил его, заставил подняться, повлек за собой, опираясь на Прошина, а тот в свою очередь наваливался на Мурина, но в целом они довольно надежно продвигались к дверям, которые издалека распахнули для них понятливые лакеи. Гости дружно не смотрели в их сторону из сочувствия к хозяйке дома. Стесняло и то, что Мурин-старший, человек влиятельный, тоже сидел за столом и по лицу его ничего нельзя было прочесть.

— Стерва… руки она себе исколола… между подвигами отдыхать… — невнятно бормотал Прошин, под которым пол кренился, как штормовая палуба.

«Если он свалится, упадем оба», — думал Мурин.

— Друг, друг, — шептал он. — Не здесь. Не им. Идем. Идем.

Лакеи неслышно закрыли за ними двери. Прошин издал утробный зов и надул щеки.

— Воды. Льда. Таз. Полотенце. Живо! — приказал Мурин.

Лакей кинулся на помощь.

Лакеи в вестибюле играли засаленными картами. Их ливреи странно не соответствовали расслабленным позам, сгорбленным спинам, веселью. Внезапное появление на лестнице двух господ посеяло суетливую рябь: бежать? Подать? Что? Карету?

Мурин привалил пьяного Прошина к перилам на верхней ступеньке и заговорил по-русски:

— Тихо, мужики. Спокойно.

От того, что барин обратился не как барин, лакеи переглянулись: нарушение понятных ролей озадачило.

— Чего, гм, изволите? — неуверенно попробовал вернуться к привычным ролям один.

Остальные тут же встрепенулись.

— Ничего, — осадил их Мурин. — Ничего. Сидите, где сидели.

В гробовом молчании они смотрели, как Мурин спустился на одну ступеньку. Остановился нерешительно. Перевалил на следующую. Они затаили дыхание. Всякую секунду можно было ждать, что барин кубарем покатится вниз. Мурин и сам этого ожидал. Но обошлось.

— …Слышь, мужики. Курево есть?

Лакеи оторопели. Один не сразу полез за отворот ливреи. Протянул.

— Спасибо. Если возьму две, не оголю?

Лакей помотал головой.

— Спасибо.

Он хватился, что оставил трость наверху. На миг его обуяла паника: предстоял подъем. А в руке — папиросы. Но, к его удивлению, без трости дело пошло куда ловчей. Он цеплялся за перила, подтягивал тело, в мускулах начало жечь, пот струился по спине.

Мурин задержал от усилия вздох, плюхнулся на ступеньку рядом с Прошиным. Помахал лакеям. Они недоверчиво сели. Зашептались, наклонив головы в пудреных париках и поглядывая на странных бар.

— Война меняет все, да? — сказал Прошин, глядя на лакеев и прижимаясь виском к железному литью перил. — И это тоже. В черни начинаешь видеть людей.

— Да, — просто ответил Мурин. — Все люди.

Раскурил, протянул Прошину. Закурил свою.

— Я извиняться не собираюсь, — предупредил Прошин.

— Ладно. Тут все свои.

Корнет вздохнул. Мурин добродушно попенял:

— Но вообще, зря вы на них напали. Ну пусть себе старуха похвастается. И девчонка тоже ничего плохого не имела в виду. Наоборот, — он стряхнул пепел себе под ноги.

— А фетюк?

— И фетюк. Уверен, он лишь хотел сделать нам приятное.

Прошин закуривал короткими затяжками, точно клевал.

— Вас это разве не злит?

— Даже умиляет.

Прошин отшвырнул папиросу. Оранжевый огонек пролетел по дуге и канул куда-то за лестницу.

— А если я не могу умиляться? Я не могу умиляться, Мурин. Что она несет? Зачем она несет? Пусть хоть помолчит. Почему они все просто не помолчат? Зачем им всем так надо вопить «слава» и «мы победили»?! Мы же не победили. Ведь вы там были? Вы там были? Много там было славного?

Мурин кивнул сквозь дым. Прошина затрясло:

— Это же было смертоубийство, взаимное истребление. И кончилось оно только потому, что все, и наши, и французы, просто устали, устали убивать друг друга и остановились, потому что стало тяжело топать по мертвым, больно уж скользко…

— Они там не были.

— Они не могут не знать! Ведь там сколько народу полегло. Там один только конногвардейский полк весь почти погиб: все эти франтики петербургские на тысячных лошадях, — он затряс пятерней в сторону столовой. — Это ж их, их братья, сыновья, кузены, любовники, женихи или хотя бы знакомые.

— Ну да.

— Как же они могут теперь вопить про славу и кричать «ура»?

— У всех свой способ не сойти с ума. У них — такой. Не сходите с ума и вы.

Прошин рассердился, но в голосе чуть не дрожали слезы:

— Чушь!

Встал:

— Ну и плевать.

Мурин поглядел на него снизу вверх:

— Вы куда?

— Не к ним, не беспокойтесь! Сюда я больше ни ногой. Хватит с меня светской жизни. Поеду к Катавасову, у него сегодня играют. Я вчера тридцатник выиграл. Вот и спущу, а то деньги руки жгут. Но, скорее всего, выиграю и сегодня! В любви-то не везет.

— Ехали б вы лучше к родным, Прошин. Ваше семейство в столице?

Тот кивнул.

— Сестра, тетка.

— Прекрасно. А говорите, в любви не везет.

Прошин фыркнул.

— Так то ж родня… Не хочу видеть сочувственные взгляды. Митюша, что тебе подать? Митюша, что желаешь к обеду? Митюша, сядь от окна, там дует.

— Они о вас пекутся.

— Она. Сестрица. То-то и оно. Не хочу рвать ей сердце своим видом.

Тут только Мурин понял, что за несколько месяцев войны так привык к увечьям и ранам, что лишь сейчас заметил огромный багровый шрам, который пересекал лицо корнета. Нос был несколько сворочен, а правый глаз помещался выше левого. Прошин, видимо, заметил его прояснившийся взгляд, отвернул лицо, оборвал разговор:

— Говорите, у всех свой способ, чтоб не сойти с ума? А у меня вот — карты… А то поехали со мной, Мурин?

Мурин представил перспективу провести остаток ночи у себя в номере, в Демутовой гостинице. Читать он не любил. Писем писать было некому. Он схватился за перила, выпрямил колени, когда позади потянуло сквознячком, пахнуло духами. Зашуршало платье. И остановилось.

Мурину не требовалось оборачиваться. Он громко сказал:

— Я лучше останусь здесь. Графиня тоже обещала карты.

— Здесь? — ужаснулся Прошин. — В вист со старичками?

— Чем плох вист?

— Тю! Вист! Кровь шевелить нечем.

— А мне и не надо ее шевелить.

— Вам что, в любви везет?

Мурин не ответил.

— Завидую, — признался Прошин. — Ну что ж. Каждому своя судьба. Бывайте, ротмистр.

— Счастливо, корнет.

Прошин ловко сбежал вниз. Лакеи вскочили, спрятали карты. Один побежал в гардеробную, где сваливали верхнее платье, за шинелью господина корнета. Прошин не стал дожидаться в вестибюле, все уже было сказано, торчать под взглядом Мурина ему не хотелось. Хлопнула дверь, впустив запах осени: печного дыма и дождя.

Мурин отошел в полумрак анфилады.

Шторы напоминали взбитое суфле. Свечи здесь еле горели. Окна выходили на реку. На паркете лежали лунные прямоугольники. Нинины глаза блестели. Сердце у Мурина забилось где-то в горле.

— Графиня Вера и остальные думают, что вы уехали, — торопливо заговорила она по-французски. — Все пошли к столам.

— Но вы ведь были уверены, что я не уехал.

Он шагнул к ней. Она отстранилась:

— Я сказала, что мне надо поправить ленты.

Мурин попробовал шуткой скрасить нежность:

— Все ленты обещаю вернуть на место.

Нинино лицо, которое Мурин знал таким подвижным и прелестным, стало каким-то плоским, кожа в темноте казалась бумажной. Он почуял холодок под ложечкой.

— Я решила, что лучше скажу вам все сама. Чем писать.

— Вы за этим мне прислали записку? — Мурин постарался говорить равнодушно и насмешливо, но услышал свой голос: не получилось.

Приподнялись и опустились банты и розы, приколотые на ее плечах.

— Я не обязана вести себя последовательно.

— О нет. Мне вы ничего не обязаны.

«Молчи, о, дурак же!» — спохватился.

— Рада, что вы тоже так это видите, — сухо подтвердила Нина. — Потому что мне не хотелось бы, чтобы вы меня теперь шантажировали своими ранениями и подвигами и требовали жалости взамен любви, которую я не могу вам дать.

Мурин смотрел на нее во все глаза.

Он был поражен до глубины души.

— Вы за этим мне прислали записку? — тупо повторил.

— Я хотела, чтобы между нами было все ясно.

Мурин повернулся. Он дорого бы дал, чтобы уйти решительным размашистым шагом. Всей спиной выражая равнодушие и неуязвимость. Но ковылял прочь, как краб. Спасибо хоть, не упал.

Лакей распахнул дверь перед ним, крича другому: «Плащ господина ротмистра».

Прошин уже подбирал шинель, чтобы нырнуть в карету.

— Прошин! — окликнул Мурин с крыльца. — Стойте. Я с вами.

Тот просиял.

— Передумали? Что так? А и не говорите. Какая мне разница. Я рад. Едем, Мурин. Едем. Не везет в любви — повезет в картах!

На плечи Мурину опустился плащ. Мурин обернулся, чтобы благодарно посмотреть в лицо тому, кто помог. Лакей не отвел взгляд, кивнул.

…Нина стояла в полумраке, глотая слезы прежде, чем они выкатывались из глаз. Ей надо было прийти в себя, чтобы вернуться на всеобщее обозрение.

— Меня всегда поражало, — тихо просвистел у нее над ухом, заставив вздрогнуть, голос Ипполита Мурина, — как это прекрасный пол умеет найти те единственные слова, чтобы наповал. Вы были на высоте! Идемте к гостям, милочка. Графине Вере не хватает за столом пары для виста.

— Что-то, Мурин, вы молчаливы! — заметил Прошин. Сам он трещал без умолку: движение на мостовой занимало его, взгляд конногвардейского корнета даже в темноте и на скаку определял стати и недостатки:

— Вот это лошадка… гляньте, экий гигант: сразу видно — ганноверский жеребец, — без умолку комментировал Прошин. — Хороша, только тяжеловата, и бабки бы подлиннее… Гляньте! Ничего. Бока крутоваты, а так я бы взял… А этот наш, орловский, так и машет, так и машет, а? Неплох… Ух ты! Господи, ну и рыло, а экипаж — игрушечка, в таком бы актрисулю катать, а не эту мымру.

Мимо проносились лихачи, запряженные орловскими рысаками под синей сеткой. Тарахтели мужицкие телеги. Пролетали дорогие коляски. Попадались и рыдваны, зато с лакеями на задках: видно, внутри какая-то знатная старуха или подагрик-сенатор. Вокруг фонарей дрожали ореолы. По стенам домов ходили длинные тени прохожих. Изо рта Прошина вырывались фразы в облачках хмельного пара:

— Вот что, Мурин. А вы правы. Не буду я сегодня играть. Придержу удачу. Я, между прочим, обладаю силой воли. Когда дело важное. Тысячное! Эдакий куш! Тут ведь жизнь враз переменить можно. Тут я кремень. Запросто могу остановиться. В любой момент. Если захочу. И вот захотел! В руки эту дрянь больше не возьму, картишки-то. Все, стоп.

«Да уж», — подумал Мурин. Он видал таких не раз. Они бросают карты сегодня и навсегда, а назавтра — опять проигрались в пух и прах. Они начинают пить и просыпаются под столом. Начинают пререкаться — а затем валятся на землю с простреленной на дуэли грудью.

Но ответил:

— Уверен, у вас все получится наилучшим образом.

Прошин энергично кивнул.

— Тут вы правы, Мурин. Вы очень умны. Я как только вас увидел, понял: вот голова. А они идиоты. Дурачье. Плевать на них! Они только зенки закатывать умеют. Думают, надо мной смеяться можно. Пренебрегать. Думают, я трепло… А, Мурин?

— Уверен, вы не из таких.

Мурин изо всех сил пытался вспомнить, что сказала Нина, эти ее ужасные слова, одно за другим. Ему не верилось, что она это сказала. Ему начало казаться, что он как-то невнимательно слушал. А что? От волнения. Не уловил какой-нибудь причастный оборот или придаточное предложение, какую-нибудь игру предлогов и падежей, которая роковым образом меняла весь смысл фразы — на тот, который Мурину нравился больше.

— Да ты глаза разуй! — вдруг завопил Прошин, и даже привстал под полостью, грозя кулаком. — Ты смотри, он же, сукин сын, нас подрезал!

Хлопнул по спине кучера:

— А ну, гони. Вон тот. Догони. Трахнем ему в бочину. Чтобы знал в другой раз.

— Так уж приехали, — заметил Мурин.

Катавасов снимал дом у съезда на Фонтанку, почти у самого моста. Кучер стал замедлять ход.

— Гони ты! Что рот разинул! — взвился Прошин, глаза его были устремлены на удалявшийся задок экипажа, брызгала слюна. — Уйдет же, гад, уйдет!

И набросился на бедного кучера с кулаками:

— Оглох ты, что ли?

Тот едва успел выставить локти, закрыл голову.

— Прошин! Прошин! Вы что? Сядьте! — Мурин крепко дернул его за полу, так что Прошин опрокинулся на сиденье.

Лицо у него стало растерянным, точно он вынырнул из воды или только что проснулся.

Провести вечер в компании с Прошиным, его переменами настроения и вспышками гнева больше не казалось Мурину привлекательной идеей.

— Прекратите. В своем уме? Вы что? Приехали. Вот уж дом Катавасова.

Прошин заморгал, точно проснувшись. Подтянул край шинели.

— А, — сказал, — в самом деле.

Не отворяя дверцы, он одним движением перекинул ноги и выпрыгнул, притопнув, на тротуар. К нему тут же подскочил лакей. На бегу протянул руки к шинели:

— Пожалуйте и шляпу, господин офицер.

— Что ж сегодня? Игра большая?

— Весь Петербург. Граф Курский здесь. И князь Свистоплюев, и Мадаев, и Лоренц, все здесь.

— Ты смотри! И Курский уж здесь!

— У нас господам — и военным, и штатским — как медом намазано, всем благоугодно испытать фортуну, — в самом голосе лакея была сладость.

В дверях Прошин задержался:

— Что, Мурин, идемте. Или корни пустили? — весело поторопил.

— Вот что, корнет. Я передумал.

— Как?

— Поеду к девкам.

— А, — одобрил Прошин без вопросов. — Фортуне предпочли Амура, что ж.

— В другой раз.

— В другой раз.

Прошин кивнул кучеру:

— Отвези господина Мурина, куда он прикажет.

Подмигнул.

Прошин вбежал в двери. Лакей скрылся следом. В столь поздний час прохожих здесь не было. Кучер обернулся к ездоку:

— На Васильевский? В Коломну? К цыганам?

Ему улыбалось отвезти незнакомого барина кутить: ночи в Питере длинные — наверняка хорошо даст на водку. Но барин только вздохнул:

— К Демуту.

Ночью Мурин спал дурно. Мешало выпитое, мешало выкуренное. В нумере было слишком натоплено. Он отворил окно. Но теперь мешали звуки: как много их в городе! Он успел и забыть. Менее всего он думал о Нине. Ветер выл. Вода в Мойке плескала и чмокала. Луна то появлялась, то скрывалась за тучами. На душе у Мурина было мутно, приезд казался ошибкой. Может, Ипполит был прав, надо в деревню? Теперь эта мысль не вызывала отвращения. Там хотя бы тихо. Он вертелся в своей жаркой постели. Уже почти проваливался в сон, как ему начинал видеться Прошин, он махал руками, шлепал картами, Мурин никак не мог запомнить собственные ставки — и опять видел вокруг себя темный гостиничный нумер. «Нервишки, — ворочался Мурин, пиная душное тяжелое одеяло, — тьфу». Он решил, что завтра же выпишется из гостиницы и уедет. В деревню, в тишину, в одиночество. Вот только складную ванну у Ипполита захватит. И на этих хозяйственных мыслях сам не заметил, как уснул. Нина ему так и не приснилась. Может, и к лучшему.

Проснувшись, Мурин позвонил в колокольчик, и когда пришел лакей, чтобы раздвинуть шторы, сложить ширму, Мурин потребовал себе бритье, кофе, завтрак и велел лакею передать в людскую, где дул чай его слуга, что пора укладываться. В виске покалывало. Но кофе поправит.

У госпожи Петровой все было наготове. Лакей быстро вернулся с подносом. Серебряный кофейник, салфеткой накрыты теплый калач и масло. Поставил на стол.

— Госпожа Петрова покорнейше просила сообщить, куда изволите приказать прислать счетец-с?

— Эх-м, — внезапно Мурин ощутил, что ночная решимость растаяла с лучами солнца.

За окнами блистал день, который Петербургу был к лицу. Небо было точно эмалевое. Сизыми беличьими хвостами стояли дымы из труб. На набережной Мойки роились прохожие. Блестела, играя, вода. Все обещало какие-то интересные встречи — и что жизнь наладится. Точно спеша выполнить это обещание, в дверь постучали, и тотчас голос деликатно пояснил:

— К господину Мурину — дама.

Сердце тут же пустилось вскачь. Нина! Неукротимая, непредсказуемая, презирающая условности Нина, только она могла среди бела дня явиться в гостиницу и потребовать, чтобы ее проводили в номер к мужчине. Он был восхищен — и немного испуган. Даже по меркам Нины это было чересчур. Так сжигают за собой мосты. У Мурина загорелись щеки. Он хрипло крикнул:

— Прошу.

— Со счетцем успеется, — понятливо откланялся лакей, который принес кофе.

Мурин не слышал его и не видел. «Я не брит, — ужаснулся. — Зубы не чищены». Но в дверь уже стукнули, тихо приоткрыли. Лакей объявил:

— Мадемуазель Прошина.

— Что?!

Но она уже входила, шурша платьем и клоком.

Проклятый расторопный лакей уже убрал ширму, прятаться было некуда. Мурин вскинул руки, стыдливо прикрывая шею без галстуха.

— Ах, боже мой! — воскликнула мадемуазель Прошина. Смутилась, но взяла себя в руки: — Доброе утро, — она чуть присела в книксене. — Прошу прощения за этот необъявленный визит… Такое неудобное время…

Она не знала, куда глаза девать. Ее некрасивое лицо порозовело.

— Это так неучтиво с моей стороны. Простите ради бога. Я никогда… никогда бы… Но мой брат… Он прислал меня… К вам… Дело чрезвычайной важности… Сказал, вы все поймете. Вы во всем разберетесь.

Она чуть не плакала. Мурин легко выстроил картину событий. «Проигрался каналья Прошин, — подумал Мурин. — Вот тебе и новое знакомство. Вот тебе и новая жизнь. Теперь просит поручиться за него по векселю». А тем временем разглядывал посетительницу.

Девушка была горбунья. Мурин сразу почувствовал, что стыд за небритость, за нечищеные зубы, за непорядок в одежде сразу улегся, — и от этого стало еще стыдней: уже за самого себя. «Как будто горбунья — не дама!» Он решил немедленно это загладить: быть с ней особенно рыцарски учтивым.

— Дорогая мадемуазель Прошина. Я весь к вашим услугам. Немедленно готов уладить дело.

— Правда? — Она подняла на него глаза: серые, наполненные слезами, они были так трогательны. Но красивей не стали.

— Вы его единственная надежда. Митя сказал: ступай, Мурин страшно умен, он все поймет.

Да уж. Приручил на свою голову.

Мурин отошел к столу, на котором бросил вчера вечером свое портмоне. Чтобы ее успокоить, веселым тоном спросил:

— Что ж. Сильно он проигрался?

Тут слезы покатились по щекам, некрасивое лицо набрякло, сморщилось, мадемуазель Прошина сунула к носу платочек и громко, неизящно зарыдала, вскрикивая:

— Боже мой… Такой ужас… Такой ужас… Тетенька… Как жить?

Мурин удивленно обернулся, он был растерян. Даже летящие ядра не пугали его, но как все представители его пола, он впадал в панику при виде плачущих женщин.

— Что вы… Дорогая мадемуазель, не стоит. Такое случается на каждом шагу. Со мной самим сто раз бывало. Это всего лишь деньги…

Она замотала головой, как лошадь:

— Нет… нет… Вы — никогда… Какой ужас…

Внезапно он подумал: вот дрянь этот Прошин, сестру прислал на жалость бить, а самолично явиться — струхнул, тряпка, слюнтяй. И еще жгла разбитая надежда: было так обидно, что это оказалась не Нина. Как ни сочувствовал Мурин бедной дурнушке, он все же спросил строго:

— Где ж сам ваш братец? Отчего сам не пришел?

Девица вскрикнула, передернула плечами:

— Ах! Он в караульной. Под арестом.

Мурин был поражен:

— Что?! За что?

— Он… он… — Мадемуазель Прошина начала икать. — О, прошу вас. Едемте скорей! Они говорят… он убил женщину.

Глава 2

Экипаж человека многое может сказать о самом человеке! Карета, в которой приехала мадемуазель Прошина, была явно не ее, а тетушкина: пожилые барыни обожают, чтобы было просторно, чтобы и моську посадить, и корзину с провизией под боком держать, и шкатулку с рукоделием тут же, и горничную, и приживалку. Но в Петербурге этот рыдван смотрелся громоздко и немодно. Мурин представил тетку Прошина похожей на бегемота и непременно с яркими лентами на чепце.

Швейцар сбежал с крыльца, опередив мадемуазель Прошину, распахнул перед ней дверцу кареты.

— Поспешим, — оборотилась дурнушка, уже схватившись за край дверцы рукой в замшевой перчатке.

Мурин неловко, скособочившись, шагнул за ней с крыльца. Отмахнулся от швейцара, который норовил со всей деликатностью поддержать его за локоть и с еще большей — подпихивал рукой, точно Мурин лез не в дверь, а в форточку. В самый последний миг — уже падая задом на сиденье — успел вильнуть, изменить траекторию, ибо в полумраке кареты заметил, что внутри сидел еще один пассажир.

— Это Егорушка, тетушкин управляющий, — спохватилась мадемуазель Прошина. В полумраке белела повязка на лице.

— Зуб разболелся, — ответил на взгляд Мурина Егорушка.

Блестели пуговицы его сюртука. А глаза — нет. Они были тусклые, маленькие. И цепкие. Мурин отметил, что Егорушка держался почтительно, но по-хозяйски.

— Мне следовало пойти вместе с вами, — принялся он пенять мадемуазель Прошиной, — негоже незамужней барышне одной появляться в таких местах.

Мадемуазель Прошина смутилась, открыла было рот, видимо, чтобы сказать, что дело семейное, но ничего не ответила.

— За этим я с вами и поехал, — все зудел Егорушка. — Чтобы вас оберегать.

«Строит виды на девицу», — определил Мурин. Ну и что, что горбунья? Для таких людей, как Егорушка, дело выглядит иначе: не горбунья, а — наследница. А красивых баб — вон, полные бордели. Рубль за пучок.

— Я всегда блюду ваши интересы и оберегаю ваш покой, не забывайте.

«Унылый хрен, — заключил Мурин. — И будущий деспот. На месте этой овцы мадемуазель Прошиной я бы держал его подальше».

— Как же забыть, когда вы мне так часто напоминаете, — учтиво ответила она.

«Браво», — подумал Мурин, мысленно похлопал ей, как приме, выдавшей особо высокую ноту, и тут же переменил мнение: отнюдь не овца.

Егорушка сжал губы, видимо, закусив слова, которые могли повредить его жизненным планам. Мадемуазель Прошина глядела на платочек, который комкала в руках. Некоторое время все трое молчали, покачивая головами, когда покачивало экипаж.

— Вам рассказали, что именно случилось? — спросил Мурин по-французски, он был уверен, что Егорушка не понимает. А если понимает, мадемуазель Прошина сумеет дать ловкий ответ.

— Не рассказали. Я не спрашивала.

— Простите, да. Это неподходящая тема для молодой девушки.

— Дело не в этом. Я знаю все, что мне нужно знать.

Мурин глянул ей в глаза удивленно.

— Он этого не делал. Я это знаю.

«Ну конечно», — подумал Мурин.

— Вы преданная сестра. Он счастлив, что он ваш брат.

— Не в этом дело, — ее ноздри затрепетали. — Я старше его на шесть лет. Я знаю его с рождения. Я знаю, на что он способен, а на что нет.

Мурин задумался, уместно ли ответить, что ошибались и не такие. Что любящее сердце — не всегда право. Вдруг карета затарахтела по грубо мощенному съезду. Мурин удивленно отвернул штору и выглянул в окно. Мелькнула полосатая будка. Мрачно нависала арка.

— Что? — глазам не поверил Мурин. — Его отвезли в Петропавловскую крепость?!

Но это точно была Петропавловская крепость — самая мрачная тюрьма столицы.

Мадемуазель Прошина осталась внутри. Егорушка сунулся было следом за Муриным, но тот как рявкнул: «Останьтесь!» — что Егорушка замер с согбенным станом.

— Останьтесь, — мягче добавил Мурин, рукой помог увечной ноге сойти со ступеньки. Оправил шинель. Сжал покрепче кивер и сомкнул брови, так как увидел в окне лицо с большими сивыми усами. Караульный, очевидно, выглядывал, кто едет, уж не начальство ли, и Мурин вознамерился первым делом нагнать на него шороху и хорошенько застращать. А там видно будет.

У него даже получилось взойти на крыльцо, пронести себя в сени и ввалиться в комнату начальственной походкой: плечи врозь, взгляд в пустоту поверх голов — орел!

— Кто таков? — рявкнул он тоном, от которого не то что солдат, а фельдфебель сам вытягивался во фрунт и вскидывал ладонь лопаткой к виску.

Но караульный остался стоять, куль кулем, только заморгал. От самовара на столе струйкой летел парок. В тарелке лежали баранки. На блюдце варенье. В клетке прыгала канарейка. Казалось, вы не в главной тюрьме столицы, а на провинциальной станции. Караульный засуетился:

— Ах ты, боже мой. Как раз чай собрался нести господину корнету. Какое несчастье. Вы его товарищ? Он все толковал… Пока снова не уснул. Присядьте, присядьте, голубчик. Самовар еще горячий.

Долдон на это заревел бы «Какой я тебе голубчик, сатана!». Но так как Мурин лишь играл эту роль, то при виде доброго старика тут же об ней забыл. Да и присесть ужасно хотелось. Он плюхнулся на подвинутый хозяином стул.

— Ах, какое несчастье… Сахар извольте тут, — старик подвинул ему дымящуюся чашку на блюдце, стукнул ложечку. Сел напротив, подпер кулаком сивую бакенбарду. — Вот бедолага…

Мурин не успел выяснить, кому адресована его жалость, и отклонить — если она была обращена на его увечье, как старик всплеснул руками:

— Покорнейше прошу меня извинить. Здесь нечасто… гм… обитатели. Визитеры. Отвык-с. По всей форме, — и начал поднимать зад, чтобы исполнить обряд приветствия.

Мурин только поморщился и ладонью показал — «сиди уж».

— Ладно, бог с ней, с формой. Расскажи, что произошло. Когда его привезли? Кто?

Старик задумчиво щелкал сахарными щипчиками:

— Так. Подняли меня, значит, стуком. Еще темно было. А, вот колокол потом ударил: пять. Значит, до пятого часу привезли. Точнее не скажу. А кто… — Он развел руками. — Господин офицер из кавалергардского полка, а с ним еще двое.

«Дежурные по полку», — сообразил Мурин.

— Это они его арестовали? А что ж на гауптвахту не посадили? Почему сюда привезли?

— Не могу точно знать.

— Ладно. Дальше.

— Так всё. Привезли, значит. Велели отпереть камеру. Меня за холодной водой отправили. А они его внесли и на пол положили.

— Положили?

— Ну да. Принесли, один за руки, другой за ноги, и на пол, значит, положили. Он и не ворохнулся. Во как убрался, — караульный щелкнул себя высоко по горлу, как бы показывая уровень крепкой жидкости, влитой корнетом в организм. — Сам точно мертвый. Я-то прошмыгнул, хоть фортку открыл. А то дух там — самому закусывать впору, чтоб не развезло от одного воздуха.

Мурин опустил баранку в чай и задумчиво полоскал. Это была одна из тех новых привычек, которые он перенял у солдат, знал, что перенял у солдат, но не спешил расстаться, потому что сам все еще был одним из них. Он вспомнил, как Прошин накидывался у графини Веры — а ведь вечер только начинался.

— М-да.

— Господин офицер принялся его по мордасам бить. Чтобы в чувство привести. А мне, значит: лей ему на рыло. Ну, я и окатил. Тут этот пацан… — караульный испуганно запнулся, — то есть господин корнет, вроде как малость очухался. А господин офицер давай кричать на него: ты, каналья, отвечай! А тот только бормочет. А он опять: ты человека, сволочь, убил! Тут господин корнет и велел за вами скакать.

— Говоришь, это затемно было? А ко мне явились, когда уж белый день на дворе.

— Этого знать не могу. Господин офицер ответил господину корнету, что здесь ему не гостиница и поручений его выполнять никто не будет. Но потом смягчился и разрешил господину корнету написать записку его домашним. Я знаю это, потому что подал перо, бумагу. Господин корнет сказал: виноват, вы будете смотреть через мое плечо в мое письмо? Господину офицеру это не понравилось, но он все же отошел: мол, я рассчитываю на остатки вашей чести.

— М-да. Благодарю за чай, — Мурин положил размокшее колечко на блюдце рядом с чашкой. — Ладно, потолкую с ним сам.

Караульный замялся.

— Господин офицер приказал не отпирать ни под каким предлогом.

— Вот как?

— Дело уж больно серьезное, сказал. Зверское.

— Он рассказал, как было дело?

Караульный пожал плечами:

— Укокошил кого-то. Господин офицер меня остерег. Буйный, мол. Солдаты держали его, пока я матрас принес да одеяло с подушкой стелил. Господин корнет с досадой так: боитесь, что я на людей, как зверь, бросаюсь? А господин офицер ему: я таких, как вы, не боюсь, а считаю, что их надо пристреливать, как собак бешеных. Господин корнет от этих его слов, как от удара, весь потемнел. Дернулся было. Но сам был еще пьян, на ногах зашатался. Тут они его положили на койку, и через минуту он уж храпел.

Мурину стало тошно. Он пытался сопоставить эти сведения с образом Прошина, который успел у него сложиться. В том, что жизнь способна опередить фантазии самым ужасным образом, Мурин уже успел убедиться не раз, поэтому только покачал головой:

— Господи… Ну, мне-то опасаться нечего. За себя постою, если что. Да и проспался он уже, это совсем другое дело.

— Так-то оно так.

Но старик и с места не двинулся.

— Что ж еще?

— Приказано не отпирать, — повторил он. И прибавил извиняющимся тоном: — Я ведь не по вредности, господин ротмистр. Барышня, вон, та умоляла, бедная, даже плакала. Аж сердце разрывалось. Но приказ есть приказ.

— Какая барышня?

— Горбатенькая. Сестрицею сказалась. Видать, записку получила и примчалась.

Эту часть истории Мурин уже знал.

Старик вздохнул:

— Вот бедолага… Сам попал в ощип, и семейству беда.

Мурин поднялся, цепляясь за стол.

— Ладно. Приказ так приказ.

Взял кивер.

— Как же ты чай ему подавать собирался? Ежели отпирать не велено?

— А тут, ваше благородие, не извольте беспокоиться. На такие случаи в двери есть оконце, вроде поддонца. Выдвигаешь в коридор, ставишь туда еду и питье, а потом задвигаешь арестанту — пожалуйте. Очень удобно и никакой опасности.

С корнетом Прошиным отныне обращались как с диким животным. Нет, не диким. «Взбесившимся», как сказал офицер.

Мурин подошел к окну кареты. Мадемуазель Прошина встревоженно всматривалась в его лицо, силясь прочесть по нему, что рассказал ее брат.

— Вот что, мадемуазель, — заговорил Мурин, не дожидаясь вопросов. — Ваш человек сейчас отвезет меня в кавалергардский полк. Затем отправляйтесь домой и ждите известий там.

— Но что сказал брат? Как он? Ему что-нибудь нужно?

— Мне не удалось с ним поговорить.

— Боже, он ранен? Он болен?

— Он уже проспался? — не слишком тщательно прикрыв язвительность, встрял за ее плечом Егорушка.

Мадемуазель Прошина сжала губы.

— Я не знаю, — Мурин решил не поддаваться на Егорушкины экивоки. — Меня не пустили к нему. Таков приказ.

— Но к чему такие строгости?

— Возможно, приняли во внимание тяжесть обвинений. Убийство.

— Да, но его родные, его друзья…

«Здорово, — подумал Мурин. — Глазом моргнуть не успел, а уж в его друзьях хожу». Но он не стал еще больше расстраивать мадемуазель Прошину.

— Это несправедливо и жестоко.

— Я намерен выяснить все в кавалергардском полку.

Мурин, хромая, обошел карету. Неприступная ступенька. Мурин полез, упал, стукнулся коленом, испачкал рейтузы. Кучер проворно спрыгнул, отворил дверцу, наклонился, поставил руки замком, Мурин наступил здоровой ногой, оттолкнулся и приземлился на сей раз благополучно. Прикрыл шинелью испачканные рейтузы.

Егорушка, благоразумно молчавший, пока карета тарахтела по грубой булыжной мостовой, заговорил, как только перестало трясти.

— А где, извольте узнать, вы служили?

Мурин помедлил, чтобы показать, что отвечает неохотно. Охоты болтать дорогой у него и в самом деле не было. Ему хотелось обдумать услышанное в крепости. А еще лучше — обсудить бы. Но и мадемуазель Прошина, и Егорушка казались равно неподходящими собеседниками.

— В армии.

— У Кутузова или?..

— Или.

— Понимаю. Военная тайна-с, — кивнул, не обидевшись, Егорушка. — В «Северной Пчеле» была прелюбопытная статейка про французских шпионов, не читали-с? Извольте-с. — И так как Мурин не ответил, а когда карету тряхнуло, пассажиры кивнули головами, Егорушка принял это за знак согласия и пустился пересказывать статейку своими словами.

Карета преодолела мост, но до казарм на Шпалерной еще было прилично. Колеса стучали. Тарахтели телеги. Мужики перебегали дорогу прямо перед мордами лошадей. Мимо с шорохом пронесся лихач. «Сволочь ты драная!» — пустил ему вслед кучер, ошибочно полагая, что в шуме большого города пассажирам ничего не слышно. Ругательство пролетело, как змей с хвостом. Помолчали. Егорушка опять заговорил.

— Сей подвиг русского воинства войдет в анналы исторические.

Мурин скрипнул сиденьем. Он не слышал, о чем говорил Егорушка.

— Какой подвиг?

