Алексей Колмогоров

ОТМА. Спасение Романовых

© Колмогоров А.

© ООО «Издательство АСТ»

Убежать от судьбы колеса …

Е. Бачурин. Дерева

Меж юных жен, увенчанных цветами,

Шел разговор веселый обо мне …

М. Лермонтов. Сон

Часть первая

Нина

1 мая 1937 года

Москва. Лубянка

Опять она приходила. Нина. «Надо бы ее спасти, – подумал Кривошеин. – В водовороте знамен и песен ей не выплыть». Он видел фигурку Нины с высоты, светлую и тонкую, как щепочку в волнах. Мимо нее катил поток, вспениваясь красными флагами и пионерскими галстуками.

– «Принято решение вас расстрелять!» – сказал подследственный Медведкин за спиной следователя Кривошеина. – Так прямо Яков Михалыч и бросил в лицо царю …

– Что-то ты врешь опять. Юровский как-то по-другому сформулировал, – сказал Кривошеин, глядя, как Нина пережидает поток на тротуаре, непричастная.

Буржуй нацелился ножом и вилкой разделать шар земной и сожрать, но медлил с недоумением на большом лице и сонно покачивался над головами несущих его работниц фабрики «Трехгорная мануфактура». Демонстрация на Красной площади закончилась час назад, но знамена все еще плыли через Лубянку алыми парусами. В Управлении знали, что после первомайской демонстрации или парада Седьмого ноября капитан Кривошеин обязательно являлся на службу и проводил допросы.

– Э-э-э … я вот точную формулировку не помню, гражданин следователь… – сказал Медведкин.

– Ладно. Дальше …

– Ну вот … Тут начались женские крики. А царь забормотал: «Господи боже мой! Господи боже мой! Что ж это такое?!»

Нина дождалась и шагнула в разрыв между колоннами. Ее светло-серый плащ замаячил на другой стороне площади.

– …«А вот что такое!» – сказал товарищ Юровский и вынул из кобуры маузер.

Тут доктор Боткин еще успел спросить: «Так нас никуда не повезут?» А я уже спускал курок браунинга и всадил первую пулю в царя …

Кривошеин все смотрел, смотрел и не видел больше светлого плаща. А если она уйдет и больше ее не будет? Ведь может так случиться? Что угодно может случиться.

Нет. Нельзя. Невозможно.

Кривошеин отвернулся от окна и сказал Медведкину:

– А товарищ Юровский утверждает, что это он первый выстрелил в Николая.

– При всем уважении к Якову Михайловичу, настоящему большевику и моему боевому товарищу …

– Ну-ну… – осадил подследственного Кривошеин.

– То есть в прошлом мы же вместе … При всем уважении, первым выстрелил я. Я первым сразил тирана и врага трудового народа! А Яков Михалыч просто неточно помнит. Там же такое началось! Стрельба из всех стволов – слева и справа. На моем пятом выстреле Николай упал на спину! – Подследственный Медведкин оживился. – Женские визги, стоны! Вижу, упал доктор Боткин у стены и лакей с поваром! Женщина кинулась к двери и тут же упала … Ничего не видно из-за дыма. Юровский кричит: «Стой! Прекратить огонь!» Тут смотрим – дочери, царевны, еще живы. Стали достреливать, но ничего не выходило. Тогда Ермаков пустил в ход штык … И это не помогло, пришлось пристрелить в голову. А почему пули и штык не брали дочерей и Александру Федоровну, это мы уж потом, только в лесу выяснили …

Медведкин перевел дух – сдулся.

Трубы с литаврами рвались из репродукторов и сталкивались над площадью с собственным эхом. Кривошеин закрыл окно, все равно свежести не прибавлялось: сквозняк только всполошил запахи, слежавшиеся в углах кабинета, – пота, старой бумаги и почему-то подсолнечного масла.

– Ну… – Кривошеин прошелся за спиной поникшего на своем стуле подследственного.

– Тишина … Мы все оглохли. Тут в правом углу комнаты зашевелилась подушка! Женский голос, радостный такой: «Меня Бог спас! Меня Бог спас!» Подымается горничная – она прикрылась подушками. Пули отскочили от бриллиантов, которые там были зашиты … Кто-то подошел, доколол ее штыком …

– Трехгранным?

– Что?

– Штык трехгранный был?

– Не помню … Ну, тут еще застонал Алексей. К нему подошел товарищ Юровский и три раза выстрелил из своего маузера. Мы с Ермаковым щупаем пульс у Николая – он весь изрешечен …

Кривошеин подошел и залепил Медведкину пощечину. Нет, не за Николая и не потому, что подследственный его чем-то прогневал, – просто чтобы взбодрить. Кривошеин заметил, что даже совсем свежий арестант, только что от домашних пирожков, получив вдруг по морде, не спрашивал – за что. И никаких там «как вы смеете, не имеете права …». Он лишь замолкал на секунду, а потом продолжал бубнить свое, будто ничего не случилось. Будто это был просто некий сбой в течении бытия – как царапина на граммофонной пластинке.

– Ну так что все-таки сказал Юровский Николаю?

Кривошеин – скучающий учитель – вытягивал ответы из нерадивого ученика. И Медведкин исполнял-таки роль двоечника: мямлил, ерзал, сопел и тоскливо таращился себе под ноги.

– Вот вспомнил! Яков Михалыч Юровский и говорит царю примерно так: «Николай Александрович! Попытки ваших сторонников освободить вас не удались. И вот в тяжелую годину для Советской республики на нас возложена миссия покончить с домом Романовых!»

– Опять врешь, скотина, – сказал Кривошеин. – По показаниям других участников, Юровский сказал просто: «Уралсоветом принято решение вас расстрелять».

– Вот как, значит? Ну, может, мне оттого так запомнилось, что момент был такой торжественный, светлый …

– Светлый? Вот когда тебя, сука, поставят перед ямой, я посмотрю, какой это для тебя будет момент.

Медведкин удивился:

– Так они же, Романовы, – кровопийцы! Триста пять лет грабили рабочего человека, крестьянина! Гражданин следователь, я же их … по решению партии! Я большевик с четырнадцатого года! За что же меня?! За что?!

Медведкин заплакал. Это с ним периодически случалось, с большевиком, прошедшим царскую каторгу, Гражданскую войну, коллективизацию и индустриализацию. Он понимал необходимость борьбы с врагами и принимал свою временную роль врага со смирением, веруя, что органы разберутся и вернут его в ряды борцов. Но иногда детский протест против несправедливости прорывался:

– Я жизнь отдам, гражданин следователь! Жизнь отдам за советскую власть! За товарища Сталина!

Разумеется, Медведкин попал на Лубянку не за то, что убил царя. Это деяние советской властью не осуждалось. Он обвинялся в троцкизме и контрреволюционной агитации, и шансов выкрутиться у него не было. И к чему тут был такой пристальный интерес следователя к расстрелу Романовых, подследственный не понимал. Но он вообще уже мало что понимал на третьей неделе допросов.

Кривошеин рисовал на листе бумаги корону за короной. Куранты били в недалеком Кремле. Первомай все длился, и длилась казнь.

– …Никто больше не шевелился. Княжны, царь, царица, наследник и остальные лежали в крови. Надо было выносить. Стали складывать тела на одеяла и таскать во двор к грузовику. Царя вынесли …

– Кто выносил?

– Не помню.

– Что меня удивляет: вы мните себя десницей всемирно-исторического отмщения. Этот расстрел считаете величайшим событием в истории …

– А разве нет?

– Молчать! И при этом никто из вас ничего не помнит! Ни черта! Даже кто первый выстрелил в царя!

Медведкин удрученно шмыгал носом и смотрел в пол. Он совсем потерялся и не понимал, как еще угодить следователю.

Нина сидит сейчас в чайной на Кузнецком Мосту – Кривошеин хорошо изучил ее привычки. Это недалеко, он еще может успеть. Впрочем, если она и уйдет, найти ее не сложно. И все же Кривошеину хотелось увидеть Нину именно сегодня и заговорить с ней наконец.

Кривошеин скомкал лист бумаги с корявыми коронами и бросил в корзину.

– Дальше …

– Ну, мы выносили тела … Кто-то сказал: «Конец династии Романовых …» И тут раздался жалобный вой в коридоре. Вошел матрос и принес на штыке собачку Анастасии, которая еще дрыгалась. Бросил ее рядом с хозяйкой и говорит: «Собакам собачья смерть». Вот это я запомнил …

Все это Кривошеин слышал много раз, задавал вопросы автоматически, заранее зная ответы. И все это была ложь, нелепые выдумки, дымовая завеса, за которой все они, участники казни, скрывали то, что произошло на самом деле.

Кривошеин думал о Нине. Почему опять Нина? Неужели случайность? Или судьба? Или это знак ему? Знак чего? Бросить все? Остановиться? Или, напротив, – идти дальше, до конца, потому что подошел уже близко …

Он встал:

– Хватит! Конвой!

Кривошеин вышел из здания НКВД на Лубянке, пересек трамвайные пути и зашагал вниз по Кузнецкому Мосту. Лотошницы продавали лимонад и мороженое. От мостовых поднимался жар, долгожданный и еще не раздражающий. Мимо пробежали две девушки в соломенных шляпках и белых носочках.

Форма на Кривошеине сидит как влитая; высокий, крепкий, но не из тех красавцев-командиров, о ком мечтают комсомолки майским звонким днем. Лет сорок. Лицо стертое, как застиранная гимнастерка, взгляд обычно мимо, в сторону или под ноги, будто ему уже не на что и незачем смотреть.

Кривошеин остановился перед дверью чайной, подождал чего-то – знака, знамения. Если она там, Нина, то все изменится необратимо. А если ее нет? Улица не давала никаких подсказок: шагали прохожие, тренькали трамваи, милиционер в белом красиво вертел палочкой и свистел пронзительно. Кривошеин понаблюдал за регулировщиком: может, в мелькании жезла и последовательности свистков и зашифровано послание? Но нет, не было знака. Он бы понял.

Подождал еще немного и толкнул дверь…

Из записок мичмана Анненкова

30 сентября 1919 года

Начинаю эти записи сегодня, в день, когда окончился наш беспримерный поход и Святое Дело Спасения Государя завершилось столь невероятным и чудесным образом.

Я, Леонид Петрович Анненков, мичман Императорского Военно-морского флота, 1898 года рождения, удостоверяю, что все, описанное здесь, есть правда, только правда и ничего, кроме правды.

В ночь с 16 на 17 июля 1918 года я участвовал в операции по спасению Государя Императора и Августейшей Семьи из большевистского плена в доме Ипатьева в Екатеринбурге. Операция увенчалась полным успехом. Все описанные ниже действия я совершил вместе с тремя товарищами: капитаном Бреннером, ротмистром Каракоевым и поручиком Лиховским.

Начали мы с ограбления. Задуманная нами операция требовала немалых средств. Нужно было купить оружие и фальшивые документы и иметь солидную сумму на возможный подкуп охраны и большевистских начальников. Кого же ограбить? В восемнадцатом году в России все грабили всех: спекулянты грабили народ и буржуев; анархисты – буржуев и спекулянтов; большевики расстреливали анархистов, спекулянтов и буржуев с конфискацией. Взвесив все за и против, мы решили ограбить анархистов. Грабь награбленное – известный ленинский лозунг.