— Бородинское дело! Ах, даже сейчас обмираю, как вспомню. Мы с замиранием сердца ждали реляций. Я за газетами посылал лакея чуть не затемно: поди, Прохор, все говорил, может, уже продают, каждое русское сердце сейчас трепещет в ожидании новостей. Едва я узнал о нашей славной победе, я прослезился. Наши герои бились с мужеством, достойным римлян. Французишки, поди, поняли, что не на тех налезли, да поздно было. Славно им надавали! А вы ранение, позвольте полюбопытствовать, не в Бородинском ли деле получили?

— Нет.

— А в Бородинском деле были?

— Да.

— Господину ротмистру могут не доставлять удовольствия воспоминания о ранении, — заметила мадемуазель Прошина тихо, но отчетливо. В ее интонации была досада. Глаза смотрели на Мурина умоляюще.

— Поверите ли, совершенно равнодушен, — заверил ее Мурин.

Егорушка смутился:

— Ах, — и добавил: — Прекрасное имение Давыдовых, это Бородино. Было.

Но на сей раз умолк надолго.

Мадемуазель Прошина клюнула вперед, Мурин и Егорушка откинулись назад. Карета встала. Мурин поглядел — в окошке желтело здание кавалергардских казарм. Однообразно белели колонны, казалось, унтер-офицер только что рявкнул им «Cмир-на!». Мурин неловко полез из кареты, стараясь не разразиться бранью при барышне. Солдат в полосатой будке смотрел перед собой. Мурин готов был убить себя, только не звать на помощь.

— Умоляю, — неожиданно певуче заговорила ему в спину мадемуазель Прошина.

Мурин обернулся, и точно — в ее голосе собралось рыдание, в глазах тоже.

— Не держите нас долго в неведении.

— Не стану, — пообещал он. — Я сам знаю, как мучительна неизвестность.

Мадемуазель Прошина просияла взглядом сквозь слезы и кивнула.

Его проводили к дежурному офицеру. Им оказался невысокий полковник. Белый кавалергардский мундир делал его похожим на подушку. Бросалось в глаза, что ноги кривые, коренастые. Полковник был явно не тем человеком, благодаря которому кавалергарды олицетворяют в сознании петербургских обывателей молодость, богатство, стать. Он приветливо показал Мурину на кресло. Открыл и толкнул через стол коробку с папиросами:

— Прошу прощения, трубок не держу. Чем могу быть полезен?

— Я хотел бы поговорить с офицером, который сегодня ночью доставил арестованного ротмистра…

— Это я, — перебил полковник. — Рахманов, к вашим услугам. Вы Мурин? Я догадался. Он все требовал вас.

— А вы ему отказали.

— Разумеется. Он был пьян в зюзю. Может, еще папу римского ему вызвать? Вы его товарищ?

Мурину стыдно стало сказать «нет», даже если это было правдой. Выглядело бы, как будто он открещивался от арестованного. И он ответил:

— Да.

Полковник покачал головой.

— Влип ваш дружок. По самые бубенцы.

— Вы его арестовали?

— Да. Разумеется. Разве может быть иначе?

— Почему же его не посадили на гауптвахту здесь? — Мурин начал закипать. — Почему отвезли в Петропавловскую крепость? Почему такие строгости? Как прикажете понимать?

— Вы знаете, что он сделал?

— Он убил. Женщину.

— Вы довольно обдуманно выбрали слово.

— Низкое положение этой особы не меняет дела. Это ужасно. Ужасно. Он сначала ее избил. Зверски. Подсвечник, которым он орудовал, погнулся. Бронзовый подсвечник. А потом проломил несчастной голову.

— Боже правый.

— Да. Боже. Правый.

— За что? То есть я хотел сказать, почему?

— Вы его товарищ, вам видней.

— Не представляю.

— Умоляю, только без всей этой лицемерной чуши: он, мол, сущий ягненок, он мухи не обидит.

— Я этого и не собирался говорить. Он не ягненок. Но и не чудовище.

— Бог, вернее, дьявол знает, что у пьяного на уме. Он был мертвецки пьян, когда мы туда приехали и увидели все своими глазами. Мертвое скотское бревно. Да и потом я от корнета толку не добился. «Не знаю» да «не знаю» на все вопросы. Решил играть в молчанку? Его дело, что ж. Но я догадываюсь. Ее платье было изорвано. Кто знает, что именно там произошло… Отпустила замечание по поводу его физиономии. Заартачилась. В таких делах может вспыхнуть от малой искры.

— Боже мой. Но… Вы сказали, он сильно ее избил. Неужели во всем борделе никто не услышал драки? Не прибежал разнять? Мамашки не любят, когда портят товар: пока синяки заживут, им убыток.

Рахманов удивился:

— А кто говорит про бордель? Дело было в игорном доме. У Катавасова. Там все заняты игрой. Могли не слышать.

Мурин почувствовал, как кровь отлила от лица. «В игорном. Там, где я его бросил… Если бы я его там не оставил… Если бы я пошел тогда вместе с ним. Ничего этого бы не было. Если бы не я». Комната плыла по дуге.

— Все случилось у самой черной лестницы, в буфетной, где прислуга разливала напитки.

— Как ужасно, — только и смог вымолвить Мурин.

Рахманов увидел его шок, смягчился. Он постучал папиросой по столу, сунул в рот. Теперь его голос, возможно, из-за папиросы во рту, звучал не так официально:

— М-да. Ужасно. Но понятно. Я сам ветеран турецкой кампании. Я такое уже видел. Ох, мальчики-мальчики. Бедолаги. Кто повидал войну, не может этого изменить. Это как печать. Вы сами это знаете. И я это знаю. Этот случай не первый, не последний. Эта волна сейчас придет с войском домой. За каждой войной всегда идет волна злодейств и преступлений. Война приучает, к сожалению, что все можно развязать убийством. Что жизнь — копейка…

— Мадемуазель Прошина уверена, что ее брат не мог так поступить. Положим, вы можете не верить моему суждению, да я и сам, положа руку на сердце, не берусь настаивать и клясться. Но ведь она знает своего брата с рождения.

Рахманов выпустил дым:

— Они все это говорят.

Помахал рукой перед лицом, разгоняя клубы:

— Все эти жены, матери, сестры сами не знают, кто возвращается к ним с войны в облике близкого им человека. Пожалуйста, не думайте, что в моем лице вы столкнулись с равнодушной машиной, это совсем не так. Я говорю сейчас с вами как человек, и мне неспокойно и тревожно. Мой опыт подсказывает мне, что таких прискорбных случаев, как с корнетом, скоро будет еще много. К сожалению.

На лице полковника Рахманова мелькнула, однако, не тревога, а нетерпение — на место человека уже заступал офицер, и этого офицера ждали другие дела. Мурин понял это и поспешил свернуть разговор. Он оперся руками на подлокотники, выжал тело вверх, ловко подставив здоровую ногу, подтянул ущербную, встал:

— Что ж. Благодарю за прямоту. Всего хорошего.

— Иного не мыслил, — полковник поклонился. — Я могу вам еще чем-то быть полезен, ротмистр?

— Я могу с ним сам поговорить?

— Не стану препятствовать. Скажите адъютанту, что я распорядился пропустить вас к арестованному, он выправит вам нужную бумагу. Будем надеяться, вам как другу этот оболтус расскажет, как все случилось. Прощайте.

Но Мурин задержался:

— Простите. Не понял.

— Прошу прощения?

— Вы сказали, что надеетесь, что он мне все расскажет.

— Да. Боюсь, ничего, кроме надежды, у меня нет. Как это случилось и почему, я не знаю.

— Как так? Ведь вы его арестовали. Слышали очевидцев.

— Никто ничего не видел и не слышал.

— Игра уже была окончена?

— Напротив, в самом разгаре. Полна коробочка. Лакеи, прислуга, банкометы, игроки, буфетчики. Дым коромыслом.

— Не может быть, чтобы никто ничего не заметил.

— Вижу, вы не игрок, — ухмыльнулся полковник. — Когда шарик скачет по кругу или банкомет мечет банк, сама судьба решается, в горле сухо, сердце стучит, все взгляды прикованы к столам. Весь мир становится этим самым шариком или заветной картой.

— Нет, — покачал головой Мурин. — Я не игрок.

Полковник мечтательно подкрутил ус:

— Да… Тут хоть по голове хлопнут, ничего не заметишь.

— Как же все обнаружилось?

— Лакей отправился в буфетную. В страхе побежал позвал буфетчика. Буфетчик сам струхнул, побежал к господину Катавасову. Тот явился, тотчас велел запереть буфетную и послал слугу в кавалергардский полк.

— За вами.

— За мной. Когда мы с дежурными адъютантами прибыли, господин Катавасов отомкнул дверь, и я увидел истерзанное убийцей тело. И самого убийцу. Он был так пьян, что я сперва подумал, что там два мертвеца. Только что дышал, вот и вся разница. Привели его малость в чувства, а он только: не знаю, не помню.

В дверь деликатно постучал и тотчас просунулся адъютант, показал Рахманову что-то глазами, тот кивнул, махнул рукой.

— Простите, дорогой Мурин, дела. В общем, не помнит он ничего. Может, это не так. А может, и так. Беспамятство по пьяни — обычное дело.

— Обычное… — машинально повторил Мурин.

— Боюсь, в этом деле все — обычно. Вы вот качаете головой, вы еще молоды. А я уже не удивляюсь ничему. Хоть мне по-человечески и жаль мальчишку, но вина корнета кричит, как библейские камни.

— Почему его держат не на гауптвахте? Почему отвезли в крепость?

— Война. Дисциплину в армии требуется поддерживать особенно твердо. Государь и великий князь, который командует гвардией, сейчас крайне строги в отношении офицеров, каковы бы ни были обстоятельства, а тут еще такое — убийство!..

Стук в дверь повторился, на сей раз менее деликатно. Мурин поспешно поблагодарил полковника за время, которое тот уделил ему, и за разрешение посетить арестованного.

— Не смею вас задерживать, ротмистр.

Мурин вышел в приемную.

Адъютант при его появлении учтиво приподнялся. Сам Мурин был мелкой сошкой, но его брат — нет, и хороший адъютант не мог не придавать значения таким нюансам. Мурин передал распоряжение полковника, при имени Прошина юноша не изумился, не нахмурился, а невозмутимо взял перо и бумагу. Мурин смотрел, как перо скользит, выписывая слова. Адъютант наклонил лист, стряхивая песок, которым посыпал написанное, чтобы скорей подсохли чернила. На вид ему было лет двадцать.

— Вы с ним знакомы? — спросил Мурин. — С Прошиным.

— Как все в полку знакомы, не больше. Ужасное несчастье.

— Что он за человек?

— Я его знаю поверхностно. К тому же он отправился в действующую армию, а я был здесь. Мы несколько месяцев не видались.

— Какое об нем мнение в полку?

Юноша пожал плечами. Скосил глаза на лист, дунул, постучал краем о стол.

— Малый честный. Что еще можно сказать?

— Много чего о человеке можно сказать. Он застенчивый или наглый? Смирный или буйный? Задиристый или ровного нрава? Много ли пьет? В долгах или нет? Любим ли товарищами?

Юноша задумчиво принялся сгибать лист, выглаживая его ногтями. Он все делал аккуратно, и сам был такой чистый, аккуратный. Мурин невольно засмотрелся на его розовые овальные ногти, они были отполированы и напоминали маленькие морские ракушки. Но не стоило судить по ним. Юноша служил адъютантом, с мозгами и наблюдательностью у него, скорее всего, был порядок.

— Крайностей я в нем не приметил. Дурного не слыхал. Пил, как все. Куролесил, как все. Играл, это да, но кто не играет? Ссор не припомню. Про долги не знаю. Поэтому думаю, что тоже серединка на половинку. Никаких громких историй или проказ. И вдруг на тебе. Немыслимо! Кровь, повсюду! Настоящее изуверство.

— Откуда вы знаете про кровь повсюду? Вы были с полковником там, когда его арестовали?

Юноша вскинул глаза с прелестными ресницами, стал медленно краснеть.

— Нет. С полковником были ночные дежурные. Они уже сменились.

«А молву пустить успели, — подумал презрительно Мурин. — Болтливые бабы».

— А кто дежурил ночью?

— Березов и Шухов.

Адъютант протянул Мурину опрятный конверт:

— Прошу.

И внезапно добавил:

— Так забавно! Оба — большие любители бильярда. Настоящие ку-ку. Каждый вечер стучат киями у Шухова на квартире. Большая Морская, в доме Чаплиных.

Как все хорошие адъютанты, он обладал способностью быстро соображать, не говоря лишнего. Мурин поэтому тоже воздержался от ненужных слов, подмигнул только, чтобы показать, что сообщение понял, и вышел.

На войне то и дело кого-то убивали и кто-то был убит. Но в мирной, партикулярной жизни Мурин ни разу не сталкивался с преступлениями. Буза, дуэли, шутки, которые оканчивались на гауптвахте, пока семейство посаженного не отыщет нужные рычаги, чтобы похлопотать, замолвить слово, заступиться, это да, это сколько угодно. Но настоящее преступление! Мурин никогда в жизни не видел тюрьму. И только когда караульный с сивыми усами провел его коридором равелина, остановился у двери, сунул массивный ключ в замочную скважину, отпер, толкнул: «Извольте, ваше благородие… Господин ротмистр, к вам посетитель», и Прошин поднял лохматую голову, — только тогда Мурин понял, насколько его представление о тюрьме было почерпнуто из французских и английских романов.

— Мурин! — cипло поприветствовал узник.

Кандалов на нем не было. Чулки на щиколотках собрались гармошкой. Сапоги стояли в углу, свесив набок голенища.

Это была опрятная светлая комнатка. Бедная, но сухая и чистая. На кровати шерстяное покрывало. На столе — чернильница с пером. Блестел медный умывальник. Менее всего ей соответствовали сам Прошин — опухший с бодуна, небритый, да сивушный дух, который он источал всеми порами. Графин на столе был пуст: корнета мучила жажда. Комната была такой узкой, что Мурин и Прошин стояли друг напротив друга, точно собирались танцевать кадриль. Оба молчали.

Караульный протянул руку между ними, не глядя ни на того, ни на другого, взял за горло пустой графин, качнул им:

— Ну-с, схожу пополню.

Мурин был благодарен ему за деликатность.

Когда он вышел, Прошин неловко указал:

— Стул один, берите вы. Я сяду на кровать.

Но не сел. На лице его было смятение. Он стал ходить по комнате: три шага, поворот, три шага.

— Какой ужас… Я думал, вы не придете. Как вас благодарить? О, какой ужас… Что же это все такое…

— Сядьте, Прошин, не маячьте. От вас морская болезнь начинается, ей-богу.

И сам сел на стул. Прошин послушно упал задом на кровать, его острые колени чуть ли не притерлись к коленям Мурина. Он сухо сглатывал, кадык дергался вверх-вниз. Руками схватился за край кровати, точно сидел на жердочке над пропастью.

— Выкладывайте, Прошин. С того момента, как мы с вами расстались. Если соврете, начнете финтить или играть со мной в молчанку, как с полковником, я сразу встану и уйду.

Сразу встать у него не вышло бы. Но в голосе была угроза, которая подействовала. Прошин кивнул, дернув кадыком. Глаза его умоляюще смотрели на Мурина: красные и воспаленные. Губы были сухие, Прошин облизнул их. Он медлил.

— Итак, — строго начал Мурин.

— Я сам не знаю.

— Вашу ж мать! Я только что сказал…

— Но это правда! Я не знаю!

Мурин растерялся. До сего момента он был уверен, что Прошин прибегнул к тактической уловке. Но сейчас видел непритворный ужас. Колени Прошина дергались, разило острым потом, на лбу выступили капли.

— Я не знаю… Я сам — не знаю. Когда я пришел в себя, я был тут, тут. Арестованный! И все твердили: убил. Какой ужас. Мурин, почему я ничего не помню? Я что — спятил? Я сумасшедший? Ты должен мне ответить. Они правду говорят? Я убийца?

Мурин молчал.

Он крикнул:

— Тогда я конченый человек! Мне не место среди живых!..

И заплакал, по-детски, упав лицом в колени, закрыв лицо локтем. Тонкая шея с выемкой дергалась от рыданий. Она была мальчишеская, не мужская.

«Вся семейка горазда рыдать в три ручья». Мурин принялся сердито стучать пяткой по полу. Он смотрел на умывальник. В горле стоял ком. Ему было до смерти жаль Прошина. «Ничего не помнит… Убил — и даже этого не помнит. Спятил. Немудрено — от всего пережитого. Как все мы там. Проклятая война».

Мурин протянул руку, похлопал его по плечу:

— Дружок… Я знаю только то, что мне сказали.

Прошин вдруг выпрямился. От слез его серые глаза стали зелеными.

— Так узнай, Мурин. Узнай все. Выясни, что случилось.

Дурное предчувствие кольнуло Мурина.

— Почему ты об этом просишь? Ты сомневаешься? Ты что-то помнишь?

— Нет, — но голос Прошина звучал неуверенно.

— Вот что. Попытайся припомнить. Оборотись к прошлому вечеру. Расскажи с самого начала. Вот мы с тобой расстались. Ты вошел — что дальше?

Прошин пожал плечами, шмыгнул носом:

— Лакей забрал шинель. Сразу же — поднос с бокалами, я взял бокал, пошел в игрецкую. Там уже гудели. Баккара, рулетка, фараон, обычное. Я нашел стол, где метали. Так, поглядел немного.

Он умолк.

— Наверное, выпил еще.

— А потом? Что потом? — Мурину хотелось встряхнуть его.

Прошин качал головой.

— Попробуй припомнить. Не события. Но хоть образ, звук, какой-то проблеск. Какое-то ощущение.

Без толку.

— Подумай. В глубине души… Как перед богом: ты — мог это сделать?

Прошин задумался, глядя на пол. Глухо, как издалека, выговорил:

— Я — не мог.

Снова покачал головой и посмотрел умоляюще:

— И я — мог… Мурин. Совершенная темнота. Я ничего не помню.

Распрощавшись с Прошиным, Мурин едва не столкнулся с караульным — тот нес арестанту чай. В блюдце липко блестело варенье. Калач пах. Мурину свело живот — он почувствовал, что голоден, и решил доковылять от крепости до Троицкого моста, взять там извозчика и пообедать прежде, чем нанести визит мадемуазель Прошиной. Вытерпеть очередную порцию дамских слез можно было только на сытый желудок.

Но едва Мурин вышел из арочных ворот и прошел мимо полосатой будки, где стоял солдат с винтовкой на плече, на него чуть не налетела лошадь. Мурин прянул от морды, блестящего бока, взмахнул руками, чуть не упал. Лошадь встала всеми четырьмя ногами, так что посыпались искры из-под подкованных копыт, а весь экипаж тряхнуло.

— Буркалы разуй! — заорал Мурин. — Прешь куда!

Он разозлился больше от унизительного па, которое его вынудили проделать. Возница слетел с козел, квохча извинения, в которых слышалось «вашблародь», но Мурин также уловил и собственную фамилию. Он удивленно посмотрел кучеру в лицо — а потом узнал и лошадь, и экипаж: тот самый, на котором его прокатила мадемуазель Прошина. «О нет», — подумал Мурин. Но кучер уже распахнул перед ним дверцу, а из окошка донеслось:

— Господин Мурин, садитесь, садитесь же скорей. Что? Что братец? Как он? Что он вам сказал?

Кучер ловкой рукой впихнул Мурина, не церемонясь, под зад. Захлопнул дверцу. В углу куксился Егорушка. Видно было, что он не одобряет затею, но выбора не было: пришлось тащиться с госпожой. Как ни неприятен показался ему Егорушка, здесь Мурин ему посочувствовал. Теперь он вполне понимал, что вчера имел в виду Прошин, когда жаловался на чрезмерную заботу сестры.

— Я не могла усидеть дома, — нервно тараторила она по-французски. — Каждая минута в бездействии — просто мука адская. Столько необходимо уладить. У него чистая комната? Клопы? Сквозняки? Не сыро? Когда можно будет передать ему смену белья и платья? Трубку? Книги? Провизию?

Мурин подумал: «У всех свои способы не спятить». Метод мадемуазель Прошиной заключался в неистовых хлопотах и скороговорке.

Она толкнула ногой что-то, что пребольно стукнуло Мурина по голени.

— Я привезла корзину с едой. Вы узнали, чего ему требуется?

Мурину стало совестно. Он даже не подумал, нужна ли Прошину еда. И понял, что вполне оправдал предрассудки, которые дамский пол питает к мужскому, а именно — только что продемонстрировал полную беспомощность в хозяйственных, домашних делах.

— Эх-м, — ответил он. Мадемуазель Прошина не вызывала у него романтического интереса, но даже и в этом случае сознаться он мог далеко не во всем и для спасения своей репутации в ее глазах прибег ко лжи: — Домашняя еда очень кстати. Велите кучеру отнести все в караульную.

Глаза горбуньи блеснули:

— Вот! Я так и думала… Пантелей! — звонко крикнула она.

Карета качнулась и выровнялась — это кучер опять спрыгнул с козел. Дверца отворилась.

— Пантелей, бери эту корзину, — распорядилась барышня и обратилась к Мурину по-французски: — Куда ее нести?

Мурин объяснил кучеру, как пройти в караульную, и наказал упомянуть полковника Рахманова, понадеявшись, что никто не рискнет теребить полковника с подобной чепухой и ложь не вскроется. Тот кивнул, взял корзину за обе ручки и, крякнув, вытащил. Ногам сразу стало просторнее.

— А теперь мы с вами поедем к брату на квартиру и вы мне дорогой расскажете — все, все, все.

— Зачем со мной к нему на квартиру? — от удивления перешел Мурин на русский.

Егорушка встрепенулся.

— Как же? — она слегка покраснела. — Ему ведь надо переменить платье. Не могу же я сама разбирать его исподнее, невыразимые, и вообще, знать все прочее, что требуется мужчине. — И по-русски добавила: — Кто-то должен дать указания его камердинеру.

— Я к вашим услугам, — дребезжа, напомнил из угла Егорушка; о нем и забыли!

Мадемуазель Прошина не удостоила его ответом. Она не считала его мужчиной.

— А, — Мурин кашлянул. — Да, конечно.

Он осторожно разогнул колени, чтобы ненароком не приложить ногу к ноге мадемуазель Прошиной и не оскорбить тем самым ее стыдливость.

Карета покатила. Мурин старался не смотреть ни на кого в особенности и не думать о том, как голоден. В полумраке белел повязкой управляющий Егорушка. Хозяйственные темы иссякли, и мадемуазель Прошина молча глядела в окно, опершись виском на раму. Бледный свет петербургского дня ее не красил. У носа и на лбу мадемуазель Прошиной пролегли морщины. Взгляд был тяжелым. Видимо, под стать мыслям. Они давили тяжким грузом.

— Он сознался? — вдруг спросила она. И так как Мурин молчал, отлепилась от окна, выпрямилась: — Отвечайте. Не хочу, чтобы меня жалели. Если мой брат убийца, я должна это знать.

— Он не сознался. Но это не то, что вы подумали.

— Как вас понять?

— Он сказал, что не помнит обстоятельств ночи. Ни единого.

— Так бывает?

— В общем, да.

— Вроде хождения во сне?

— Наверное.

— У кузины одной моей приятельницы такое бывало. Просыпается — а она на крыше. И не знает, как туда попала. Ужас.

— У вашего брата бывало раньше такое?

— Ходил ли он во сне? Нет, никогда.

— Ну, такое еще бывает, если слишком много выпить.

Мадемуазель Прошина смотрела непонимающе, ждала продолжения.

— Водки, — уточнил Мурин. — Коньяка. От вина тоже бывает.

— Вот оно что.

Она помолчала, наклонив капор, Мурин не видел ее лица, стал смотреть, как она нервно сплетает пальцы в замшевых перчатках. Сжала руки в кулаки.

— Да. Но как вы говорите… Это может означать и то, что он не виноват.

— Если медик толково представит дело, то могут принять во внимание смягчающие…

— При чем здесь медик… — она стукнула кулаками по коленям под кашемировым платьем. — Я говорю не о смягчении. Не виноват — совсем. Не делал того, в чем его обвиняют.

Она увидела тень, пробежавшую по лицу Мурина. Не могла прочесть его мысли, а думал он о словах опытного полковника Рахманова: они все это говорят… и все — не знают, кто вернулся к ним с войны в облике близкого человека. Мадемуазель Прошина об этих мыслях догадалась:

— Да-да, вы думаете: разумеется, она выгораживает своего брата. Ведь это ее брат! Но это не так. За своего брата я действительно готова в огонь, в воду, на все. Я говорю не об этом. Посмотрите на меня.

Мурин слегка смутился.

— Посмотрите! Я безобразна. Я горбунья. Я даже не была очаровательным ребенком, который вызывает у всех теплые чувства своей миловидностью. Я приучилась видеть то, что есть. Не питать пустых надежд. Не обманывать себя. Не подслащивать действительность. Жизнь просто не дала мне возможности обманываться! Я говорю вам это не для того, чтобы вы меня пожалели. А для того, чтобы вы мне поверили: я и сейчас не обманываюсь на счет брата. Он лоботряс, он своенравный, обидчивый. Но он не мог убить человека.

— Я уверен, мадемуазель, что на войне он убивал.

— Он убивал неприятеля.

— Убийство может войти в привычку.

Она несколько секунд смотрела ему в глаза. А потом медленно проговорила:

— Если это так, я это приму. Если он убил невинное существо, я научусь жить как сестра убийцы. Но пока есть вероятность, что это не так, я буду верить и не обрету покоя. Нет ничего хуже неизвестности. Помогите мне. Узнайте правду.

Мурину было горько. Он не разделял ее веру.

— Обычно правдой оказывается худшее из предположений.

— Помогите мне, — упрямо повторила она.

«Некрасивой женщине все время приходится просить дважды», — вдруг понял Мурин. Стал бы он вразумлять красавицу? А Нину? Нет, он бы кинулся делать, что бы она ни пожелала. Нина никогда не просила дважды, и уж тем более не снисходила до того, чтобы объяснять свои капризы. Ему стало совестно. И он сказал то, во что не верил ни на грош:

— Я помогу.

Больше они не произнесли ни слова, точно оба были так переполнены чувствами, что не могли говорить.

На Гороховой кучер остановился. Мадемуазель Прошина только махнула Мурину рукой в перчатке, мол, идите-идите. Он поклонился ей, неуклюже выбрался в открытую швейцаром дверцу. Поправил шинель. Кивер обременял руку. Хотелось его куда-нибудь зашвырнуть. Нахлобучил. Дверца позади хлопнула. Мурин расслышал монотонное зудение Егорушки, вырвавшегося наконец на свободу после того, как Мурин стеснял его своим присутствием. Оно было приглушено стенками добротного экипажа:

— Я должен указать вам на ваше поведение, так как для того приставлен вашей тетушкой. Вы вели себя неблагоразумно, непристойно. Мне очень жаль, что я обязан ей представить полный отчет об этом.

«Козел душной», — подумал Мурин. Он надеялся, что мадемуазель Прошина сумеет за себя постоять. Карета отчалила, покатила, стуча колесами. Швейцар оборотил к нему вопросительный взгляд. Мурин спросил:

— Корнета Прошина квартира в котором этаже помещается?

— В третьем. Извольте.

«Третий этаж!» — про себя ахнул Мурин. Он замялся перед широкой лестницей, собираясь с духом. Бронзовые наяды со светильниками словно выжидали, что он предпримет: ну-ну.

— Где тюкнуло, ваш блародие? — вдруг раздался за спиной голос швейцара.

Мурин удивленно обернулся. Швейцар стоял в вестибюле. Теперь Мурин видел не человека в ливрее, а бородатое лицо с синими глазами. Швейцар объяснил:

— Я сам в солдатах был. С Алесан Васильичем ходил. Списали по ранению.

Мурин догадался, что «Алесан Васильевичем» был легендарный теперь Суворов. С бывшим солдатом он не чувствовал того стеснения, что с обычными людьми, говоря о ранении, о войне, и ответил:

— В деле под Тарутином.

Швейцар кивнул, подошел к Мурину, спокойно забрал у него из рук кивер. Обнял за талию:

— Жизнь копейка. Что с нашим братом делает. Пошли, ваш блародие.

Они, пыхтя и отдуваясь, повлеклись наверх. Швейцар был немолод, Мурину было совестно наваливаться, но ничего поделать он не мог.

— Отдохнем, браток, — сказал Мурин на лестничной площадке бельэтажа.

Они привалились к перилам.

— Вот же ш, — швейцар помотал головой насмешливо, но словно бы извиняясь. — Рухлядь я какая. Раньше бы галопом взлетел.

— Так и я бы раньше — взлетел, — заметил Мурин.

Оба посмеялись, выражая снисходительность к собственной физической слабости.

— Зато есть что вспомнить, — заметил Мурин.

Швейцар скептически хмыкнул, огладил бороду:

— Только не больно хочется. Живой — и слава богу.

И сменил тему:

— Дружок ваш, в третьем этаже который, поди дрыхнет еще.

Мурин открыл было рот, чтобы поправить, но спохватился, что-то его остановило. Швейцар продол-жал:

— Камердинера его нет. Он только к полудню явится. Барин уж если загудит, то раньше полудня не встает. Да я вам дверь отопру. Сами решите, будить вам вашего товарища или обождете, пока продрыхнется. Там его уж дожидаются.

— Как? Кто ж? Зачем?

— Так ведь и вы мне отчета не дали, — опять ухмыльнулся швейцар.

«А он тот еще плут», — понял Мурин. Швейцар отнюдь не был простаком, но, с другой стороны, на его наблюдательность можно было рассчитывать.

— Какого рода посетитель?.. Дама? — осенило Мурина.

— Господин.

— Ты его раньше здесь видал?

— Нет.

— А впустил корнету в квартиру, пока хозяин спит и слуги нет.

— На хороших лошадях приехал. Одет чисто. Из благородных. Что ж не впустить? Ложки навряд сопрет, — фамильярно добавил швейцар.

— Это верно.

— Что, ваш блародие, отдохнули? Пошли дальше?

Мурин вздохнул без энтузиазма:

— Пошли.

Остаток пути они одолели довольно споро. Видимо, приладились друг к другу. Швейцар отпер ключом дверь. Замок был хорошо смазан, не щелкнул. Дверь так же тихо открылась. Хозяйство свое швейцар держал в исправности. Мурин сунул руку к кошельку, выудил монету:

— На вот, на чаек. За графа Суворова.

— В аду он пусть горит, сволота, людей не жалел, — неожиданно произнес швейцар. — Благодарствуйте. За ваше здоровье лучше выпью. Вам нужней.

Мурин вошел в квартиру. От ее тишины и пустоты заскребло под ложечкой. Паркет не скрипел под ногой. Дом был новый, отделан так, чтобы сдавать квартиры внаем. И все было новым, модным и содержалось в образцовом порядке.

Посетитель, о котором предупредил швейцар, наверняка дожидался в гостиной. Мурин бесшумно повернул ручку, также недавно смазанную. Гостиная оказалась пуста. Тихо висели шторы. Пялила слепые зенки каменная голова на античный манер. Густой ворс ковра казался непотревоженным газоном. Ни одно кресло не сдвинуто. «Что за чертовщина. Может, гость понял, что хозяина нет, и ушел, не дождавшись? Но как же проскочил мимо швейцара? Или ушел черным ходом? Но с какой стати?.. Может, заждался и в уборную пошел?» Мурин проковылял через гостиную к следующей двери. Толстый ковер заглушал шаги, от тишины все Мурину казалось нереальным, точно он был привидением и летел сквозь предметы, не касаясь пола.

Он отворил дверь в кабинет.

— Ах, это вы! — вырвалось у него при виде фигуры у стола.

Граф Курский подскочил, точно его ущипнули за зад. Но через мгновение уже овладел и лицом, и телом. Испуг сменился насмешливой скукой, плечи откинулись назад, граф небрежно присел на краешек стола и сложил руки на груди:

— Ба! Мурин. Уже и с визитом. Будем дожидаться вместе, пока наш друг откроет глаза. А то я, признаться, уже начал околевать от скуки.

В дневном свете Мурин разглядел, что лицо графа было густо осыпано пудрой. Как истинно светский человек, он болтал, находя слова без всяких усилий:

— Вот ведь, говорят: молодость. А только мы с вами уж как огурчики утром: свежи и бодры. А наш юный друг до сих пор в объятиях Морфея.

Мурину не хотелось поддерживать этот бойкий тон, да он и не умел.

— Он не в объятиях Морфея. Он в Петропавловской крепости. Его семья попросила меня привезти ему кое-что из вещей.

Граф умолк, открыв рот буквой О.

— Арестован? Мой бог. За что?

Не имело смысла скрывать — скоро будет гудеть весь Петербург.

— Мне сказали, что за убийство.

— Какой ужас. А ведь только вчера виделись.

— И каким он вам показался?

— Прошин? А то вы сами не знаете. Вы же были у графини Веры. Бедная, она чуть экземой не покрылась от волнений.

— Но я не был этой ночью в игорном доме у Катавасова.

— Нет?

— Я простился с Прошиным у подъезда, и тогда швейцар сказал мне, что вы уже среди игроков, — пояснил Мурин.

— Да, конечно. Я не сразу понял, о чем речь. Так это там он кого-то шлепнул? У Катавасова? Хм, вот так дела… Прошин, Прошин, — граф Курский потеребил губу, припоминая. — Какой был вчера… Взвинченный. Уже хорошо нализавшийся. Ко всем цеплялся. Но чтобы прям кинуться, убить… — он пожал плечами: — Кто бы мог подумать, что все так обернется! А кого он убил?

— Я не знаю.

— А почему спрашиваете?

— Удивлен этим делом не меньше вашего.

— Да, такое кого угодно застанет врасплох. Простите, Мурин, рад бы удовлетворить ваше любопытство, но не могу сказать больше. В сущности, я ничего не видел и не слышал. Я сразу понял, что он малость не в себе, и поспешил подальше, к рулетке, хоть ее и не люблю, но лучше отдать небольшую жертву, чем попасть в смешное положение.

— И тем не менее утро — и вот вы у него с визитом.

Граф захохотал:

— Когда он не пьян, он славный малый! Вдобавок моя матушка с его теткой — приятельницы. А я матушке не противоречу, не то еще наследства лишит, — весело прибавил он, как бы приглашая Мурина удивиться его цинизму и легкости, с которой он на все смотрит. — Ну что ж, — граф Курский поглядел на свои ногти, отлепил зад от стола, взял цилиндр. — Как бы то ни было, ждать хозяина, как вы говорите, не имеет смысла. Арестован. Боже мой, — огорченно пробормотал он. — Куда ж теперь вечером деться?

— В каком смысле?

— К Катавасову теперь из-за этого ужаса не поедешь.

— Вряд ли игорный дом закроют.

Граф Курский отмахнулся перчатками, которые вынул из цилиндра:

— Какое там! Полгорода сегодня вечером туда сбежится — поглазеть, где все случилось, и в надежде: вдруг еще кого кокнут. Ненавижу толпу. Придется вечером ехать в балет. С тех пор как уехали все французские танцовщицы и господин Дидло, балеты там ставят только патриотические и только русские таланты, вот где теперь просторно! Говорят, можно прилечь на четыре кресла сразу.

Наконец болтливый граф показал пробор в волосах, модный мнимый беспорядок которых стоил парикмахеру немалых трудов, а графу — немалых денег, пожелал Мурину доброго дня и уехал.

Тишина приятно окружила Мурина.

Он осмотрелся. Только в этой комнате и можно было увидеть личность нанимателя квартиры. На подоконниках стояли бутылки и виднелись ожоги. На стене над диваном висели сабли. Мурин подошел ближе, обе были французские, трофейные. Их все тащили после Бородина: на память. Их — и особенно французские кирасирские каски с черными хвостами. Сувенир! Мурин тоже схватил себе одну — с дыркой напротив лба. Но потом, под Тарутином, его так глупо ранило, начались разъезды по госпиталям. Когда он лежал в горячке, каска пропала: фукнул кто-то из своих ребят. Подумал, видать: Мурин-то все равно помрет, мертвецу сувениры не нужны. На столе у Прошина царил ералаш. Мурин стал искать глазами дверь в спальню, где ожидал найти гардероб, а в нем — все необходимое из белья и платья.

Там же была и чистая простыня — Прошин не ночевал в квартире. Мурин расстелил ее за углы, сложил все на середину и связал углы. Узел получился приличный. Он взвесил его в руке. Поволок по полу, через всю анфиладу. Похромал на лестничную площадку, наклонился, лестница свивалась наподобие морской раковины. Мурин сунул два пальца в рот и негромко свистнул в самую середину. Там тотчас показалось задранное бородатое лицо. Швейцар придержал рукой фуражку, чтобы не слетела.

— Прими, солдат, — крикнул Мурин. Перевалил узел через перила. Он мягко ухнул и через пару мгновений ударился об пол.

— Ложки? — поинтересовался швейцар.

«Наглая рожа!» — Мурин захохотал.

— Сами следом сиганете, ваш блародие? — раздалось невозмутимо.

— Обойдешься.

Когда Мурин добрался до вестибюля, швейцар распахнул дверь, и Мурин увидел, что у подъезда уже стоит извозчик, предусмотрительно остановленный швейцаром. Верх был опущен. Небо было голубым.

— Барахлишко под сиденье уложил, — отчитался швейцар, вдруг стал серьезным и уточнил: — Беда, что ль, с корнетом?

— Беда.

Швейцар вышел за ним на крыльцо. Закрыл за Муриным дверцу экипажа. Мурин увидел, как он фамильярно похлопал лошадь по заду под синей сеткой и поднял руку, сделав прощальный знак вознице — «отчаливай», а тот ответил кивком.

— Куда? — спросил кучер, когда экипаж отвалил от поребрика и влился в движение по Гороховой, в тот час уже оживленное: сказывалась близость сразу двух купеческих дворов — Гостиного и Апраксина.

— В крепость.

— Петропавловку, што ль? — удивился кучер.

Мурин вспомнил, как голоден. За всеми этими хлопотами он не успел подержать во рту и крошки.

— Нет, знаешь, остановись сперва у Вольфа и обожди меня там.

Тот кивнул. Наддал. Выехали на Садовую. Купеческие дамы прятались от внезапного осеннего солнца под парасолями. Следом за каждой слуга тащил свертки с покупками. За оградой Пажеского корпуса уже пожелтели листья, почти сливались с фасадом — тоже желтым. Мурин спросил кучера в спину, подпоясанную кушаком:

— Приятель он твой, швейцар-то?

— Однополчанин.

У Мурина потеплело на сердце: армейское братство.

— Он грит, долбануло вас в деле под Тарутином, — спросил кучер, не поворачиваясь.

— Быстро ж вы сведениями обменялись.

— Граната?

— Да.

Кучер кивнул, как бы говоря: так я и думал.

— Самое блядство — это осколки, — профессиональным тоном заметил он.

Мурина передернуло, он вспомнил, как упал, как брызнула земля, как он подумал: жив? — и тут оглушительная, ослепительная боль ему ответила: жив, голубчик, получай! И рейтузы стали быстро намокать от крови. Кровь была горячая и какая-то ужасно жидкая. А нога казалась странно холодной…

— Да, — только и ответил Мурин.

На съезде с Садовой, на Невском, они тут же попали в толчею: телеги, кареты, бочки водовозов. Но извозчик был опытный: где матерной бранью, где кнутом, где ловко лавируя, он споро протиснулся через затор. Остаток пути пробежали гладко. У кондитерской затормозил.

— Я на Мойке ждать буду. Тут долго стоять негде.

Кондитерская была популярная.

— Я недолго, — заверил Мурин.

И точно — вышел от Вольфа тотчас— с пакетом эклеров. Торопливо развернул его. Извлек жирную шоколадную гусеницу, впился в нее зубами. Погрузился в блаженное ощущение, которое из него внезапно вырвал, как лассо, свистящий негодующий шепот:

— Уберите. Это. Немедленно. Р-ротмистр.

Мурин не имел достаточно силы воли, чтобы разжать зубы, вскинул глаза. Перед ним был молодой гвардейский генерал. Сверкающий, как новая монета. В идеальном галстухе, с идеальными бакенбардами. Пахло кельнской водой. Розовое свежее лицо, по которому цирюльник прошелся утром горячим полотенцем, кривилось от отвращения. Генерал процедил, глядя Мурину в лоб:

— Жрать на улице… Вы п-позорите м-мундир.

И сочтя, что удостоил своим вниманием более чем достаточно, прошел в кондитерскую. Мурин опустил надкусанный эклер в пакет.

Кучер спрыгнул, обошел экипаж:

— Садитесь, ваш блародие. Я просто подыму верх. И кушайте в свое удовольствие… На хер пошел, — бросил он туда, где исчез отутюженный генерал. — Крыса тыловая, — он с шуршанием раскрыл, утвердил капюшон экипажа.

Настроение у Мурина сделалось препоганым: «Точно в дерьмо наступил».

Глава 3

У Мурина была своя тайная слабость. Он обожал сладкое. Так постыдно, так немужественно! Он любил шоколад и эклеры (у Вольфа — лучшие!), любил пирожные со взбитыми сливками и с глазурью, любил миндаль, жаренный в сахаре, и сушеные вишни в шоколаде, любил профитроли и конфеты. В том, что касалось сладкого, он был хоть и гурман, но истинный демократ: он любил все, и простонародные блины с медом или вареньем. Самым большим лишением на войне было для него то, что из сладкого был только изюм, да и то один раз: им угостил Мурина мальчик-гусар, явно недавно отнятый от мамочки, вынутый из любящего дома, изюм был хороший, а на следующий день мальчика убили, вот ведь… Доев эклеры, Мурин свернул бумажный пакет комком, бросил на пол экипажа и почувствовал, как голова стала легкой и ясной, мысли заструились. Он ощутил решимость действовать. И быстро составил в уме нечто вроде плана того, что следует предпринять.

Завезя узел с платьем арестанту, он нашел, что физически Прошину полегчало, но стало хуже в ином смысле. Когда похмельный туман немного рассеялся между ним и миром, корнет яснее осознал ужас положения и пришел в угнетенное состояние духа. Мурин нашел его на койке, Прошин лежал лицом к шероховатой стене.

— А, Мурин, — пробормотал он, но не шелохнулся. «Мне больше нечего рассказать», «я тебе рассказал все», «на что оно мне теперь» — только и бубнил стене.

Вся его фигура выражала отчаяние. Колени согнуты, спина сгорблена. Загорелые руки вцепились, обхватив грудь, в плечи. Корзина с домашней провизией, привезенная раньше, так и стояла в углу. Мурин покачал головой:

— Послушай-ка, — предпринял он попытку взбодрить арестанта и заставить его посмотреть на вещи трезво. — Валяясь вот так, толку не добьешься. Что случилось, того все равно уж не изменить.

Прошин молчал.

— Ну? — и тут Мурин понял, что Прошин не умолк, а заплакал. Утешать Мурин не умел.

— Не изменить, — всхлипнул Прошин и натянул на голову одеяло.

Мурин разозлился на него, на слезы, а еще пуще — на свое бессилие, махнул рукой, дал караульному на водку, велел проследить, чтобы узник поел, пообещав в противном случае вздуть, и вышел к дожидавшемуся его извозчику.

— Как тебя звать, любезный?

Тот сдвинул шапку со лба:

— Андрианом. А что?

— А вот что, Андриан. Мне нужен человек, чтобы возил меня, ожидал, где велю, был всегда наготове. Своим умом гораздый, и чтобы лишнего не болтал. Что скажешь, если найму тебя с лошадью на… — он призадумался. Дело Прошина рисовалось ему запутанным и неясным. — …допустим, на четыре дня. Самое большое — на неделю. Во сколько это мне встанет?

Тот помолчал, покумекал.

— А тя-то как звать, вашблародь?

— Матвеем, — не стал чиниться Мурин.

Мужик усмехнулся:

— Полезай, Матвей.

— Нашел дурака. Давай-ка о цене заранее договоримся. А то, может, сколько ты заломишь, у меня и нет. Вон, лошадь у тебя какая: зверюга, чистых кровей. И финтифлюшки вот эти все тоже, видать, не задарма.

Мурин обвел рукой синюю сетку, добротную сбрую. Лошадь покосилась красивым выразительным глазом, фыркнула, будто понимала человечью речь, а может, и понимала. Лихач хохотнул:

— Да уж. Ничего себе лошадка… Ладно. Полезай, говорю. Мне Семен, ну, ты видал дружка моего, Семена, — он, значит, и сказал: мол, влип однокорытник его увечный, выручать солдата надо. А деньжат я и с других надеру.

— Что это ты бессребреник вдруг такой сегодня?

— Солдат всегда солдат. Сам знаю, каково это. Как на погибель гнать, так начальство тебе и «братца» скажет, и «ребятушки», и «отечество святое», а как увечье получишь, так пшел вон, пес, выгребай как знаешь или подохни. Хоть барин, хоть мужик, одно паскудство. Только свой брат-солдат солдату и поможет. Полезай. Вон, из будки уж часовой пялится.

Мурин был тронут до глубины души. Не нашелся с ответом, все слова казались каким-то бабскими, сентиментальными. Грубовато пробормотал:

— Но-но. Ты речи-то эти революционные попридержи, Робеспьер.

— Хто-о?

Но Мурин уже, кряхтя, загребая руками и матюкаясь, лез в экипаж.

Граф Курский не ошибся. К подъезду, где держал игру Катавасов, этим вечером было не протолкнуться. Ни брань кучеров, ни покрикивания господ, ни свист урядника — ничего не помогало. Экипажи сцеплялись оглоблями, колесами, треск смешивался с руганью, лошади ржали, качающиеся на экипажах фонари усиливали неразбериху: ходили тени, плясали блики. Затор начинался еще на Невском, и не было никакой возможности его преодолеть. Самые нетерпеливые спрыгивали, где застряли, и пробирались пешком, стараясь не попасть под колесо, копыто или кнут.

Сам Катавасов наблюдал за ажиотажем из окна своего кабинета, отодвинув пальцем тяжелую штору.

— Ну и свалка, — сказал он с довольной ухмылкой.

— Она вас радует, — заметил ему Мурин. Он сидел на диване, поставив трость между ног.

— Конечно, — не стал скрывать хозяин игорного дома. — Я люблю публику. А публика любит кровавые зрелища. Вспомните хоть древних римлян.

Мурина передернуло. Побывав на войне, он не понимал чужой тяги к кровавым зрелищам. Хватило.

— Это в природе человека, — заметил Катавасов, опустил штору. Темная и промозглая петербургская ночь исчезла. В кабинете царил уютный вечер.

— Итак, если позволите, вернемся к разговору, — снова направил его к теме Мурин.

Говорили, что сам Катавасов — отставной офицер. Он держался непринужденно, с тактом опытного светского человека, но без брюзгливости, холодного снобизма или гримасы вечной скуки, столь часто отталкивающих в свете, но от этого не менее модных. Одет Катавасов был со вкусом: в темный сюртук с самым простым галстухом. Он странно напомнил Мурину его старшего брата, Ипполита. Оба одинаково понимали, как должен выглядеть человек, который хочет показать свою влиятельность. «Скользкий тип». Мурин уже не сомневался, что перед ним — первостатейный проходимец. Но не дурак.

— Охотно! Что я видел?.. Все и ничего! — отвечу откровенно.

В его откровенности Мурин тут же усомнился. А Катавасов приятным голосом объяснял:

— Я все время перехожу с места на место. От стола к столу. Из залы в залу. Так сказать, как пчела, которая облетает клевер. Присматриваю, все ли в порядке. Чувства, знаете ли, кипят. Кого-то надо успокоить, кого-то рассмешить остротой, кого-то деликатно увести. У меня играют по-крупному. Кто-то приезжает приятно провести вечер и пошевелить нервы. Кто-то — покричать и побуянить.

— А Прошин?

— Хм. Если б не его оригинальная физиономия, я бы его и не приметил. Он ни то ни другое, а где-то посередине. Такие играют, чтобы выйти с фортуной один на один и забыть на время все остальное. А впрочем, так, наверное, можно сказать про каждого здесь, — рассмеялся он. — Иначе бы я давно закрыл дело.

— Он здесь проводил каждый вечер.

— Здесь большинство игроков — каждый вечер, — уточнил Катавасов.

— Прошин проигрался вчера или был в выигрыше?

— Ах! Так сказать нельзя! Одну секунду — ты в выигрыше, а в другую — пуф! — всё спустил. Одну секунду — ты червь, другую — в небесах. И так до самого утра. В этом вся соль. Бог его знает! Но, думаю, фортуна изменила ему.

— Вот как? Он буянил?

— Был очень взведен.

Катавасов прикрыл глаза, то ли припоминая, то ли изображая, что старается вспомнить.

— Я раз услышал, как он орет на кого-то, ты сразу улавливаешь это, как в лае своры сразу слышишь, когда драка. Я повернулся в ту сторону. Ваш друг был красный, жилы на шее надуты. Я уж решил, что мне следует туда подойти. Но в следующий миг банкомет разорвал и бросил карту на пол, и все улеглось.

— Прошин остался за тем столом играть?

— Не обратил внимания. Боюсь, пока мы не обнаружили то, что обнаружили, на вашего друга никто не обращал внимания.

Мурин кивнул.

— Да. Понимаю.

— Если вы позволите, господин ротмистр, я бы пошел в залы. Боюсь, вечер сегодня предстоит жаркий. Весь Петербург словно с цепи сорвался, — в голосе Катавасова звенел плохо скрытый восторг. — Опасаюсь, хватит ли у нас сегодня выпивки.

— Только об одной услуге вас бы просил напоследок.

— Конечно.

— Могу я увидеть, где все случилось?

Катавасов захохотал:

— Как все они! Но для вас — сделаю исключение.

Мурин поднялся. Катавасов сравнил себя с пчелой на клевере и еще упомянул свору собак — «не офицер, а бывший помещик, готов поклясться», но этот вывод, к сожалению, ничем не был пока Мурину полезен.

— Прошу. Придется пройти через залы…

Мурин слегка побледнел, представив толпу: что, если он грохнется посреди залы?

— …Но беспокоиться не о чем. У меня есть небольшой хозяйственный прием. Видите эти занавесы. Я велел повесить вдоль стен на некотором расстоянии. Глушат лишний шум. А главное, выгородился коридорчик. Он идет через все залы, в буфетную. Лакеи и официанты по нему разносят напитки, обновляют колоды и мел, выходя из-за занавесов только там, где должны. И туда же исчезают. Ничто так не убивает настроение игры, как вид пустых бутылок, грязных бокалов и снующей прислуги. Этого всего господам и у них дома хватает!

И опять в его словах слышался голос опыта: кухонными заботами и прозой хозяйства Катавасов был явно сыт по горло в своей прошлой жизни.

— Ловко, — согласился Мурин.

— Тихо, не мозолят игрокам глаза. И мы не будем!

Катавасов приподнял тяжелую бархатную портьеру, карниз которой терялся под потолком, а края лежали на полу, и поманил Мурина пальцем в темноту.

Глава 4

— Свечу взять, может? — замешкался у полога Мурин.

— Боитесь темноты, офицер? — с ухмылкой спросил голос Катавасова, приглушенный тяжелым бархатом.

Мурин шагнул за ним, завеса за его спиной с тяжелым шорохом встала на место, и его тут же обступила непроницаемая темнота. «Блядь», — подумал он.

— Ежели запнусь и нае… в смысле, упаду, то оборву всю эту амуницию.

— Буду признателен, если не запнетесь.

Голос явно удалялся.

— Смелее.

Мурин крепко зажмурился, открыл глаза, снова зажмурился и открыл — известный прием, чтобы глаза поскорее привыкли к резкому переходу от света к темноте или наоборот, пока тебя самого не кокнули. Сработал он и на сей раз. Открыв глаза, Мурин уже различил кое-где ломкие линии снизу вверх: там занавесы смыкались неплотно и пробивался оранжевый свет из зал. Опасаясь зацепиться за лежащий на полу край, он поспешил за Катавасовым, одной рукой опираясь на трость, а другую выставив вперед. Голоса гостей, звон бокалов сюда доносились приглушенными. В залах жадно обсуждали преступление, здесь совершенное. Как под водой пловец проходит сквозь прохладные струи, Мурин то и дело проходил сквозь пересуды о вчерашнем происшествии.

— Какой ужас, — различило его ухо сквозь бархатистую тьму. — Это здесь случилось?

…И холодная струя сменялась теплой — обычным игорным трепом:

— Будете гнуть или нет?.. Что там? Черви?

А потом снова — холодок:

— Говорят, в этой самой зале… Один из игроков… Кровь была везде…

— Ставлю на красное.

Мурин зажмурился от внезапно блеснувшего света, чуть не столкнулся с лакеем, который вырос как из-под земли.

— Пардон.

Опытный лакей вильнул подносом, не уронив ни одного бокала, и исчез в темноте, точно его не было. Мурин даже не слышал его шагов. Колотилось только его собственное сердце. Он выставил руку и снова пошел вперед.

— Убит ваш туз… Сбрасываете или нет?.. А мы его вот так…

До Мурина доносились только обрывки:

— Возможно, убийца сейчас среди нас. Как это будоражит…

— Схвачен или нет?

— Говорят, негодяй уже повешен.

На сей раз Мурин лакея не увидел, а только ощутил по движению воздуха. И по запаху: пудры, пота, пролитого вина. Сквознячок пронесся мимо, шевельнув волосы.

— Кто-с? — донеслось за занавесом; говорившие, очевидно, совсем рядом.

— Личность убийцы публике не открыли. Некий Пэ, говорят.

Мурин заподозрил, что слухи эти сам Катавасов и пустил. Не в его интересах было выпускать подлинное имя арестованного: скандальная известность была ни к чему и отпугнула бы игроков того круга, которому принадлежал Прошин, — круга молодых людей из приличных семей. А вот завлечь публику пощекотать нервы — это другое дело. Мурин увидел впереди конус света и понял, что Катавасов там приоткрыл занавес и удерживает, ожидая его.

— Не упали же, — обрадовался Катавасов, когда он подошел. — Прошу. Конечная станция. Буфетная.

Мурин шагнул наружу, задев теменем бархатную складку, и Катавасов опустил край завесы. Лакей разливал по бокалам шампанское, обернув бутылку салфеткой. Катавасов щелкнул пальцами, мазнул указательным. Лакей тут же округлил движение, чтобы не уронить капли. Отставил бутылку, взял поднос и исчез в бархатном коридоре.

— Вот здесь мы их и нашли, — обвел рукой Катавасов.

Мурин разглядывал буфетную во все глаза. Два буфета симметрично стояли у стены. Стопки салфеток. Ряды бокалов. Коробки с мелом. Упакованные колоды карт. Из ящиков торчали бутылочные горла с красными и белыми пробками. От изразцовой печи шло тепло. Скатерть на длинном столе уже покрылась первыми винными пятнами.

— Глядите на здоровье. Только все уж убрали.

— Вам не пришло в голову закрыть заведение хотя бы сегодня?

Катавасов искренне изумился:

— Назовите хотя бы три причины? Например?

Мурин посмотрел на пол. Присел на одно колено. Изучил швы паркета, куда не доберется тряпка. Затем разогнул колено, выпрямился.

— Например, из уважения к убитой.

Катавасов фыркнул.

Мурину бросились в глаза влажные пятна на стене. Катавасов проследил за его взглядом и ответил:

— Пришлось утром вызвать штукатура и замазать.

Мурин, хромая, подпрыгивая, подошел к стене. Влажные пятна доходили ему до груди. Он переложил трость в левую руку, а правой замахнулся, опустил кулак, остановил на уровне пятен. Обернулся к Катавасову:

— Убитая, стало быть, вам известна?

Тот опять фыркнул и закатил глаза:

— Невольно.

— Она француженка? — нахмурился Мурин. Но догадка его оказалась неверна.

— С какой стати? У меня приличное заведение. Война есть война. Русская она. Как звать — не знаю. Отзывалась на Колобка.

— О?

— Ну да, такая маленькая, круглая бабенка. Колобок и есть.

— Девка или сводня?

Катавасов поджал губы:

— У меня приличное заведение.

— Несомненно. Но как-то она ведь здесь оказалась.

— Я понятия не имею, — несколько тягуче произнес Катавасов, — откуда эти дамы берутся. Пускать их сюда я строго запретил. Но с таким же успехом можно запрещать вход крысам или клопам.

Он брезгливо скривился:

— Где карты — там вино и деньги. Где вино и деньги, там девки. Закон природы, ничего не поделаешь.

— Вот оно как. А где ж она жила?

— Откуда мне знать. Я с ней дела не имел.

«Как же», — подумал Мурин. Катавасов пожал плечами:

— Где все они живут. На Васильевском. На Сенной. В Коломне. Какая разница! Померла, никто и не заметил. Уж другая на ее месте. Они ж как клопы. Одну особь от другой не отличить. Вам она на что?

Мурин помедлил. Посмотрел Катавасову в глаза:

— Я ищу убийцу.

Хозяин игорного дома поднял брови выше всякой меры:

— Так он же схвачен.

Но перед его физиономией уже сомкнулись бархатные портьеры.

Мурин вышел на крыльцо. Затор из экипажей рассеялся, набережная была пуста. Коляска тотчас подкатила. Капюшон был поднят, успел намокнуть и лоснисто блестел. Сеялся мелкий дождик, усугубляя тьму. На Фонтанке плескали блики от света, лившегося из окон на набережных. Эта часть Фонтанки была дорогой. Особняки, поместья с дворцами, пожалованные еще при Елизавете или Екатерине, дома с дорогими квартирами внаем. Катавасов снял целый этаж именно здесь. Игра у него шла по-крупному. Деньги, азарт, но главное, деньги, здесь выигрывали и проигрывали большие деньги… Проститутки здесь так и кружили. Пьяные, ударившиеся в загул мужчины, особенно мужчины в выигрыше, были лакомой добычей. От этих мыслей Мурина отвлек голос Андриана:

— Потеху пропустили. Приставы крюками шарабаны растаскивали.

— Рад, что ты не скучал.

Мурин неуклюже залез на сиденье, перевернулся, спустил ногу, сел.

— Куда двигаем, командир?

— Не знаю, — честно признался Мурин.

Андриан обернулся. Оба несколько секунд слушали, как стрекочет по капюшону дождь, как по Невскому проносятся ночные лихачи, как чмокает в Фонтанке вода.

— Я тебе сейчас не командир, — сказал Мурин. — Все войско — ты да я. Поэтому давай военный совет устроим.

— Хм, — Андриан поерзал.

— Или ты тупой?

— Нет, не думаю. Котелок варит.

— Вот и славно. Товарищ мой, говорят, убил женщину. Девку.

— Ёп. Да, бывает.

— Сестра его говорит: он не мог. Сам он говорит, что не помнит ничего. А остальные твердят: мы ничего не видели.

— Брешут.

— Да, брехать может кто угодно из них. Или все сразу. Или кто-то говорит чистую правду. Неизвестно.

— Тогда не надо слушать никого.

— Вот это я и пытаюсь. Не слушать других, а смотреть на все своими глазами.

Андриан кивнул, Мурин продолжал:

— Все случилось здесь. Я это место увидел. Там в самом деле можно убить. Ограбить, снасильничать, и никто ничего не услышит и не увидит — все орут, все смотрят на столы. Можно незаметно прийти и незаметно уйти — там портьерами выгорожен коридор для прислуги.

— Ну так прислуга наверняка видела.

— Нет. Темень в этом проходе хоть глаз выколи, свет в щели пробивается. Лакей или официант мог услышать шаги, заметить фигуру — но подумал, что это другой лакей. Даже внимания не обратил. Они там носятся как угорелые. Особенно когда игра в разгаре.

— Товарищ твой что, кокнул и утек по коридору?

— То-то и оно. Когда дело открылось, то в буфетной лежала мертвая женщина и рядом лежал он. Пьяный, совершеннейшее бревно.

— Да, бывает. Я такие бревна кажный вечер развожу. А говорят еще, что с иностранного вина не упьешься, ха! Если родной беленькой лакировать, то запросто.

— Вот-вот. Он ничего не помнит о событиях прошлой ночи — и это может быть правдой. Но… Когда сестра его говорит, что он не мог убить человека, это тоже может быть правдой.

— Сестра-то красотка? — подмигнул Андриан.

Мурин отмахнулся, скорчив ему гримасу. Продолжил:

— Теоретически рассуждая…

— Че-го рассуждая?

— А. В смысле — может так быть. Я говорю о том, что возможно. Возможно, что там был еще и другой человек. Злодей, который убил женщину и воспользовался тем, что мой товарищ был в дупель. Теперь Прошин считает, что по пьяни ничего не помнит, но на самом деле…

— …на самом деле ничего и не было. Оболгали.

— Да. Или нет. Я не знаю. В этом вся соль.

— Прошин, значит, его звать.

— Только держи язык за зубами, — пригрозил Мурин.

— Да ща, пойду трепать направо-налево… Само собой!

— В общем, я ищу третьего человека, который там был, но не знаю, существует ли он. Был ли вообще? Может, и нет. Но возможность — допускаю.

— Хороший, видать, товарищ у тебя.

— Что?

— Говорю: похоже, что ты не сам-то больно веришь, что это товарищ твой кокнул.

— Я никому не верю. Товарищу в первую очередь.

— Разумно. А за что хоть он эту бабу кокнул?

— Хм, — Мурин потеребил ус. — Этот самый вопрос и мне не дает покоя.

Андриан кивнул:

— Некоторые бабу и ни за что порешить могут. Потому что под руку подвернулась.

Мурин вздохнул. Именно этого опасался и он, и даже сам Прошин. Колобок просто подвернулась под руку в припадке пьяной ярости, случайная жертва искалеченного войной разума. За то, что слабая. За то, что проститутка. За то, что женщина в мужском мирке игорного дома. Ни за что. Пришлось признать:

— Такое тоже возможно. Ну и переплет! — Мурин запустил обе пятерни в бакенбарды, потеребил щеки, шумно выпустил воздух. — Вопросы и вопросы, и ни одного ответа.

Андриан обернулся к лошади, поднял поводья, чмокнул. Лошадь махнула хвостом и плавно тронулась.

— Куда?! — крикнул Мурин в спину кучеру.

— Домой!

— Погоди!

— Скажи-ка, командир. Ежели товарищ твой бабу кокнул, повесят его?

Мурин поежился под шинелью:

— Или каторга.

— Все одно — человечья жизнь на кону. Тут голова нужна ясная — чтоб вопросы задавать дельные. Шабаш! Спать. Утро вечера мудренее. — Андриан свистнул, рысак наддал, заложил поворот. Коляска полетела по Невскому.

Глава 5

Мурин проснулся, как всегда, с тяжелой головой, с тоской на сердце: будто во сне случилось что-то ужасное. Но самого сна не помнил. Снилась наверняка схватка, то поле, которое не забыть, наваленные трупы в мундирах — окровавленных, изорванных картечью или совсем целых — казалось, солдат сейчас встанет и покрутит ус. Скользкие от крови груды мертвых. Мурин позвонил, у лакея спросил себе кофию, велел прислать своего слугу и подать платье. Провел по подбородку: бриться сегодня или нет? Делать визиты он не собирался. Дамское если только общество… Но от дам он хотел некоторое время держаться подальше. Мурин почесал подбородок и оставил все как есть.

На подносе с завтраком, который подал ему гостиничный лакей, белел сложенный листок с красной восковой печатью. Мурин поднял вопросительный взор. Лакей наклонил голову:

— От господина Мурина изволили прислать. Срочным.

Что за срочность могла быть в такой ранний час у Ипполита? Мурин распечатал записку. Ипполит просил его приехать как можно скорее для важного разговора. Не имея ни малейшего представления, о чем может идти речь, Мурин бросил записку на стол и занялся кофием.

Одевшись, позавтракав, сложив и сунув записку от Ипполита себе за отворот, чтобы не забыть о ней совсем, он вышел из подъезда Демутовой гостиницы. Тучи висели низко, тяжесть обкладывала голову: был тот типично петербургский день, мокренький и темный, когда кажется, что ничего не удастся. Рядом затрещали колеса, Мурин удивленно увидел, что от поребрика набережной тронулась и подкатила к ступеням крыльца знакомая лошадь в знакомой упряжи.

— Ба! Андриан.

— А чего ты вылупился?

Мурину совестно стало:

— Да думал, вдруг ты передумал. Сам же сказал: утро вечера мудренее.

Тот заржал:

— Ага. Тут ты меня поддел. Полезай.

Мурин сурово обернулся на швейцара, чтобы тот не вздумал помогать. Андриан слегка покачал головой, глядя, как Мурин барахтается, но ничего на это не сказал, пока тот не утвердился на сиденье.

— Куда ж, барин?

— Я тебе не барин.

— Иди ты! А кто? Командир?

Мурин был не в настроении пикироваться:

— Поезжай в крепость. Надо расспросить Прошина об убитой девке.

— Колобок?! Это так ее звали?

Прошин поморгал, точно глазные яблоки были сцеплены с умственным механизмом и одно движение помогало завести другое. Но сейчас не особенно помогло.

— Да нечего мне о ней сказать…

Прошин сидел, сгорбившись, на застланной серым суконным одеялом арестантской койке. Локти на коленях, пальцы переплетены. Мурин привалился в углу спиной к шершавой стене, чтобы дать отдых раненой ноге. На столе лежал сверток, судя по душку, который проникал сквозь промасленную бумагу, там были объедки со вчерашнего. Чай в стакане был явно холодный: успел подернуться маслянистой радужной пленкой. Мурина осенило:

— Ты что, не завтракал?

— А?.. Что?

Прошин отмахнулся, как будто не вполне понял, о чем его спросили, еще поморгал:

— Так это ее… я убил?

— Так ты ее знал?

Он расцепил руки, сложил ковшом и спрятался в него лицом, прикрыл глаза:

— О Господи.

— Ты что, и этого не помнишь?

Прошин помотал головой:

— Знал.

Мурин почувствовал, что теряет терпение:

— В смысле — еб?

Прошин опять помотал головой:

— Я… не помню. Нет. Не еб.

— Ты ж только что не был уверен.

— А теперь уверен.

— Ты ж утверждаешь, что ничего не помнишь.

— Не помню. А тут уверен.

— С чего вдруг?

Прошин даже приподнялся:

— Никогда! Ни в страшном сне!

— «В страшном», — передразнил Мурин. — Как говорится, не бывает страшных баб, бывает мало водки. А ты, друг мой, в ту ночь так нажрался, что мог броситься и на мышиную нору.

— Нет, так нажраться я не мог.

Мурина удивила его категоричность.

— Так ты хоть что-то помнишь или нет?

Но Прошин опять только помотал головой:

— Не помню. Ничего.

Мурин стиснул зубы, чтобы не наброситься. Прошин глядел доверчиво:

— …Но есть внутреннее чувство. Не было у меня с ней ничего. Я уверен!

Мурин выругался.

— Объяснить не могу. — Прошин взмолился: — Не спрашивай. Убил или нет — я не знаю. А что не еб я ее — это точно. Не знаю почему. Знаю, и все. Уверен. Почему — не знаю. Не помню.

Мурин схватился за лоб.

— Уф, я сам так скоро с ума сойду. То ты знаешь, то не знаешь. То помнишь, то не помнишь… Ладно.

— Я ее не еб. Это точно. Хоть убей.

— Хорошо. Не еб. Так пока и оставим.

Мурин отлепился от стены. От движения сложенный листок выскользнул из-за отворота, спланировал на пол. Прошин суетливо подцепил его, протянул. Мурин запихал записку Ипполита себе в рукав. Она вдруг подала ему идею: о человеке многое можно сказать по бумагам, которые он о себе оставляет. Где был, с кем, когда, по какому поводу.

— Вот что. Позволь мне посмотреть твои бумаги…

Прошин заморгал:

— Какие? Да я писать не мастак. Что ты думаешь отыскать в моих бумагах?

— Сам не знаю. Вексель, счет, записка, письмо, расписка… У меня тоже вот — чувство. Вдруг найдется что-то, что прольет хоть какой-то свет на всю эту историю, что-то подскажет.

Прошин пожал плечами:

— Конечно. Скажи тетушке… Нет, сестрице лучше скажи, объясни как есть…

Мысль еще раз встретиться с мадемуазель Прошиной не наполнила Мурина восторгом.

— Вот еще… Сестрицу-то зачем беспокоить? С какой стати? Справлюсь!

Прошин схватил его за руку — глаза его повлажнели:

— Справься, Мурин. Умоляю. Справься.

Мурин похлопал другой рукой сверху, но слов не нашел. Только хмыкнул. Выпустил руку Прошина. Шагнул, запнулся о что-то мягкое, чуть не полетел с криком «Бля!», но Прошин успел его поймать в объятия и выровнять.

— Бля… — у Мурина запоздало заколотилось сердце. — Тут у тебя убиться недолго.

— А, это платье мое грязное. Извини. Сейчас. — Прошин пнул узел с пути. В узенькой камере вариантов было немного.

Мурин попытался подбодрить его шуткой:

— Гляжу, обслуживание тут в номерах — так себе. Стирку не дождешься.

Прошин нервно хохотнул. Стал ногой заталкивать под койку. Мурин наклонился, схватил узел:

— Давай заберу. Пока кто-нибудь башку тут себе не разбил.

Выйдя из камеры Прошина, Мурин притворил дверь. Она была не заперта. Первые страсти улеглись, все вспомнили, что Прошин был, по общему разумению, то, что у англичан называется «джентльмен»: не предполагалось, что он способен на такой бесчестный поступок, как побег из тюрьмы.

Караульного Мурин нашел в чисто выметенной комнатке у самого выхода. Она почти не отличалась от той, в которой держали Прошина. Разве была попросторнее или казалась такой от того лишь, что в ней не было кровати. И еще решетки на окне не было. На подоконнике стояла клетка с канарейкой. Караульный кормил птичку. Просовывал крошки между прутьями и посвистывал, с головой уйдя в это идиллическое занятие, столь несовместимое с его мрачным ремеслом. Мурин прочистил горло. Караульный вздрогнул, уронил крошку, птица с шорохом порхнула, задев прутья. Караульный вытянулся во фрунт, обозначив, что полностью перешел к своей официальной ипостаси.