Для этой акции специально приехали из Петрограда в Москву, где банды анархистов особенно расплодились. По слухам, они захватили в городе три десятка особняков и жили своей вольницей, независимой от большевистской власти, то есть – грабежом. Одно такое гнездо на улице Мясницкой мы и взяли на заметку.

Весь первый этаж доходного дома занимал штаб небольшого отряда. Там анархисты и квартировали, и пировали. Туда свозили экспроприированное у буржуев добро.

За неделю слежки мы изучили их повадки. Добыли план помещения. Узнали, где, собственно, хранятся ценности. Когда основной отряд анархистов отправился в налет, а в штабе остался минимум охраны, мы совершили свою «экспроприацию».

Наша четверка! Сейчас, по прошествии времени, я вижу, насколько ярким воплощением определенного армейского типа был каждый из нас.

Вот капитан Бреннер – мозг и воля группы. В те первые дни – абсолютный для меня авторитет, образец офицера. Тогда он казался мне чуть ли не богом войны (настоящего Бога Войны я повстречаю позже. О нем еще много будет сказано на этих страницах). Бреннер – бывший начальник полковой разведки, обрусевший балтийский немец, но при этом брюнет с орлиным носом, больше похожий на древнего римлянина, или грека, или даже перса благородных кровей. По старшинству возраста (тридцать лет) и звания, а также по единодушному нашему выбору он стал нашим командиром.

Поручик Лиховский, авиатор, высокий, плечистый, как только он помещался в своем аэроплане, когда летал бомбить германцев? Впрочем, «легкий» – слово, все в нем определявшее. Легкий – потому что летун, или летун – потому что легкий. Улыбчивый, уравновешенный, надежный.

А ротмистр Каракоев! Классический драгун с усами, настоящий кавказский витязь с русским именем Владимир. Внебрачный сын осетинского князя и русской гувернантки. Храбрец и верный товарищ.

Что же мне сказать о себе? Думаю, вы хорошо меня узнаете, если дочитаете эти записки до конца. Хотя для общего представления: мне на тот момент только что стукнуло двадцать, роста я высокого, почти как Лиховский, но положил бы его, зазнайку, на лопатки играючи, если бы пришло нам в голову бороться. Силой не обижен, крепок и жилист. Ну и стреляю хорошо: с полсотни шагов из карабина Мосина попадаю в гривенник семь раз из десяти, если, конечно, карабин пристрелян. Неплохой я боец – без дураков. Вот все и выболтал. Еще и скромность, как видите, одно из моих несомненных достоинств.

А к кому, собственно, я обращаюсь? Вряд ли прибегут к кому-то мои торопливые строчки, это я хорошо понимаю. И тогда вопрос: зачем пишу? Не знаю. Так уж мне суждено.

Так вот, с этими анархистами все прошло как по писаному. Меня нарядили в матроса, и с пятью гранатами под бушлатом я по улице Мясницкой подошел к дверям их штаба. Это было просто, потому что по тротуару свободно сновали прохожие. В то же время Бреннер, Каракоев и Лиховский как бы случайно подъехали в пролетке. У двери болтался часовой в расхристанном бушлате, которого я с ходу застрелил из маузера.

Внутри в разных комнатах пили и спали двенадцать матросов. В каждую комнату по гранате – и достреливать, кто еще шевелится. К дверце сейфа приладили пару гранат. Купюры разлетелись по всей зале, но бумагу мы не собирали. Забрали из сейфа только докторский саквояж, набитый золотом и камушками. Все дело заняло минуты три. Никто из нас не был ранен – только оглохли на время.

Удивительный сброд эти революционеры. И как только им удалось свалить Империю? И где, черт возьми, были мы – с нашей доблестью, фронтовым опытом и любовью к Отечеству? Так я думал, пока мы в пролетке ехали на вокзал …

Что ж, первые строки в тетради. Дальше даль за далью, боль за болью – покатится наш путь. А что потом? Когда поставлена будет последняя точка? Не знаю. Кажется, моя жизнь кончена. В двадцать один год.

Во дворце пусто, бесприютно. Прежде чем усадить себя наконец за стол к чистой тетради, обходил комнаты Царевен. Ничего здесь от них не осталось: ни забытой перчатки, ни оброненной заколки, ни аромата духов. Но ведь были же они здесь! Были …

За окнами над садом хризантем уплывают последние запахи лета. Ударил гонг, загомонили стражники – это Властитель проследовал в свою резиденцию. Благодаря его милости я один живу в целом дворце. Один.

Ну, довольно. Начинаю по порядку, вернее, как получится. Начал ведь не с самого начала. К нему еще вернусь.

Ну, начинаю уже, начинаю!

Пусть не удивляет неизвестного и нежданного читателя этих записок точность и подробность, с какой я описываю события по прошествии времени. В Бога я уже не очень верю, но кому-то там, над мирами, нужно, чтобы я сохранил в памяти и описал эти события …

16-17 июля 1918 года

Екатеринбург. Ипатьевский дом

Днем комендант Юровский приехал из Уралсовета – собранный, озабоченный.

– Сегодня, – сказал он и внушительно посмотрел на начальника охраны Медведкина, вышедшего ему навстречу во двор Дома особого назначения.

Медведкин вдохнул глубоко и улыбнулся, словно дождался того самого единственного шанса.

– Всех? – спросил он.

– Всех, – кивнул Юровский. – Кроме мальчика.

Медведкин удивился:

– Наследника оставим? Как же так?

– Да не наследника, – поморщился Юровский, – поваренка Седнева.

– А-а-а… – выдохнул Медведкин.

– Надо его отправить в деревню, сегодня же. Вечером никого лишних тут не должно быть. Только наша группа.

– Понял. А слуги, доктор?

– Всех. Они хотели разделить судьбу монарха – пусть разделят.

– Ну что ж, справедливо.

Речь шла о последней четверке из свиты царя: докторе Боткине, лакее Труппе, поваре Харитонове и горничной Демидовой. Вместе с Романовыми в Екатеринбург прибыли тридцать человек свиты, но одних сразу забрали в ЧК, других отпустили на все четыре стороны, и только четверо выразили твердое желание остаться с монаршей семьей – и им разрешили.

– Должен прибыть грузовик и подводы с кислотой, – сказал Юровский.

Медведкин не понял:

– С кислотой?

– А ты как думал? Их никто не должен узнать даже в могиле …

– А ты чего такой смурной, Яков Михалыч? Наконец-то все решилось!

– Времени мало. Всегда так: тянут, тянут с решением, а потом прыгай как хочешь, исполняй. Ничего не готово.

Юровский прикрыл глаза и потер лоб над переносицей. Груз ответственности давил и изматывал. С четвертого июля, дня вступления в должность коменданта Дома особого назначения, Юровский приходил домой только ночевать. Семья почти не видела его. Белые и чехословаки с трех сторон окружили Екатеринбург и в любой момент могли прорвать фронт, чтобы освободить царя. И если бы им это удалось, партия, да и весь мировой пролетариат, никогда не простили бы Юровскому бегства Николашки Кровавого.

Сорокалетний Юровский – член партии большевиков с девятьсот пятого года. Среднего роста, с копной черных волос; чеховская бородка и усы делали его похожим на школьного учителя или земского врача, однако университетов он не кончал, но и пролетарием не был. Как многие революционеры, он был никем, а стал всем – ведь именно ему предстояло покончить с династией Романовых.

Остаток дня прошел в хлопотах. Во двор въезжали и выезжали подводы. Привезли кислоту и керосин. Медведкин предупредил внешнюю охрану: ночью в доме будет стрельба – не обращать внимания, нести службу, как обычно, и ни под каким видом не входить в Дом до особого распоряжения. Что за стрельба, Медведкин не объяснил – все и так понимали.

Ближе к полуночи ждали грузовик, на котором планировалось вывезти трупы, но его все не было. Медведкин поехал за ним в гараж.

За стенами Ипатьевского дома раскинулась июльская ночь с полным небом звезд и невнятными голосами рыбаков на реке. После полуночи часовые внешней охраны заметили движение в доме. Через щели в заколоченных окнах замелькали свет и тени.

Царь, царица, дети и свита – все одиннадцать человек – спустились со второго этажа в угловую комнату первого с подушками, пледами, саквояжами, сумками и тремя собаками. Им сказали, что ввиду наступления белых их перевезут в другое место и нужно дождаться автомобилей.

– Здесь даже стульев нет! – возмутилась Александра Федоровна.

Принесли два стула. На один сел царь с наследником на руках, на второй – царица. Остальные переминались у стен, сонные, растревоженные.

За стеной нервничал Юровский, мерил залу шагами. Тут же маялись шестеро товарищей, отобранных для этого дела. Грузовика все не было. Комендант не хотел начинать, пока не прибудет транспорт: оставить тела лежать в комнате даже на короткое время было бы неправильно. Непорядок. Надлежало исполнить все чисто. Грузовик должен стоять на заднем дворе у черного хода, чтобы сразу погрузить и вывезти тела.

– А если грузовик не приедет, отменяем? – спросил кто-то.

– Нет! Конечно нет! Подождем еще. Время есть.

Несколько человек разбрелись по первому этажу, скрывая друг от друга волнение. На веранде второго этажа томился боец у пулемета. Пулемет стоял и на колокольне храма на другой стороне улицы.

В конце Вознесенского проспекта послышался рокот мотора. Пулеметчик с колокольни следил за грузовиком, подъезжающим к воротам Дома особого назначения. В доме тоже услышали грузовик – приговоренные в комнате и палачи в зале.

– Ну вот, слава богу! – сказал Юровский и осекся. – То есть приступаем, товарищи!

Из записок мичмана Анненкова

17 июля 1917 года

Грузовик въехал во двор. Я, Каракоев и мадьяр спрыгнули на землю из кузова. Только бы Государь и Семья были живы! Только бы мы не опоздали!

Поручик Лиховский был за рулем. Он и Бреннер выволокли из кабины комиссара Медведкина. Бреннер упирал ему в бок револьвер.

– Сейчас мы войдем, ты первый. Когда спросят, кто мы, скажешь, что нас прислали на усиление из Уралсовета. Как пойдет стрельба, падай на пол и не двигайся. Шевельнешься – пристрелю. Понял?

– Понял …

– Не глушить мотор, – приказал Бреннер. – Юровского брать живым!

Бреннер уже входил в двери, револьвером подталкивая перед собой Медведкина. Следом – ротмистр Каракоев, потом я, поручик Лиховский и мадьяр – перебежчик от красных, предупредивший нас о времени расстрела. У всех, разумеется, красные ленты на фуражках.

Вошли нестройной группой в прихожую, быстро прошли две комнаты и в зале увидели всех во главе с Юровским. Человек шесть стояли вокруг стола с разложенными на нем револьверами. Еще один в папахе и солдатской шинели стоял у стены, упирая винтовку прикладом в пол. Судя по красному банту на груди, это тоже был «наш» мадьяр. Бант – отличительный знак нашего второго тайного союзника в доме.

Войдя, мы рассредоточились и образовали неровную шеренгу. Револьверы еще лежали на столе – Юровский не успел раздать оружие. Я узнал его сразу. Он как-то неуловимо выделялся среди остальных, хотя никаких особых знаков различия не имел.

Юровский посмотрел на нас с недоумением и спросил Медведкина:

– Это кто?

– Прислали из Уралсовета нам на усиление.

– Какое еще усиление? Я же им сказал – управимся сами!

– Я тоже им говорил, а они… – сказал Медведкин.

Я стоял позади Медведкина и не видел его лица, но, судя по голосу, он попытался улыбнуться – и напрасно, потому что Юровский все понял и потянулся к столу за револьвером. Мы дали залп. Я выстрелил в приземистого мужичка в черном пиджаке и серой косоворотке. Пальба пошла сумасшедшая. Из смежной комнаты слева выбежал караульный с винтовкой, я свалил его двумя выстрелами.

– Наверх! На веранде пулеметчик, – крикнул Каракоев нашему мадьяру с красным бантом.

Тот бросился к лестнице. Я – за ним. Наверху уже показался красногвардеец с револьвером. Он растерянно посмотрел на меня и мадьяра – своего сослуживца.

– Что это? – спросил он.

Мадьяр воткнул штык ему в живот, я выстрелил в грудь, и он скатился по лестнице.

– Пулеметчик? – спросил я.

– Он… – сказал мадьяр.

Мы сбежали вниз.

В три минуты все было кончено. Юровский скрючился на полу с простреленным плечом, еще шестеро лежали у стола без движения. Медведкин, как и было ему приказано, с первым выстрелом упал на пол, прикрыв голову руками.

– Где Государь? – спросил Бреннер у наших мадьяр.

Оба кивнули в сторону угловой комнаты. Бреннер и Каракоев бросились туда, я за ними, за мной – Лиховский.

– Охранять вход и этих двоих! – приказал Бреннер мадьярам и распахнул дверь.

Через его плечо я увидел Государя и Государыню, неподвижно смотревших на нас. Наследник сидел на стуле, рядом стояли родители, остальные жались к стенам. Я узнал всех Великих Княжон, а также еще четверых из свиты. Да – все были здесь, все одиннадцать. Застыли будто манекены.

Царь шагнул нам навстречу, заслоняя собой Наследника.

– Ваше Величество, вы свободны, – сказал Бреннер.

– Что? – переспросил Государь растерянно.

– Мы прибыли освободить вас… – продолжил Бреннер, но его перебила Татьяна.

– Господи, Павел! – закричала она, узнав Лиховского.

А Анастасия увидела меня.

– Это же Леонидик! Леонидик! Наш юнга Леонидик с яхты!

Она бросилась ко мне, но тут же обернулась к неподвижным отцу и матери и повторила просительно:

– Это Леонидик!

И другие Княжны подхватили: Леонидик, Леонидик!

Это ли не мечта всякого рыцаря – спасти Принцессу! Четырех Принцесс.

– Ваше Величество! Капитан Бреннер – командир группы. Прошу вас следовать за нами!

– Да, да, конечно… – сказал Государь медленно, но не двинулся с места. – А куда следовать?

– Для начала отсюда! Во дворе грузовик. План обсудим по дороге! Умоляю, Ваше Величество, вы в смертельной опасности!

– Нет! Это какая-то провокация! Где комендант! Где Юровский? – Взгляд Государыни метался панически, ни на ком не задерживаясь.

– Юровский больше не командует, – сказал Каракоев.

– Как не командует? Позовите Юровского! – требовала Государыня.

– Уходить надо, Ваше Величество!

– Мы никуда отсюда не пойдем, пока вы не объяснитесь! – сказала Государыня.

– Да, господа, кто вы такие? – спросил Государь с какой-то совсем не подходящей к моменту безмятежностью.

Это было неожиданное препятствие: освобожденные вовсе не спешили на свободу. Их можно было понять: они ничего не знали о нас и о наших планах. И конечно, не понимали, что мы только что спасли их от расстрела.

– Ваше Величество, вы знаете, для чего вас здесь собрали? – спросил Каракоев.

– Нас должны перевезти в другое место… – сказала Государыня.

– Чтобы расстрелять, – сказал Бреннер.

– Что? – воскликнула Государыня. – Что вы говорите?

Бреннер обернулся назад.

– Где приказ?

Поручик Лиховский передал ему бумагу. Это было постановление Уралсовета, отобранное у Юровского.

– Вот приказ Уралсовета, Ваше Величество, о расстреле всей семьи. Нужно немедленно уходить!

Государь взял бумагу, пробежал глазами, вернул Бреннеру, растерянно потер лоб и переносицу.

– Ваше Величество! Мы теряем время! – простонал капитан Бреннер.

Государь посмотрел на него долгим отсутствующим взглядом. Это было непостижимо. Внешняя охрана пока не опомнилась, потому что приняла нашу стрельбу за расстрел, но сколько это могло продолжаться? Я отодвинул плечом капитана Бреннера, протиснулся между ним и ротмистром Каракоевым и оказался в трех шагах от Государя.

– Ваше Величество! Спасите дочерей! Спасите Наследника! Нужно уходить! Сейчас же! Немедленно! – услышал я собственный голос будто чужой – тонкий, придушенный. Мельком подумал, что я, наверно, смешон. Но никто не смеялся.

Я повернулся к Царице, окруженной дочерьми.

– Ваше Императорское Величество! Промедление смерти подобно!

Видно, я действительно выглядел жалко. Великие Княжны смотрели на меня с состраданием, будто не они, а я был приговорен к смерти.

Я выстрелил в потолок. Кричать было нельзя, и я захрипел:

– На выход! Все на выход!

Все вздрогнули, будто проснулись.

– За мной! – скомандовал Бреннер. – Освободить проход!

Государь поднял на руки Наследника и вынес из комнаты. За ним остальные. Но тут снова случилась заминка. Увидев тела на полу, Император остановился, Императрица вскрикнула, Княжны прижались друг к другу.

– Неужели нельзя было без этого! – сказал Государь.

– Ваше Величество, на их месте были бы вы! – сказал Каракоев. – На улицу! Немедленно!

– Наши вещи! – Государыня оглядывалась на лестницу.

– Собрать все одеяла и матрасы! Постелить в кузове!

Каракоев, лакей Трупп, повар Харитонов и доктор Боткин побежали наверх в комнаты заключенных.

– Берем только самое необходимое! – сказал Лиховский.

– Только самое необходимое! – повторил Бреннер.

Наконец все двинулись через залу, обходя тела. Я подхватил под руки двух Княжон – Анастасию и Татьяну. Анастасия несла болонку и сумку. Татьяна – какой-то баул и подушку. Следом поручик Лиховский вел Марию и Ольгу. Обе несли по узлу и свои сумочки. Наследника нес Государь впереди всех, рядом с ним шла Государыня с большой сумкой и двумя подушками. Анна Демидова, горничная, несла два баула и пару подушек. Лакей Трупп и повар Харитонов тащили по два больших чемодана, доктор Боткин замыкал процессию с чемоданом, сумкой и саквояжем.

– Можно ли оставить хотя бы подушки?! – взмолился Бреннер.

– Нет! – в один голос воскликнули Государь, Государыня и горничная Демидова.

– Нельзя, – шепнула мне на ухо Анастасия, – там зашиты драгоценности.

В спешке вышли во двор. Каракоев руководил выносом матрасов и одеял. Нашли также рулон сукна, которым, видимо, палачи планировали прикрыть тела в кузове. Его тоже вынесли к грузовику.

Наши мадьяры вывели Юровского и Медведкина. Гимнастерка на плече Юровского пропиталась кровью.

– Вы поедете в кузове с нашими, – сказал Бреннер Медведкину и стал втолковывать обоим комиссарам: – Внешняя охрана на воротах должна понять, что вы вывозите тела. Если в городе нас остановит патруль, предъявите бумаги. Ведите себя уверенно. В случае чего – первая пуля вам.

Семья и слуги стояли вдоль стены дома.

– Ваше Величество, всем придется лечь в кузове, – сказал Бреннер.

Мы помогли женщинам забраться в кузов, подняли туда Наследника и уложили его рядом с отцом. Царица и Княжны неловко устраивались вокруг Государя. Доктор Боткин и слуги поместились ближе к заднему борту. Анастасию я поднял наверх на руках. На мгновение ее испуганные глаза оказались совсем близко.

– Господи, спаси и помилуй, – прошептала она.

Наконец все улеглись. Стали укрывать «тела» кусками сукна – Анастасия вдруг вскочила:

– Где мой Джимми! Моя собака! Моя собака!

– Тише! Какая еще собака? – взмолился ротмистр Каракоев.

– Где собаки? Без собак не поедем! – твердо сказала Государыня.

– Собак придется оставить, – раздался голос капитана Бреннера из кабины.

– Нет! Без собак не поедем! – повторила Государыня. –  Черт! Ловите собак! – рявкнул ротмистр Каракоев.

Но собаки и не думали бежать. Жались к колесам грузовика – все три. Их быстро забросили в кузов, и они прижались к своим хозяевам под сукном. Я и ротмистр Каракоев забрались в кузов и сели у бортов. Каракоев посадил рядом с собой Медведкина, уперев ему в бок ствол револьвера. Поручик Лиховский сел за руль, рядом с ним Юровский и капитан Бреннер.

– Открывай! – закричал Медведкин часовым, когда мы подъехали к воротам.

Ворота открылись, и грузовик выехал на Вознесенский проспект.

1 мая 1937 года

Москва. Кузнецкий Мост

Чай в стакане остыл, и Нина, облокотившись на стол, держала сложенные вместе ладони перед лицом, будто молилась. Посмотрела на вошедшего Кривошеина и сразу отвернулась. Конечно, она его узнала: не первый раз он преследовал ее.

Кривошеин сел за столик поодаль.

На Нину приятно было смотреть. Она освежала, как глоток воды. Прохладная. Чистая. «Наверно, не было отбоя от кавалеров, пока все это не случилось», – думал Кривошеин.

Нина не смотрела больше в его сторону, поправила волосы, подозвала официантку.

Кривошеин шел за Ниной вниз по Кузнецкому, потом вверх по Кузнецкому. Чувствовал себя старым козлом, таскающимся по улицам за симпатичной девчонкой. Она знала, что он идет за ней, – не оглядывалась, но проверялась через стеклянные витрины магазинов, как настоящая оперативница. Не боялась его, принимая, кажется, за того самого козла.

Когда она свернула направо на Малую Дмитровку, Кривошеин догнал ее и пошел рядом.

Она остановилась, посмотрела ему в лицо презрительно.

– Думаете, если на вас эта форма, вы можете приставать к женщинам на улице?

– Могу. В этой форме я могу все что угодно. Могу отвести вас туда, где вы были сегодня, и вы оттуда больше не выйдете. Ваш отец расстрелян, брат арестован.

Она сразу увяла: поняла, что ошиблась насчет него. Кривошеин первый раз был к ней так близко. Уткнулся взглядом ей в шею.

– Зачем вы ходите на Лубянку?

– Узнать о брате. Забрали неизвестно за что. Неизвестно, где он …

– Не надо туда ходить. Я узнаю о вашем брате.

Кривошеин уже узнал: брата расстреляли, но пока не хотел говорить ей об этом.

– Я не буду с вами спать, – сказала Нина.

– Почему? Вам настолько безразлична судьба брата?

Они стояли на узком тротуаре, прохожие задевали их и подталкивали друг к другу.

– Вы … Кто вы такой?

– Капитан Кривошеин.

– Капитан? Это не слишком высокое звание.