— Развели тут свинарник. — Мурин бросил узел на пол. — Что здесь тебе, каторжник, что ли? Здесь дворянин и офицер. Изволь прибрать.

На лице у того появилось умоляющее выражение.

— Видите ли, ваш блародие…

— Что? — сдвинул брови Мурин. — Исполняй немедленно!

Тот не двинулся и вдруг перешел на шепот:

— Ваш блародие. Да я б… Не приказано.

— Что ты мелешь? В комнате свинство. Завтрак не подан! Святым духом, по-твоему, офицеру питаться?

— Да ведь…

— Изволь поставить чай и подать ему немедленно завтрак!

Но ни сердитый приказ, ни грозная харя не возымели на караульного никакого действия. Он не шевельнулся, на лице — замешательство. Мурин заревел так, что на лбу вздулись жилы:

— Сию секунду! Марш!

В сенях грохнула дверь и затопотали сапоги. Коридор наполнился типично солдатским духом: деготь, портупеи, ружейное масло. Солдат было двое, оба в пехотных мундирах. За ними вошел полковник Рахманов, распространяя дух кельнской воды. При виде Мурина он на миг смутился. Затем лицо его снова замкнулось. Мурин отдал честь по форме.

— Доброе утро, ротмистр, — заговорил Рахманов по-французски; при звуках непонятной им речи солдаты тут же сделали оловянные глаза. — Мне очень жаль, что так все вышло с вашим приятелем… и нашим сослуживцем.

— Простите, не имею понятия… Что вышло?

Полковник Рахманов дернул желваками.

— Великий князь… командующий гвардией… лично отдал приказ перевести корнета под строгий арест.

Мурин сузил глаза и язвительно бросил:

— А, понял. Назидание другим.

— Назидание другим, — сухо и строго подтвердил полковник Рахманов. — Это дело должно остудить другие буйные головы. Война войной, но человекоубийство и всякое буйство должны быть оставлены на поле боя. Если меры не принять решительно, вы сами знаете, ротмистр, каковы могут быть последствия.

— Не знаю. Каковы?

— Не будьте желторотым юнцом, ротмистр. Вы боевой офицер.

Он сделал глазами знак солдатам. Мурин с ужасом увидел, что в руках один держал кандалы.

— Вы собираетесь его оковать? Дворянина? Офицера?

— Таковы правила. Великий князь приказал перевезти преступника в каземат.

— В каземат! Гляжу, вы уже записали его в преступники! — крикнул Мурин.

— Он сам сделал себя преступником.

— А дознание?

— Корнет был найден пьяным, как свинья, подле убитой им женщины. На глазах многих свидетелей. Какое еще дознание вам требуется, господин ротмистр?

И коротко приказал по-русски:

— Смирно. Вольно. Свободны.

Мурин подхватил узел и, кренясь набок, вышел вон, сердце его бешено колотилось.

— Ваше благородие. — У ворот тотчас подскочил к нему молодой человек со сложенным листком в протянутой руке. По собранности всей фигуры и забрызганным сапогам Мурин с одного взгляда признал в нем посыльного.

Он взял листок. Он был запечатан. Мурин узнал на воске оттиск брата. Опять? Что за срочность у Ипполита?

— Его сиятельство изволили передать вам срочно. В гостинице я вас не застал. Там сказали, что вы изволили ехать сюда.

Мурин вспомнил фигуру швейцара, что маячила у подъезда гостиницы, когда он отъезжал.

— Все-то они, гляжу, знают, — пробормотал он, не слишком довольный такой осведомленностью. «Всюду-то нос свой поганый суют». Ему тотчас же захотелось сменить номер у Демута на нечто более скромное — и конфиденциальное.

Он торопливо сорвал восковой пятачок и пробежал глазами послание. На сей раз Ипполит был суровей. «Жду тебя у себя, не медли. Это очень важно. Ипполит».

Чернила начали оплывать. В воздухе висела морось. Мурин поспешно свернул и убрал записку. Очертания крепости терялись в тумане, который наполз с реки с той быстротой, что свойственна петербургскому туману. Мурину стало зябко. Посыльный топтался рядом, на учтивом расстоянии:

— Изволите ли передать ответ или сообщить, что ответа не будет?

— Нет необходимости ни в том ни в другом. Я сам отправляюсь к его сиятельству.

Он дал на чай посыльному. Влез в коляску:

— На Морскую. Дом Одоевских.

Ипполит жил там, где жили все сильные мира сего, если только не владели собственным особняком. Настолько богат Ипполит еще не был: все только впереди. Андриан кивнул, и рысак стрелой полетел через Неву, противоположный берег которой терялся в тумане и, казалось, исчез навсегда. Мурин упрятал нос в воротник шинели и мрачно глядел на молочное марево вокруг. «И все в этом деле Прошина — вот такой же туман!» — невольно думалось ему.

Был тот час, когда светские люди еще спали глубоким сном, заявившись домой под утро. Ипполит исполнял все светские обязанности, которые возлагало на него его высокое положение, но, видимо, организм его обладал особой прочностью и довольствовался коротким сном. Ипполит был выбрит, причесан, одет, но вместе с тем — свеж и полон энергии. Даже какого-то нервического нетерпения: он недвижно сидел в кресле с книгой, нога на ногу, но ступня в лакированной туфле тряслась, точно на нее действовали силы животного магнетизма.

— Наконец-то! — вскочил он, захлопнув и положив книгу на подлокотник, когда лакей провел Матвея в гостиную. И тут же распорядился: — Передай, чтобы подавали экипаж. Я выезжаю тотчас.

Лакей с поклоном затворил двери.

— Тебя нелегко поймать утром! — упрекнул Ипполит, смягчая тон улыбкой.

— Извини, из-за меня ты, похоже, опаздываешь.

— Пустяки. Знаешь, как говорят, начальство не опаздывает, начальство задерживается. Тем не менее шутки в сторону. Мне необходимо было с тобой поговорить.

Ипполит со значительным видом скроил озабоченную гримасу: брови вместе, губы сжаты. Точно собирался резать брату и вторую, здоровую ногу. Матвей попытался ответить беззаботно, но вышло напряженно; хоть он и не знал, в чем дело, озабоченность Ипполита заразила его:

— И вот он я.

Такие люди, как Ипполит, не беспокоятся зря.

— Что ж, ходить вокруг да около ни к чему.

— Так, — потянул Матвей.

— Тобой недовольны.

— Ты?

— Я люблю тебя всегда, — отмахнулся Ипполит. — Хоть весь мир встанет на дыбы. Но, пожалуй, что и я недоволен тоже, только в другом смысле. Скажем так. Некое лицо.

— Некое лицо сообщило тебе о своем недовольстве — мною?!

Ипполит наклонил породистую голову и поправил:

— Это лицо не сообщает. Это тот тип, что англичане называют «джентльмен». Оно дало мне понять, что недовольно.

— Какое лицо?

Ипполит чуть закатил глаза:

— Ты это в самом деле?

Глаза Матвея сузились. «Ясно. Значит, либо великий князь. Либо выше. Сам государь». Вслух он спросил только:

— И чем же оно недовольно в моей персоне?

— С твоей персоной все благополучно. Не всё — с тем, что твоя персона делает.

Матвей сплел руки на груди:

— Что же я такого делаю?

— Ты знаешь. Брось это.

— Это? Это — что? — Мурин начинал беситься.

— Брось. Просто оставь это дело. Оно крайне дурно пахнет.

Матвей кивнул.

— Только ради этого ты гонялся за мной по всему городу.

Он расплел руки и сделал шаг к двери. Ипполит снова нахмурился:

— Я бы просил тебя высказать более ясный ответ.

— Изволь. Ты мне передал, что это… лицо — недовольно. Я уловил. Вот и все.

— Иными словами, ты не прекратишь свои расспросы?

— Иными словами, не прекращу.

— Чего ты этим добиваешься? Дразнить гусей? Восстановить против себя мнение… — Опытный царедворец Ипполит затормозил вовремя, перековал на скаку: — …общества?

— Ипполит, при чем здесь чье-то мнение. Или гуси. Или я сам. Дело не во мне. И даже не в этом дураке Прошине.

— Я не говорил про Прошина!

— Ах, оставь, — поморщился Матвей. — Ты не говорил, это я — говорю. И говорю не о нем, а о том, что все в жизни меняется. Все подвержено прогрессу. В том числе и установление истины. Совершенно так, как наука изыскивает новые методы, чтобы проникнуть в тайны прошлого или природы, так же можно открывать и тайны совершенных преступлений.

— Боже мой. Откуда ты этого набрался?

Матвей слегка покраснел:

— Был у нас один пленный. Кирасир. Он и рассказал [2]. До войны он служил в Париже в подразделении, которое они при ведомстве Фуше создали только что, перед войной. Они назвали его «Безопасность». Сюрте.

Матвей слишком хорошо знал брата и не ошибся: при упоминании всесильного наполеоновского министра Фуше тот тотчас стал слушать с особым вниманием. Ипполит был истинно государственным человеком. Мурин оживленно продолжал:

— Он очень интересно говорил. Кирасир этот. Они там все поменяли. Ну, то есть не все. Есть полиция, лопухи и олухи царя небесного, вроде нашей. Но эта Сюрте — это нечто совсем другое! Это не полиция. Они не хватают первого попавшегося. А осматривают место преступления. Осматривают труп. Какие на нем раны, чем такие могут быть нанесены. Глядят, кто какие оставил следы. Сличают их с обувью. Соотносят рассказы очевидцев друг с другом и с обстановкой. Глядят вообще вокруг. По вещам и обстановке пытаются воссоздать события. Прямо как какой-нибудь ученый Кювье воссоздает облик древнего ящера по косточке. Они добились просто блестящих результатов.

— Сказал этот твой пленный французский кирасир.

— Да, — повторил с вызовом Матвей. — Сказал пленный француз. Среди французов тоже бывают и негодяи, и люди чести.

— Весьма подходящее время ты выбрал, чтобы ссылаться на французов, — фыркнул Ипполит.

Но Матвей видел: на самом деле брат не отмахнулся от его слов. Под черепной коробкой у Ипполита явно происходил быстрый умственный процесс.

— Ведь ты видишь здесь здравое зерно! — взмолился он.

Ипполит вскинул указательный палец:

— Не вздумай развивать эти речи перед кем-либо другим! Тем более нахваливать французов.

— Но Ипполит… Если мой враг говорит здравые вещи, следует это признать, а не…

— Не заговаривай мне зубы. Я сказал: брось все это. Речь о твоей карьере. Ты можешь зарубить ее.

— Как же?

— Прослыть человеком негибким, неудобным, несговорчивым.

Матвей почувствовал, как жар окатил щеки. Отчеканил:

— Значит, прослыву.

И чтобы не наговорить лишнего, повернулся и, как только мог быстро, вышел прочь.

Ипполит прижал к вискам холеные пальцы. Шумно выдохнул.

— Вот упрямец… — пробормотал себе под нос. — Но делать что-то надо. Иначе он себя погубит…

От разговора с братом на душе у Мурина осталось что-то гадкое. Какое-то ощущение нечистоты. Сидя на кожаных подушках в покачивающейся на ходу коляске, он с отвращением пнул мягкий узел с грязным платьем. От него захотелось избавиться немедленно. Так Мурин и решил поступить — завезти грязное платье на квартиру Прошина.

— На Гороховую, — приказал.

Знакомый швейцар — отставной солдат-балагур, с которым Мурин имел дело ранее, — тут же выбежал из подъезда, открыл дверцу, вытянулся по-солдатски во фрунт, козырнул:

— Здравия желаю.

— Вольно, — буркнул Мурин. — И кончай топорщиться. Мы тут без чинов.

— А как же, — подмигнул тот. — Вот мы тебя сейчас Матвейкой кликать начнем и по плечу хлопать, так небось сразу чины обратно запросишь.

— Запрошу, — не стал спорить Мурин. — Панибратства тоже не надо.

— Тебе не угодишь, — проворчал Андриан с козел.

— Нам всем предстоит учиться истинной демократии, основанной на взаимном уважении прав и суверенности каждого человеческого существа.

— Че-го? — уставились на него две пары круглых глаз.

Мурин не пожелал вдаваться в дальнейшие политические споры, вытолкнул ногой узел, тот шмякнулся на влажную мостовую.

— Прими, братец, — сказал швейцару. — Это платье барина. Отдай камердинеру. Пусть вычистит, а исподнее отдаст в стирку.

— Так камердинер-то утек, — ответил швейцар.

— Что? Как так?

— Да как пошел слушок, про барина-то, так камердинер-то и утек.

— Скотина какая, — в сердцах бросил Мурин.

— Тебе, барин, легко осуждать. А человеку не так просто будет приискать себе новое место.

— Это еще почему?

— Как грится, доброе слово дома сидит, а дурное по полю бежит. Никто не захочет нанять человека, который прислуживал убийце.

— Что-то вы все уже записали его в убийцы! — огрызнулся Мурин и осекся. — Хорошо, черт с ним, с камердинером. Уладь это сам.

— Будет сделано. — Швейцар закинул узел себе на плечо, но от этого движения он развязался, одежда комками высыпалась на мостовую: платье, исподнее, чулки.

— Ну, Захар, руки-косоруки, — прокомментировал с козел Андриан.

— Ща… ща… — принялся собирать все швейцар.

— Тебя Захаром, значит, звать? — спросил Мурин.

— Захаром. — Швейцар стоял перед ним, прижав охапку барахла к груди, расшитой позументом.

— Ладно, Захар. Вот что. Я хочу подняться в квартиру барина.

— Изволь.

Они прошли в парадную друг за другом. Сперва Мурин своей шаткой походкой и опираясь на трость. За ним швейцар с охапкой платья. Он свалил ее на пол в швейцарской и снова вышел в гулкий роскошный вестибюль, где его дожидался Мурин, положив одну руку на перила. Другую руку он подал кренделем швейцару. Тот тут же продел свою, Мурин облокотился на него, и они начали восхождение.

— После ранения так охромел?

— А ты сообразительный.

— Дохтур чего сказал? Отживет или как?

Мурин пожал плечом. Он не помнил. Тогда это не имело значения. А потом уже и не хотелось знать: что это изменит? Ничего. И сердито оборвал разговор:

— Ты бы не болтал, любезный, а то запыхаешься.

Захар умолк и больше не сказал ни слова до самого третьего этажа.

Оказавшись в квартире Прошина, Мурин сразу прошел в комнату, которую можно было назвать кабинетом, так как там стоял стол с письменным прибором и лежали бумаги. Швейцар за ним не последовал: его ждали дела внизу — служба есть служба.

Мурин взял за спинку стул, подвинул к столу. Уселся и стал просматривать бумаги, валявшиеся на столе без всякого порядка. По своей привычке все систематизировать он машинально принялся раскладывать каждый листок по категориям. В одну стопку ложились счета. Как всякий уважающий себя петербургский молодой человек, Прошин их не оплачивал. Все они, впрочем, были недавние: самый давний — всего восемь дней назад. В другую стопку — записки. Почти все они были либо от мадемуазель Прошиной, либо от тетки, и ни одна не была длиннее двух строк: брата и племянника жаждали повидать. Судя по их количеству, а стопка получилась изрядная, кольцо семейственной заботы туго сжималось вокруг Прошина и временами могло напомнить тесный воротник, который нестерпимо хочется расстегнуть. Мурин немного позавидовал своему несчастному товарищу. Его собственное семейство теперь ограничивалось старшим братом, и трудно было представить себе, чтобы сухой строгий Ипполит Мурин строчил заботливые записочки. А уж после сегодняшнего записочек от него и вовсе не хотелось. В третью стопку ложились вексели. Она вышла тощей. Строго говоря, и не стопка, а так: в ней были всего три расписки на мелкие суммы, не больше сотни.

— Хм, — Мурин подергал ус. — Хм.

Мурин поднял промокательный пресс, он был чист. В чернильнице было сухо.

Мурин огляделся. Стопка книг стояла на полу. Мурин неловко сел на здоровое колено. Это были французские романы. Он брал книги по одной, пролистывал страницы, брал за обложки, как за крылья, тряс. Ничего не выпало. Лишь одно сочинение было по-русски: господина Карамзина. Но и там оказалось пусто. Мурин отбросил его. Странное наитие заставило его сунуть руку под стол и ощупать столешницу снизу, обшарить углы. Но рука ничего, кроме деревянной поверхности, не нащупала. Пусто было и под сиденьем стула. «За кого я его, в самом деле, принимаю!» Если Прошин был честным малым, он не стал бы делать тайники. А если был бы темной лошадкой, то устроил бы такие, которых Мурину было бы все равно не сыскать. Мурин схватился за край стола, крякнув, поднялся. Сунул вексели в карман. Больше делать здесь было нечего.

Мурин выбрался на лестничную площадку:

— Эй! Солдат!

Ответило только короткое эхо.

— Захар!

То же. Швейцар, вероятно, отошел по хозяйственным делам или дул чай.

— Без-здельник, — перспектива ковылять вниз Мурина не воодушевляла.

Дневной свет блестел на перилах. Разбудил детское воспоминание. На мгновение Мурин замешкался. «А что, если съехать по перилам?» — возбужденно прикинул он. И тут же представил, как внизу вылетает с пушечной скоростью и врезается в стену. Всмятку. Эх. А начало было хорошим.

— Эй! — вдруг гулко раздалось внизу, запрыгало по лестничной раковине.

Мурин выглянул. Снизу глядела физиономия швейцара. И тут же скрылась, а по лестнице застучали вверх шаги.

— Долго ж тебя докричаться, братец, — заметил Мурин, когда Захар поднялся на этаж. — Чаи, что ль, гонял?

— Так. Дельце одно небольшое.

— Ладно. «Дельце». Ты вот что скажи мне. Давно барин в этой квартире живет?

— Да и недели тому нет.

— Так я и думал. Уж больно вещей мало, необжитой вид.

«Слишком чисто — для молодого холостяка-офицера с ленивым камердинером», — не сказал вслух он.

— А где ж он раньше обретался? Откуда переехал?

— Отчего ж не знать, я сам распоряжался, когда вещи сюда перевозили да по лестнице тащили. На Мойке-с он жил. У тетки ево.

— Худо ему разве у тетки было?

— Мне он как-то доложить забыл, — ухмыльнулся Захар.

Оба они уже порядком пыхтели. Мурин сосредоточенно думал: левая, правая, левая, правая. Глядеть приходилось во все глаза.

— Ясно. А думаешь-то что?

— Мужик молодой. Шебутной. Погулять охота. В отпуску-то.

— А тетке, стало быть, это не нравилось?

— Если б нравилось, то зачем ему свою фатеру нанимать? Старушки шуму и беспорядку не любят.

— Н-да. Возможно. Тогда и вещей много перевозить не надо — тем более это всего лишь отпуск.

— Шебутной-то шебутной. А как задерет его в кофейне завтракать да в трактире обедать, так он к тетке — шмыг. Он там часто околачивался.

— Почем знаешь?

— Служба такая. При дверях. Кто куда уезжает, приезжает, все вижу.

— Вот оно что.

Едва они спустились (так же, как поднялись, шерочка с машерочкой), навстречу Мурину из тени вестибюля склонилась темная фигура. Он вздрогнул от неожиданности. Фигура распрямилась. Узкие глаза и улыбка напоминали приветливую маску. Голову незнакомца покрывала черная шелковая шапочка. На грудь была перекинута косица.

— Что за… — вытаращился Мурин, ибо видал китайцев только в виде фарфоровых фигурок.

— Это Линь, — представил Захар.

Мурин в замешательстве уставился на китайца. Потом на Захара.

— Это еще что за… — опять начал Мурин.

И тут же брови его взлетели на лоб, потому что китаец бойко и чисто ответил:

— Здравствуйте, господин офицер. Не извольте беспокоиться, и не такие у меня потом прыгали козлом.

— Что-о? — оборотился Мурин на Захара, совершенно сбитый с толку.

Захар вздохнул:

— Велел отдать белье в прачечную? Ну так Линь — владелец прачечной.

Захар кашлянул:

— И еще помаленьку.

Из полумрака выдвинулся Андриан. Кивнул Захару, кивнул китайцу:

— Я готов.

— Дверь-то запер? — спросил у него через плечо Мурина Захар.

— А то.

Мурин почуял узел под ложечкой. Вот так влип. Вестибюль был пуст, как склеп, и так же полон прохладой и мраком. Не верилось, что в какой-то паре-тройке аршин — обычная петербургская улица, с прохожими и извозчиками. Заорать и позвать на помощь? Было стыдно. Он стиснул зубы. Боевой офицер! Сжал покрепче трость. Наметил мгновенно: удар сюда, удар туда. Как вдруг китаец Линь чрезвычайно гибко — Мурина кольнула зависть — уселся на колена, подставив под зад собственные пятки, поклонился, выпрямился, плеснув косицей, и потребовал:

— Снимайте штаны, господин офицер.

Глава 6

— Еба-а, — выдохнул ему у самого уха Андриан, и Мурину пришлось признать: он прав. Зрелище было примечательное.

— Убери ты лапы, — процедил Мурин.

Происходящее, которому он был свидетель, наполняло его ужасом. Но и отвести глаза от длинной иглы в руках китайца он не мог. Она была предлинная, тонкая, как конский волос. Мурин таких не видал до сегодняшнего дня ни разу. Теперь же его увечная конечность топорщилась ими, как диковинный еж.

— Если лягнешься, все насмарку, — предупредил Захар.

Он держал за лодыжки. Рейтузы ротмистра самым жалким образом болтались на ступнях. О том, что происходило все на полу в парадной богатого дома на Гороховой, Мурин старался вовсе не думать, а то так и спятить недолго.

— Не лягну, — заверил своих мучителей он.

Китаец молча кивнул. Андриан, который сжимал Мурина вокруг груди, точно бочку, чуть ослабил хватку. Мурину тут же отчаянно захотелось лягнуть. Он стиснул зубы. Китаец вонзил иглу в его ногу и похвалил:

— Ай да выдержка, господин офицер.

Мурин не слышал его. Весь мир для него стал другим. Стих, умолк, наполнился гармонией, добром и светом, а брови сползли на привычное им место, складки у рта разгладились. Это был мир без боли, которая терзала Мурина так привычно, что ему уже казалось, что он с ней родился.

— Охренеть, — сказал Мурин.

Китаец поклонился:

— С господина офицера три рубля ассигнациями и десять копеек. Трешка за ногу, остальное — за стирку.

Мурин восхищенно полез за кошельком. Но Захар придержал его руку:

— Погоди, браток, — напрягся он. — Как это десять копеек за стирку, Линь? Без пятен, умеренно загвазданное всегда было алтын.

Китаец и ухом не повел, поклонился, поправился:

— Три рубля ассигнациями, алтын за стирку.

— Вот, — сказал Захар. — Не шали.

Мурин с наслаждением шевелил ногой. Колено не разгибалось полностью. Но им вполне можно было пользоваться. Тем не менее он понял дипломатическую сторону проблемы и дождался, пока китаец откланялся и ушел с узлом грязной одежды, и только тогда радостно признался:

— Ах, да я б и втрое больше заплатил!

— Денежки любят счет, — буркнул Захар. — С этим народом надо строго. Линь не дурак. Я ему стирку со всего дома пригоняю. А у меня тут жильцы видные, одна только генеральша Набокова постельное изволит каждый день менять. А ежели он со мной ловчить начнет… — Захар показал кулак, разжал. — Надевай уж штаны, ваш блародие.

Мурин стал извиваться, натягивая тесные рейтузы. Двое отставных солдат бросились помогать. Некоторое время они втроем, пыхтя, образовывали группы, которым подивился бы сам балетмейстер петербургского Большого театра господин Дидло (если бы по случаю войны не воротился во Францию).

— Ну дела, — все не мог прийти в себя Мурин. — Как же так? Иголку всего лишь воткнул. Не резал, пиявки не приставлял, повязки не накладывал. Чудеса!

— Ой, он иголками своими такое вытворяет, — оживился Андриан. — Воткнет в одно место — ломота пройдет. А в другое воткнет, так… — Он понизил голос. — К нему известного поведения девицы бегают, когда…

Но Захар сделал ему рожу, и тот заткнулся. Захар подтвердил:

— Он многих увечных солдатиков поправил. У кого башка после контузии была дурная, у кого увечье. Всем облегчение. А иным как рукой снимает, — он плавно провел ладонью по воздуху.

— Три рубля для солдата — немалые деньги, — заметил Мурин.

— А товарищи на что? С миру по нитке — голому рубашка.

Наконец рейтузы положенным образом облекли конечности господина ротмистра. Сапоги были натянуты. Мурин встал. Притопнул ногой, будто только что ее купил и надел. Не верилось своему счастью.

— Блаженство.

— Ну и слава богу, — отозвался Андриан.

Но Мурин все же ступал на ногу осторожно. Нет, никак не верилось. Трость выпустить было боязно, он не решился идти без нее.

В экипаж он взобрался благополучно. Не молодцевато, не ловко, но был собой доволен. Швейцар Захар занял свой пост в парадной. За стеклом двери виднелась его бородатая харя. Увидев, что Мурин на него смотрит, он сделал под козырек.

Мурин вынул брегет, щелкнул крышкой. Время для визита вполне уместное — учитывая чрезвычайные обстоятельства, с которыми столкнулось семейство Прошина.

— На Мойку езжай, — велел Мурин Андриану.

Тот обернул голову:

— Куда ж? Мойка большая.

Мурин задумался: тетка Прошина жила в собственном доме, найти его не будет затруднительно.

— Езжай прямо. У людей по пути спросим. Госпожи Прошиной собственный дом кто-нибудь наверняка знает.

Но вышло иначе. Все разводили руками.

— Прошиной? Не слыхал.

— Как-с? Прошиной? Не на Васильевском ли острову?

— Не припомню.

Так они проехали всю Гороховую, через Красный мост, проехали по Мойке, выкатили на просторную площадь у Синего моста. Распогодилось. Солнце поблескивало на булыжниках, на железном куполе Исаакиевского собора, его светлый пятиугольник с приземистой колокольней был известен горожанам тем, что в сырой день следовало держать ухо востро: мог сверху хлопнуться кусок штукатурки. Протарахтела мимо коляска с офицером в черной треугольной шляпе. И рыдван с лакеем на запятках. Шагали торговцы с корзинами или коробами на ремне. У Синего моста — на всем известном пятачке — на корточках сидели рабочие, ожидая, кто сегодня наймет: покрасить, оштукатурить, распилить, они были на все руки. Но утро миновало, работа, которая была, уже нашла исполнителей, у остальных надежды таяли. Они сидели уныло, напоминали галок.

Андриан свистнул.

— Слышь, любезный.

Один поднялся, подошел.

— Госпожи Прошиной дом знаешь?

Тот озадачился.

— Не слыхал о таком… Мужики! — он поворотился к остальным. — Прошиной дом где. Слыхал кто?

Те переглянулись, забормотали. Мужик с русой бородой подал голос:

— А не тот, где во флигеле летом рамы новые вставляли?

— Тот — не Прошиной. Тот генеральши Глазовой.

Мурин оборотился к тому с русой бородой:

— А тот, где рамы вставляли, где?

— Так тебе Глазовой дом нужен? Ты ж сам сказал: Прошиной.

— Сам не знаю, мужики, а то б не спрашивал, — не стал пререкаться Мурин. — Думаю, вот он оговорился неспроста. — Он посмотрел на русобородого. — Ты почему про Глазовой дом заговорил?

Тот тоже подошел, стрельнул глазами направо-налево:

— Хм. Вроде как фамилья знакомая показалась. Точно! Прошин. Там я ее и слышал. У Глазовой в доме. Когда рамы вставляли. Парень там еще Бонапарта бить ушел, барин молодой, значит. Бабы болтали, что очень барышня горбатенькая убивалась.

— Смотри-ка, — обрадовался Мурин. — Вот так память у тебя. Где ж этот дом?

— Так, Глазовой дом… — мужик покрутился на месте, точно сам был стрелкой компаса, стал махать руками. — Сперва через мост, туда, потом туда. Домина желтый с балконами. Задрипанный. Не спутаешь.

— Понял.

Мурин вынул кошелек и протянул алтын:

— Спасибо. Прими на чаёк.

— Благодарствую.

Мужик взял алтын, сунул монету себе в шапку и отошел к товарищам.

— Естественно, — сказал Мурин спине Андриана. — Она им тетка. Стало быть, по матери родня, раз фамилия у нее другая. Генеральша Глазова, стало быть. Ну и ну.

Фамилия была известная.

Генерал Глазов на портрете был в полный рост, как обожали запечатлевать себя любимцы екатерининского времени. И так же, как все они, был румян и чернобров и выставлял вперед ногу в шелковом чулке, это было время, когда главным в мужской внешности считались икры. Портрет красовался на видном месте в гостиной, куда лакей препроводил Мурина со словами, что хозяйка покорнейше просит обождать. Старые барыни всегда просят обождать. Чтобы гость знал свое место.

Старинный кривоногий диван и кресла-мопсы симметрично стояли у стен. Во всем сквозила обветшалость. Только портрет блистал красками. Мурин с интересом разглядывал героя былых времен. Заподозрил, что щеки генерал подкрашивал, лицо белил, а брови сурьмил. Пудреные взбитые волоса коконом стояли надо лбом. Причуды старинной моды позабавили Мурина. Сейчас бы решили: жеманный бугор. Генерал Глазов был не только не бугор, но напротив, человек известного мужества, привычный к лишениям и тяготам военных кампаний, состоял при графе Орлове Чесменском. Турецкая пушка у ног и изображение Марсова щита на это указывали. На груди у генерала был миниатюрный портрет императрицы Екатерины, живописец дотошно выписал бриллианты, которые облекали его. Голубая орденская лента струилась наискосок туловища. Экий молодец! Был — и нету. Только портрет и остался. Мурина охватила странная печаль.

— Какие люди были. Сейчас таких нет, — раздался за его спиной голос, точно мысли свои Мурин высказал вслух.

Мурин чуть не подпрыгнул.

Старая барыня опиралась обеими руками на трость. Чепец ее подрагивал: голова тряслась. Стан был спрямлен корсетом лишь отчасти — властная осанка выдавала силу этой воли над дряхлым телом.

Мурин поклонился, представился, поприветствовал генеральшу.

— А, Иван Сергеича внук, — ответствовала она. — Как же. Знаю.

И двинулась к дивану. Старинный паркет под ногами ее попискивал. Казалось, что скрипят суставы самой старухи.

Мурин улыбнулся уголком рта. Впервые за весь отпуск кто-то в Петербурге признал его не как брата «этого великого государственного человека» Ипполита. Ориентиры старой барыни лежали в столь отдаленных временах, откуда Ипполит виделся сопливым мальчишкой. Да и сам Мурин тоже. Старуха села. Глазами показала на кресло. Мурин послушно исполнил повеление. Он держал руку на трости, старуха тоже, они выглядели как фигуры на аллегории: стар и млад, всяк недужен.

— Ну. Рассказывай, зачем пожаловал. Что тебе от меня надобно?

Прямота эта тоже была воспитана в екатерининское время. Сейчас барыни чуть не час потратят на пустые туры: как дурна погода, как хороша Марья Антоновна, как подросли дети, как мил Фиделька. Мурин был искренне благодарен старухе, что перешла сразу к делу. Может, все и не так дурно обернется. Родство с генералом Глазовым могло сильно помочь Прошину — заступничество влиятельной родни всегда смазывало колеса российской юстиции.

— Речь об вашем племяннике…

Но больше не успел.

Старуха топнула тростью об пол.

— Этот слюнтяй! Мерзавец. Позор!

— Обстоятельства, в самом деле, прискорбные…

— Ничуть!

Мурин округлил глаза. А старуха входила в раж. Для столь хрупкого телосложения голос у нее был мощный:

— Я что, похожа на скорбящую? — загремела она. — По-твоему, похожа? Так ты ошибся, милый. Я вне себя от гнева… Какой позор навлек на семью. Опозорил имя…

Она потрясла тростью в сторону румяного портрета.

— Все мужчины этой семьи служили отечеству, воевали. Преумножали славу отечества. Пока эта паршивая овца… Этот преступник. Так себя уронить… Настолько собой не владеть…

«Как бы ее удар не хватил». Мурин попробовал успокоить старую даму, перевести разговор в более рассудительное русло:

— Дело представляется мне так…

— Не трудитесь. Полковник Рахманов мне все описал.

— Я не за этим…

— А зачем? Замолвить слово? Об этом злодее?

Мурин старался говорить спокойно, но его схватила за горло ярость:

— Отчего ж злодей?

— С каких пор смертоубийство перестало быть злодейством? Может, у вас, молодежи современной, это и иначе называется, а мне уж позволь называть все на старый лад.

«Ну и стерва». Мурин чувствовал, как под мышками, на лбу закипает пот. «Но, может, пожалеет его, родная ведь кровь».

— Его ранение…

— Он не первый и не последний, кто был ранен.

— Это, разумеется, так. Дело не в увечье физическом. Он сильнее, чем показывал, потрясен, даже сокрушен тем, что увидел и пережил во время службы. Когда я увидел, что он плачет, я впервые усомнился…

Она фыркнула.

— Он — плакал? Он? — ее затрясло от омерзения. — Плакса. Трус. Слюнтяй.

— Понимаю, что вы негодуете. Я желал бы посмотреть…

— И это офицер? Хоть бы с достоинством встретил последствия, так нет. Это разве мужчина? Как у тебя самого хватает чести называть этого преступника и слабака своим товарищем.

Мурин не мог себе позволить вступать в спор с женщиной, тем более старой.

— Прежде, чем назвать человека преступником, я желал бы выяснить, что случилось.

— Я! — ударила она, как поставила стену. — Я знаю достаточно! И больше не желаю!

— Я все ж желал бы испросить вашего разрешения посмотреть его бумаги.

Старуха схватила колокольчик, гневно затрясла. Мурин встал. Явился лакей. Аудиенция была окончена. Мурин поклонился. Старуха гневно засопела, тощая грудь ее шипела, как испорченный паровой механизм.

— Тетушка, вы… — раздался в дверях голос мадемуазель Прошиной.

Мурин поклонился ей.

— Ах, у вас гость, — она сделала книксен. — А я услыхала голос.

«Да уж, — не удивился Мурин, — старуха верещала, точно ее режут».

— Мы чудно побеседовали с вашей тетушкой, — учтиво ответил он.

— Сударыня, сударыня, — последним вбежал Егорушка. Физиономия его все так же была подвязана. Увидел, что в гостиной полно народу, осекся. Глядел то на барыню, то на гостя.

— С вашего позволения, сударыня, — повторил Мурин. — Я посмотрю бумаги вашего племянника.

Барыня была старой, екатерининской закалки — в ее поколении не стеснялись скандалить при слугах, так как не считали их за человеческий род. Но присутствие мадемуазель Прошиной и управляющего делало ситуацию неприличной в глазах генеральши. На это Мурин и уповал. Получилось. Не глядя на него, старуха проскрипела:

— Егор, сведи господина офицера в комнаты молодого барина. Пусть глаза харчит, сколько ему вздумается. А потом все бумаги — в печь! У меня больше нет племянника.