– Капитан госбезопасности приравнивается к полковнику армии.

– Какая у вас должность?

– Старший следователь НКВД.

Она немного подумала и сказала, глядя в сторону:

– Да …

– Что?

– Я пересплю с вами, если узнаете, что с братом. И пусть они возьмут для него передачу.

– Передачу не возьмут. О брате я узнаю.

– Один раз. Я пересплю с вами только один раз.

Она готова была отдаться, но на своих условиях, – надменная комсомольская принцесса.

– Не ходите больше на Лубянку. Никому не говорите о нашей встрече. Я вам позвоню, – сказал Кривошеин.

– Вы и телефон мой знаете?

Кривошеин не ответил и повернул обратно к Лубянской площади.

Первый раз он увидел Нину месяц назад, когда зашел в соседний кабинет к следователю Кабанову позаимствовать заварки и услышал ее фамилию – Шагаева. Поинтересовался у Кабанова между прочим, что за девица, что за дело? Оказалось – дочь героя Гражданской войны комдива Шагаева, расстрелянного в прошлом году по делу объединенного троцкистско-зиновьевского центра. Следователь Кабанов вел дело ее брата, тоже арестованного и уже расстрелянного к тому времени, но Кабанов продолжал морочить Нине голову, обещал посодействовать со свиданием и перепиской – просто она ему нравилась.

Кривошеин быстро выяснил о ней все: двадцать семь лет, закончила филологический факультет Московского университета, работала в газете, пока не уволили из-за отца – врага народа. Была замужем, но муж сбежал после ареста новых родственников.

Нина Шагаева. Невозможно, немыслимо …

17 июля 1918 года

Екатеринбург

Сверху, с вышки, часовой видел, что в кузове под кусками материи свалены тела, а вдоль бортов сидят красноармейцы. Грузовик выехал из ворот Ипатьевского дома, свернул направо и еще раз направо, в Вознесенский переулок. Пулеметчик на колокольне проследил за ним до поворота и перекрестился.

Грузовик подскакивал на ухабах, подбрасывая тела в кузове. В третьем часу ночи на окраине ни души.

Вдруг в свете фар – пятеро всадников. Окрик: «Стой!»

Начальник патруля подъехал к кабине. Гимнастерка без погон и папаха с красной лентой. Он спешился, посветил в кабину фонарем.

– Комендантский патруль. Кто такие?

Ближе всех к двери сидел капитан Бреннер, но он не стал отвечать, а надавил раненое плечо Юровского.

– Комендант Дома особого назначения Юровский. Вот мандат, вот пропуск.

– Дом особого назначения? Ипатьевский? – переспросил начальник патруля. – Это где Николашку держат?

Юровский промолчал и правильно сделал. Об этом доме не принято было болтать лишнего даже среди своих.

Начальник патруля взял бумаги, посветил фонарем, вернул.

– А что везете, товарищ Юровский?

Всадники привставали в стременах, заглядывая в кузов, но ничего не могли разглядеть в темноте, кроме пятерых красноармейцев, сидящих у бортов.

– Это секретно, – твердо сказал Юровский. – Я выполняю особое задание Уралсовета.

– Понял вас, товарищ Юровский. – Начальник патруля со значением поднял бровь. – Следуйте, товарищи!

И тут залаяла собака, и сразу же вступили еще две. Патрульные с недоумением уставились на кузов. Начальник патруля положил руку на кобуру и посмотрел в кабину.

– Это что?

– Повторяю, товарищ, я – комендант Дома особого назначения Юровский.

Юровский подался к самому окошку, с другой стороны к окошку придвинулось лицо начальника патруля. Между ними темнел неподвижный профиль капитана Бреннера.

– Это особое задание, – повторил Юровский.

– Это их собаки … Их, – сказал Бреннер.

– Их? – переспросил начальник патруля.

– Их живые собаки оставлены с ними, – отчетливо выговорил Бреннер.

Офицеры в кабине и кузове уже тихо взвели курки наганов.

– Их живые собаки… – И вдруг начальник улыбнулся. – Понял тебя, товарищ! Понял! – Восторженное и безумное промелькнуло в его лице. – Следуйте, товарищи! Да здравствует революция!

Лиховский дал газу. Всадники остались в темноте.

В шестом часу утра грузовик уже катил по едва заметной тропе среди густого леса, проделав сорок верст по тракту от Екатеринбурга в сторону Тюмени. Пока еще было темно, два раза останавливали красные конные разъезды, но бумаги Юровского делали свое дело: грузовик пропускали, предупреждая только, что белые близко.

Когда, по сведениям Бреннера, территория, подконтрольная красным, закончилась, свернули в лес и двигались на восток проселками. Ни одного белого патруля, к счастью, не встретили, хотя и на этот случай документы имелись. Линия фронта в этих местах часто проходила пунктиром: и белые, и красные предпочитали в лесах не плутать, а воевать в поле или на тракте, где могут развернуться конница и артиллерия.

Романовы сидели в кузове на матрасах и смотрели по сторонам. Именно смотрели с любопытством, а не озирались в тревоге. Никто не разговаривал. Солнце празднично полыхало на лицах сквозь деревья.

Еще через полчаса грузовик выехал на поляну и встал. Это уже была территория белочехов, встречи с которыми тоже пока удалось избежать.

– Господа, что же дальше? – сказал Николай негромко.

Он стоял в кузове во весь рост.

– Ваше величество, разрешите доложить наш план! – сказал Бреннер.

– Да уж сделайте одолжение.

Офицеры помогли всем спуститься. Алексея положили на одеяле под деревьями, семья расположилась вокруг него. Комиссаров тоже выгрузили и посадили на земле возле авто. Юровский совсем сдал – гимнастерка на правом плече была мокрой от крови.

– Здесь неподалеку станция, – докладывал Бреннер царю. – Стоит чешский эшелон. Мы договорились с начальником, что он за оплату берет англичанина, его семью и сопровождающих пассажирами до Владивостока. Я исходил из того, что вашему величеству сейчас лучше покинуть Россию. А сделать это можно только морем.

– И вы полагаете, для нас это возможно – проехать через всю Сибирь неузнанными?

– Полагаю, есть хорошие шансы. Чехов ничего не интересует, кроме денег. И если мы примем некоторые меры маскировки, они вас не узнают.

– Какие же это меры?

– Прежде всего, ваше величество, вам необходимо сбрить бороду и усы.

– Сбрить?! Помилуйте, это невозможно!

– Ваше величество, речь идет о жизни и смерти. Если вы побреетесь и переоденетесь в гражданское платье, трудно будет вас опознать.

Царь помолчал.

– Вы в них уверены, в этих чехах?

– Насколько можно быть уверенным в чем-то в этой обстановке. Есть договоренность с начальником эшелона и его заместителем. Им нужны деньги и не нужны неприятности. В нашем распоряжении будет отдельный вагон. Эшелоны чехов не проверяются российскими властями, вот на что я рассчитываю. В любом случае – какой еще есть способ добраться до Владивостока?

– А не проще ли мне обратиться к командованию белых с просьбой о выезде из страны?

– Ваше величество, командование белых – это те же люди, что арестовали вас год назад.

– Разумеется. Но какое из двух зол, по-вашему, меньшее: скрываться или сдаться?

– Доверять белым нельзя. Они в сговоре с эсерами и прочими социалистами. Если и есть среди них монархисты, они в подавляющем меньшинстве.

Царь помолчал.

– Какую сумму затребовали чехи?

– У нас есть средства.

– Нет, капитан. Я в состоянии оплатить дорогу.

– Ваше величество …

– Это решено. – Царь кивнул, давая понять, что согласен с планом.

Бреннер распорядился:

– Павел, пойдешь на станцию к составу и приведешь чехов сюда. Только сначала оглядись там.

– Есть!

– И сними красную ленту с фуражки. Это всех касается. А то чехи еще перестреляют нас.

Лиховский скрылся в зарослях. Бреннер снова обратился к царю:

– Ваше величество, необходимо побриться.

Царь сказал, глядя на носки своих сапог:

– Что ж, пожалуй, я сбрею, но только бороду.

– Ваше величество!

– Капитан, это не обсуждается. Усы останутся.

– Так точно, ваше величество!

– Я побреюсь в поезде.

– Сейчас, ваше величество, сейчас! К приезду чехов.

Из записок мичмана Анненкова

17 июля 1918 года

Они расположились под деревьями на одеялах. Государыня обнимала сына. Доктор Боткин сидел рядом. Княжны смотрели, как лакей Трупп бреет Государя. Собаки гонялись друг за дружкой среди травы. Свобода! Комок стоял в горле, но я улыбался. Все улыбались, даже Бреннер.

И тут Ее Величество обернулась ко мне:

– Молодой человек, подойдите.

Я подошел.

– Дорогой мой! Я помню вас еще ребенком на нашей яхте, но позабыла, как вас зовут.

– Мичман Анненков, Ваше Императорское Величество!

– А имя?

– Леонид, Ваше Императорское Величество!

– Благодарю вас, Леонид! То, что вы сделали для нас, – немыслимо, невероятно!

Она встала и обняла меня. Я почувствовал ее прохладную щеку своей щекой. Я видел так близко это лицо, знакомое с детства … Она сильно сдала в заключении и уже мало походила на свои портреты – обрюзгшая, увядшая …

Я вдруг оказался в окружении Царевен. Они обнимали меня по очереди, я смотрел в их сияющие глаза. Объятие Анастасии длилось дольше. Помнила меня! Помнила, хотя шесть лет прошло с тех дней, когда бегали мы с ней по палубам «Штандарта»! И другие Принцессы узнали меня, но как?! Где тот юнга-переросток, и где я сегодняшний …

Конечно, расцеловали и Каракоева, и Бреннера …

Признаться, я совсем забыл о наших пленных. Они сидели на земле у грузовика под охраной мадьяр.

Об этих мадьярах. Они появились в нашей команде лишь две недели назад. Кто они были по национальности на самом деле, я так и не знаю до сих пор. Мы стали звать их мадьярами, потому что, кажется, они были из пленных австро-венгерских офицеров, перешедших на сторону большевиков, но могли быть и чехами, и немцами, и словаками. Они служили во внутренней охране Ипатьевского дома, Бреннер завербовал их за большие деньги. Через них мы получали точные сведения о внутреннем распорядке и охране в Ипатьевском доме. Один из них, Густав, пришел к нам днем 16 июля и сообщил, что принято решение о казни Государя и Семьи ночью прямо в доме. Оба мадьяра назначены в расстрельную команду. Около полуночи должен приехать грузовик для вывоза тел. Раньше его прибытия убивать не будут.

Конечно, мы рисковали, доверяя этим сведениям: большевики могли поменять свои планы. Это могла быть и провокация, если мадьяр раскрыли и переманили обратно. Но других сведений мы не имели, как и другого способа проникнуть в дом. И мы рискнули. С помощью одного из мадьяр перехватили грузовик на пути к дому, водителя убили, а Медведкина взяли живым. Неделю за неделей, месяц за месяцем мы ждали удобного момента – сначала в Тобольске, потом в Екатеринбурге – и все сошлось, будто нас вела и направляла неведомая сила … Ко мне подошел Бреннер.

– Мичман, этих отпускать нельзя. Отведем их в карьер – мы его проезжали.

Я тоже понимал, что отпускать комиссаров нельзя. Но почему для этой экзекуции Бреннер выбрал именно меня?

– Выстрелы будут слышны, – сказал я.

– И что же?

– Мне кажется, Государыне и Княжнам лучше их не слышать.

– Там низина … Ну, грузовик заведем …

Я оглянулся на комиссаров. Татьяна и Ольга перевязывали плечо Юровскому, сидя на траве рядом с ним.

Когда они закончили и вернулись к Семье, Бреннер приказал комиссарам встать и идти за ним.

– Куда? – спросил Медведкин.

Бреннер мотнул головой:

– Туда …

5 мая 1937 года

Москва

В зоопарк Кривошеин пришел по гражданке: в светлых брюках, кирпичного цвета футболке и парусиновых теннисных туфлях – совслужащий на отдыхе.

У вольера молодняка висела табличка: «Здесь впервые ставится опыт по совместному содержанию молодых животных разных видов: лисиц, енотовидных собак, шакалов, барсуков, львов, волков, динго, медведей, резусов». Но пока в вольере кувыркались два медвежонка, а поодаль сидел какой-то неопределенный сонный щенок – то ли волка, то ли дикой собаки динго.

Ровно в три часа Нина явилась в длинном платье стального цвета, с таким же пояском на узкой талии, белых теннисных туфлях и соломенной шляпке с серой лентой.

– Что вы хотели мне сказать?

Кривошеин посмотрел на красный воздушный шар, висевший над жирафами и слонами, на медвежат, возившихся за проволочной сеткой.

– Ваш брат расстрелян два месяца назад.

Нина глянула, будто что-то решая про себя, потом отвернулась и пошла. Он догнал ее в гуще публики.

– Вам нужно уехать.

Нина шагала не оглядываясь. Кривошеин видел сзади только ее шляпку над длинной шеей.

– За вами могут прийти в любой момент.

Она будто не слышала.

– Вы обещали переспать со мной.

Надо было ее задеть, чтобы остановить.

И она остановилась. С ненавистью уставилась на Кривошеина мокрыми глазами.

– Хочешь меня прямо здесь?

– За вами придут рано или поздно. Вам лучше не появляться дома. Доверьтесь мне.

– Вы лжете, лжете!

Она ударила его по лицу, и это была не дамская пощечина – он почувствовал во рту вкус крови. Нина рыдала в голос, кривилась некрасиво. Быстро пошла вперед и скрылась в толпе. Он ее не преследовал.

В своей комнате пять на шесть метров Кривошеин лежал на кровати, листал толстую тетрадь в истертом кожаном переплете, мелко исписанную бегущими строчками. Вполуха слушал вражеские голоса за дверью, исполнявшие радиопьесу специально для него.

– Нет, Юлий Захарович, вы как хотите, но это форменное безобразие! Этот солдафон, он совсем уже … Ну и что же, что он в органах работает? Ему поэтому полы можно не мыть? Он что теперь – граф какой? Мы с белой костью еще в семнадцатом году покончили! Тут ему слуг нету!

– Тише, Лариса Кузьминична. Мы же прямо под его дверью.

– Ну и пускай! Я ему и в глаза скажу! Каждый должен мыть места общего пользования в свою очередь!

Лариса Кузьминична специально повысила голос, чтобы ее было слышно всей квартире.

Кривошеин закрыл тетрадь на словах: «- Куда? – спросил Медведкин. Бреннер мотнул головой: – Туда …»

Где-то далеко, на другом полюсе извилистого коммунального мира, слышался лязг кастрюль, шум воды и некрасивые голоса соседок. С улицы через открытое окно звенели трамваи и свистели голубятники. Но эти звуки не заглушали диалог Ларисы Кузьминичны и Юлия Захаровича, а лишь создавали для него выразительное звуковое сопровождение.

– А как его заставить? Как? – вопрошал Юлий Захарович.

– Надо писать. Есть же у него начальники.

– Ох, нет, Лариса Кузьминична, лично я писать не буду и вам не советую. И не просто не советую, а даже запрещаю.

– Запрещаете?

– Да, запрещаю! Вы же нас всех под монастырь подведете.

Теперь голоса звучали приглушенно, секретно, но Кривошеин все равно отчетливо слышал каждое слово.

Он поселился здесь пять лет назад и с тех пор ни разу не убирал места общего пользования. Просто игнорировал свои обязанности в коммунальном сообществе. Никто из жильцов большой квартиры не решался сделать замечание капитану НКВД, но время от времени возмущение прорывалось наружу, и соседи обсуждали эту больную тему будто бы между собой, но так, чтобы Кривошеин слышал.

– Да он просто плюет нам в лицо! – не унималась Лариса Кузьминична. – Вон Яков Васильевич – герой Гражданской войны, главный инженер кондитерской фабрики, а моет сортир как миленький.

– Надо еще проверить, из каких он, этот Кривошеин. Может, из бывших, – сказал рабочий Василий Комаров, шаркая тапочками мимо.

«Проверьте, проверьте …» – Кривошеин усмехнулся. Он любил представлять своих соседей стоящими лицом к стене. Все они – человек сорок – построены у стенки во всю длину коридора, а он проходит вдоль строя и стреляет каждому в затылок.

Кривошеин встал с кровати, надел штаны и майку, выдвинул верхний ящик стола и достал маузер. Свое табельное оружие он, конечно, оставлял на службе, а этот маузер был наградной, полученный еще от самого товарища Дзержинского за участие в операции против белогвардейского подполья.

С маузером в руке Кривошеин вышел в коридор. В другой руке держал промасленную тряпочку и неторопливо протирал ею ствол.

– Добрый день, Лариса Кузьминична! Что-то случилось?

– Нет-нет, мы так, болтаем …

Она засеменила по коридору в направлении кухни, а Юлий Захарович юркнул в свою комнату.

Кривошеин вернулся к себе. Положил маузер обратно в стол. Хрен им. Не будет он мыть сортир. Не будет, и все.

Профком не раз уже предлагал Кривошеину отдельную квартиру, положенную ему по званию и должности, но он отказывался в пользу семейных сослуживцев и оставался в своей комнатенке. А мог бы завести горничную и водителя.

Жизненный путь Кривошеина, увековеченный в его личном деле, был прост и прям, как траектория пули. Родился в Харбине в девятисотом году. Круглый сирота. До шестнадцати лет воспитывался в сиротском приюте Китайско-Восточной железной дороги, учрежденном еще ее старорежимным правителем генералом Хорватом. Выйдя из приюта, поступил слесарем в железнодорожные мастерские. Там вступил в большевистскую ячейку. В двадцать первом году перебрался из Харбина в Иркутск, где поступил на службу в органы ОГПУ. В двадцать четвертом был переведен в Москву как усердный, перспективный службист. Началась его работа в центральном аппарате ОГПУ, а потом в НКВД на Лубянке.

Кривошеин не рвался наверх, не участвовал в аппаратных интригах. Медленное продвижение по службе его совсем не беспокоило. Кажется, он был начисто лишен честолюбия. Коллеги удивились, когда Кривошеина перевели в спецотдел НКВД – подразделение столь же загадочное, как и его начальник, знаменитый и харизматичный Глеб Иванович Бокий. Официальная специализация отдела – радиоперехват, шифровка и дешифровка секретных сообщений, но ходили слухи, что комиссар госбезопасности третьего ранга Бокий занимался в своем отделе черт знает чем: от охоты на снежного человека до опытов с гипнозом, от изобретения ядов до исследования телепатии. Особенно увлекался комиссар госбезопасности поисками пути в тибетскую Шамбалу, страну высших существ, обладающих древними мистическими знаниями.

Сослуживцы гадали, что ж такого нашел в Кривошеине Бокий? Кривошеин – телепат? Кривошеин – шаман? Ха-ха-ха!

Голоса в коммунальном коридоре примолкли. Остались только трамвайные звоны-перестуки из открытого окна. Кривошеин снова лег на кровать в своей комнате пять на шесть метров, открыл записки Анненкова и погрузился в чтение с того же места: «- Куда? – спросил Медведкин. Бреннер мотнул головой: – Туда …»

Из записок мичмана Анненкова

17 июля 1918 года

– Следуйте за мной, – сказал Бреннер и кивнул мне, чтобы я шел позади.

Доктор Боткин бродил среди сосен. Лакей Трупп аккуратно водил опасной бритвой по щекам Государя. Алексей щурился на солнце, положив голову на колени Государыне. Княжны сидели и лежали на одеялах. Горничная Демидова и повар Харитонов дремали. Никто не посмотрел на нас, вернее, на них, на комиссаров. И они тоже не взглянули на своих бывших пленников.

Мы шли по той же тропе, по которой приехали сюда. Бреннер пропустил пленных вперед. Юровский уже не мог идти сам, повис на Медведкине. Они плелись, как на Голгофу поднимались, да простится мне это сравнение.

Мне еще не приходилось расстреливать. Бреннер о своем опыте в этом деле не распространялся.

Я стал думать о Царевнах. Их могло бы уже не быть на свете. Двое, бредущие впереди, убили бы их, выпили бы водки, а потом, в том своем будущем, рассказывали бы своим детям и внукам, что им выпало счастье цареубийства.

Мысли о спасенных Царевнах не помогали, напротив, размягчали мою решимость. Когда идешь убивать, лучше не думать ни о чем человеческом. Хорошо бы и совсем не думать, но не получается. Стал думать о том, что вижу вокруг, – цепляться за что-то. Всегда так делал на фронте, пока шли на позицию или ждали приказа в атаку: вот гильза на бруствере – оставляю гильзу; моток колючей проволоки – оставляю моток; лопух растет – прощай, лопух; береза кривая – оставляю березу, оставляю, оставляю … Пока тишина и те, другие, еще не ждут нас или ждут тихо в своих окопах, иду, оставляю – будто метки, якоря, за что уцепиться. Оставляю на чем-то себя, чтобы вернуться …

Пологим спуском мы сошли до самого дна карьера, где широко раскинулась лужа. Сырая глина моментально налипла на сапоги. Перед лужей комиссары остановились. Медведкин держал Юровского, закинув его руку себе на плечи, – точно двое приятелей возвращались с попойки и хорошо выпивший поддерживал совсем пьяного. Я посмотрел на Бреннера. Тот поднял маузер, я тоже вскинул наган и выстрелил в Медведкина. Он согнулся и упал. Бреннер выстрелил два раза в Юровского, потом еще два раза в каждого, когда они уже лежали. Я не смотрел на тела в луже, но краем глаза заметил красное пятно, растекавшееся в желтой воде. Бреннер спрятал маузер в кобуру и пошел наверх, я – за ним. Пудовые глиняные гири на сапогах сковывали шаг, будто не пускали, тянули назад. Не повезло тем двоим – остались в луже.

На фронте я часто думал о том месте, где меня убьют. Перед атакой разглядывал поле, по которому бежать на пулеметы, и оценивал его как свой последний пейзаж. Когда мне в немецком окопе штыком проткнули бок, я лежал в пыли и думал: неужели здесь все и кончится? Как ни странно, ощущение нелепости конца не было связано с фактором времени – с моей молодостью, краткостью жизни или с незавершенностью каких-то дел. Нет. Обидно было только из-за места: Господи, почему здесь, на этом унылом пустыре? Тоскливо не оттого, что «сейчас», а оттого, что «здесь».