Насколько холостяцкая квартира, которую снял себе Прошин, была безликой и модной, настолько здесь, в доме у престарелой тетки, все было пропитано вкусами и желаниями ушедшего поколения, все было обращено к прошлому. Мурин уже не удивлялся, что Прошин предпочел отсюда сбежать. Здесь он навсегда оставался маленьким мальчиком.

Мурин поднял крышку старого секретера. Стал выдвигать ящички, осматривая их содержимое. Секретер, очевидно, стоял еще с тех времен, когда Прошин ходил в рубашечках с воротником жабо и делал уроки по истории, географии, Закону Божьему. Мурин просматривал и шлепал в стопку тетради. Наконец нашел геологический слой бумаг, относившихся к настоящему. Это были вексели. Игре Прошин отдавал едва ли не все свободное время. Мурину пришлось подставить себе стул. Сев, он вытянул увечную ногу — в ней начало дергать: как бы работа китайца не пошла псу под хвост, — и стал внимательно изучать вексели. Рыбешка все была мелкая. Впрочем, кому как. Если у Прошина не было своего дохода, унаследованного от родителей, а Мурин заподозрил, что не было, ему приходилось рассчитывать только на милость суровой старухи. Тут и выигрыш в тридцать рублей порадует! Были вексели и на семьдесят. И на сто. Самый большой был на полторы тысячи. Но все были выписаны либо ранее, чем Прошин переехал на Гороховую, либо вовсе до войны, которая заставила на время забыть обо всех долгах. Других отделений в секретере не было. Мурин задумался. Взгляд его начал блуждать по изразцам высокой печи: голубые голландцы и голландки в больших шляпах и деревянных туфлях занимались разными голландскими делами. Звук отвлек его внимание: бу-бу-бу, — приглушенно рокотало как будто внутри печи. Мурин подошел, приложил ухо. Изразцы были теплые. С утра было протоплено. Осень есть осень. Ухо различило, что голосов было два. Говорили в другой комнате — то ли выше этажом, то ли ниже, и по печному стояку разносилось как по акустической трубе. Мурин приоткрыл заслонку. Нет, не говорили. Старуха-генеральша негодовала во всю мощь своей грудной клетки.

— Сорок шесть тысяч ассигнациями! Сорок шесть! Своими руками, считай, сжег!

Другим был голос управляющего Егорушки. Он оправдывался. Но Мурин отчетливо слышал только старуху — она кричала:

— Как же не точно? Когда Москва-то — сгорела! Или это тебе не точно?

Егорушка пробубнил что-то богобоязненное: мол, все под Богом ходим.

— Остолоп! А голова тебе на что? Чтоб в нее водку жрать? Соображать надо было! Тут война! Все из столицы побежали! Дома продают! А он дом там купил!

Опять Егорушкино бу-бу-бу. И крик старухи:

— Риски! Больно ты смел, голубь, моими деньгами рисковать!

Мурин весь обратился в слух. Разобрал ответ Егорушки:

— Надо послать туда… В Москву. Я сам поеду… Своими глазами посмотреть и описать ущерб…

— На что смотреть? На угли да головешки? Разорил… За все мое к тебе добро — по миру пустил…

— Сударыня… ваша светлость… Убыток будет покрыт.

— Ты, что ль, покроешь? Чем? Шкуру с себя спустишь да покроешь?

— Я…

— Разорил меня!

— Но…

— На старости лет по миру пустил!

— Но я…

— Знать не желаю! С глаз долой! Пшел!

Мурин тихо закрыл заслонку и пробормотал:

— Занятно.

Он опасался, что старуха исполнит свою угрозу сжечь бумаги. В том, что племянника она больше знать не пожелает, еще можно было сомневаться. Может, да, а может, и нет. Иногда такие свирепые старухи отходчивы. Но пока угомонится, отойдет, смилуется, вексели будут уже сожжены. А Прошину деньги не помешают. Мурин собрал все найденные вексели, свернул и убрал за отворот куртки.

Лакей ждал его у двери, Мурин притворил ее за собой, лакей не сделал попытки заглянуть в комнату через его плечо, не посмотрел на руки, физиономия его сохраняла полную невозмутимость. Какие бы распоряжения ни дала генеральша, прислуга в ее доме была вышколена не выказывать своим видом ничего. Мурин спустился вниз. Проходя мимо отворенной двери на первом этаже, он увидел в кресле у окна мадемуазель Прошину. Она подняла лицо от пялец. Мурин только и успел, что задержать на ней взгляд, — авось догадается?

Догадалась. Когда лакей подал Мурину шинель и кивер, раздались шелковые шаги, появилась неграциозная фигура. Мадемуазель Прошина кивком велела лакею удалиться и оборотила вопросительный взгляд на Мурина. В полумраке просторного стылого вестибюля ее глаза блестели. Как жаль, что не красотка, подумал Мурин некстати: момент для поцелуя, — и тут же покраснел.

— Что? Что? — заметила его волнение мадемуазель Прошина, но по привычке своей была далека от мысли истолковать румянец романтически, на свой счет. — Вы отыскали что-то важное в бумагах брата, да?

— Нет. И в этом вся заминка.

— Я не понимаю… Как вас понимать?

— Я нашел изрядное количество мелких векселей, старых, от самых разных лиц.

— Ну да. Что здесь ненатурального. Он же играл чуть не каждый вечер. Кто не может расплатиться на месте, тот дает вексель. Когда Митя проигрывал, то вексель давал он. — Она пожала плечами, серое платье натянулось на горбу.

Мурину это показалось пронзительным.

— Ваш брат играл накануне… гм… накануне. Так?

— Должно быть. Все ведь произошло в игорном доме…

Оба тщательно избегали слов «убийство», «преступление».

— Что же еще он там делал. Играл, — она умолкла.

Мурин тоже молчал, задумавшись. Мадемуазель Прошина заволновалась:

— Куда вы клоните? Ведь вы куда-то клоните, да? Это не он, да?

— Ваш брат накануне был в выигрыше?

— А это имеет значение?

— Возможно.

Она была в отчаянии, губы ее шевелились, рассудок бесплодно шарил в памяти.

— Я не помню, — ужаснулась мадемуазель Прошина. — Все как-то притупилось в памяти из-за… этого события. Как будто в тень ушло. Наверное, не говорил. Наверное, не говорил? Иначе я бы запомнила? Да и когда бы он успел мне рассказать? Я не виделась с ним до самого… до того… как… Когда…

Она стала торопливо выдергивать из рукава платочек, прижала его ко рту.

— Хорошо, — вздохнул Мурин. — Я взял с собой вексели, которые были у вашего брата. С вашего позволения.

Мадемуазель Прошина нервно заморгала, речь ее полилась еще скорей:

— Да, да. Конечно. Вексели. Что с векселями? Какая-то связь с векселями? Какая связь?

Мурин почувствовал, что, если бы не правила приличия, не воспитание, она схватила бы его за шнуры на куртке, за рукав, даже за руку. Пришлось бы отцеплять. Мурин не любил сцен. Но мадемуазель Прошина была хорошо воспитана. Она лишь побледнела так, что на носу показались веснушки, и повторила:

— Какая — связь?

— Я не знаю. — Мурин ответил мрачно, потому что боялся подать ей даже проблеск надежды и потому что в самом деле не знал. — Я пытаюсь понять.

Как и предупредил адъютант, в квартире на Морской жил не столько Шухов, сколько бильярд. Массивный стол под зеленым сукном занимал чуть не всю гостиную.

Сизый дым в комнате стоял так густо, точно несколько мгновений назад здесь выстрелила пушка. Сквозь пелену слышался стук шаров и различались два голоса. Они издавали возгласы досады, азарта или одобрения, звучало как «бля, бля, бля». «Типические кавалергарды», — подумал Мурин, у которого были свои предрассудки. Под сапогами у него что-то похрустывало и потрескивало — пол был не метен. Мурин зацепил ногой, звякнула и покатилась пустая бутылка. «Бля-бля-бля» стихло.

— Ба! Господин гусар! — радостно заорал голос, и из тумана выступила фигура.

Мужчина был одет в рейтузы и не вполне свежую рубашку. Волосы стояли дыбом. Черные бакенбарды обрамляли красивое, но несколько опухшее лицо. Босые ноги шлепали по паркету.

— А, бля, — вдруг встрепенулся он и запрыгал на одной ноге. — Стекло.

Потерся ступней об икру другой. На рейтузах осталась кровавая полоска. Но это мужчину не расстроило, он радостно заорал:

— Добро пожаловать в наш свинарник!

Оборотился и крикнул в туман:

— Березов! Гости!

Так Мурин понял, что перед ним — Шухов. Березов также вышел из табачного тумана. В углу рта трубка, в руке он держал кий. Ни то ни другое не помешало ему произнести:

— Так это ж не гусар, а Мурин, идиот.

И раскинуть руки для объятия:

— Матвейка!

Мурин шагнул и обнял его в ответ, похлопал по могучей спине:

— Котька.

— Будто вечность прошла.

— Не говори. А всего-то несколько месяцев.

Они знали друг друга по петербургскому кругу, которому оба принадлежали. Оба были несколько непрезентабельными отпрысками похожих семей: приличных, но захудалых и прозябавших, пока один не оказался баловнем судьбы и теперь, как буксир, тащил наверх по столичной лестнице тщеславия все семейство. У Муриных этим буксиром был Ипполит. У Березовых — старшая сестра Елена, которая вышла замуж за князя Вилюйского, богатейшего на тот момент жениха России, и нанесла тем самым всем петербургским мамашам и девицам на выданье незаживающую рану, поставив их перед неразрешимой загадкой мироздания: бесприданница Елена даже не была красавицей. Любовь зла.

Так Котя Березов, самой судьбой назначенный в провинциальный гарнизон, стал кавалергардом в столице. В отличие от записного петербуржца Шухова, Котя блистал румянцем во всю щеку. Про таких мужики и бабы говорят: ай да молодец, кровь с молоком. Столичные барышни находили его простоватым. Но ошибались все. Котя Березов не попал в действующую армию, потому что врач подозревал начало чахоточного процесса. И не был прост. Он не привык к подаркам судьбы, всегда подозревал худшее, поэтому тотчас стал серьезным:

— Что у тебя случилось?

Мурин невольно покосился на Шухова. И тот тотчас отошел к столу, взял мелок, взял кий и начал его натирать. Там, где он прошел, на загаженном паркете отпечатались кровавые пятна. Они наводили на какую-то мысль… Мурин с трудом оторвал от них взгляд.

— Да вот не у меня. И что случилось — не знаю.

— Как так?

Мурин потер лоб.

— Может, ты мне и скажешь, что.

— Я?

— И товарищ твой. Дело об корнете Прошине.

— Шуха, — позвал без лишних вопросов Березов. — Поди-ка сюда.

Шухов так же без вопросов отложил кий. Ступня его уже не кровоточила. Мурин смотрел на быстро подсыхавшие пятна на полу. Его что-то в этом зрелище тревожило, но понять бы — что? Он опять заставил себя отвести взгляд и посмотрел в глаза кавалергардам.

— А тебе-то какое до всего этого дело? — уточнил Котя Березов.

Большие голубые глаза придавали ему обманчивый вид дурака.

Но Мурин видел в них проницательность человека, сызмалу знакомого с бедностью.

— Сам не знаю. Что-то меня беспокоит.

— Не почечуй ли? — тут же отозвался Шухов.

Мурин только отмахнулся, он не был расположен шутить. Особенно в армейском стиле.

— Расскажите, как все было той ночью.

Березов сложил руки на груди:

— Изволь. Только рассказ коротким выйдет. Мы с Шухой дежурили. Вызвали к Рахманову. Мол, один из наших убил.

— Когда это было? В котором часу?

— Да уж к утру. Хотя как в Питере: все темень.

— То есть свечи в буфетной были зажжены, когда вы вошли?

— Ты никак сам об этом немало знаешь.

— Так зажжены были или нет?

Березов призадумался.

— Разумеется, — встрял Шухов. — Мы ж не совы, чтобы в темноте видеть.

— Да, свечи горели.

— Что ж вы увидели?

Оба не выразили удовольствия от вопроса.

— Что увидели, что увидели. Ясно что. Он к ней значит, подкатил. Она его, значит, отшила. Ну и он, значит, — хоп…

— Сразу так и ясно? — возмутился Мурин.

— Не понял, — обиделся Шухов.

— Ведь вы этого не видели! Вас при этом не было! Как же вы можете обвинять человека…

— Да, можем, — подтвердил Березов, хлопнул Мурина по плечу. — Прости, друг. Не знаю, какой у тебя самого интерес в этом деле. А только оно ясное.

— Мне вот не ясное.

— Так ведь не ты, а мы с Прошиным служили, — ядовито бросил Шухов.

Мурин перевел взгляд на Березова. Тот кивнул:

— Он ведь не первый раз так… гм. Было дело. В доме у Клары Ивановны. Ну, куда все наши ходят. Так вот, Прошин там на девку накинулся с кулаками. Визг сразу, ералаш. Все сбежались. Растащили, конечно.

— С Кларой еле замяли. Двести рублей дать пришлось, — вставил Шухов.

Березов кивнул:

— Тогда он тоже пьяный в дупель был. Ну, ты понимаешь.

На лице Мурина проступило смятение. Березов посочувствовал:

— Прости, друг. А в этот вот раз не успели прибежать и растащить. Что ж не ясного. Все ясно.

Мурин был огорошен.

— Я не знал. Про случай у Клары Ивановны.

— Разумеется. Кто ж о таких, гм, подвигах кричит. Так что когда мы вошли и я увидел, что это Прошин, то я сразу такой: блядь, опять.

— Я тоже подумал: блядь, опять. Если вам интересно мое мнение, господин ротмистр.

Мурин прижал ладонь ко лбу: ну дела. Он был зол на Прошина за то, что тот не рассказал ему об этом случае, и все же…

— Хорошо. Я понял, что вы подумали, когда вошли. А что именно вы увидели, когда вошли? Что сразу бросилось в глаза?

— Кровь на стенах. Она лежит. И у нее платье разорвано.

— Подсвечник, — Шухов изобразил, что его тошнит. — А на нем длинные волоса прилипли. Обедать в ресторации теперь не могу. Так эти волоса и мерещатся.

Мурин пропустил его болтовню мимо ушей.

— А где она лежала? И где он? Как лежали? В каких позах?

— Тут. Там. Так. Ну как тебе это объяснить?

— Как можно лучше! — крикнул Мурин. И с жаром пояснил: — Жизнь чужая от этого зависит.

Его серьезность погасила желание спорить.

Березов поскреб пятерней в своих белокурых волосах. Сел на грязный пол, вытянул ноги, лег.

— Я он, — сообщил и закрыл глаза.

— Черт тебя подери! Первым хапнул себе получше. А мне, как всегда, самая сомнительная роль! Все по доброте сердца страдаю.

Шухов паясничал. Но тем не менее лег поодаль. Лицом вниз. Носки его босых (и порядком грязных) ступней повернулись друг к другу. Одна рука была согнута под грудью. Другая откинута в сторону.

Мурин, осторожно ступая, точно и правда мог наступить в невидимую кровь на полу, обошел кругом. Встал между лежащими.

— Ну как? — поинтересовался Шухов. — Налюбовался? Можно встать? Эй! Господин балетмейстер?

Но Мурин уже вышел вон.

Он катил по Невскому, когда с ним поравнялся другой экипаж, почти притерся дверцей. От близости другой лошади, бежавшей ноздря в ноздрю, по телу Палаша пробежала искра, в каждом рысаке горит дух состязания. И в лихаче тоже: Андриан весь подобрался, намеренный не спустить тому, кто посмел бросить ему вызов. Мурин, погруженный в свои размышления, неохотно выпростал из воротника нос, чтобы ответить непрошеному сопернику строгим взглядом (а то и бранным словцом). Но сердце его заколотилось, как полоумное, прежде чем дама в коляске приподняла обеими руками вуаль серой шляпки и оборотила на него свои черные глаза. Это была Нина! Взгляд ее прожег Мурина. Поднял в душе столько всего разного, что требовалось заглянуть в эти глаза опять, надолго, держа Нину за плечи. Но самым красноречивым в этом взгляде был призыв следовать за нею. Сейчас, всегда, хоть на край света. Мурин выпростал из-под шинели руку, легонько стукнул Андриана по спине:

— Придержи-ка.

Спина выразила изумление (и разочарование), Андриан, очевидно, подал знак Палашу, Мурин не почувствовал ничего, только Нинина коляска вдруг унеслась вперед, как в кошмаре. Точно и не было.

— Зря, — подал голос Андриан. — Легко б догнали.

— А я гордый.

Осенью в Питере темнеет рано, день был ненастный, мглистый — казалось, только вот начался, а уж и кончился. Мурин забился в угол сиденья.

— Куда? — спросил Андриан, поднял вожжи. Но не дождался ответа и обернулся.

Мурин сидел, запахнув шинель и утопив нос в воротник, был погружен в размышления.

— Куда двигать-то, командир?

В окнах высоких домов начали зажигать свет. Далеко впереди Мурин видел, как работает фонарщик: шарики света нанизывались вдоль улицы один за одним. А самого его было не видать. Собственная голова казалась Мурину непроглядной и тесной: все там есть, но ничего не найти!

— Не знаю, Андриан.

— А я тем более.

Но и на это Мурин ответил молчанием.

— Ну, постоим, подумаем.

Андриан приспустил вожжи. Вынул из отворота шапки две скрученные папиросы. Закурил одну. Передал назад. Мурин отрицательно качнул головой:

— Благодарю.

Андриан сунул ее себе в рот, зажал зубами, другую рачительно убрал обратно за отворот.

Мурин смотрел на сизый дым, который выпускал Андриан, струи вылетали по обе стороны головы и тут же растворялись — воздух был холодный. Зима в этом году, похоже, будет ранней и морозной. Фонарщик с длинной лестницей прошел мимо, приставил к фонарному столбу, цепко взбежал по ней. Над экипажем повис шар света. Заблестели крылья колес, фонари, медные винты, атласная шкура рысака. Фонарщик сбежал вниз, схватился за лестницу, понес к следующему. Андриан спрыгнул с козел, на ходу обменялся кивками с фонарщиком. Мурина это позабавило: раскланиваются, точно в гостиной, а улицы для них и есть — все равно что гостиная, встречаешь одних и тех же людей.

Какая-то быстрая мысль мелькнула, заставила его затрепетать. Тут же упорхнула. Но оставила по себе странную уверенность, которой у Мурина еще минуту назад не было.

Андриан подошел к фонарю коляски, открыл стеклянную дверцу, запалил, осторожно замкнул дверцу. Встретил вопросительный взгляд Мурина, истолковал по-своему:

— За езду без огней сейчас лютуют. Могут и разрешение на извоз отобрать.

— Послушай-ка, Андриан, знаешь ли ты такое место, где можно без чужих ушей поужинать нам с тобой вместе.

Андриан поскреб под бородой:

— Со мною? Хм… Места-то имеются…

Мурин вздохнул:

— И чтобы стаканы чистые, и без тараканов, пожалуйста.

— Много ты от жизни хочешь, командир: чтоб и меня пускали, и без ушей чужих, и без тараканов, — проворчал он, залезая на козлы. Чмокнул, тряхнул поводьями, и коляска полетела.

По тому, как они проехали по Фонтанке, Мурин понял, что направляются они к Ямским улицам. Фонарей здесь не было. Приземистые дома темнели по обеим сторонам, свет едва пробивался из-за ставен — в этой части столицы обитатели экономили на свечах. Воздух все крепче пах лошадьми, то есть навозом, потом, жженым рогом, мочой, дымом из кузниц. Здесь селились ямщики, извозчики, от элиты — лихачей с кровными рысаками и английскими колясками — до затрапезных ванек на крестьянских мохнатых коротышках. Ничего не попишешь, лошади — это всегда запах, а запах столичное начальство предпочитало держать вдали от аристократических кварталов. Но все в этом мире познается в сравнении! После смрада сотен тысяч человечьих и животных трупов на Бородинском поле в летнюю жару любые другие для Мурина превратились в ароматы. Он и не думал сейчас прикрывать нос воротником или шарфом. Напротив, вдыхал с наслаждением. Запах лошадей, которые мочатся, испражняются, едят, потеют, был ему особенно мил, внушал спокойствие, даже бодрил. Что может быть лучше на войне, чем живая лошадь!

Андриан нашел свободное место и остановился у трактира. Мурин увидел чистенькие окна и вывеску по-фински: Tiinan, крендель, Tervetuloa.

Мурин слез. Сапоги тут же утонули в грязи, жидкой после недавнего дождя. Андриан небрежно бросил вожжи. Вынул мешок с овсом, надел на морду своей лошади.

— Кушай, Палаш. Кушай, милый, — похлопал по крутой шее.

И потопал к крыльцу.

— Не боишься, что сопрут? — удивился Мурин.

— Кого? Палаша? Да Палаш поумней многих людей. Тебя ж вот никто не сопрет.

Он как будто обиделся за свою лошадь.

— А коляска? А колеса?

Колеса были с литой резиной. Рублей пятьдесят каждое.

Андриан глянул на него с осуждением:

— Кто сопрет? Тут все свои.

И видя, что Мурин все еще не решается отойти от экипажа, пояснил:

— Ну сопрет. Ну и что дальше? Собственность у меня приметная. Сразу народ скумекает. И того, кто спер, сразу повяжут. И…

Он сплюнул.

— К уряднику?

— Ты что, урядника этого не видел? Много с него толку?

Мурин признал это.

— Куда ж?

Андриан пожал плечами:

— В Фонтанку.

Мурин поразился жестокой скорости местного правосудия.

— Однако.

— Так ведь иначе житья тут никому не будет… Идешь ли, командир? У меня в брюхе уже урчит. Или ты передумал? Святым духом отныне питаешься?

Он потянул на себя дверь. Теплый воздух оттуда дохнул блинами. Заурчало и у Мурина.

— Иду.

Мешок на морде у Палаша ходил ходуном. Конь потряхивал ушами и поедал свой ужин.

Если здесь и водились тараканы, то они, вероятно, тоже были по-фински чистенькие, опрятные, дельные, Мурин почувствовал, что ничего против них бы не имел. Он приветливо глядел по сторонам. Блестел огромный самовар. За столами сидели сплошь извозчики, дули чай, ели блины, сворачивая по два, со сметаной или медом, и ржаные калитки с зубчатыми краями. Мурину захотелось и того и другого, и как можно скорей. Он сбросил шинель на лавку, поставил кивер. К ним тотчас подошла хозяйка: типично по-фински чернявая баба с румяными щеками. Передник и чепец были такими белыми, что голубели в складках.

— Здорово, Тиина, — осклабился Андриан.

Та не удостоила приветствием.

— Чего господа изволят?

— С чем сегодня калитки? — спросил Мурин, сызмала обожавший этот вклад финской кухни в петербургский быт.

— Рис. Морковь. Картошка.

— С морковью, — сказал Мурин. — И дюжину блинов с маслом.

Тиина кивнула.

— А тебе чего? — оборотилась к Андриану.

— Тинка, а беленькой, что, так и не держишь?

— Еще не хватало, — ответствовала та на пребойком русском.

— Нешто пьяненьких русских мужичков боишься?

— Боюсь, что финская баба пьяненького русского мужичка так отходит ведром или коромыслом, что он с неделю лежать охать потом будет.

Андриан посмотрел на Мурина:

— Вот ведь какая. Ты ей слово, она тебе два.

Тиина и ухом не повела:

— Так с рисом, морковью или картошкой?

— Неси всякого рода. И блинов полторы дюжины, с топленым маслом.

— Пить что прикажете? Чай, морс, рассол, квас, медовый сбитень…

— Чаю, — сразу сказал Мурин.

— Для господина офицера есть английский, — сообщила Тиина таким тоном, словно хотела дать понять: у нее заведение с правилами.

— Английский — чудно, — удивленно обрадовался Мурин.

— И мне аглицкого, — вставил Андриан.

Хозяйка окоротила строгим взглядом:

— Он только что закончился. Есть на брусничном листу.

Андриан опять посмотрел на Мурина:

— Ну ты видал! Ты ей… — Он только рукой махнул, но в голосе было восхищение твердостью, с какой Тиина вела свое заведение. — Неси брусничный лист, что ж. До костей промерз.

И едва хозяйка отошла, сказал Мурину:

— Все, отпрыгались, в глаза катит зима.

Голос его был немного грустным.

— Это само собой. — Мурин нетерпеливо отдал дань философскому настроению своего компаньона. — Можешь ли ты меня выслушать?

— Куда ж я денусь, — разул голубые глаза Андриан. — На ушах-то крышек нету.

— Оставь шуточки, пожалуйста.

— Есть.

— И чины тоже оставь. Мне нужно тебе рассказать, что я выяснил обо всем этом деле. Точнее, самому себе рассказать. Чтобы расставить все в верном порядке.

Фрррр. Над ними взвился и опал купол скатерти — такой же белой, как передник хозяйки. Тиина разгладила ее на столе своими пухлыми красными руками. Оба молчали. Мурин глядел на скатерть, точно завороженный. «Скатерть…» — но мысль уже упорхнула. Он провел ладонью там, где прошлась руками хозяйка, и забыл убрать руку. Скатерть… стол.

— Валяй. Расставляй. А я послушаю, — нарушил молчание Андриан. — Я сам вот так с Палашом иногда беседую.

— Ах, оставь, — поморщился Мурин. — В отличие от Палаша, ты-то можешь заметить, что с чем не сходится.

— Так и Палаш небось замечает. Только сказать не может.

Андриан увидел бешенство в его глазах, поднял ладони:

— Шучу, шучу. Сам себя развлекаю. Чтоб жить не скучно было. Привычка! Заткнулся, слушаю. Говори.

Тиина сняла с подноса и переставила на стол чашки. Они были накрыты блюдцами. Поставила корзинку с ржаными лепешками, похожими на медальоны: белесые, желтоватые, оранжевые. Отошла. В чайной плескали голоса посетителей, звякали чашки и тарелки, время от времени раздавалось шипение: тесто лилось на сковороду. И все же Мурин понизил голос.

— Первым делом я расспросил, кто что видел. Ремиз. Никто не видел ничего.

— Так не бывает.

Андриан взял калитку, снял блюдце с чашки. Налил туда чай. Поднял к губам. Мурин тоже протянул руку и взял морковную калитку. Он говорил и жевал:

— Конечно, не бывает. Несколько человек видели сам труп и подле него моего товарища в беспамятстве. Лакеи, хозяин игорной, дежурные, полковник. Но ни один. Ни один не видел именно происшедшего. И я не видел.

— Плохо дело.

— Ничуть! Напротив. Они не видали, и я не видал. Выходит, я в равном со всеми положении.

— Только положение хуже не придумать.

— Положение, конечно, дьявольски скверное. Все только и твердят: он преступник, он убийца.

— А он — нет?

— Ежели не видели собственными глазами, как убивал, то с выводами спешить нечего.

— Ты так считаешь?

— Да, считаю. Вдобавок и собственные глаза тоже обманывать могут. Думаешь, что видел одно, а это было совсем другое.

Тиина поставила на стол две тарелки, на них прели стопкой блины. Ту, что повыше, перед Андрианом. Ту, что пониже, перед Муриным. В блюдцах были топленое масло и сметана.

— Рай земной, — обрадовался Мурин.

Уголки губ Тиины тронула улыбка.

— Так вот, — снова заговорил Мурин, когда хозяйка отошла.

— Давай сперва пожрем, — взмолился Андриан.

— Ты ешь. И слушай меня.

Андриан стал сворачивать верхний блин. Внимание Мурина отвлекли сидевшие за столом поодаль. Все четверо по виду извозчики. Они болтали, хохотали, были увлечены компанией друг друга. Мурина опять поразило это чувство: чья-то жизнь, закрытая для него. И людей его круга.

— Ты подумай, — ошеломленно произнес он, — все они — с кем я говорил — они люди одного круга. И видят во всем этом деле только одного Прошина. Об нем готовы говорить, его готовы судить. Об нем негодуют, ему сочувствуют, его жалеют, его порицают. Он один их интересует. Потому что дворянин, офицер. Потому что человек своего круга… А про убитую женщину — никто ни слова. До нее и дела никому нет. Только Катавасов этот об ней сказал, да и то лишь когда я спросил. И сказал ведь как… Точно о мухе прихлопнутой. Мол, одной больше, одной меньше. Да и сам я тоже о ней не слишком задумывался.

— Считаешь, что все дело в ней?

— Считаю, что без нее картину не увидеть. Пока все про эту девку не выясню, нечего и браться. Без нее смысл не понять.

Андриан жевал. Мурин продолжал разглагольствовать:

— Видишь ли. Есть жизнь других, которая от людей моего круга сокрыта. Она никому не интересна. Об ней и думать не привыкли. Васильевский, Сенная или Коломна. Откуда мне знать, как жила эта Колобок — и как все они там живут!

— Такая у ней кликуха, значит? Колобок… Хм.

— Даже имени этой несчастной никто не знает! — демократически возмутился Мурин. С блина его капало масло.

— Ты бы ел, командир, — указал на это Андриан, — а то остынет.

Мурин вонзил зубы в блин. По подбородку его потекло масло.

— Надо отыскать, что о ней известно. Съездить везде, — энергически жевал и рассуждал он, — проверить все возможные места. В Коломну. На Сенную. На Васильевский.

— Ну вот еще! Палашу ноги топтать. Мне лошадку мою жалко. Да и коляска у меня не такая, чтоб колдобины пересчитывать. Еще скажи на Охту переть, — ворчал он. — Как пить дать рессоры убьешь, а то и ось сломаешь.

«Вот оно что. На попятный», — подумал Мурин. Всякая лояльность имеет свой предел. Но учтиво сказал:

— Как скажешь. Дело твое. Я и так премного благодарен. Большего и просить не могу.

Они доели в молчании. Расплатились с Тииной.

— Скажи, любезная, — обратился к ней Мурин, отсчитывая копейки. — Как бы мне здесь извозчика нанять?

— Зачем? — подал голос Андриан.

И Мурин, и Тиина его проигнорировали.

— Куда господину угодно?

— В Коломну. Потом на Сенную. Потом на Васильевский.

— Будет исполнено, — кивнула хозяйка. — Обождите. Подаст к крыльцу.

— Ну ты даешь, командир, — обиженно заметил Андриан. — Разве так дела делаются?

— Что ж, пешком мне идти теперь прикажешь?

— Ты б спросил меня.

Мурин опешил:

— Я ж тебя спросил!

— Спросил, да не выслушал!

Они переругивались шепотом. Повышать голос каждый счел не comme il faut, но каждый — из своих соображений.

— Очень даже выслушал. И про колдобины, и про ось.

— Да что ты сразу в бутылку лезешь.

— Не лезу. А улаживаю дело практически.

— Не с того конца улаживаешь.

— Очень даже…

— Да дай ты мне сказать наконец! — рявкнул Андриан.

Все голоса в чайной тут же смолкли. Слышно было только, как скворчит на сковороде очередной блин. Все лица были обращены на них. Андриан покраснел:

— Извините, братцы. Невольно. Туговат на ухо, сам себя иной раз не слышу.

Извинение, очевидно, было принято. Опять заплескались голоса, зазвякали чашки, блюдца, ложки.

— Строго у вас, — заметил Мурин.

Краснота постепенно отступала с лица Андриана. Он утер рукавом лоб. Мурин подумал, что здесь, в ямской части, порядки были едва ли не столь же чинные, что и в аристократической гостиной. Просто на свой лад.

— Извини, — сказал. — Договори же, что хотел.

— Бабец эта не по воздуху прилетела. Так? Не приплыла. И ножками через весь город не пришла. Так?

— Вероятно. Но не понимаю, куда ты клонишь.

Глаза Андриана заблестели:

— Она приехала! На извозчике. Вряд ли ж у нее свой выезд. Был.

— Хм, — Мурин ухватился за подбородок. — Ты прав.

— Конечно, я прав. И этот извозчик, конечно же, может точно сказать, откуда он ее привез.

— Если только помнит.

— Такое любой себе отметит: девка да в игорный дом.

— Будем надеяться, что и тут ты прав.

— Конечно, я прав. Предоставь это мне.

Подошла Тиина:

— Господина офицера ожидает извозчик у крыльца.

Андриан с вызовом посмотрел на Мурина.

Тот вздохнул, вынул кошелек и подал Тиине монету:

— На чай передай ему, будь любезна. За напрасное беспокойство.

Они поднялись.

— Ты ступай, обожди там малость, — сказал Андриан. — У меня тут дельце.

Мурин прислушался к своему органону: нет ли «дельца» и у него самого. Но в уборную пока не хотелось. Он взял с лавки шинель и набросил на плечи.

Мурин вышел в моросящую темень. Холод тут же обложил ему голову. Верно все говорят, похоже, зима в этом году будет ранней и суровой.

«Какой все-таки безумный город», — пришло ему вдруг на ум: дома, мостовые, набережные — небо, вода, камень, камень, камень. Почти и не увидишь обычных природных знаков осени, типа желтых листьев или побуревшей травы. Приход ее ощущаешь по тому, что короче стали дни, студенее воздух, сырым холодом тянет от камней. Мурин поежился. Где там Андриан, застрял он там в нужнике, что ли?

Палаш уже доел и, вероятно, задремал, приподняв заднее копыто. Шкура его блестела. Наконец Андриан вышел.

— Я уж думал, ты в дыру там упал, — поприветствовал его Мурин.

Андриан шагнул к коню, с силой провел по крупу, стряхнул с руки капли, покачал головой:

— Эк вымок.

Конь сразу весь подобрался. Андриан отвязал пустой мешок, скомкал его, сунул под сиденье, на котором уже утвердился Мурин. После сытного ужина и чая он был готов рыскать хоть всю ночь в поисках извозчика, который отвез Колобка к игорному дому.

— Куда сейчас? — нетерпеливо спросил Мурин.

— Как куда?

— Где его искать будем?

— Он сам нас найдет. А мы — сохнуть. Отдыхать. По домам.

Андриан поднял на коляске капюшон. Зарядил дождь.

Мурин проснулся среди ночи от боли в ноге. Боль была такой, что застучали зубы. Он нащупал свечу, запалил. Откинул одеяло. Ощупал конечность. Свет точно заставил боль отступить. Лишь дергало. Но терпимо. Сердце колотилось. «Опять». Мурину стало страшно. Неужели опять. Опять быть калекой! Опять мир превратится в череду препятствий: лестницы, ступени колясок, пороги. Он долго лежал и прислушивался к тому, что происходило в теле. Ночь была чисто петербургская. Ветер завывал и швырял о стекло пригоршни капель. Стучало по жестяному карнизу. Булькало и шипело снаружи. Постепенно ему стало казаться, что и голова его становится зыбкой, как бы подтаивает, звуки эти заглушали боль, убаюкивали. Ему показалось, что он забылся всего на мгновение. Голос лакея вырвал его из забытья:

— Ваше благородие… Ваше благородие…

Голос был извиняющийся.

Мурин увидел трясущийся свет. Лампу лакей держал в руке. За окном темень. В комнате мгла.

— Милостиво прошу-с меня извинить…

— Что? Ты спятил? — Мурин оторвал лохматую голову от подушки: — Который час?