Когда мы вернулись на поляну, Государь уже переоделся в гражданское платье, позаимствованное из чемодана Боткина. Доктор был выше ростом и крупнее, и черный суконный костюм сидел на Государе мешком. Бритый (а он в конце концов согласился побриться полностью и даже побрить голову), Государь теперь походил на коммивояжера. Конечно, глаза, улыбка – все те же, и тот, кто знал его лично, не спутал бы ни с кем. Однако сходство с парадными портретами исчезло. Государь, как и Государыня, постарел и обрюзг в заключении, и это давало надежду на благополучный исход нашего предприятия.

Его Величество прошелся перед семьей. Дочери и сын улыбались. Государыня смотрела печально.

– А я нахожу, что папа́ очень мил, – сказала Ольга. – Я бы прогулялась с ним по Невскому, и нас никто не узнал бы.

Всем семейством стали спорить, узнали бы Государя в этом наряде на Невском или нет. Удивительно, но они словно сидели в гостиной Александровского дворца за чаем или на пикнике в Ливадии и препирались о пустяках.

Все же нехорошо, что мы просто бросили тех в карьере. Нужно было закопать.

Я стал смотреть на Княжон. Надо сказать, они пообносились. Их застиранные платья приобрели сиротский серый оттенок. Но ни штопаные подолы, ни стоптанные башмаки не могли скрыть тихого сияния, исходившего от Принцесс. Сияние и безмятежность. Это не выражалось ни в чем – ни в лицах, ни в голосах, ни в осанке – и в то же время во всем. Разве можно не видеть этого, не понять с первого взгляда, кто они? Поднять на них руку! Замышлять их убийство! Но, может, только я вижу их такими?

Я смотрел на Принцесс, а они словно забыли обо мне, о нас с Каракоевым и Бреннером – обо всех: белых, красных, монархистах, анархистах, суетившихся вокруг них с оружием, убивавших друг друга. Вот были Медведкин с Юровским, караулили, досаждали, а потом их увели куда-то – и они исчезли. Вот были мы, герои, освободители. Но и мы растворились, слились с деревьями, травой. Эти девочки словно отделились от нас прозрачной стеной. Задевало ли это меня? Нет! Смешно даже помыслить такое! Я знал: они имели на это право. Как хорошо, что они просто жили среди этих живых деревьев. Неугасимое сияние и неколебимая безмятежность.

Если бы тем двоим в карьере удалось погасить их сияние, что это был бы за мир – мир цареубийства? Что это была бы за Россия?

17 июля 1918 года

Екатеринбург

Чехи приехали через два часа, пятеро верховых: два офицера и три солдата. С ними Лиховский, тоже верхом. Не спешиваясь, чехи посмотрели на семью, расположившуюся на поляне, как на пикнике.

Царевны в штопаных платьях; царица в старой бесформенной кофте и простой юбке, с неопрятно свисающими прядями волос; царь в неуместном здесь костюме, явно с чужого плеча, в картузе, надвинутом на самые брови; нездоровый мальчик в солдатской гимнастерке и сапогах; доктор Боткин, полный, измученный, похожий на пожилого деревенского попа; трое слуг, которых можно было принять скорей за торговцев с сельской ярмарки, чем за лиц из императорской свиты …

– Какие-то они … потасканные, эти англичане, – сказал старший по званию капитан Кан. – Похожи на русских беженцев.

– Это маскировка, – сказал Бреннер.

– Они точно могут заплатить? – усомнился поручик Данек.

– Абсолютно. Аванс – как только сядем в поезд.

Оба чеха хорошо говорили по-русски – лишь с легким акцентом. «Англичане» не обращали на чехов никакого внимания, не бросили даже взгляда в их сторону. Лица царицы и царевен под шляпками скрывали вуалетки.

Поручик Данек уставился на царевича.

– Что с этим парнем? Он болен?

– Чахотка, – сказал Бреннер.

– А может, тиф?

– Нет.

– Чахотка тоже заразна, – сказал капитан Кан. – Заразных не берем!

– Послушайте, капитан, чахотка не тиф. Они будут ехать в отдельном вагоне, из которого не должны выходить и в который никто не должен входить. Мы ведь так договорились? В чем же вопрос? Если эти правила будут соблюдаться, никакой опасности.

Старший кивнул:

– Хорошо. Грузитесь – и поехали.

Еще неделю назад поручик Лиховский перешел из Екатеринбурга линию фронта и договорился с чехами. Чешские эшелоны с награбленным добром катили через всю страну к Тихому океану. Один из таких, набитый антикварной мебелью, мехами и прочим, стоял под Екатеринбургом, ожидая команды на отправку. Деньги предложены были настолько серьезные, что капитан Кан обещал тянуть неделю с отправкой эшелона под разными предлогами, дожидаясь «англичан».

Странная история приключилась в тот год с чехословацким легионом. Можно было бы назвать ее «Невероятные приключения чехов в революционной России». Летом восемнадцатого года именно они стали властителями железных дорог на всем пространстве от Волги до Владивостока. И не только дорог. Мятежный чехословацкий корпус – сорок тысяч штыков – неожиданно оказался единственной организованной военной силой в огромной стране. Красные и белые еще только обменивались пробными ударами, как боксеры в первом раунде, а полки чехов уже раскатились по всей длине Транссибирской магистрали. В каждом захваченном городе они перегружали золото из банковских сейфов в свои эшелоны. Грабили склады и лабазы, не особо разбираясь, кому они принадлежат, и расстреливали большевиков. Управы на них не было. Белым нужны были чехи, чтобы убивать красных.

На запасных путях станции Баженово Романовы и свита погрузились в пульмановский вагон, прицепленный к чешскому эшелону. Двое мадьяр получили от Бреннера обещанную мзду и исчезли. Брошенный грузовик чехи тут же угнали куда-то – продали, наверно, своим белым союзникам.

В купе заперлись двое чешских офицеров, четверо русских и пожилой ювелир. Капитан Бреннер открыл портсигар, достал из него бриллиант величиной с горошину и положил на стол.

Ювелир внимательно изучал горошину через лупу. Долго разглядывал. Наконец восхищенно причмокнул губами:

– Экселенте!

– Спасибо, Борис Сигизмундович, – сказал капитан Кан. – Оставьте нас.

Он положил горошину в портсигар, портсигар в нагрудный карман френча, и, когда горошина упокоилась на его груди, Бреннер еще раз уточнил:

– Значит, мы договорились о следующем. Этот вагон принадлежит нам на всем пути до Владивостока. Никто посторонний не должен в него входить.

– Об этом не беспокойтесь. Мы не допускаем проверки наших эшелонов российскими властями.

– Во Владивостоке мы заплатим вторую половину таким же образом. И надеемся на ваше содействие в погрузке на один из пароходов.

– Хорошо. Но это за отдельную плату, – сказал капитан Кан.

– Разумеется.

– Если ваш англичанин бежит от красных, то почему он желает избежать встречи с белыми? – спросил поручик Данек.

– Мистер Мэттисон избегает контактов с любыми русскими властями – красными или белыми. Его желание – как можно скорее вывезти семью из страны.

– Что ж, его можно понять. Мы сами желаем того же.

Русские пожали руки чехам, и те уже вышли в коридор, когда Бреннер спросил:

– Еще одно, просто из любопытства: а кто проверит подлинность наших бриллиантов во Владивостоке?

– Как кто? – усмехнулся капитан Кан. – Борис Сигизмундович. Он поедет с нами. Разве ваши бриллианты не стоят того, чтобы проехать пять тысяч верст?

– Откуда вы знали, что мы будем платить бриллиантами?

– А мы не знали. У нас в эшелоне всегда есть ювелир … на всякий случай.

Чехи козырнули и вышли, а русские сели, будто следуя обычаю присесть на дорожку. Молчали, глядя в окно на станцию. По перрону влачился безногий инвалид с Георгиевским крестом на гимнастерке, опирался руками на две деревянные подставки. Прошла крестьянка с корзиной яблок.

– Станция Баженово, твою мать, – сказал ротмистр Каракоев. – Ювелира они с собой возят! А мы им платим за проезд по нашей земле, по нашей железной дороге …

Два крестьянских парня, прислонившись к стене, лузгали семечки, поплевывая себе на сапоги.

– Чертово дерьмовое свинство, – сказал ротмистр Каракоев.

Капитан Бреннер встал.

– Господа, а что за похоронное настроение? Мы уже в поезде, и с нами августейшая семья, которую мы – мы – сумели вырвать из лап большевиков! Ура, господа! Только тихо.

7 мая 1937 года

Москва. Лубянка

– Головы отвезли в Москву?

– Головы? – удивился Медведкин.

– Ну, не играй тут мне! Не в драмкружке. Головы отрубили?

– Отрубили! Но не возили их никуда! Закопали отдельно от тел!

Кривошеин снова сидел напротив Медведкина в кабинете и смотрел в угол, где у плинтуса притаилась сгоревшая спичка. В другом углу неслышно и недвижимо пребывал начальник Кривошеина – комиссар госбезопасности третьего ранга Глеб Бокий, пожелавший лично взглянуть на подследственного Медведкина.

– Есть сведения, что головы Романовых отвезли в Москву Якову Михайловичу Свердлову, – пошел Кривошеин на обострение, чтобы встряхнуть своего шефа, неподвижного последние четверть часа, будто ящерица на припеке.

– Председателю Совнаркома?! Второму человеку в стране?! Головы?! Зачем?! – Казалось, Медведкин вот-вот сорвется со стула и забегает в истерике по кабинету.

– Ну, ты не ори на меня. Отвезли головы, чтобы отчитаться …

– Вранье! Вранье! – простонал Медведкин страдальчески.

Кривошеин что-то записывал в протоколе. Бокий давно уже перестал слушать, будто отключил звук. Разглядывал скучное лицо Кривошеина. Бокию нужно было принять решение, судьбоносное для них обоих.

Никто в Управлении и подумать не мог, что именно Кривошеин станет главным фаворитом начальника спецотдела. Все прошлые надежды чекиста-мистика развеялись в лубянских коридорах, все прежние маги и шаманы его разочаровали. Иных уж нет, а те далече. И вот явился этот служака и зануда – не странный, не харизматичный, но обладавший тайной. Долгожданный проводник в зазеркалье, желанное и недостижимое для комиссара госбезопасности третьего ранга.

Кривошеин оторвался от протокола и посмотрел на Медведкина.

– Значит, вы просто стреляли и стреляли в кого попало? Чушь! Не могли вы там стрелять! Сколько вас было стрелков?

– Восемь … Нет, девять …

– А по другим свидетельствам – одиннадцать-двенадцать! И одиннадцать приговоренных! Где вы там все поместились в комнате двадцать пять квадратных метров? Да вы бы перестреляли друг друга!

– Да, было тесно. Мы стреляли … Не понимаю, что вы хотите узнать, гражданин следователь, – с тоской бормотал Медведкин.

– Не могли вы там стрелять! Вы их зарезали, закололи трехгранными клинками! Так ведь? Так?

Медведкин мотал головой:

– Стреляли мы, стреляли, гражданин следователь … и штыками – тоже. Но не помню я, какие это были штыки …

Кривошеин набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул. Настало время главного вопроса.

– Это был ритуал?

– Что?

– Еще раз переспросишь, сука, я тебя отправлю в карцер на неделю.

– Да хоть убейте! Какой ритуал? Я не понимаю, что вы имеете в виду, гражданин следователь!

Бокий встал, подошел к столу и сказал, вглядываясь в лицо подследственного:

– Ритуал принесения в жертву царя и семьи.

Медведкин хлопал глазами.

– Не знаю я ничего, гражданин комиссар госбезопасности третьего ранга. Ну, если только вы имеете в виду жертву во имя революции?

– А может – на погибель революции? Кто придумал принести царя в жертву? – Бокий упирал в лицо Медведкина неподвижный взгляд.

Тот съеживался, исчезал.

– Не понимаю, о чем вы, гражданин комиссар госбезопасности третьего ранга. Какая жертва? Совсем не понимаю!

Мгновение Бокий смотрел на Медведкина сверху вниз, а Кривошеин на Бокия – снизу вверх, нахохлившись над протоколом. Бокий равнодушно отвернулся, потеряв интерес к подследственному, и снова сел в угол.

«Кто это? Откуда он взялся?» – спрашивал себя Бокий, вглядываясь в простецкое лицо Кривошеина. Конечно, его тщательно проверили. Все, что он написал в автобиографии, и все, что было о нем известно из разных источников, – все подтвердилось. Бокий чувствовал, что Кривошеин не так прост, как хочет казаться, но в чем подвох, не мог понять.

Когда этот невзрачный капитан явился на прием, просто записавшись у секретаря, и заявил, что знает дорогу в сказочную Шамбалу, Бокий подумал: провокация. Вольность двадцатых годов давно миновала, настали другие времена, и прорывы в неизведанное, в потустороннее наверху уже не приветствовались, мягко говоря. Наверняка кто-то из недругов решился-таки копнуть под комиссара госбезопасности. Но Кривошеин держался уверенно, будто и мысли не допускал, что его откровения о Шамбале могут быть опасны для него самого.

Бокий тут же предложил капитану проехать с ним на конспиративную квартиру и там продолжить разговор. Кривошеин согласился, снова проявив полное и совершенное спокойствие.

На квартире Бокий приставил ствол нагана ко лбу Кривошеина и спросил, кто его заслал и с какой целью. Кривошеин, казалось, удивился такому повороту, но не испугался, а произнес внятно и раздельно какие-то слова. Это было по-тибетски. Бокий знал несколько слов еще со времен подготовки экспедиции в Шамбалу двенадцать лет назад. И это были не просто слова – ритуальные термины, им научил чекистов один настоящий лама из Тибета. Для провокации это было слишком уж сложно. Так глубоко теперь не копали.

Капитан Кривошеин утверждал, что в прошлой жизни был у ворот Шамбалы и ему известно, где вход в иной мир. Его посещают видения прошлой жизни и другого мира. Не то чтобы Бокий поверил сразу и безоговорочно, но чутье подсказывало ему, что Кривошеин по крайней мере не врет. Он может добросовестно ошибаться, быть жертвой самовнушения. Тогда он сумасшедший, но не провокатор.

Профессор Барченко, занимавшийся в отделе у Бокия изучением необъяснимого и потустороннего, обследовал Кривошеина и нашел, что его тибетский опыт достоверен. Ему известны такие детали быта и культа Тибета, которые постигаются только личным опытом. В общем, Шамбала снова была близко, а с ней к революционному мистику Бокию вернулось забытое ощущение жизни и смысла …

Бокий включился и увидел, что Кривошеин подвинул Медведкину бумагу.

– Вот здесь подпиши.

– Что это?

– Твое чистосердечное признание в контрреволюционной пропаганде и агитации.

– Но я же … Я ни в чем не виноват, гражданин следователь. Я всю жизнь в партии. Я за партию … да я кого хочешь… – Медведкин заплакал.

– Ну что ты нюни распустил? Когда царских детей добивал, не плакал?

Медведкин перестал реветь и посмотрел на Кривошеина с недоумением.

– Так вы что же – жалеете их?

Он будто прозрел.

– Это вы – враг народа, гражданин следователь! Вы сочувствуете кровопийцам Романовым! Я буду жаловаться! Я напишу на вас …

Тут он вспомнил о комиссаре госбезопасности, притаившемся за его спиной.

– Товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга! Он же враг, этот следователь! Разве вы не видите! Это он враг, а не я!

Бокий встал.

– Товарищ комиссар госбезопасности! Я ни в чем не виноват, а он, вот этот, он же открытый монархист!

Бокий думал, глядя в некую точку пространства, и Медведкин на мгновение поверил в счастливый поворот в своей судьбе.

– Вы не знаете, что здесь творится! – с жаром бросился Медведкин развивать успех. – Этот следователь – он только про Романовых и спрашивает! Его вообще ничего больше не интересует!

– Молчать… – сказал Бокий негромко и распорядился: – Кривошеин, заканчивайте, нам нужно поговорить.

– Слушаюсь. Конвой!

Конвоир увел потрясенного подследственного, но Бокий не стал говорить в кабинете, и они с Кривошеиным зашагали по длинному пустому коридору.

Бокию тесно было в рамках казенного материализма. Он собирал вокруг себя шаманов, магов и каббалистов, чтобы найти дверь в другое измерение, – куда угодно, лишь бы отсюда. И Кривошеин предложил комиссару госбезопасности третьего ранга свой путь в Шамбалу, но застолбил для себя тему, интересовавшую его на самом деле, – жертвоприношение царской семьи.

Бокий и сам подозревал, что с казнью Романовых дело нечисто, и дал Кривошеину относительную свободу действий. Но что-то не складывалось. Арестованные под разными предлогами участники расстрела царя признавались в чем угодно: в контрреволюции, в шпионаже, в подготовке покушения на Сталина, только не в том, что казнь царя была ритуалом. Шагая по коридору, Бокий думал, что с царской темой пора заканчивать.

– Медведкин бубнит одно и то же про расстрел и сжигание тел. Ничего нового, – сказал Бокий.

– Думаю, он действительно больше ничего не знает, товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга …

– Так, может, и не было никакого ритуала?

– Я уверен, что Романовых принесли в жертву. Медведкин – мелкая сошка, потому и не знает ничего. Его использовали втемную …

Бокий прервал Кривошеина с раздражением:

– Мне ведь тоже ничего не известно ни о каком жертвоприношении. Объясните мне, почему я, один из самых информированных людей страны, ничего не слышал ни о каком ритуале в связи с казнью царя?

– Никто не знал об этом, кроме заказчиков и Юровского.

– И вы думаете, заказчик Свердлов?

– Он тоже не был главным. Промежуточное звено.

– Кто же был главным?

– Это я и пытаюсь установить. Медведкин – отработанный материал, нужны другие. Нужно брать их всех, всех, кто руководил казнью Романовых. Прежде всего – Юровского. И весь Уралсовет.

– Ну-ну, охолоните. Юровский, Уралсовет – заслуженные перед революцией товарищи. На каком основании вы собираетесь их брать?

Кривошеин посмотрел на Бокия с недоумением.

– Основания не вопрос.

– Жертва приносится для чего-то. Для чего же?

– Они хотели власти, абсолютной. Жертвоприношение царя с семьей должно было дать им невиданную силу.

Бокий остановился у окна, оглянулся – пусто в коридоре.

– Почему же Юровский до сих пор не на месте… – Бокий со значением показал глазами в потолок, – а Свердлов ненадолго пережил царя?

– Потому что у них не получилось. Где-то они ошиблись в ритуале.

– Допустим, вы правы. Над царем совершили ритуал. И что нам с этого?

– Я убежден, существуют способы управления миром, судьбами людей и целых государств, известные только узкому кругу посвященных. Вы ведь тоже в это верите. Неизвестные нам законы можно и нужно поставить на службу делу коммунистического строительства.

Да, Бокий верил, что многие законы мироздания еще предстоит открыть. Ленин говорил: «Социализм – это советская власть плюс электрификация …» Бокий думал: коммунизм плюс мистические знания Шамбалы – путь к светлому будущему человечества. А вот версия с царским жертвоприношением, похоже, зашла в тупик.

– Разрешите допросить Юровского, – сказал Кривошеин.

– Нет. Я запрещаю всякие действия в этом направлении.

– Как? Товарищ комиссар …

– Запрещаю. Мы должны готовиться к нашей миссии.

Кривошеин уставился на Бокия.

– Когда?

– Послезавтра встречаемся на квартире. Там все и обсудим. Я принесу паспорта, а вы ими займетесь. Вы готовы?

– Я готов, – сказал Кривошеин. Да и не было у него возможности сказать что-то другое.

– Хорошо. Время пришло.

Бокий в первый раз с начала разговора посмотрел в глаза Кривошеину, и тот выдержал взгляд.

– По какому обвинению Медведкин проходит?

– Контрреволюционная агитация и пропаганда.

– В расход. Сдавайте дело, а я там потороплю с приговором и приведением в исполнение.

Бокий пошел к выходу, Кривошеин побрел по коридору к себе. «Значит, Шамбала», – думал он. Рано или поздно это должно было случиться. Они заключили тайное соглашение: Бокию – Шамбала, Кривошеину – ритуальное убийство царя. Время шло, а Шамбала была все так же недостижима, и жертвоприношение все так же недоказуемо. И вот Бокий решился. Почувствовал, что тучи над ним сгущаются.

Все в Управлении знали, что нарком внутренних дел Ежов давно уже точит зуб на начальника спецотдела. И никакая Шамбала не могла уже спуститься с гималайских высот и повернуть вспять колесо его судьбы, если только он сам не поднимется к Шамбале. Это и был план Бокия, который он изложил Кривошеину при заключении ими союза: в любой момент, когда Бокий решит, они вдвоем по фальшивым паспортам выедут в Тибет. Конечно, в органах это сочтут бегством и предательством. И тут Бокий широко откроет врата Шамбалы советскому правительству, победителем вернется в Москву, а победителей не судят.

Вот только Кривошеин в Шамбалу не собирался.

13 мая 1937 года

Полигон под Москвой

– Водки выпьешь, капитан? – предложил Василий Блохин.

Кривошеин взял стопку со стола, выпил, закусил соленым огурцом, нарезанным мелкими дольками на тарелке. Кто-то подвинул ему еще тарелку с салом, но он покачал головой и сел у стены на лавку. Водка была ни к чему, он и так справлялся, но отказываться здесь было не принято. Это выглядело бы как неуместная бравада. Отказаться – значило бы поставить себя выше других офицеров, что сидели за столом и выпивали – умеренно, впрочем. Вряд ли водка нужна была им, чтобы снять напряжение, унять дрожь в руках или еще для чего-либо в этом роде. Скорее, это была дань традиции – как выпивка на рыбалке: собрались мужики для мужского дела, ну и выпивают.

Кривошеин приехал на закрытый полигон расстрелять Медведкина, подписавшего признание и получившего вышку в ускоренном порядке судопроизводства. Автозак с приговоренными опаздывал. Шестеро «исполнителей» – все в полевой форме, в званиях от лейтенанта до капитана – ждали. Выпивали, хрустели огурцами.

– Я вот думаю купить диван, – сказал молодой лейтенант.

– Диван – это хорошо, – сказал капитан с усами.

– Зачем тебе диван? – добродушно хмыкнул Василий Блохин. – Ты же не женат.

– А что же, товарищ капитан, только женатому можно на диване лежать?