— Ваш человек там, внизу. Он заявил, что вы изволили-с приказать вас разбудить-с…

— Какой человек?

На лице у лакея отразился ужас, он представил себе, а что, если «человек там, внизу» попросту наврал. Пошутил.

— Кучер-с… Ваш-с…

Мурин протер глаза, проглотил зевок. Голова была как чугунная.

— А, — пробормотал он сквозь очередной зевок, — кучер.

— Он-с, он-с, — радостно закивал лакей. — Сказал, вы изволили его звать и требовали разбудить немедленно.

«Мерзавец Андриан», — наконец сообразил Мурин. И проснулся. Дело, вероятно, не терпело отлагательств.

— Благодарю.

— Изволите приказать подать бритье? Кофий? Завтрак? Прислать вашего слугу? — кланялся лакей, он испытал облегчение.

— Ничего. Ничего не нужно, — Мурин махнул рукой и отослал его.

Виски сжимало железной лентой. Хотелось завалиться обратно, накрыть голову одеялом. Как бы он сейчас уснул!..

— Кофий! — заорал он вслед запоздало.

На его счастье, из-за двери донеслось:

— Будет исполнено.

Был явно не тот час, когда следовало придавать значение выбритому подбородку, уложенным волосам, опрятности туалета. Мурин ограничился тем, что рубашку, чулки и панталоны надел свежие. Шинель перекинул через руку. Галстух на ходу обмотал вокруг шеи. Уже в коридоре едва не столкнулся с заспанным лакеем. Тот нес на подносе кофий. Мурин, не замедлив шага, взял с подноса дымящуюся чашку. И уже внизу, в прихожей, поставил пустую на столик, где оставляли визитные карточки. Швейцар дрых на стуле, протянув ноги, на пальце дырка, башмаки аккуратно стояли рядом. Мурин тихо толкнул дверь. За завесой дождя в темноте поблескивали очертания упряжки.

— Доброе утро. Что случилось? Ты отыскал извозчика, который ее вез?

Андриан обернулся, с полей его шляпы капало.

— Поехали. Посмотришь, как ты выразился, жизнь.

Осень была Петербургу к лицу. Даже ненастье. Среди влаги и марева очертания дворцов, набережных, улиц казались особенно чисты и тверды. А каменная стать — особенно стройной под набрякшим небом. Но это аристократический Петербург. А здесь, вокруг Сенной площади, все было иначе. Мурин не выдержал:

— Ну и мерзость.

Дома здесь были приземистые, все в потеках, какого-то неопределенного серо-буро-плесневого цвета. В сыром воздухе висел запах гнили и помоев. Из арок тянуло мочой и говном. Был тот час, когда кабаки уже закрылись, а проститутки уже разошлись. Изредка попадались шаткие фигуры. Они были пьяны и страшны. В отрепьях, лохмотьях, с землистыми, опухшими, грязными лицами. Это было городское дно.

Коляска остановилась у замызганной подворотни. В арке стояла оборванная девочка, лет десяти на вид, но, может, старше: тощая, с грязными ногами, волосы сбились в войлок. Взгляд ее — недетский, жесткий, многое повидавший — быстро оценил Мурина. «Бог мой, вот и эта несчастная Колобок была такой же сперва». Он содрогнулся от жалости, но одновременно и легкого страха: вдруг ощутил, что девочка глянула на него не с любопытством, а как на добычу. Колдобины под аркой были полны воды, в луже плоско лежал мокрый труп кошки. Девочка курила, время от времени цыкая в сторону.

Мурин прикинул перспективу покинуть гнездо экипажа.

— А среди бела дня никак нельзя было сюда явиться?

Андриан спрыгнул. Сапоги его чавкнули по грязи.

— Можно, конечно. Только хрена кого застали бы. Сейчас самое то. Все по норам попрятались.

Андриан снял с крюка фонарь. Обошел коляску кругом, снял другой, подал его сошедшему на тротуар Мурину:

— Не то сопрут. Да и нам свет нужен.

— Слушай, а коня и коляску-то здесь оставить… эээ… не боишься?

Андриан наклонился и вытянул из-под сиденья дубину. Взвесил в могучей лапе. Убедился, что девочка на нее зыркнула. И ответил Мурину:

— Не очень.

Мурин не удержался от того, чтобы обозначить политику пряника, не одного лишь кнута, и пообещал девочке:

— Если приглядишь за экипажем, получишь копейку.

Но взгляд ее остался неподвижным, как у рептилии. Бледный ротик открылся, и замызганное дитя бойко и заученно, точно было за прилавком Гостиного двора, выдало — смысл ее страшных слов не сразу дошел до Мурина:

— Так — копейка. Растак — две.

А когда дошел, ужас пробрал Мурина до костей. Девочка меленько засмеялась.

— А… — Он чуть не сказал: «Где ж матушка твоя?»

Но уже понял, что обычные человеческие связи на этом дне Петербурга были так же поруганы, как и всё, всё, всё… Точно холодная каменная рука сжала сердце.

Андриан хмыкнул:

— Пошли. Всем в этом мире не поможешь.

Двери были рассохшиеся, скрипучие.

— Ё-моё, — вырвалось у Мурина, когда они взошли на осклизлую лестницу, которую очень условно можно было назвать парадной. Свет их фонарей двигался и качался по замызганным стенам, по ободранному потолку.

— Как же мы ее отыщем? Четыре этажа. Тут столько квартир…

Андриан стал колотить рукоятью дубины, судя по гулкому деревянному звуку, в дверь одной из квартир.

— Пошел отседа на хер! — донеслось бойко.

Андриан не потерялся:

— Сама иди на хер! Мне Колобка надо!

— Этажи считать не умеешь, пьянь? Второй этаж!

Андриан обернулся к Мурину:

— Вишь, как просто.

Они поднялись на второй этаж. Стекол на площадке давно не было, единственной преградой между осенней сыростью снаружи и зловонной сыростью внутри была паутина. Андриан заколотил в первую же дверь. Оттуда раздалась брань. Андриан, не отвечая, перешел к следующей двери, потом к следующей. И только когда за очередной дверью ответила тишина, отошел немного, разбежался и саданул плечом. Дверь каркнула.

— Как бы за полицией не послали, — заметил ему Мурин.

— Сюда полиция не суется.

Андриан со всей силы ударил ногой. Дверь треснула и отворилась.

В прихожей сидел пушистый кот. Свет фонарей отразился в его глазах зелеными огоньками. Кот был невозмутим.

— Здра-авствуйте, — Андриан сдвинул на затылок свою кучерскую шляпу. Кот и не моргнул.

Мурин прошел мимо него в комнаты, кот тут же поднял хвост трубой и заструился за ним. Пахло лавандой. Мурин приподнял фонарь. Удивился опрятности жилища. Казалось, ты в квартире вдовой чиновницы, а не в трущобе. Глянцево блестел фикус в кадке. Занавески были с бомбошками.

Мурин прошел в спальню, неся с собой оранжевый шар света. В фаянсовом умывальнике стоял пустой кувшин, а на краю лежала бритва. Мурин машинально взял ее, на лезвии заметил развод от пены, положил обратно. К окну был придвинут шаткий столик. Темно блестели флаконы чернил. Лежало перо. Мурин поставил фонарь на стол, выдвинул ящик. Увидел там пучок очиненных гусиных перьев, стопку дешевой бумаги, сургуч, рядом зияло пустое место — как раз чтобы положить небольшую книгу. Мурин задвинул ящик. Горкой, мал мала меньше, лежали подушки на неширокой кровати под стеганым покрывалом. На покрывале была круглая вмятинка: спал кот. На полу стояло блюдце, кот понюхал его, лизнул донце: пусто. Мурин подошел и открыл шкап. Запах лаванды ударил в ноздри. Тихо свисали длинные рукава платьев и прочих дамских предметов туалета, названия которых Мурин и не знал. Колобок, видимо, была щеголихой. Мурин задумался. Кот потерся о его сапоги. Мурин наклонился, почесал спину, которую кот тут же выгнул дугой:

— Бедняга… Твоя хозяйка не вернется. А ты наверняка голоден. И накормить небось некому.

Мурин поднял его, умелым жестом усадил себе на сгиб локтя. Почесал между ушами.

Андриан закатил глаза. Поставил свой фонарь на пол.

— Что такое? — удивился Мурин.

— Предпочитаю собак.

— Я тоже. Но…

Ротмистр не успел высказать мнение. Из прихожей с ревом бросилась на Андриана массивная фигура. Молниеносно свистнуло лезвие топора — Андриан еле успел уклониться. Молниеносен был и Мурин. Бросил кота в голову нападавшему, заорал кот, деря когтями, точно карабкался не по лицу, а по дереву, заорал мужик, схватился за рожу, стукнул, упал на пол топор. Покатился по полу картуз. Андриан с размаху ударил разбойника дубиной под колени. Тот повалился. Андриан, пыхтя сверху, подмял. Шляпа слетела с его головы. Борющиеся прокатились по ней, смяли в блин. Свет фонарей придавал им нечто демоническое.

— Вот сука… Вот сука… Чуть ведь не пришил… — лежал всем весом на нападавшем и бормотал Андриан, точно не веря, что избежал верной смерти.

Лоб разбойника был усеян каплями пота, из царапин струилась кровь, щеки побагровели, борода встала веером от усилий, которые он предпринимал, чтобы высвободиться, — но напрасно: Андриан только туже сжимал объятия. Мурин ногой откинул подальше топор и наклонился над поверженным:

— Как тебя звать?

Тот захрипел. Мурин качнул головой Андриану, тот ослабил хватку. Из глотки вырвалось с ненавистью:

— Убивцы.

— Как тебя звать? — повторил Мурин.

— Никак.

— Как звали твою хозяйку?

— Никак.

— Ясно.

— Пни его хорошенько по морде, ваш блародь, — порекомендовал с пола Андриан. — Чтоб заговорил.

Мурин пропустил добрый совет мимо ушей. Опустился на колено у самой головы разбойника. Посмотрел в прищуренные от бешенства глаза.

— Вот что, любезный. Мы твою госпожу не убивали. И даже не были с ней знакомы.

— Как же, — прохрипел тот. — Скажи еще, и карт в руки не брал.

Мурин покачал головой:

— Не так чтобы.

Из горла у того вырвался клекот. Мурин понял, что разбойник пытается смеяться.

— Хочешь верь мне, хочешь не верь, дело твое. А только молчанием и запирательством ты ей не поможешь.

— Ей?

Мурин слегка смутился. По факту мордоворот был прав: Колобку помочь уже было нельзя. И Мурин поправился: — Справедливости.

— О как! — в голосе была издевка.

— Ежели любил свою барыню, отвечай.

На сей раз Мурин попал в цель. Мужик задержал взгляд на Мурине, потом выдавил:

— Вели кабану своему отлезть. Тогда, может, и потолкуем.

— Я те… — Андриан стиснул его сильнее.

Но Мурин кивнул:

— Ничего. Нас двое, а он один.

Андриан слез с противника:

— Сам ты кабан.

Тот неуклюже сел, согнув колени. Грубые башмаки его уперлись в пол.

— Боров и есть. Ребра чуть не переломал, — проворчал он. Подобрал с пола картуз. Водрузил на лохмы. Осклабился Мурину: — Какой же у тебя самого в этом деле интерес?

— Истина.

— Ха!

— Смешного я тут ничего не вижу.

— Да ну.

— Ты можешь мне доверять.

— Ха!

— Ничего смешного не вижу.

— Гусь свинье не товарищ.

— Я тебе не товарищ, это правда. Но я ищу того, кто убил твою госпожу. Это тоже правда.

— С чего это ты такой ретивый? Денег больно много было?

На лице Мурина мелькнуло замешательство. Но не успел он и вздохнуть, как мужик воспользовался его заминкой, одним движением вскочил на ноги и с быстротой, немыслимой для его мощного сложения, бросился мимо, в прихожую, вон.

— Стой! — заорал было Андриан, дернулся следом.

Но по лестнице уже прогремели вниз шаги, и только тишина, полная обычных звуков большого дома, ответила им.

Оба послушали ее. Андриан не сдержал досады:

— Вот холера… Утек.

Поднял шляпу, отряхнул, расправил. Взял дубину, поднял фонарь.

Они спустились к коляске. Палаш был на месте. Колеса были на месте. Девочки в арке уже не было. На лакированном крыле коляски был нацарапан мужской детородный орган. Андриан наклонил лицо и фонарь, изучил ущерб, поцокав языком.

— В трешку встанет, как пить дать.

Повесил фонари по бокам коляски.

Мурин думал о своем. Развернулся.

— Куда? — крикнул Андриан.

На лестнице Мурин оступился, чуть не упал. Боль была похожа на фейерверк: взрывалась, а потом огоньками стекала вниз. Вышибала дух. Цепляясь за липкие перила, Мурин заставил себя превозмочь ее. Разбитая дверь в квартиру, где жила Колобок, щерилась щепами. И четверти часа не пройдет, как добро растащат соседи. Мурин, хромая, на ощупь прошел еще раз по комнатам в спальню. Здесь стоял лунный свет. Мурин обернулся. Кровать с вмятинкой, шкап, письменный стол. Наклонился: кис-кис-кис.

Мурин вышел из парадной (или того, что местные обитатели называли парадной) с котом в руках.

— Святые угодники… — изумлению Андриана не было предела.

— Мы не можем бросить на произвол судьбы живое существо.

Кот прижмурил глаза, вид у него был лукавый.

— Это — живое — существо, — каждое слово Андриан выделил презрительно, — само о себе позаботится. Как все коты.

— Ему надо есть…

— Мышей!

— …и пить…

— Из лужи!

Лужи здесь и впрямь были выдающиеся. Но Мурин не дал себя перебить:

— …а мне — нужен повод наведаться в дом тетки Прошина, генеральши Глазовой.

Андриан остановился с подозрительным видом:

— Вот оно что! — он часто заморгал. — Уж не жениться ли ты на барышне решил?

Раздался звон с ближайшей колокольни, смутно белевшей в отдалении. Тьма еще не рассеялась, в столице наступало утро. Мурин ощутил кислый вкус кофе, выпитого еще в гостинице. Замахал руками:

— Завтрак, бритва, парикмахер. Я не могу явиться к ним небритым.

В вестибюле гостиницы Демута швейцар остановил взгляд на коте. Радушие сменилось большим сомнением. С моськами, которых держали при себе в номерах барыни, все было ясно. Насчет котов у него инструкций не было.

— Эх-м… госпожа Петрова… распоряжений… это.

Заметив заминку, к ним тотчас подошел мажордом:

— Извольте вашего кота, — невозмутимо протянул он руки, точно принимал у Мурина шляпу и перчатки.

Кот выражал полное равнодушие к тому, что перешел из рук в руки. Он не признавал саму идею владения живым существом и не считал себя «котом Мурина», как до того не думал о себе как о «коте Колобка». Пока лучшие умы Европы ломают копья, споря о том, что такое равенство, у кота давно готов ответ. «Вот истинный демократ, — поразился Мурин, — а ведь по этой же причине многие ошибочно считают котов обычными засранцами».

— Желаете, чтобы его накормили? — осведомился мажордом.

— Да, пожалуйста. И вымойте его. Он как будто бы чист, но…

— Кажется, я уловил вашу мысль. Никогда нельзя-с быть слишком чистым, — понятливо поклонился мажордом.

— Именно.

Пока Мурин занимался завтраком, бритьем, волосами, туалетом, за окнами рассеялась мгла и установился серенький свет, который не обещал перерасти в нечто большее.

Покончив с кофием, Мурин позвонил в колокольчик, велел своему слуге подать ему кота в вестибюле.

— Кота-с?

— Ах, я его… купил.

— Видимо, мне следует отправиться в лавку и приобрести все, что полагается для содержания кота?

— Нет-нет. Я не собираюсь его содержать. Он в подарок.

Слуга наклонил голову:

— Прикажете-с подать вам кота в корзине?

— Отличная мысль.

— Изволите распорядиться насчет извозчика?

— Этого не нужно.

Мурин не сомневался, что Андриан будет ждать, как условились.

Так и было.

Синий армяк он сменил на зеленый.

— Позавтракать успел? — спросил Мурин.

Тот кивнул и откинул полость. Скривился при виде корзины, из которой сквозь него глядели желтые глаза. Но поставил ее на сиденье.

— К генеральше Глазовой, — приказал Мурин.

Когда коляска тронулась, управляющая гостиницей — госпожа Петрова — опустила занавеску и покачала головой, подобрав губы.

— Кот, говоришь? — оборотилась она к мажордому.

— Серый-с. Господин офицер заявился под самое утро, приказал его вымыть и обсушить.

Госпожа Петрова нервическим жестом — уже, к сожалению, ей привычным — крутила в руках перо. При госпоже Гюне в гостиницу не являлись под утро офицеры с котами. А теперь вот — кот. Хорошо это? Плохо? Повышение уровня? Понижение? Лучше для дела? Хуже? Пойдет молва, что «русские ничего изящного не умеют»? Что Демут больше не тот? Когда началась эта война, мир стал определенно сложнее, и эта сложность утомляла госпожу Петрову, заставляя сомневаться в собственных решениях.

— Хорошо, — отложила перо она. — Поставь господину ротмистру все эти услуги в счет.

— И корзину-с?

— И корзину.

Всю дорогу Мурин молчал, запустив пальцы в дымчатую шерсть. Только когда свернули на Садовую, внезапно приказал:

— Останови у Гостиного двора.

Андриан не кивнул, не шелохнулся, Палаш точно сам собой перестроился с середины улицы к самой бровке. По тротуару сновали посыльные, шли приказчики в разноцветных сюртуках. Слуги несли за барынями свертки, перевязанные бечевкой. Коляска остановилась.

Мурин подал Андриану пятак:

— Поди в лавку, купи шелковой ленты аршин.

Андриан выразительно посмотрел на корзину.

— Дармоеду?

Мурин подтвердил:

— Ему, да.

— Какой колор?

Мурин задумался. Розовый или голубой могли подать ненужный романтический намек. Ему самому нравились синий, красный и золотой — потому что это были цвета гусарского мундира. Но он признавал, что элегантными в гражданском понимании их не назовешь. Белый? В белом было, с одной стороны, нечто кавалергардское, с другой — свадебное, его он тоже отмел. Серый в тон шерсти? Уныло. Будто не кот, а чиновник. О черном нечего было и упоминать. Вопрос оказался сложен, голова от него сразу вспухла, Мурин отмахнулся:

— Скажи приказчику, что для серого кота. Какой цвет… Как нынче носят почтенные серые коты! Такой пусть и даст.

Андриан вернулся с сиреневым с золотой нитью.

— Мне нравится, — оценил Мурин. — Вяжи, как на именины.

Андриан закатил глаза, но тщательно завязал на шее животного бант, расправил. Коляска снова нырнула в оживленное движение экипажей по Садовой.

Глава 7

Старомодная, ветшающая обстановка дома генеральши Глазовой, сама его осанка теперь выглядели для Мурина иначе. Теперь он знал об обитателях этого дома, и это знание меняло его облик. Он думал о брате и сестре, сиротах, вынужденных жить в милости у богатой тетки. А тетка — та еще стерва. Капризная, взбалмошная, деспотичная. Это считалось привлекательным и пикантным в ту пору, когда мужчины клеили на лицо мушки и носили красные каблуки, в пору ее молодости, но теперь — внушало отвращение. Прошин сбежал от деспотизма старухи, от нищеты — в объятия фортуны. Сомнительные объятия, положим. Но все же они манили свободой, волей. Юноше вообще сбежать проще. А сестра осталась пленницей среди этой рассыхающейся мебели, с развалиной-теткой. Как в гробнице. С одной надеждой сбежать: выйти замуж. Только как? На приданое, может, кто и польстится. А на горб? Она сама это понимает. Не может не понимать.

Была своя правда и у старухи. Мурин вспомнил портрет генерала Глазова. Рослый, статный, румяный, он словно напоминал каждый день: вот каковы должны быть Глазовы. Как старуха, должно быть, презирает уродство племянницы. Племянник — тоже урод в ее глазах. Тоже гнилое яблоко на родовом древе. Согласно кодексу ее молодости, мужчина мог проиграться дотла. Мог стать убийцей. Мог быть арестован. Но по высоким ставкам. Убить — так императора. Но и тогда держаться молодцом, посвистывать. А быть арестованным за убийство какой-то мещанки… Да еще раскиснуть! Рыдать! Племянники разочаровали ее. Себя она видела хозяйкой родового гнезда, хранительницей семейной чести. Оплотом славного рода. Высоко себя несла. Может, поэтому не замечала, что творится под самым носом. На грешной земле. А там Егорушка обирал и обкрадывал ее, как какую-нибудь захолустную барыню с размягчением мозгов… Несчастная семья, пропитанная нелюбовью, как болотной водой. Нелюбовь имеет свойство притягивать, приглашать несчастье. И однажды оно приняло приглашение…

К Мурину подскочил лакей в напудренном по старой моде парике и принял корзину. Поставил на пол, кот тут же высунул голову, навострил уши, усы его подрагивали.

— Позвольте шинель и шляпу. Как прикажете доложить?

— Я не с визитом. Оставлю для твоей госпожи карточку.

Лакей взял поднос, что стоял у высокого зеркала, и с поклоном предложил.

Мурин вынул, но не визитную карточку, а ассигнацию, и подал лакею. Тот если и изумился, то сумел совладать с лицом. Рука его произвела спокойный, в высшей степени респектабельный жест. Бумажка исчезла, будто ее и не было. Мурин не успел заметить, куда он ее сунул: в рукав, в карман? Лакей оборотил на него учтиво-непроницаемое лицо — лицо человека, которого ничто не способно смутить: он ждал, какая потребуется услуга.

— Скажи-ка, любезный. Хорошая ли у тебя память?

— Пока жаловаться не было причин.

— Тогда ты помнишь то утро, когда пришло известие о молодом барине.

— Как не помнить.

Он явно не собирался говорить лишнего. Даже за деньги. Мурин оценил его преданность дому.

— Что, очень старая барыня была расстроена?

— Пришлось подать капли.

— А Егорушка?

Только легкая пауза выдала, что вопрос лакея изумил и насторожил.

— Егор Никодимыч немедленно предоставил себя в распоряжение семейства.

— Когда у него зуб заболел?

В глазах лакея промелькнуло смятение.

— Полагаю, ночью накануне.

— Почему ты так полагаешь?

— Утром он спустился в кухню с подвязанной щекой.

— У него есть свой камердинер?

Лакей покачал головой.

— Если ему что-либо понадобится, ему следует обратиться к дежурному лакею.

В его тоне Мурин уловил пренебрежение. Он понял его причину: в глазах лакея, прислуги, даже дворни Егорушка был ненастоящий барин. Прислуживать ему было слегка противно.

— А кто дежурил тогда?

Лакей слегка поклонился.

— Ты. Стало быть, ты и перевязал ему лицо?

В глазах лакея блеснуло злорадство: он почуял, что простые вопросы, которые задавал офицер, были подозрительными и опасными, но еще подозрительней и опаснее — ответы на них. Тоже очень простые.

— Егор Никодимыч уже спустился на завтрак с подвязанным лицом.

— Точно ли? Не можешь ты ошибаться?

— Егор Никодимыч встает рано и изволит завтракать на кухне. Мы все обратили внимание, что он в то утро отказался от ванильного сухаря, до которого обычно большой охотник.

— Вот оно что.

— Зуб-с, сказал Егор Никодимыч.

— Да, зуб такое дело… Должно быть, он дурно спал той ночью. Егор-то Никодимыч. Если зуб воспалился.

— Не могу знать.

— А что-то мне подсказывает, что можешь.

— Нет. Дело в том, что Егора Никодимыча вечером дома не было, когда вся прислуга отправляется спать. А это в половине одиннадцатого.

Глаза у Мурина сузились:

— Когда ж он вернулся?

Лакей пожал плечами.

— С какой стати мне знать?

— С такой, что для молодого барина это вопрос жизни.

Глаза лакея впервые посмотрели ему в глаза, блеснули человеческим чувством, заметались, рот приоткрылся, щеки и кончики ушей порозовели:

— Барин, ах, барин…

— Давай же, старина. Не выдумывай. Не домысливай. Говори, что знаешь. Если хочешь помочь твоему молодому барину.

— Хочу всей душой! — вскрикнул он чуть не со слезами. — Но я не знаю.

— Быть того не может. Не ты, значит, кто-то другой. Верно, он разбудил кого-то, чтобы ему отперли?

— У Егора Никодимыча есть свои ключи.

— Вот оно что. Гляжу, Егор Никодимыч вроде кота: хочет приходит, хочет уходит. Где ж он был той ночью?

Внезапно с лестницы раздалось визгливо-негодующее:

— Может, вы меня самого об этом спросите?

К ним спускался Егорушка собственной персоной.

— Спросите меня! Что ж вы не спросите? Что вы вынюхиваете… Спрашивайте прямо!

Мурин кивнул лакею. Тот бесшумно исчез за дверями. Мурин не сомневался: тут же приник ухом. Но Егорушке будто и дела не было. Он дрожал всем телом, лицо подергивалось, повязка еще более усугубляла его нелепый вид: концы ее торчали над узлом, как заячьи уши. «Жалкий тип», — презрительно подумал Мурин. Жалости он к Егорушке не испытывал. Хотелось раздавить его. Он спокойно процедил:

— Успеется. Сперва я расскажу вам одну историю.

— С какой стати мне ее слушать?

— Потому что вы в ней главное действующее лицо.

— Какая чушь!.. — вякнул Егорушка.

Но не ушел.

— Детство и юность героя пропустим. Начало истории застает его в доме богатой генеральши. Богатой, но деспотичной и скупой. Это понятно, когда видишь этот дом. Большой, роскошный — и запущенный. Невольно подумаешь: эх, я бы здесь развернулся… Не так ли?

— Вы не можете читать мои мысли!

— Справедливо. Это не ваши, а мои мысли. Когда я спросил, как найти этот дом, мне как особую примету указали: задрипанный. А ведь какую игрушечку из него можно сделать. Если только войти в расход, потратиться. Но именно это вашей барыне как ножом по сердцу, верно?

— Она старый человек. Старики любят копить.

Мурин кивнул:

— А молодые тратить. Как, например, ее племянник Прошин. Такому деньги руки жгут. Ни копить не умеет, ни приращивать капитал, ни тратить с умом. Сколько ни дай, все по ветру пустит. Все проиграет.

— Потому что сызмальства не знал нужды!

— Вот-вот, — подначил Мурин. — Я тоже это понял.

— Такие не знают цены ни деньгам! Ни усилиям! — разорялся Егорушка.

— Именно, — еще подстегнул Мурин.

— Для них все — игра с фортуной!

— Так ведь однажды и вы ее рискнули испытать, — вставил Мурин.

— Что-с?

— Удачу. Рациональный, осмотрительный, сдержанный человек, в один прекрасный день и вы решили: а ну как выгорит. А ну поставлю на карту.

— Лжете! Я сроду не брал в руки эту гадость! Карты!

— Нет. Ваша игра была другой. Когда французы стали подступать к Москве, когда пошел слух, что город сдадут неприятелю, когда жители побежали, вы — наоборот! — отправились туда. Какая смелость! Какая дерзость!

Егорушка скрестил руки:

— Какие интересные фантазии.

Но остался на месте. Мурин продолжал, не запнувшись:

— Все продавали имущество, дома. Цены на дома в Москве сделались бросовые. И вы ухватились за шанс. Вы дом — купили. Какой — риск… Своих средств у вас не было. Ссуды тоже. Вы истратили на это старухины деньги. Расчет тоже был. Вы полагали, что армия отстоит Москву. Жители вернутся через месяц-другой. Только цена на купленный дом будет уже втрое дороже того, что дали вы во время московской паники. Вы бы легко его продали тогда. Деньги старухе незаметно вернули бы, а разницу — положили себе на счет. Это сделало бы вас богатым человеком. Лучше. Это сделало бы вас свободным человеком. Позволило бы покончить с унижениями, покинуть это унылое место, зажить своей жизнью.

— А, так это вы пописываете под фамильей Загоскин, — попытался съязвить Егорушка, но голос выдал: стал пискливым, сдавленным.

— Однако случилось то, чего вы не предвидели. Ужасное. Армия Кутузова оставила город. Неприятель вошел в Москву. Начался пожар. Город сгорел. И план ваш тоже обратился в дым. И вот ведь положеньице… Карта ваша бита. Ставка сгорела, денежки… — Мурин поднес кулак ко рту, дунул, — фух. Одно осталось у вас на руках: растрата в почти полсотни тысяч. Вы старухе не родственник. Миндальничать она с вами не стала бы. Долговая тюрьма, каторга. Растрату необходимо было покрыть, пока дело не открылось. Безвыходное положение! Как вдруг этот бретёр, этот шалопай, старухин племянничек Прошин — в выигрыше!

— Чушь! Никогда. Он только и знал, что продуваться.

— А тут выиграл. Я осмотрел его бумаги, нашел немало чужих векселей. Он нередко уходил из-за стола в выигрыше.

— Может, и выигрывал. Только он все спускал тут же.

— Не спорю. Но на сей раз дело было особенное. Он сорвал куш.

— Ваши фантазии!

— Отнюдь. Он сам мне сказал в тот вечер.

Во взгляде Егорушки он уловил тень: похоже, негодяй впервые испугался. Растерялся, заморгал.

— Вам?

— Тридцать тысяч. Слишком большой куш. Требует к себе уважения. Поневоле заставляет задуматься. Задумался и Прошин.

— Он-то? Этот шалопай?

— Поначалу и я счел его слова пустой болтовней, и…

«…Мне было в тот вечер не до Прошина», — не стал признаваться он.

— …и были правы. Вертопрах, безмозглый…

— …и когда узнал получше его самого, его семейство, я понял, что Прошин говорил всерьез. О том, как эти деньги могут изменить его жизнь. Например, снять с теткиного крючка. Доставить ему то, чего он всегда хотел: свободу.

На лице Егорушки была странная печаль, взгляд был устремлен куда-то внутрь себя. «Попался», — понял Мурин:

— …Ведь и вы жаждете того же.

Егорушка перевел на него взгляд, Мурин увидел в нем обнаженность, беззащитность.

Оставалось только захлопнуть дверцу клетки.

— Задумались и вы. А потом заметались. Тридцать тысяч! Заметались и поняли: надо хватать, пока Прошин их не проиграл. Вы боялись: он их продует опять. Как всегда. Деньги так и утекали сквозь его пальцы.

— Безвольный, легкомысленный… — выплюнул Егорушка, но без огня, он выглядел усталым, загнанным. — Не знает цены ничему.

— Кое-чему знает. Любви. Он предан сестре. Эти деньги могли купить свободу и ей. С этими тридцатью тысячами мадемуазель Прошина могла больше не зависеть от милости тетки. Она становилась невестой с приданым. И заодно ускользала из ваших цепких лап. Только не врите мне, что не точите на нее свои когти. Я заметил это в первую же встречу!

— С меня довольно!

Но Мурин преградил ему путь:

— А с меня нет. Я хочу знать все. Прошин сам вам похвастался? Слуги разболтали? Или вы подслушали? Впрочем, разницы нет. Вы поняли, что действовать надо быстро. И еще обида вас подстегивала. В руках эдакого обормота — тридцать тысяч. Какая несправедливость. Ему все. Вам ничего. Недаром же Фортуну изображают слепой. Вот когда вы решили помочь ей прозреть. Вы присвоили вексель.

— Я пальцем его не касался!

— Я не нашел его в бумагах Прошина. Ни здесь, ни на квартире.

— Я не брал!

— Взяли! А потом убрали с дороги самого Прошина! Убить его вы не могли. Нет, вы не дурак. Убийство гвардейского корнета повлекло бы дознание. Влиятельная тетка тряхнула бы всеми своими связями, чтобы дать делу ход. Она бы и до государя дошла. Вас могли уличить, схватить. Нет. Ваш план был умней.

— Бред сумасшедшего.

— Возможно. Так где же вы были той ночью, когда корнета нашли подле трупа?

— Я вам не скажу! — заверещал Егорушка. — Это не ваше дело, где я был! Я! Я вам не обязан…

Но Мурин не узнал, что Егорушка ему не обязан. От негодования тот задохнулся, захлебнулся слюной, согнулся пополам, зашелся кашлем.

— Я… тоже… двор… нин…

— Ваше счастье, — гневно отчеканил Мурин. — Как дворянина вас вряд ли повесят. Пойдете на каторгу.

— Я?

Он выпучил глаза, все еще давясь кашлем.

— Я?!

— За растрату. За кражу векселя. За убийство женщины в игорном доме. Думали свалить вину на корнета Прошина? Хитро. Кто б усомнился: он изуродован войной, он бретёр, игрок, он пьян.

Егорушка попятился. Мурин наступал:

— Думали, вам это сошло. Думали, концы в воду.

— Л-ложь! — выдавил Егорушка.

— Но сама несчастная, защищаясь, вас пометила. Исцарапала вам харю. Вот почему на вас это…

Мурин шагнул к Егорушке, сорвал повязку с его лица.

И обмер.

Лицо Егорушки было чисто и бело. Только несколько искривлено на сторону, как и бывает, когда щеку раздуло от воспаленного зуба.

Мурин почувствовал, как его изнутри обдало жаром. Загорелись щеки, уши, шея. Никогда в жизни своей он еще не чувствовал, что выставил себя таким дураком.

Егорушка мгновенно заметил перемену. В глазах его заблистало гневное торжество:

— Что ж вы умолкли, господин Мурин? Покинуло вдохновение? Тогда я! — вам расскажу историю. Только она не будет ни длинной. Ни увлекательной, как ваша. Я не привык, видите ли… к фантазиям.

Глаза Мурину застилала жаркая пелена стыда. Сами стены, казалось, покачивались. Егорушка безжалостно продолжал:

— Я лишен воображения. Я торгаш. У меня одни цифры в голове, — он постучал себя согнутым пальцем по лбу, кривляясь и изображая унижение. — Вы ведь это имели в виду? Вы ведь за это в меня вцепились! Вы презираете меня за мое происхождение. За бедность. За то, что я, в отличие от вас, от вашего товарища, от всех этих… бретёров, этих избалованных негодяев, я должен сам пробиваться в этой жизни… Вы заподозрили меня только поэтому, не так ли?

Пунцовый, Мурин глухо ответил:

— Не поэтому. У вас были основания пойти на преступление.

— Какие же? Интересно узнать.

— Вы растратили старухины деньги. Вы неудачно приобрели дом в Москве — перед самым приходом французов. Он сгорел. Вы стащили из бумаг Прошина вексель на тридцать тысяч.

— Нет.

— Не отпирайтесь. Я невольно слышал ваш разговор. Вы уверяли барыню, что покроете убыток.

— Я не брал этот вексель!

— Тогда откуда у вас деньги?

Егорушка только отмахнулся:

— Не дом. Дома. А купил четыре дома. За гроши. Потому что все бежали из города в панике. Видели бы вы… Как курицы с отрубленной головой. Такие же безмозглые. Они панталоны с себя были готовы продать. Эти все дворянчики, аристократишки, вся эта московская дрянь, трусы…

— Но купленные вами дома сгорели. Это факт.

Теперь Егорушка стоял перед ним, расправив узкие плечи, выкатил грудь. Теперь он — преграждал Мурину путь. Теперь он — наступал. Сам голос его изменился, из писклявого стал резким:

— И государь повелел выплатить пострадавшим владельцам полную компенсацию за сгоревшие в Москве дома. Это — факт. От имени генеральши Глазовой я купил эти дома за бесценок, а она получит деньгами из казны их истинную стоимость.

— Вы этого не знали, когда покупали дома. А на игрока вы не похожи.

— О нет. Это ваш Прошин любит играть с удачей. А я ее боюсь. Я люблю расчет, уверенность, планы. Слух о том, что государь готов поддержать дворянство, ежели оно ради отечества потерпит убыток, просочился в самом начале войны. Это был не риск, а разумное допущение. Я был уверен, что, сказав, государь сдержит слово. Наш государь — ангел и рыцарь. — Егорушка елейно поклонился.

— Я вам не верю.

— Показать вам купчие на все четыре дома?

— Не верю, что вы так печетесь об имуществе вашей барыни.

Егорушка вскинул реденькие брови:

— Барыни? При чем здесь она? Она одной ногой в могиле. Я пекусь единственно о мадемуазель Прошиной. Об том, чтобы она стала очень богатой наследницей.

— Вам-то с этого что?

— Вы сами сказали… — Егорушка ухмыльнулся. Зубки у него были мелкие. Улыбка не красила его. — Муж богатой жены. Неплохо. Мне эта роль подходит.

Он убрал улыбку с лица:

— Я знаю, вас с души воротит признать, что ваш товарищ совершил злодейство. Но придется. Посмотрите же наконец правде в глаза. Он его совершил!

— Господин Мурин! — раздалось удивленно с лестницы. И мадемуазель Прошина, шурша платьем, спустилась. — Вот сюрприз.

Взгляд ее спрашивал: зачем вы здесь? Ситуация была неловкой.

— Вы к тетушке?

Ответил Егорушка — с вызовом.

— Господин Мурин заезжал увидать меня.

— Вас? Но… — мадемуазель Прошина непонимающе смотрела то на одного, то на другого.

Егорушка твердо глядел Мурину в глаза, строго сказал:

— Он приезжал передо мной извиниться.

Горбатая девушка округлила глаза:

— Перед вами? За что?

Мурин поклонился:

— Надеюсь, мои извинения приняты.

Егорушка великодушно наклонил голову:

— Приняты.

Мадемуазель Прошина сдвинула брови:

— Егор Никодимыч, ступайте. А я провожу господина Мурина до двери.

К Егорушке тут же вернулась прежняя желчность:

— Но, сударыня… Это не вполне прилично. Госпожа…

Голос мадемуазель Прошиной зазвенел холодной сталью:

— Егорушка. Благодарю. Я сама решу, насколько прилично то или иное положение. Вы свободны.

Егорушка угодливо согнулся в поклоне. И, пятясь, удалился.

«Бог мой, — пронеслась догадка у Мурина. — Он никак испытывает от этих поединков наслаждение?» Сложность и разнообразие человеческих связей и чувств в который раз обескуражили его.

— Что все это значит? — заговорила мадемуазель Прошина по-французски. — Какие извинения? За что?

— Я бы предпочел не объяснять.

И тут же получил свой удар кнута:

— Боюсь, вам придется.

Мурин смущенно потер лоб.

— Э-э… Он позволил себе заявить, будто… э-э… задумал жениться на вас.

— А вы здесь при чем?

Что-то в тоне ее вопроса изумило, но и задело Мурина. Он понял, что в душе мадемуазель Прошина уже решилась на этот неравный брак. С жаром воскликнул:

— Ведь Егорушка этот — негодяй, пройдоха!

Мадемуазель Прошина и бровью не шевельнула:

— Что ж с того? Я его не люблю и не полюблю.

— Но…

— А вот детишек любить буду. У многих женщин в браке нет и того. Так что я буду отнюдь не несчастней многих.

Мурин выкатил глаза.

— Но ведь он…

— Или вы сами на мне женитесь? — осведомилась мадемуазель Прошина.

Мурину нечего было ей на это сказать, и от мысли, что она это хорошо понимает, краска стыда снова залила его. Мадемуазель Прошина убедилась, что он побагровел до нужной густоты. И тут перевела внимание на корзину с желтоглазым пассажиром. Быстрым движением присела.

— Ах, что это?

Платье опало вокруг нее.

— Вам. Подарок, — промямлил Мурин.

— Какая прелесть! — воскликнула она. Вытянула животное. Мурин поразился, до чего ж кот оказался длинный: казалось, он не кончится никогда. А мадемуазель Прошина уже прижималась щекой к остроухой голове, воркуя: — Ах ты милашка. Ах ты душенька.

«Хорошо, что я сообразил распорядиться, чтоб его вымыли», — подумал некстати Мурин. И: «Она точно будет счастливая и нежная мать». Есть женщины, рожденные быть матерями. Как мадемуазель Прошина. А есть — рожденные разбивать сердца и быть любовницами. Как Нина Звездич. При мысли о Нине стало тошно. Мадемуазель Прошина выпрямилась, прижимая кота к груди:

— Ах ты куколка моя. Ах ты красавица.

И наконец изволила снова заметить Мурина:

— Как же ее звать?

— Кого? — не понял Мурин.

Мадемуазель Прошина почесала нос о мягкое дымчатое темя:

— Ее.

— Ее?! — изумился Мурин. Глаза его остекленели. Мысли взорвались, как фейерверк.

Мадемуазель Прошина странно глянула на него:

— Конечно. Это же кошка. А вы что думали — кот? Ах, мужчинам такое невозможно разобрать. А женщина увидит сразу. Да что вы так удивлены? Мы, женщины, многое замечаем такого, чего мужчинам не понять.

— Бритва, — еле просипел Мурин.

— Бритва? Весьма странное имя. Куда же вы? Господин Мурин!

Дверь хлопнула. Стало тихо. Она пожала плечиком.

— Странный тип.

И снова зарылась носом в дымчатый мех, потеряв к Мурину всякий интерес:

— Какая же ты Бритва? Ты такая мягкая, такая красавица. Какой милый бантик на тебе. Можно я буду звать тебя Шушу?

Глава 8

На лице Андриана промелькнуло удивление, когда Мурин торопливо вышел один и молча сел в коляску.

— А я думал, мы будем вязать мерзавца, — разочарованно заметил Андриан, обернувшись к седоку.

— Индюк думал — и в суп попал, — буркнул Мурин. Но тут же опомнился: — Извини, братец. В данном случае индюк этот — я сам.

— Да я сам вижу, что ты не в духе.

— Мало сказать! Ох, как же я опростоволосился, — Мурин потер лицо ладонями. — Где ж я ошибся? Что упустил?

— Слышь… — негромко позвал Андриан. — Только головой не крути.

Тон его насторожил Мурина, который тотчас же бросил стенать, обратился в зрение и слух. Но ничего необычного не заметил. В окнах домов отражалось небо. Катили экипажи и телеги. Шли мастеровые, приказчики. Дворник с совком вспугнул воробьев, замел на совок свежую навозную кучу. Обычная улица в обычный день.

— За нами от самого Демута тарантас ездит.

— Брось. Совпадение.

— Не-а. Мы встали. И он встал.

— Может, ждет, пока его барыня в лавку пошла.

— Будто вынюхивает что.

— Да ну…

— Ну. Нас, — подтвердил Андриан. — Гнедая лошадь под синей дугой. Я еще подумал: что за фетюк — гнедую масть с синим цветом женить.

Он не поворачивался, но слишком уж старательно: в позе его Мурин уловил напряжение, к которому следовало отнестись со всей серьезностью. Бывалый солдат умел распознать маневры чужого лазутчика.

— Вот что, — решил Мурин. — Чтобы убедиться, совпадение это или нет, давай сделаем кружок. Если этот тарантас не отстанет, то поезжай по Большой Морской. Когда будем проезжать мимо лавки ювелира Болье, сбрось ход. У него большие окна. Я и погляжу на отражение, кто это за нами таскается.

— Знать бы еще зачем, — поднял вожжи Андриан.

— Узнаем. В свой черед.

Они выехали на бульвар, потом с Невского проспекта свернули на Морскую. У магазина Болье Мурин обернулся на витрину. По ней пробежали Палаш, облака, коляска с его собственной фигурой, пешеходы. А позади, деликатно, но прилипчиво, в самом деле, следовала гнедая упряжка. Номер на бляхе Мурин разглядеть не смог. Только седока, его кряжистый силуэт. И хотя лица он не рассмотрел, он был уверен: этот человек напал на них в квартире Колобка.

— Усек? — спросил Андриан.

— Нет, — соврал Мурин.

И приказал:

— К Демуту. Езжай спокойно. Пусть не думает, что мы заметили слежку или струхнули.

Палаш плавно подкатил к подъезду Демутовой гостиницы.

— Обожди здесь, — велел Мурин.

Поднялся в свой номер, взял нужное, спустился. В его планы не входило ничего иного, кроме как притвориться, что у него в гостинице небольшое дельце, но притворяться не пришлось: дельце нарисовалось само. Мурин стоял в прихожей, когда за спиной его деликатно кашлянул лакей и протянул поднос:

— Вас дожидалась записка.

Мурин уже увидел красный восковой пятачок с инициалами Ипполита. «Что-то мне уже не передохнуть от братней любви и заботы». Он раздраженно сгреб записку, не читая, сунул в карман и поспешил выйти.

Он отсутствовал не долее чем пять минут. Помедлил, прежде чем сесть. Показал взглядом, который Андриан перехватил: виднелась рукоять пистолета. Андриан чуть приподнял брови. Мурин взобрался и сел:

— Стоит все еще этот друг наш?

— А как же. Выжидает. Думаешь, до пистолета дело дойдет?

Мурин усмехнулся:

— Надо смотреть правде в глаза, тут этот мерзавец Егорушка прав. Тридцать тысяч — это только для моего товарища Прошина не деньги, а так, случайная улыбка судьбы: сегодня есть, завтра нет, послезавтра опять есть. Для многих других это большой куш.

— Очень большой.

— Для очень многих. И я совершенно уверен: все дело — именно в этих деньгах. Но только это, увы, пока единственное, в чем я уверен, — вздохнул он.

— Куда ж теперь?

Мурин вынул из рукава записку Ипполита, сорвал печать, развернул и прочел. «Невыносимо». Ипполит просил приехать для важного разговора к нему домой, но на сей раз — необычно для Ипполита — было указано время. Мурин вынул брегет, щелкнул крышкой.

Время у него еще было. Приказал:

— В дом Катавасова.

— А этот, который за нами таскается, припугнуть бы его малость. Чтоб отлез. У меня и дубина с собой, если что.

Мурин поморщился:

— Нет. Он мне понадобится. Но не сейчас. Сейчас он мне ни к чему.

— Ну так как быть-то?

— А, да просто стряхни эту улитку. Покажи, на что Палаш способен.

— Штраф в управу заплатишь?

— С превеликим удовольствием.

— Не жалуйся потом, — весело пригрозил Андриан.

Как все гусары, Мурин любил быструю скачку и с наслаждением откинулся на сиденье.

Андриан, казалось, и не шевельнулся. Только Палаш вдруг пошел от тротуара танцующим шагом, во всем его теле чувствовалась сжатость пружины. Андриан набрал полную грудь воздуха и заревел, так что эхо отскочило от домов и, хлопая крыльями, взвились голуби:

— Па-а-абер-р-р-регись!

Странно было видеть игорный дом днем. Ореол роскоши улетучился, видимо, с криками петуха. Тусклый свет северного солнца пробивался сквозь немытые окна. На бархатных шторах были плеши. Паркет испещрен царапинами. Потолок был желт от въевшегося табачного дыма. От пустых бутылок — на столах, на полу, на подоконниках, где попало — тянуло кислятиной. А от всего места — чем-то убогим, надрывным. Воздух был одновременно душным и холодным. Печи еще не топили. Мурину впервые пришло в голову, что веселья в картах маловато. А скуки, отчаяния — больше, чем кто-либо готов признать. Из дальней двери вышел, зевая, лакей с мешком, стал собирать пустые бутылки. Он был без ливреи. Несвежую рубашку перехлестывали подтяжки, крепившиеся к штанам пуговками, похожими на два глазка. Глаза самого лакея были мутные, красноватые, опухшие. Мурин не сразу попал в их поле зрения. И тогда они приоткрылись, но не слишком.

— Кого… ы-ых… — лакей поднес кулак к зевку, — вам угодно?

— Это зависит. Может, и тебя.

Мурин показал ассигнацию, зажатую между пальцами, лакей потянул было к ней лапу. Мурин тут же нырнул рукой обратно под шинель.

— Я хочу, чтобы ты понаблюдал сегодня за игрой, а назавтра я явлюсь в это же самое время и хочу, чтобы ты рассказал мне кое-что.

— Что ж?

— Кто ушел в выигрыше.

— А, да только разве ж за всеми уследишь! Половина тут их всех — в выигрыше. А другая соответственно в проигрыше. Известное дело — фараон! Одна карта налево, другая направо.

— Меня интересует только такой выигрыш, не заметить который невозможно.

В мутных глазах лакея тяжело заворочалась мысль.

— Не менее десяти тысяч, — уточнил Мурин. И, чтобы оживить интерес, опять показал ассигнацию.

Лакей покачал головой:

— Всепокорнейше прошу меня извинить, барин.

— Нет? — удивился Мурин.

— Игорное дело, оно такое. Тут тонкость важна. Щепетильность. Покров тайны. А не лишние глаза и лишние уши.

— А девки, стало быть, не лишние? Или у них нет ни глаз, ни ушей?

— Да господь с вами! — изумился лакей. — Дряней этих сюда сроду не пущают! Ни одна не проскочит! Не велено!

— Кем же?

— Господином Катавасовым. С самого первого дня.

Мурин не мог не вскинуть брови:

— А я слыхал другое. Будто девки тут так и вьются.

— Нет-нет, — тряс головой лакей. — Наврали вам. Здесь приличное заведение. Мужской-с клуб. На манер Английского. Для тех, кто почище-с.

— Сколько ж ты хочешь?

Лакей опять помотал головой:

— Нет-нет… Место мне дороже. А жизнь тем более.

— Вот оно что. Мудро. Тогда ступай к своему хозяину, господину Катавасову, и скажи, что к нему посетитель.

— Хозяин лег недавно. Он раньше двух или трех часов не проснется.

— Разбуди.

— Да он прибьет меня за это!

— Он прибьет тебя, если не разбудишь. Скажи ему, дело на тридцать тысяч. Да живей!

Лакей все еще испытывал сомнения, но опустил стеклянно звякнувший мешок и, опасливо косясь на Мурина, поспешил из залы.

Вернулся он — уже в ливрее. И чинно объявил:

— Если вам будем благоугодно, господин Катавасов покорнейше просит его извинить за то, что ждет вас в спальне.

Спальня Катавасова поразила Мурина. Потолок ее был обшит зеркальными панелями. В них Мурин видел и себя, и багряно-пунцовый ковер, затканный такими поразительными цветами, которые не могли не быть ядовитыми. Кровать поддерживали грифоны. Пурпурным каскадом свисал балдахин. Господин Катавасов помещался под пуховым одеялом, как король при смерти. О том, что Катавасов умирать не собирается, говорила только сеточка на волосах, призванная, вероятно, удержать жидкую растительность на черепе от спутывания и сбивания в колтуны. А впрочем, Мурин не мог поручиться, зачем, собственно, она. Только подумал: «Ну и тип». Тип махнул рукой и отослал лакея.

— Я сразу догадался, что это вы, — сообщил Катавасов, когда лакей затворил двери.

— Никак вы меня ждали.

— Я оценил вашу целеустремленность. Чем могу быть полезен, дорогой господин Мурин?

— Хочу расспросить вас о Колобке.

— О той несчастной? Да я ж вам все рассказал.

— Да. А теперь расскажите правду.

Мурин бесцеремонно сел на край кровати. Дуло пистолета уперлось Катавасову в лоб. На нем сразу выступила испарина. Но Катавасов сумел издать смешок:

— Кто ж скажет правду, когда на него пистолет нацелен? Я, увы, не герой. В столь плачевном положении я скажу все, что только вам угодно слышать. Но будет ли это правдой, вопрос.

— Хорошо. — Мурин не убрал пистолет, напротив, надавил сильнее, так что Катавасов был принужден откинуться на подушку. — Начну я, господин Катавасов. А вы меня поправляйте, если я допущу неточность. Колобок не была проституткой. Вы мне солгали. Зачем — понятно. Туману напустить. Хотели увести в сторону от дела.

Катавасов вдруг томно отмахнул ото лба пистолет:

— Ах вот вы о чем. О Колобке. Боже, вы меня чуть было не напугали. Ну да, я вам тогда солгал. Белая ложь, — небрежно пожал плечами в ночной сорочке он, — только ради вас. Зачем, подумал я, забивать голову молодого человека всякой ненужной ему чепухой.

Мурин крепко сжал пистолет, он был нацелен Катавасову в грудь.

— Чепуха? Для чепухи она слишком удачно ложилась в строку. О Прошине было известно, что он не так давно побил девку в борделе. А тут вот — убил. Понятно. Складно. Удовлетворительно. Никто и не подумает заглянуть за подкладку этого происшествия.

— А вы вот подумали. Вы не как все. Ура. Отлично. Первый ученик. Теперь довольны?

— Если думаете, что я вас нипочем не пристрелю, то зря.

Катавасов поднял руки:

— Хорошо. Боюсь, боюсь. Конечно, можете и пристрелить. Меня здесь каждую ночь кто-нибудь может пристрелить. Особенно из вашей братии. Виноват… Из господ офицеров. Почему-то говорят «пьян, как сапожник». А ведь «пьян, как офицер» было бы более по существу.

Мурин чувствовал, как растет раздражение. Но и догадывался, что именно этого Катавасов добивался: чтобы сбить со следа. Мурин во что бы то ни стало решил не дать ему желаемое и нарочито спокойно заговорил:

— Возможно. Вернемся к Колобку. Раз она не была проституткой, то логично вытекает вопрос: кем же она была? Именно этого вопроса вы не хотели. Зачем она каждый вечер появлялась в вашем игорном доме? В доме, где нет женской прислуги. Куда женщин не допускают. В этот клуб избранных, по вашим собственным словам, — и на сей раз я вам верю! Колобок ведь не играла. Она…

— О господи. Ну хорошо, хорошо. Отвечу. Но учтите! Не потому, что я вас боюсь, а только по зову природы — до смерти хочу на горшок. И надеюсь, вы сразу уйдете и дадите мне облегчиться без свидетелей. Вы не игрок. Я это сразу понял. Игроки все знают про игроков, как масоны про масонов, и, как масоны, они не любят, чтобы об их делах знали непосвященные. Вроде вас. Но я добрый малый. Поэтому слушайте. У меня гости играют по-крупному. Выигрывают, проигрывают, не суть. Суть в том… — Катавасов поморщился: — Ах, черт, какое ужасное слово — «суть». От него еще больше свербит урина. Давайте уж без него… Так вот. Никто из моих гостей не носит с собой наличными такие большие суммы, как проигрывает здесь. Поэтому нет и разницы: есть ли у особы эти деньги на самом деле или нет. Проиграл — выписывай вексель. Выиграл — прими вексель. Вот и все. А теперь уйдите, не то я лопну.

— Но при чем здесь Колобок?

— Бог мой. Боюсь, я вынужден отобрать у вас аттестат с отличием, который только что выдал, очарованный вашим умом. А кто поручится, что ваш вексель чем-то подкреплен? Ваш элегантный туалет? Ваш титул? Ваша громкая фамилия? Ваш модный экипаж? Ваш со вкусом завязанный галстух? Да половина прохиндеев в этом городе обладает всем вышеперечисленным! А Колобок… Колобок была понятливая, верно оценивала с первого взгляда, с исключительной памятью, толковая, не болтливая, с кредитным счетом, ах, у нее было много достоинств, когда доходит до того, чтобы выступить между выигравшей и проигравшей сторонами с поручительством. Колобок была…

— Ростовщицей! — вскочил с его постели Мурин и бросился к выходу.

Катавасов все же договорил, но самые последние слова он произнес в пустой спальне, совсем иным тоном, без фиглярства:

— …я хотел сказать, ежедневно необходима мне в моем деле. Настолько, что я почти мог назвать ее другом.

Он вдруг прикрыл глаза ладонью, и плечи его затряслись от сухих рыданий.

Глава 9

— Ешк… — разочарованно встретил Мурина Андриан, ожидавший у самой ограды набережной, он прятал нос в воротнике, даже Палаш выглядел озябшим, холодный ветер все гладил Фонтанку против шерсти, волны топорщились.

— Я думал, уж здесь ты повяжешь мерзавца.

Мурин упал на сиденье. В этот момент бахнул далекий пушечный выстрел с Петропавловской стены: в столице полдень. На тротуаре Невского проспекта прохожие, прилично одетые господа, тут же остановились, завозились, выуживая на цепочках свои часы, чтобы сверить время, подвести стрелки. Мурин вспомнил о записке Ипполита. Полдень.

— К дому Одоевских.

Он был зол на Катавасова с его никчемным враньем, которое изрядно запутало простое дело. Был зол на Ипполита, который своей заботой только мешал. Он громко хлопнул дверцей коляски. Забыл кивнуть швейцару. Пыхтя от злости, поднялся в бельэтаж. Это следует кончить здесь и сейчас. Это беспардонное вмешательство в его жизнь! Ему уже не четырнадцать… Сейчас он выскажет брату все!

— Ничего. К его превосходительству мне можно без доклада, — бросил лакею, напрасно разинувшему рот позади. И на полном скаку распахнул дверь в кабинет Ипполита. — Вы?.. — Слова застряли у него в пересохшем горле.

Нина обернулась, качнув перьями марабу. Ее светлое кашемировое платье смутно отражалось в блестящем паркете. Лакей деликатно затворил двери у Мурина за спиной. Никогда еще Нина не казалась Мурину столь прекрасной, ибо красота ее застала его врасплох.

— Н-но… — выдавил.

— Мне необходимо было с вами поговорить.

— А-а…

— А вы меня избегали.

— Я?! — изумился Мурин.

— Это уже неважно, — качнула перьями Нина. Ее черные локоны свисали по обеим сторонам лица. — Я хочу, чтобы вы исполнили мою просьбу.

О Нина, Нина. «Я хочу». Мурин уже знал, что исполнит любую ее просьбу. Как всегда. Он молча ждал продолжения. Молчание смутило бы любую даму, но только не Нину.

— Я хочу, чтобы вы немедленно уехали.

— Вы этого не хотите.

— Нет. Я хочу, чтобы вы оставили ваши… дела здесь.

Запинка была красноречивой. Мурин постарался придать тону язвительность:

— О каких делах вы говорите?

Она пожала плечом и обезоруживающе призналась:

— Я не знаю.

— Но…

— Но ваш брат просил меня увидеться с вами. Сказал мне, что вы должны покинуть столицу немедленно. Это для вашего блага. Он просил меня уговорить вас, убедить. Попросить. И я прошу. Бросьте все это. Уезжайте. Так будет лучше для вас.

— А если бы мой брат не попросил, то вы бы со мной и не увиделись?

— Ваш брат сказал мне: если Матвей вам не безразличен…

— Так я вам не безразличен?!

Нина несколько долгих секунд молча смотрела ему в лицо. Потом, защипнув, приподняла подол и быстрым шагом вышла. Так ничего и не сказав. Остался только запах духов.

— У, командир. Мрачнее тучи, — не удержался Андриан, когда Мурин плюхнулся на сиденье и хлопнул дверцей так, что с тротуара сорвались, затрещали крыльями, тяжело взлетели голуби.

— Заткнись, — прошипел. Откинулся на сиденье: — Прости. Паршиво все.

— Я вижу.

— Боишься, что концов в этом деле не найдешь?

Мурин покачал головой. «Ипполит попросил, Ипполит настоял. Но что за власть имеет Ипполит над Ниной?» Вздохнул.

— Я боюсь, Андриан, что это может быть одна из тех историй, которые у мужчины тянутся всю его жизнь…

Тот обернулся:

— Что-что?

— …но, может быть, и нет. Я больше не хочу вникать. Время покажет.

— Ну и ну. Отступаем? А я думал, конец близко. Что ты скоро схватишь негодяя.

— Что? Ах, ты об этом деле… Нет, ты не ошибся. В кавалергардские казармы!

Полковника Рахманова Мурин застал в полку.

— А, здорово, ротмистр, — полковник не выразил особой радости. — Чем могу служить? Только не говорите, что просите похлопотать о досрочном окончании отпуска и переводе в действующую армию. Меня положительно осаждают, — он поморщился, — папеньки, дядюшки, крестные. Что, конечно, отрадно: юноши рвутся служить отечеству.

— Нет. Но я приехал по делу.

— У вас есть одна минута.

— Простите, полковник. У меня есть столько времени, сколько потребуется. И вас смею просить о том же. От этого дела зависит жизнь.

Полковник Рахманов на миг сдвинул брови, но серьезность и твердость, с какой были произнесены эти слова, заставили его примириться с их нахальством. Он улыбнулся:

— Так-так, уж не хлопочете ли вы о разрешении жениться? Ах, сейчас все бросились жениться очертя голову. Война!

— Это, боюсь, не столь приятное. Я пришел по делу о корнете Прошине.

Улыбка тут же сошла.

— Нет никакого дела, ротмистр. Все ясно. Великий князь выразился предельно четко. Толкования исключены.

— В словах его высочества — безусловно. Но само происшествие отнюдь не так ясно и четко, чтобы честь позволила нам от них отмахнуться.

— На что вы намекаете?

Мурин покосился на каминную полку. Там стояли бронзовые часы.

— Господин полковник, минута все равно уже вышла. Так что позвольте мне все же перейти к делу.

В почтительности Мурина было нечто неуловимо ядовитое, полковник Рахманов это почувствовал: если бы он выставил Мурина вон (а сделать это ему как старшему по званию было легче легкого: смирно… вольно… свободны, марш!), то никто не мог сказать, какую бурю потом мог пожать. Полковнику Рахманову, чей полк полег в Бородинском деле почти полностью, в настоящее время было достаточно уже имеющихся.

Полковник сдался:

— Только если вы клянетесь развязаться с этим делом прямо здесь и сейчас, ротмистр. Больше я не желаю об этом слушать.

— Здесь и сейчас.

— Присаживайтесь.

— Вы сказали самые верные слова об этом деле, господин полковник. Четко и ясно. Картина преступления для всех выглядела ясной. Пьяный Прошин приставал к женщине известного поведения, к девке, а потом в припадке ярости ее убил. Даже его товарищи по полку не сомневались: он сделал это. Потому что незадолго до этого случилась некрасивая история в борделе у Клары Ивановны.

По гримасе полковника Мурин видел, что напоминание о той истории не доставило удовольствия.

— У Прошина, таким образом, на момент преступления была репутация. Репутация человека, который мог его совершить.

— Голубчик, там было нечто посущественнее репутации: труп. Кровь. Я видел это своими глазами. Разбитый череп. Разорванное платье.

— Разорванное на спине!

— Откуда вам знать?

— Это заметили дежурные, которые прибыли с вами. И один из них заметил еще кое-что: подсвечник, которым и был нанесен роковой удар.

Полковник скривился:

— Я тоже его заметил. Отвратительно. В крови, в мозгах, даже с клоком волос.

— Да, да, все указывало на ярость нападения. Кровь, мозги, волосы. Кроме одного: подсвечник стоял на столе.

Глаза полковника стали на миг оловянными: они обратились к воспоминаниям.

— В самом деле? Не уверен… Как будто бы стоял…

— Мы иногда замечаем странные вещи, не отдавая себе в этом отчета. Один из дежурных сказал мне: «C тех пор мне противно было ужинать в ресторане». Почему? Не могут же у конного гвардейца быть воображение и нервы, как у артистки. Конечно же нет. Это и не была игра воображения. Ужин в ресторане внушал ему отвращение, потому что офицер смотрел на свой ростбиф, а видел то же, что и в буфетной игорного дома, куда его вызывали: кровь — и свежую скатерть. Проломив жертве голову, негодяй поставил окровавленный подсвечник на стол. Но это не вяжется с состоянием Прошина, каким его все рисуют, судя по положению, в котором обнаружили: пьяного, обезумевшего, яростного. Нанеся зверский удар, он бы отшвырнул подсвечник. Он бы его выронил, забыв о нем в ту же секунду. Но он бы не поставил его аккуратно на стол. Прошин, и это совершенно неоспоримо, был пьян до бесчувствия, когда в буфетную вошли очевидцы.

— Хм. Как будто бы. Но он мог убить, когда был пьян очень, но еще не слишком. Поставил подсвечник. А потом со страху накидался еще больше, прямо там, в буфетной. Пока не свалился с ног. Со страху — или просто потому, что там батареями стояли открытые бутылки.

Мурин предпочел не спорить.

— Допустим, — пожертвовал он пешкой. — Перейдем к другому пункту. Почему? Почему он ее убил.

— Ах, мы все хоть раз испытывали это чувство. И вы, и я. Женщина вам отказывает. Вы злитесь. Но вы отвешиваете ей поклон и отчаливаете. А тут — вам отказывает какая-то паршивая проститутка…

— Жертва не была проституткой! Она даже женщиной не была!

— Что, простите? — изумился полковник. — Уж не задирали ли вы трупу юбки?

— Не я, не вы, не дежурные. Мы же люди comme il faut, нам бы это и в голову не пришло. Никому бы не пришло. Труп не стали вдумчиво осматривать. Просто похоронили. У нас ведь тут не Сюрте.

— Что, простите?

Мурин вспомнил совет Ипполита не хвалить французов и со стыдом ему последовал:

— Я говорю, труп никто не осматривал в свете установления истинной картины происшествия. Но те, кто обмывали его к погребению, не могли не увидеть, что это тело мужчины.

— Виноват. Как вы сказали?

Мурин кивнул.

— Убитый — мужчина?

— Мужчина. Спросите тех, кто обмывал. А не отыщете их, так могила еще свежа. Скорее всего, она находится на Охтинском кладбище. А может, и нет. Убитый был состоятельным человеком.

Полковник Рахманов схватился за виски, начесанные вперед, как у императора, которому подражали все, кто хотел сделать карьеру.

— Б-боже правый. Погодите. Вы уверены? А платье? А шаль? А длинные волосы?

Мурин закатил глаза. Кашлянул.

— Вспомните князя Додурина. Вспомните девицу Александрову. Люди, которые отрицают и отвергают пол, в котором родились, существуют. Дело не в этом. Все знали этого человека как женщину. Видели разорванное платье. Сделали вывод, что Прошин пытался изнасиловать. Таков механизм человеческой мысли. Человека просят снять штаны, человек немедленно думает о своем благонамеренном.

Ротмистр скромно опустил рассказ о своем страхе перед китайцем, страхе, который и высветил для ротмистра закономерности этого механизма.

— Прошин сам всячески отрицал, что покушался на эту… особу.

— Прошин… Он же не помнит ничего.

— Не помнит. Он говорил о некоем чувстве, что этого не было и не могло быть. Он встретился с убитым как игрок. А не как посетитель борделя.

— Уф, Мурин… Ну подкинули вы мне… А есть у вас что-нибудь, кроме ваших мыслительных построений? Я не говорю, что ради истины не готов пойти на отворение могилы, но…

— Бритва. В квартире убитой… кхм, убитого, я увидел бритву. Тогда как в шкафах висели только дамские платья, и ничто среди вещей не указывало, что здесь обитает еще один человек, мужчина.

— Ну бритва, — потянул полковник Рахманов. — Мы все знаем, что дамы бреют себе подмышки. К балам и прочему. Виноват, вы неженатый человек, от вас эти тайны еще пока укрыты романтической дымкой. Но дамы это действительно делают, ротмистр.

— Я знаю, полковник, что дамы это делают и зачем они это делают.

Мурин боялся, что покраснеет, потому что вспомнил черную щетину, которая пробивалась у Нины в подмышках, как правило, на второй-третий день после бала; он находил это страшно забавным…

— Я обратил внимание, что в шкафах этого несчастного были только платья с длинными рукавами. И ни одного бального.

— Бог мой… Но зачем вы туда потащились? В жилище, я имею в виду… Да еще шарили по шкафам этого… человека.

— Я искал вексель.

— Что?

— Прошин накануне играл. И счастливо. На тридцать тысяч.

Полковник не удержался, присвистнул.

— Недурно. Но только какую роль это здесь играет?

— Роль истинной причины преступления. Ради тридцати тысяч убийца на него пошел. Этого векселя нет ни в бумагах Прошина. Ни в его холостяцкой конуре, ни в доме у его тетки. Ни в бумагах жертвы.

— А эта… Этот… Одним словом, жертва… Фу-ух. Ну подбросили вы мне дельце, ротмистр.

— Корнет Прошин тоже жертва. И если мертвому ростовщику уже нельзя помочь, то корнет ждет помощи.

— Да, но все же может быть убийцей.

— Как?

— Ну, он же не знал, положим, что эта… этот… Тем более если был пьяный. Хвать ее за это место. А там, значит, вот такущий уд. Разозлился. Пьяный. Впал в бешенство. Тюк.

— Осмотрите Прошина сами. Он сидит под замком. На нем ни царапины, ни синяка. А ведь жертва был мужчиной. В женском платье. Но мужчиной. Он защищался. Он дрался. Его одежда была разорвана, когда его нашли. Это — и еще кровь.

— Вот. Крови там было — не то слово. Когда мы их нашли.

— Но ни капли на одежде самого Прошина.

— Откуда вам знать?

— Потому что я сам ее забрал, когда по поручению семьи привез узнику чистое платье и перемену белья.

— Но вы ж не стирали сами.

— Я отдал китайцу чистить и стирать. И тот взял с меня наименьшую цену. Он заломил бы как следует, если бы ему пришлось выводить и отстирывать кровавые пятна. Их не было.

— М-да… — Полковник сцепил руки замком и принялся крутить большими пальцами, не сводя глаз с этого моторчика. — М-да… Китайцы отменно стирают. Лучше финнов.

Мурин продолжал горячо:

— Я понял, что имею дело с театральной постановкой. Убийца, истинный убийца устроил ее для нас. Как опытный режиссер, он сделал то, ради чего пришел. Убил. Поставил подсвечник на стол — ему не терпелось освободить руки, чтобы подтащить одно тело к другому. Ведь дело было в буфетной в разгар вечера. В любой момент мог войти лакей за бутылками или нераспечатанной колодой.

Моторчик крутился:

— Да, но этого недостаточно…

Мурин хватил кулаком по столу:

— Черт побери, полковник! Этого достаточно для обоснованного сомнения! Для того, чтобы снять с корнета обвинение. С корнета, который безвинно сидит под арестом, в крепости! Хотя любой с первой же секунды, только увидев его лицо, его руки, на которых не было ни царапин, ни ссадин, понял бы, что Прошин виноват в том, что нажрался, как скотина, но не в убийстве. Вы боевой офицер, вы бывали в схватках, в рукопашной драке, вы-то знаете, что такое невозможно.

— Хм… Хм… Вот уж мы у вас и виноваты. Что ж вы сами бродили столько времени? Не больно вы хороший друг вашему товарищу, получается. Почему сразу не подняли тревогу?

Это было несправедливо. Но спорить Мурин счел бессмысленным. Он пожертвовал и этой пешкой.

— Я не хотел спугнуть настоящего убийцу. Я сразу понял, что это не Прошин. Когда увидел, что его лицо и руки не повреждены. Но пока я прояснял обстоятельства, убийца, истинный убийца, должен был оставаться в уверенности, что дело выгорело. Иначе бы он сбежал.

— Кто ж он?

Мурин поднялся:

— На его физиономии, на руках наверняка еще сохранились следы драки. Его видели в игорном доме ночью накануне. Он проиграл той ночью тридцать тысяч. Он украл свой же вексель. Не мое дело его искать. Мое дело — освободить корнета Прошина от подозрений.

Полковник Рахманов на сей раз проглотил горькую пилюлю. Он тоже встал и дружески протянул Мурину руку:

— Что ж, ротмистр, вам это удалось.

И в третий раз Андриану пришлось испытать разочарование, когда Мурин появился на крыльце здания кавалергардского полка в одиночестве:

— А я думал, мы будем вязать мерзавца.

Но на сей раз Мурин ответил:

— Нам это не потребуется.

Сел в коляску и заговорил скороговоркой:

— Вернемся к Демуту.

— Как? Нешто все кончено?!

Мурин покачал головой:

— Все только начинается.

Андриан подобрался, весь настороже, весь — готовность к схватке.

— Рад стараться! — гаркнул.

— Подъедешь к парадной Демута. Встань приметно. Но он и так тебя приметит. Соглядатай наш. С синей дугой. Мы от него оторвались, поэтому он теперь наверняка нас поджидает у гостиницы, понимая, что я туда вернусь рано или поздно. Подыграем ему. Я сойду, войду в гостиницу. Выпью чашку кофе там. Потом вернусь и сяду обратно. Поедешь медленно. Но не слишком. Не так, чтобы это показалось странным. Дай ему нас догнать. Но так, чтобы он не понял, что мы ему позволили это сделать.

Андриан кивнул. Готовность, собранность мешали ему говорить.

План сработал. Садясь в коляску возле Демутовой гостиницы, Мурин успел заметить поодаль, у самой ограды набережной, гнедую упряжку с синей дугой. «Клюнул, голубчик», — удовлетворенно подумал он. И по напряженной спине Андриана понял, что тот тоже заметил. Стараясь, чтобы голос звучал обычно, Мурин приказал:

— В дом графа Курского.

Время для визита было самое неподходящее. Графа дома, разумеется, не оказалось. Мурин на то и рассчитывал. Он вынул визитку, загнул угол. Попросил лакея подать перо. Написал по-французски несколько слов. Бросил визитку на серебряный поднос и вышел.

Ожидание тянулось невыносимо, по капюшону коляски прострекотал дождь, потом смолк, потом капюшон высох, потом Андриан сошел с облучка, купил у сбитенщика дымящуюся кружку, принес Мурину, подождал, пока емкость освободится, потом сходил еще раз — себе. Опять стал сеяться дождь. Наконец брегет Мурина показал, что время пришло. С бьющимся сердцем Мурин соскочил на тротуар. Он чуть не вскрикнул: боль, как удар казацкой пикой, пронзила до самого темени. Мурин быстро, как мог, зашагал к ограде Летнего сада. Он не глядел по сторонам, ибо был уверен, что преследователь держит его в поле зрения.

В это время года парк показывал лучшее, на что был способен. Он был багряный, алый, оранжевый, желтый, палевый и еще такой, для чего у Мурина просто не было слов. По дорожкам плавно двигались фигуры гуляющих. Белели статуи. Белели чепцы нянек, а сами питомцы возили лопатками по влажному песку или собирали разноцветные листья. Граф Курский стоял подле мраморной Ночи, за которой топорщились осыпающиеся, но все еще густые кусты. Мурин подошел к нему.

В дневном свете пудра на лице графа казалась неровным слоем штукатурки. Глаза слишком уж спокойные и приветливые. Но приветствие вышло слишком громким:

— А, Мурин, получил записку на вашей карточке — и рад увидеться! Только отчего ж такие сложности. Придите в Летний сад, время, Ночь. Будто вы решили объясниться мне в любви! — он очаровательно рассмеялся.

— Объясниться, — подтвердил Мурин. — Но не в любви.

Он задрал подбородок:

— Какая дивная скульптура. — Мурин заложил руки за спину, весь ушел в созерцание. Словно и забыл о графе.

— Вы хотели вместе со мной на нее полюбоваться? — под любезностью в голосе Курского звякнуло раздражение.

— Отчего бы не полюбоваться. Она изображает ночь. Не любопытно ли?

Граф Курский недоумевал:

— Не слишком, признаюсь. Я гуляю здесь едва ли не каждый день.

— Крайне любопытно! Сейчас я вам поясню, и вы согласитесь. Эта статуя без младенцев. Тогда как у древних Ночь носит на руках двух младенцев. Одного зовут Сон, а другого Смерть.

— Не знал, что гусары нынче такие образованные.

— А, нет, невежды, как всегда. И я тоже. Я слыхал про Смерть и Сон, детей Ночи, лишь от брата, мой брат Ипполит знает и древние языки, и античных авторов.

Мраморная ночь белела на фоне пожелтевших, но все еще пышных кустов. «Кавалергардское сочетание, — подумал Мурин, — белый с золотым».

Но в этом случае ничего против не имел.

— Знаете, Мурин. Я ценю ваши порывы к прекрасному. Такие внезапные… Но, боюсь, начинаю замерзать, тут с вами стоя. Так и чахотку схватить недолго. Если позволите и меня извините, — граф Курский прикоснулся к краю цилиндра пальцами в замшевой перчатке.

— Один спит мертвецким сном, другой объят сном смертным, — проговорил Мурин. — На этом вы недурно построили свой расчет.

Рука медленно опустилась.

— Что?

Мурин перешел на русский:

— Одним выстрелом двух зайцев. Ростовщик теперь мертв и не предъявит вам вексель. А Прошину не до того, потому что арестованному за убийство уже не до карточного долга. Да и кто ему теперь поверил бы.

— Какая чушь.

— Да, мне это уже несколько человек успели сказать.

— Ну так вот. Они оказались правы! Всего хорошего.

— Вы проиграли Прошину тридцать тысяч. Выписали вексель. Вы хотели отыграться на следующую ночь. Да только Прошин вдруг расхотел пытать судьбу. Он поссорился накануне с теткой, съехал из ее дому, ему понадобились деньги. Он сам говорил мне, что передумал, решил придержать эти деньги. Он вошел в игорный дом не затем, чтобы играть. Он решил обналичить ваш вексель. Когда вы отправились за ним в надежде умолить его, пригрозить, а может, и убить, вы застали его с Колобком. В игорном доме умеют хранить тайны, но вы знали и ее необычную природу, и ее практическую роль: ростовщик. Прошин собирался продать ей ваш вексель. И продал. В этот миг судьба Колобка была решена. Страх и отчаяние придали вам решимости. Вы сзади подло ударили Прошина по голове бутылкой. Колобок бросилась бежать, вы не могли дать ей, ему уйти, тут-то и порвалось платье. Вы схватили, оказались сильней. Схватили подсвечник. Все было кончено в несколько мгновений. Царапины на физиономии? Вы их запудрили.

Граф Курский громко усмехнулся.

— Милый мой, — также по-русски ответил он. — Я охотно поведаю любому, кто спросит, что меня оцарапала кошка.

— Вот именно. Кошка. Кошка и помогла мне увидеть то, на что я не обратил внимания. Кошка, кот. Все называли Колобка она. Вы единственный, кто в разговоре со мной назвал ее «он». Когда я встретил вас в квартире Прошина, я и не догадывался, что вижу перед собой убийцу, который пришел поискать, не осталось ли у Прошина каких-либо бумаг, которые могут навести на ваш след. Тогда-то вы и сказали это: «Убийство человека».

— По-вашему, женщина не человек?

— Человек. По-французски «человек» и «мужчина» — это одно и то же слово. Какая интересная оговорка.

— До свидания, господин Мурин. Идите и делитесь вашими идеями с кем захотите. Доказать вы все равно ничего не сможете.

— Нет. Доказать я ничего не могу.

Граф Курский весело рассмеялся. Приподнял цилиндр.

— Адьё, Мурин.

Повернулся и пошел, размахивая тростью, посвистывая.

Мурин посмотрел в каменное лицо Ночи. Посмотрел на громаду замка, что высился поодаль за оградой и в котором, по слухам, до сих пор обитало привидение убитого императора. К ограде, ко входу, подкатила коляска, как и было условлено. Мурин полюбовался статью Палаша, даже отсюда было видно, до чего конь хорош.

Кусты за его спиной зашевелились, шорох был легкий. Мурин услышал его только потому, что ожидал. Мурин не обернулся. Ему не нужно было оборачиваться, не нужно было видеть то, что он и так знал. «Сколько людей, столько родов любви, права поговорка», — подумал Мурин и пошел к экипажу. Ветки раздвинулись, и на дорожку из кустов шагнул дюжий детина с Сенной. Рожа его до сих пор была украшена глубокими царапинами после встречи с котом. Мужик обернулся туда, куда ушел граф Курский, и не спеша, но и не догоняя, не сводя цепкого взгляда со спины графа в отлично скроенном сюртуке, побрел следом своей волчьей походочкой.

Высокие окна залы, как во всех таких особняках, выходили на Неву. Шторы были подняты. Вместо державного теченья гости видели лишь прямоугольники тьмы, в которых отражалась зала с дрожащими оранжевыми огоньками. Было душно, как в теплице.

— О господи, только бы воск не начал капать с люстр на головы гостям, — пробормотала сама себе графиня Вера. Доверить такие ужасные сомнения чужим ушам она бы не рискнула.

Ждали великого князя. Графиня Вера встрепенулась. Она увидела, что по толпе гостей пробежала волна. Не высочайший ли гость? Она вытянула свою шею с длинной складкой лишней кожи, как у ощипанной курицы. На миг все гости умолкли. Крошечный укол тишины — и все опять заговорили, задвигались, но в дыру тут же стало засасывать растерянность, которая грозила вскоре разрушить весь вечер. Если только вовремя не вмешаться. Опытная хозяйка, графиня Вера тотчас обнаружила виновника. Корнет Прошин — графиня поднесла лорнет к глазам; виновата, не корнет — на нем были новенькие погоны! — но сам все такой же безобразный в своих шрамах, только что вошел в залу, но как только его обдало ледяное дуновение остальных, забился в угол, к креслам, где трясла головой одна лишь дряхлая княгиня Великомирская, давно рамольная.

В отличие от своих гостей, графиня Вера знала главный секрет и этого вечера, и появления на нем корнета, виновата, поручика Прошина. Но не успела она сполна испить чашу страданий по поводу неодолимой пропасти, которая отделяет владеющих знанием от тех, кто его лишен, как прогремело:

— Ба! Прошин! — И великий князь размашистыми шагами направился в угол рамольной княгини. Руки его были распахнуты для объятия.

Прошин побагровел, как свекла, и стал еще безобразней. Великий князь, командующий столичной гвардией, прижал его к груди, облобызал. Все это на глазах — как потом рассказывала графиня Вера — всего, ну буквально всего Петербурга! «Какое благородство», — заключала Вера; и она была права хотя бы в том, что это было единственное средство, с помощью которого Прошин получил обратно репутацию, от которой несчастная история оставила было только горку щебня.

Ипполит тихо прикоснулся своим бокалом к бокалу Мурина:

— Поздравляю, братец.

— С чем?

Ипполит посмотрел на него поверх бокала, отпивая:

— Его Высочество очень доволен. И еще одно лицо…

Мурин даже не пригубил:

— Мне плевать на него и его довольство.

Ипполит тонко улыбнулся:

— Позволь тебе не поверить.

— Ты читаешь меня как открытую книгу?

— Вовсе нет. Но ты мой брат.

— Ну да. Брат-тупица, брат-дурак.

— Бог мой, что еще за уничижение паче гордости? Никогда я такого о тебе не говорил и не думал.

— А я вот не знаю, что ты думаешь. Я тебя как открытую книгу не читаю.

— Мой милый. — Глаза Ипполита насмешливо, но и тепло глядели в точно такого же цвета глаза Матвея. — Никогда я в тебе не сомневался! Как не сомневаюсь в себе. Я умен. А ты мой брат. Так что по законам природы ты должен быть тоже весьма неглуп. И я рад, что это оценили… — Ипполит воздел палец к потолку, намекая на высшие сферы.

Мурин только собрался спросить про Нину, как под руку Ипполиту просунула свою графиня Ксения, сцепила пальцы, повлекла, щебеча:

— Дорогой Ипполит, я вас похищаю, вы нам необходимы. У нас в дамском кружке зашел подлинно государственный спор.

— В дамском кружке? — с непередаваемой интонацией переспросил Ипполит, подмигнув брату. И дал себя увлечь.

Матвей понял, что ответа на свой вопрос он не получит у Ипполита, скорее всего, никогда. Стоит ли пытаться?

Великий князь наконец перестал лобызаться и разомкнул объятия.

Секундой спустя Прошин стал самым популярным кавалером столицы. Все бросились его приветствовать. Мужчины жали руки. Дамы улыбались ему. Девицы принялись краснеть. Мамаши — наводить лорнеты. А через какую-нибудь четверть часа — так же дружно об нем позабыли. Мурин подошел к Прошину и сунул в руки бокал.

— Я больше не пью, — сообщил Прошин, испуганно покосившись на пузырьки «вина кометы». И поставил бокал на подоконник, соблазняя петербургскую тьму просунуть сквозь окно язык, лакнуть.

— Правильно, — согласился Мурин, отпил глоток. — Я теперь тоже.

Отставил бокал в компанию к нетронутому прошинскому.

Лицо Прошина странно дернулось. Ужас вдруг проступил в глазах:

— Так это точно был не я? Ты уверен? — Сипло прошептал он.

Разговор этот начался не впервые. Мурин не видел в нем смысла:

— Ты должен выбросить все это из головы. Дело кончено.

— А убийца? Ведь он не арестован, не отдан в руки правосудия.

— Не арестован. Но отдан. Если бы его арестовали, то, уверен, всего лишь сослали бы в имение, откуда бы он вернулся через год как ни в чем не бывало. А он заслуживал возмездия. Я только не знаю, свершилось оно уже или нет, но не сомневаюсь, что свершится.

Они были заняты разговором и пропустили тот момент, когда хозяйка подала знак и лица всех гостей оборотились к окнам. Бам! Прошин вздрогнул всем телом, в темном небе распустилась алая хризантема. Нева, корабли с мачтами, мосты, баржи, все вдруг осветилось красным, а потом огоньки потекли вниз, а по зале понеслось: как мило, какая прелесть. Бам! Зеленая вспышка.

Только Прошин не любовался. Он втянул голову в плечи, зажмурился, прижал ладони к ушам и затрясся всем телом. Мурин мгновенно схватил его под локоть и повлек к дверям, их уже распахивали перед ним предупредительные лакеи, Мурин им кивнул на ходу.

А затем за окнами загорелся вензель императора.

На свету, обычном свечном свету лестницы, Прошин перестал трястись, обмяк.

— Какой срам… какой срам… — только и повторял он. — Какой ужас, Мурин.

«Бам!» — раздалось приглушенно за дверями, и Прошин опять вздрогнул, точно его ужалили. Мурин приобнял его за плечи:

— Тихо, друг. Тихо. Пройдет.

Прошин поднял на него свое жалкое лицо:

— Я так устал. Мурин, неужели я тряпка? Как тетушка говорит? Неужели теперь так будет всегда? С того дня, как нас накрыли французские снаряды, я…

Ответа у Мурина не было. А врать не хотелось.

— Как я буду служить? — сокрушался Прошин.

— Выйди в отставку.

— Кто я тогда буду — если я не офицер?

— Ты человек.

Прошин посмотрел ему в глаза:

— Что же ты не уходишь в отставку?

Но тут снизу раздались голоса лакеев, запоздавшего гостя. Вверх застучали шаги. На ходу тормоша волосы, чтобы в прическе появилась модная небрежность, прямо на них рысцой бежал по ступеням Николушка Веригин, брат всем известной баронессы. Черные глаза его весело блестели, а русский язык был безупречен:

— Уф, господа, не выдавайте. Вот уж опростоволосился. Опоздать так, что приехать позже его высочества! — затараторил он. — Вы слыхали, кстати, какой ужас? Бьюсь об заклад, еще никто не слыхал. Я потому и опоздал! Велел остановить экипаж, чтобы все увидеть своими глазами. Графа Курского баграми выловили из Мойки. Он плавал лицом вниз.

Прошин ахнул.

— Но…

Мурин спокойно и твердо смотрел ему в глаза, осведомился только у Николушки:

— Вот как?

Николушка разрумянился от бега и новостей:

— Говорят, утопился. Проигрыш, что же еще может быть. Между нами, я знал, что он как-нибудь так однажды и кончит. Все, простите, господа, бегу-бегу.

Оба они глядели ему вслед. Энергичный, полный сил и желающий их поскорее пустить в ход, он был само олицетворение carpe diem.

Настал день отъезда. Саквояж Мурина был собран. Даже зубная щетка уложена. Кивер стоял на столе. Комната уже была чужой, равнодушной, готовой к новому постояльцу. Мурина охватило страшное одиночество. Нина так и не пришла, не написала, не ответила. Сердце его коченело. Как вдруг в дверь легонько стукнули. Голос гостиничного лакея интимно сообщил:

— К вам — дама.

Сердце Мурина тут же обратилось в пылающий шар. Жар разлился по телу. Мурин засверкал, засиял, стал испускать огненные протуберанцы. Бросился к двери. Распахнул.

И осыпался вниз пеплом.

— Доброе утро, господин Мурин, — мягко улыбнулась мадемуазель Прошина. — Простите мой необъявленный визит…

Мурин хлопал глазами. Больше ничем пошевелить не мог.

Мадемуазель Прошина смущенно обернулась на коридор с рядами дверей в другие номера. На Мурина:

— Вы позволите войти?

Мурин сумел только прохрипеть. Но посторонился.

Она вошла, покачивая сумочкой на шнуре. А следом, точно вынырнув из-за ее спины, просочился Егорушка. Он очень переменился с их последней встречи. Физиономия угодливейшая. Он только что не извивался.

Зато мадемуазель Прошина была сама твердость, сама решимость.

— Егор Никодимыч в прошлый раз прискорбно не смог удовлетворить ваше любопытство относительно своего пребывания…

— Да я, собственно… — Мурин сам поразился, как глух его голос. — Собственно, это уже и не важно.

— Отчего ж. Счета надо закрывать по возможности сразу. Я не из тех, кто сорит вокруг себя векселями или терпит ералаш в конторских книгах. Неясностей я не люблю.

Егорушка умильно глядел на нее, мелко кланяясь. «Да он только что сумочку ее в пасть не возьмет», — поразился Мурин. Сущий пудель! В глазах мадемуазель Прошиной появилось тоже нечто новое: теперь она знала вкус власти. И Мурин опять подумал, как давеча: «Сколько людей, столько видов любви». Егорушка наконец оторвал масленый взор от хозяйки и скоро забормотал:

— Я-с, угодно вам будет знать-с. Я был-с всю ночь в разъезде-с. У меня-с, знаете ли, есть системка. Я лакеям в домах у сильных мира сего-с немножечко приплачиваю-с…

— Немножечко, — строго подчеркнула мадемуазель Прошина.

— Самую-с малость. Жалованьице-с такое, если позволите сказать. Ну и они мне за это передают сведения, которые могут быть полезными для дельца-с. Кто приходил, что-с говорил. Какие новые законы-с. Или налоги-с.

— Да, — сказал Мурин, который не слышал ровно ничего из этого, пораженный своим любовным горем, точно приход этой странной пары (а в этом он уже не сомневался: они были парой) сорвал корку с раны.

И добавил:

— Очень разумно… Я рад за вас, — сказал он совершенно искренне.

Мадемуазель Прошина вдруг протянула к нему руку:

— Ах, — сказала она. — С кошками так всегда. Стоит хоть разок взять в руки, и от шерсти потом не избавиться.

Она сняла с рукава Мурина серую пушинку, дунула, раскрыв пальцы, и очаровательно, как красивая женщина, засмеялась.

Мурин затворил за ними дверь. Огорошенный, он оперся на край стола. Поговорка врет, теперь думал он. Нет столько родов любви, сколько людей на свете. Есть только два: счастливая и несчастная. Он чувствовал себя непоправимо несчастным.

Пришел гостиничный лакей:

— Ваш экипаж у подъезда, — и взял его саквояж.

Андриан стоял рядом с коляской. Шляпу держал в руке.

— Это ты к чему? — сделал вид, что не понял Мурин, ему хотелось избежать всех этих трагинервических явлений, сопряженных с разлукой, которая надвигалась. — Пока не прощаемся. Есть еще дельце у меня. Заедем в одно место, а потом и свезешь меня на станцию.

Андриан тут же нахлобучил шляпу. Вскочил на козлы.

— Куда ж?

— На Васильевский. Дом советника Трифонова на шестой линии.

Андриан кивнул только. Не задал вопроса. Не было и мелких знаков. Не напряг плечи, не отвердел спиной, не выпрямил шею. Он остался ровно таким, как был. Словом, ничто не указало Мурину, что адрес этот Андриану знаком.

«И к лучшему».

Мурин смотрел, как летят назад дома. Промахнули по Невскому. Засвистел ветер на Дворцовой. А уж как принялся за Мурина, когда выехали на мост! Ремешок под подбородком пришлось застегнуть, чтобы кивер не улетел, как пустое ведро, в невские волны. Хвост Палаша стоял по ветру, как вымпел, — совершенно параллельно мостовой. Река была страшна. Но едва экипаж покатил по острову, в линии, ветер стих, как по волшебству. Здесь, в уютных улочках, ему негде было разбежаться. Здесь традиционно жили те, кто не любил преувеличений и излишеств. От домов дышало немецкой опрятностью. Дом советника Трифонова был на каменном фундаменте. Но сам деревянный. Хоть и подражал всем каменным модам по ту сторону реки: белые колоны, карнизы. Стекла сверкали чистотой. За ними — кружевные занавески. Задернутые.

Коляска остановилась. Мурин сошел, испытывая некоторое недоумение. Он не потерялся бы, делая визит в незнакомый дом на той стороне Петербурга, в своем кругу. Но сейчас впервые преступал за его границы и как быть — не знал. Положился на чутье. На двери был молоточек в виде бронзовой человеческой руки с манжетом, пальцы были спаяны щепотью. Мурин простучал им.

Дверь отворила служанка в полосатом чепце и переднике, бросались в глаза красные щеки и белесые ресницы. Она могла быть голландкой, немкой, финкой. А могла быть и вологодской бабой.

Мурин решил говорить по-русски:

— Добрый день. Доложи, будь добра. Ротмистр Мурин к твоей госпоже с визитом.

Дверь перед его носом неучтиво захлопнулась.

Мурин уже было потянулся опять к бронзовой щепоти. Но тут дверь так же внезапно отворилась, и служанка по-русски, но с неуловимым акцентом сказала:

— Прошу вас, господин.

Мурину пришлось пригнуться, входя.

— Прошу наверх, — показала служанка на лестницу. — В первом этаже пол перекладывают.

Ступени выли и скрипели под его ногами. Он снова пригнулся, входя.

Комнатка была небольшая. Диван и кресла были обиты ситцем в цветочек. Шторы с бомбошками закрывали дверь, которая вела далее в личные комнаты. На крашеных стенах висели акварели в ореховых рамках. Каминная решетка блестела. Деревянный пол блестел. Все говорило: мой стакан мал, но я пью из своего стакана — и уж не сомневайтесь, чистого!

Мурин понадеялся, что миссия его увенчается успехом.

Бомбошки дрогнули. Вошла женщина неопределенного возраста. В руке она держала платочек. Нос и глаза ее были красны, особенно нос, разбухший и шершавый: в Петербурге царила осень. Мурин плохо мог разобрать, сколько даме лет, коль скоро она в чепце. Следом вошла немолодая раскормленная болонка, пятна вокруг глаз и пасти придавали ей нечто замызганное.

— Пс, — чихнула женщина, успев деликатно поднести к носу платочек.

— Госпожа Панкратова, — поклонился он ей, точно перед ним была вдовствующая императрица.

— Господин Мурин. — Дама присела, лягнув назад ногой.

— Пс, — чихнула собачка неотличимо от хозяйки и потянулась носом к его ногам, видимо, учуяв далекий, выцветший запах Колобкова кота, то есть кошки.

Мурин изо всех сил старался не смотреть вниз.

— Прошу великодушно меня простить, не имею чести быть вам представленным.

Дама с искренним и, в сущности, располагающим любопытством разглядывала его мундир, золотое шитье. Мурину казалось, что он сквозь ее слезящиеся глаза читает мысли в голове под чепцом: «Тут одной канители пошло на червонец или даже четвертной».

— Я бы не осмелился. Но в нынешних обстоятельствах военного времени… я подумал, что упаду к вашим ногам и вы меня простите.

Дама вскинула глаза.

«Что я несу, — спохватился Мурин, продолжая говорить, — пересолил». Наконец сумел умолкнуть.

— Бонапарта бить едете? — приветливо заговорила она, убедившись, что установилась тишина. — Я по сапогам вашим поняла.

Мурин в который раз ужаснулся особой, совершенно непостижимой для него проницательности дамского пола. Как — по сапогам?! Он чуть не сказал: вас бы в штаб князя Кутузова, вы б всех французских шпионов переловили за неделю.

Ограничился учтивым поклоном:

— И поэтому я осмелился предположить, что могу иметь надежду на то, что расположу вас удовлетворить мою просьбу.

Мурин подумал: сказать «Возможно, последнюю»? — но постеснялся так уж явно выжимать слезу из немолодой собеседницы.

— Пс, — чихнула собачка. А дама изящно приложила платочек к своему носу.

Мурин предположил, что госпожа и собачка за годы совместной жизни срослись в единый организм, скрепленный животным магнетизмом (он слыхал про магнетизм также от образованного Ипполита). Глазки дамы забегали:

— Право, это довольно неожиданно. Дело, просьба… Я даже не знаю… Мы с вами незнакомы. Но я припоминаю… Авдотья Ивановна Мурина, в Пензе мужа моего покойного знакомая, не родня ли вам?

— Отдаленная. — Мурин понятия не имел ни о какой Авдотье Ивановне.

— Славно, — обрадовалась дама. — Я сразу так и подумала.

Указала Мурину на креслице, спинка его была покрыта вышитой салфеткой, чтобы господа не засаливали ее помадой для волос. Села сама, собачка вспрыгнула ей на колени.

— Какую же просьбу вам было благоугодно ко мне обратить?

Мурин устал от напряжения, в котором его держала обстановка квартирки, ее хозяйка и ее собачка, которая опять — «Пс!» — чихнула, Мурин невольно отодвинул ногу подальше — не набрызгала бы — и рубанул с плеча:

— Я хотел бы купить у вас принадлежащего вам мужика. Андриана Еремова.

Глазки дамы заметались. На щеках показались два розовых пятна.

— Это действительно… весьма неожиданно. Господин Мурин.

— Понимаю. Я дам ту цену, которую назовете.

Обстановка выглядела скромной, дама показалась не рамольной, он надеялся на ее благоразумие.

— Даже не знаю. Он трезвого поведения. Немолодой, вдовый.

«Ба», — подумал Мурин: вот так и узнаешь.

— Дети его уж выросли.

«Опять — ба!»

— Сколько он еще проживет, — практично размышляла дама. — Надо бы справиться в описи, сколько ему точно годков… Лет десять точно еще протянет. Если чахотку не схватит. Или несчастный какой случай… Но он поведения трезвого. Исправно присылает оброчные деньги. Уж не знаю, как он и где их зарабатывает, но присылает. Десять рубликов в месяц. Сколько ж это в год. Сто двадцать. Да если помножить на десять, даже на пятнадцать… Он вполне здоров, значит, все пятнадцать проскрипит, так, на пятнадцать помножить… — Она подняла на Мурина задумчиво горящий взор, а затем объявила: — Тысячу восемьсот рублей. Золотыми. Ассигнации я не возьму.

— Что? — вскрикнул Мурин. Собачка издала «Гр-р-р… Пс!» — и снова улеглась хозяйке на колени.

Брови недоуменно поднялись к краю чепца.

— Тысячу? Восемьсот? — спросил он уже потише.

Он утром успел изучить в газете, поданной к кофию, объявления об «отпуске в услужение» крепостных людей (но все понимали, что речь шла о продаже), смирился с тем, что придется заплатить за Андриана рублей триста. И даже готов был гнуть до пятисот, если барыня окажется тертая. Но никак не готов был, что его ставку просто смахнут со стола. Тысяча восемьсот!

— Но, дорогая сударыня, столько может стоить повар у графа Шереметева. А не… — он успел проглотить то, чего сообщать явно не следовало: — …обычный крепостной, к тому же немолодой и без семьи.

— Что ж, повара на продажу у меня нет.

— Но и я — не граф Шереметев.

Она поднялась и сделала движение к шторам с бомбошками, Мурин решился, запихал стыд подальше, и сказал:

— Сударыня. Прошу вас. Ведь я еду в действующую армию. Возможно, меня убьют. Сделайте мне одолжение. Ведь покупка у вас этого мужика, может статься, последняя радость в моей жизни…

Дама остановилась. На лице ее проступило нечто вроде сочувствия. В Мурине опять затеплилась надежда.

— Да какая ж вам с него радость? — искренне, точно убеждая ребенка, молвила она. — Он же из солдат калекой вернулся. Безногий. На деревяшках ходит.

— На деревяшках?!

Барыня глянула сочувственно:

— Зачем вам калечный?

Мурин кашлянул и доложил:

— На волю отпустить. Дать ему свободу.

Барыня посмотрела на него круглыми глазами. Затем взгляд ее отвердел:

— Что ж. Прошу всепокорнейше меня простить, что не смогла вам услужить. Но быть замешанной в безумствах такого рода не желаю. Эдак меня и в якобинцы, в робеспьеры запишут. Сердечно была рада…

Кровь бросилась Мурину в лицо. Мысли взвились, как пламя, когда приоткроешь дверцу печи. «Безумство? А людей продавать и покупать — не безумство? Сотни подсчитывает. А сама еще неизвестно сколько протянет. У самой этих десяти лет, может, нет. Куда деньги-то копит? В гроб себе?» Он подумал: как это мерзко. Он подумал: как ноги, значит, отдать за отечество, так он для вас — человек. Равный мне и вам. Так? Он подумал: или как-то не очень справедливо выходит, нет? Либо уж люди свободны — все. Либо их можно продавать и покупать, но тогда тоже всех. И еще неизвестно, сколько бы дали за какую-нибудь старую сопливую мымру. Купил бы ее кто-то вообще? Никчемную, увядшую, ни на что не годную…

И только тогда понял, что кричит, а собачка — лает.

Он умолк. Тишина зазвенела.

— Сударь, — холодно сказала дама. — Вы — в моем доме.

Красный, он стремглав выскочил, затопотал вниз по ветхой лесенке, рискуя сломать шею. Вылетел из дверей, как из пушки. И тут же влип в Андриана. Тот поймал его в объятия.

Мир стал подтаивать, расплываться, от Андриана пахло потом, мокрой шерстью, Палашом. Чтобы не смотреть ему на ноги, Мурин вжался лбом, глазами, носом и вдруг зарыдал. Он плакал бурно, как в детстве, и слезы приносили облегчение. Андриан постукивал его по спине.

— Ничего. Ничего. Всякое бывает.

На станции они простились. Мурин пересел на ямщика.

Мимо скользили серые поля, затянутые сизым туманом. Они скользили по его глазам, точно по водной глади, пока не заскользила темнота. Мурин так и не переменил положения. Виском прижимался к раме окна. Мысли его были отрывочны. «Что будет со всеми нами… Как с этим всем придется жить? Облепят всякими мифами… греко-римскими элементами. Залатают эту дыру. Поставят заслонку между собой и тем, что мы испытали. И мы вернемся к ним. К тем, кто этого не испытал. Нам придется. И мы будем жить».

Остановились на следующей станции сменить лошадей. Мурин не захотел выйти размять ноги, хотя следовало бы. Его охватила странная апатия. Ямщик на ходу бросил на него взгляд искоса. Заглянул в лицо.

«Ишь, пацанчик совсем». Подошел, протянул папиросу.

— Покури, барин. И я покурю.

Мурин не стал ломаться, вышел. Взял. Закурили. Постояли. Сизый дым завитком исчезал, едва вырвавшись изо рта. Было темно и холодно. На станции горели окна.

— Сколько ж тебе годков, барин?

Мурин надбавил:

— Девятнадцать.

Ямщик затянулся, щурясь от дыма, качнул головой. Вынул флягу.

— На вот, глотни. И я глотну.

Снега еще не было. Небо сливалось с землей.

— Эк вызвездило, — показал глазами ямщик. — Знать, к морозу.

Мурин тоже посмотрел вверх.

Все книги «Альпины»

Художественные книги «Альпины»

Полка наPROтив

t. me/polkanaprotiv

Вы автор?

Готовы поделиться своим опытом и экспертизой

Мы поможем вам написать книгу с нуля или отредактировать рукопись

Профессионально издадим и будем сопровождать на всех этапах работы

Альпина PRO — входит в издательскую группу «Альпина». Наше издательство стремится распространять знания, помогающие человеку развиваться и менять мир к лучшему.

Взяв лучшее из традиционного издательского процесса и привнеся в него современные технологии, издательство Альпина PRO более 10 лет специализируется на издании бизнес-литературы. Помогает авторам и компаниям делиться опытом, обучать сотрудников и развивать индустрию.

Используя бутиковый подход к созданию авторского контента в формате 360 градусов, издательство издает и продвигает книги, написанные профессионалами для профессионалов.

Контакты: +7 (931) 009-41-95

Почта: marketingpro@alpina.ru

1. Весь Петербург (фр.).

2. Матвей Мурин ссылается на события, описанные в романе «Происшествие в Москве».

Издательство благодарит Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency за содействие в приобретении прав

Редактор Ольга Виноградова

Издатель П. Подкосов

Главный редактор Т. Соловьёва

Руководитель проекта М. Ведюшкина

Ассистент редакции М. Короченская

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Корректор Ю. Сысоева

Компьютерная верстка А. Фоминов

Иллюстрация на обложке Артем Чернобровкин / Иллюстраторское агентство Bang! Bang!

© Ю. Яковлева, 2023

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2023

Яковлева Ю.

Бретёр: [роман] / Юлия Яковлева. — М.: Альпина нон-фикшн, 2023. — (Серия «Исторический детектив»).

ISBN 978-5-0022-3038-9

Content

Яковлева Юлия Юрьевна Бретёр

Бретёр Яковлева Юлия Юрьевна

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9