– Ну куда ты его поставишь? В общаге своей?

– А что же? Сначала в общаге, потом, когда женюсь, квартиру дадут.

– Квартиру сразу не дадут. Ишь чего захотел – квартиру, – помотал головой капитан без усов.

– Конечно, сначала дадут комнату в коммуне, – сказал капитан с усами.

– Пока капитана не получишь, никто тебе квартиру не даст, – сказал Василий Блохин. – И то, если служба будет без нареканий.

«И если доживешь», – подумал Кривошеин.

– А ты, капитан, получил квартиру? – повернулся Василий Блохин к Кривошеину.

– Нет. У меня комната в коммуналке.

– Вот видишь, а ты, летёха, уже на диван нацелился, – сказал капитан с усами.

– А чего ж тебе квартиру не дают? – Блохин смотрел на Кривошеина сочувственно. – В местком ходил? В профком?

– Да зачем мне? Я не женат. Одному хватает.

– А-а-а! Ну, вот так вот! Неженатым не дают квартиры, даже капитанам, – сказал Блохин.

Порядок работы был отлажен до автоматизма. Автозаки привозили приговоренных, капитан Блохин становился у ямы с пистолетом. Подручные подводили смертников по одному, ставили перед ямой. Блохин стрелял в затылок. Конвейер: подвели – выстрел, подвели – выстрел. Когда у Блохина кончались патроны, ему подавали заряженный пистолет. К «добровольцам» здесь относились несколько свысока, с усмешечкой, как специалисты в любой области подсмеиваются над дилетантами. Добровольцами были либо следователи, приезжавшие, как Кривошеин, собственноручно «исполнить» своего подследственного, либо просто гости – пострелять. Гости были, конечно, не кто попало, а высоких рангов и должностей, обычно после ресторана. Выстрел в чью-то голову как десерт или как отрезвляющий шок – кому как. Добровольцы нарушали отлаженную работу конвейера, и это раздражало спецов.

Кривошеин всегда сам исполнял своих. Сколько убил за двадцать лет в органах, не считал. Много … но недостаточно. Еще до того, как стал следователем, бегал оперативником и стрелял врагов советской власти всех мастей: бывших белогвардейцев, анархистов, октябристов, да и монархистов заодно. А потом и вовсе сказочное время настало: одни коммуняки объявили врагами других коммуняк – троцкистов, левых и правых уклонистов и прочих ревизионистов. Стреляй не хочу. Практически – по своему выбору. И стрелял. Ведь все виновны, все без исключения, и сам он – больше всех, но ему своя расплата, своя карма, как говорят в окрестностях волшебной страны Шамбалы. А комсомолка Нина, дочь комиссара и комдива? Нину он прощает, ибо спасает.

С полигона донесся рокот двигателя: подъехал автозак. Вошел начальник конвоя, принес списки и папки с личными делами.

– Как фамилия твоего, капитан? – спросил Блохин.

– Медведкин.

– Есть такой. Давай ты первый, чтобы мы потом не прерывались.

Кривошеин вышел из караулки в слепящий свет прожекторов, как на сцену. Приговоренные стояли на коленях под охраной конвоиров – резко очерченные светом силуэты, будто пешки на шахматной доске.

– Медведкин, – сказал Кривошеин начальнику конвоя.

Двое конвоиров подняли одну из пешек и подвели. Согласно процедуре, начальник конвоя сверился с фотографией в личном деле.

– Сам дойдешь? – спросил Кривошеин.

– Куда? – У Медведкина стучали зубы.

Кривошеин развернул Медведкина и подтолкнул в направлении ямы, зиявшей на границе света и тени. Медведкин сделал два шага и встал.

– Помочь? – спросил начальник конвоя.

– Справимся, – сказал Кривошеин.

Он крепко сжал локоть Медведкина, и плечом к плечу они пошли к яме. Медведкин вроде бы и не упирался, но шел – будто против ураганного ветра.

– Ну, давай, – уговаривал Кривошеин.

– За что? – пробормотал Медведкин.

Кривошеин удивился. Обычно в последние минуты смертники не разговаривают. Уже нет вопросов, и ответы не нужны.

– Почему? – Медведкин сопел и задыхался.

Кривошеин молчал. Не подарит он старому большевику такую роскошь, как смысл, в его последнюю минуту.

Кривошеин развернул Медведкина к яме спиной, с трудом оторвался от него. Вырвав свою руку из его рук, отступил на три шага, достал из кобуры пистолет. Секунда, две, три … Кривошеин держал паузу, целясь в лоб. Медведкин закрыл глаза, губы его тряслись. Когда конвой уже готов был предложить свою помощь тюфяку-следователю, Кривошеин спросил:

– Это был ритуал? Скажи, тебе уже все равно.

Медведкин пошевелил губами. Кривошеин не расслышал.

– Что?

Медведкин снова пошевелил губами. И Кривошеин услышал, и даже не так услышал, как прочел по губам.

– Мы не стреляли … Сначала не стреляли …

Кривошеин убрал пистолет в кобуру, схватил смертника за локоть и потащил обратно к караулке. Медведкин едва переставлял негнущиеся ноги.

– Вы не стреляли? А что? Что вы делали?! – тряс его на ходу Кривошеин.

– Мы… – сказал Медведкин что-то неразборчиво.

– Что?

– Сначала … только потом достреливали еще живых… – он едва ворочал языком.

– Что – сначала?

Кривошеин тащил Медведкина, опасаясь, что он вот-вот упадет и забьется в судорогах.

Когда до караулки оставалось с десяток шагов, раздался выстрел. Медведкин упал с дыркой над переносицей.

– Зачем?! – закричал Кривошеин, заслоняясь рукой от кинжального света.

Перед ним темной неразличимой грядой стояла расстрельная команда.

– Какого хрена ты творишь?! – послышался голос Блохина.

– Капитан, вы ответите за это!

– Это ты ответишь, идиот! Ты что тут устроил?! Приговор должен быть исполнен!

– Он начал давать показания! Важные! Открылись новые обстоятельства!

– Какие на хрен обстоятельства? Приговор вынесен! Вали отсюда, капитан! Завтра рапорт о твоих художествах будет у твоего начальства.

Ослепленный Кривошеин стоял будто на шахматной доске – один против фигур противника, а у ног его лежал поверженный ферзь …

Пока шел к своей машине, за спиной каждую минуту раздавался выстрел. Был момент, когда Кривошеин остановился, достал пистолет. Скрежетал зубами и все же поборол желание вернуться и прострелить башку капитану Блохину, и стрелять, стрелять, пока его самого не свалят пулей …

Нет. Нельзя. Нина.

Из записок мичмана Анненкова

19 июля 1918 года

Эшелон отошел от станции Баженово только в десятом часу вечера, когда уже стемнело. Мы все вздохнули с облегчением. В движении спасение. Наконец мы удалялись от Екатеринбурга, от проклятого Ипатьевского дома, вокруг которого наверняка с утра уже носились комиссары.

После заключения и опасностей бегства в вагоне наступило блаженное затишье. Два дня спасенные спали.

Что касается нас четверых, то каждый по очереди заступал на шестичасовое дежурство. В обязанности дежурного входило выполнять просьбы и поручения Государя и членов Семьи, следить за обстановкой на перроне во время стоянок и не допускать посторонних в наш вагон.

Я стоял на посту в коридоре возле тамбура и слышал смех и голоса из купе Царевен. Они болтали и пикировались за картами с Лиховским и Каракоевым. Голос Лиховского властвовал, царил. Душа компании.

В четверке Великих Княжон было разделение на две пары: Ольгу и Татьяну звали «большие», а Марию и Анастасию – «маленькие». Я знал это еще со времен своей службы на Корабле (здесь и далее Корабль – это яхта «Штандарт». Так я всегда именовал яхту про себя, так и буду называть ее в этих записях – Корабль, именно с заглавной буквы), где быт и привычки Семьи во время продолжительных плаваний – как на ладони для всех членов команды. Так вот и мы с Лиховским в нашей четверке были «маленькими». Это и понятно: близкие по возрасту (Лиховскому было двадцать пять) и по военным специальностям, связанным с техникой (он – с аэропланами, я – с кораблями), мы сразу понравились друг другу. Ироничный, синеглазый, где бы Лиховский ни появился, всегда находилась пара женских глаз, провожавшая его с восхищением. Я иногда думал: черт, выпадет же столько счастья одному шалопаю.

Дверь купе Царевен открылась, и выпорхнула Анастасия, разгоряченная. Обернулась к компании и бросила:

– Оставьте, Лиховский! Вы все сочиняете на ходу …

Закрыла дверь и посмотрела на меня лукаво.

– Леонид! Вы здесь так одиноки …

– Служба, Ваше Высочество!

– Опять Высочество! Будто не помните, как меня зовут. Неужели забыли нашу дружбу?

– Мы были детьми, а теперь … Вы так изменились …

– Подурнела?

– Что вы! Напротив!

Подошла ко мне.

– Это же чудо – что вы с нами! Как вы здесь? Почему вы здесь? Вы пришли за мной? Я знала, что кто-нибудь придет, но не думала, что это будете вы. А впрочем … не знаю, может, и думала …

– Вы меня вспоминали?

Она помедлила всего мгновение и ответила, как мне показалось, искренне:

– Да, я вас вспоминала.

Она еще подумала.

– Вспоминала всякий раз, когда … когда садилась в автомобиль или в вагон …

– Почему?

Смущенно повела плечом.

– Запах машинного масла, угля, механизмов …

Я изумился.

– Обо мне вам уголь напоминает? Почему?

– Наш Корабль, его железные тайны … Вы же помните?

Она выделила это «помните» особенной ноткой в голосе и пристальностью взгляда.

– Помню …

Двумя фразами мы так много сказали друг другу, что не стоило больше продолжать, и она – умница – тоже поняла это, отвернулась и сделала от меня несколько быстрых шагов. Но возле родительского купе снова глянула:

– А вы возмужали… – И вошла.

Честно говоря, в те дни, сразу после побега, я не понимал, как вести себя с Царевнами. Прежнего детского между нами уже быть не могло, и как же теперь … Зато Лиховский никаких трудностей не испытывал, будто не я, а он знал Царевен с детства.

Лиховский влюбился в Татьяну в госпитале, и ему повезло быть рядом с ней три недели – да-да, с Великой Княжной Татьяной Николаевной три недели дышать одним воздухом, говорить, смотреть в глаза и даже держать за руку; и более того – быть предметом ее ласковой заботы. Точнее, это не он был рядом с ней, а она рядом с ним, прикованным к госпитальной койке. Летом пятнадцатого года немцы подбили аэроплан Лиховского, но он, тяжело раненный в бедро и легко – в руку, сумел спланировать на наши позиции. И вот везение! Его отправили в тыл, в Царскосельский госпиталь, и первым, кого он увидел, открыв глаза после операции, была сестра милосердия Татьяна Романова. Она, как и Ольга, и Государыня, ухаживала там за ранеными.

Татьяна приходила каждый день, сидела у его постели, читала вслух. Конечно, она не была персональной сестрой милосердия подпоручика Лиховского. Но он утверждал, что именно с ним Царевна проводила больше всего времени, что она была от него без ума и специально приходила в госпиталь пораньше и уходила попозже, чтобы подольше побыть с ним. Хотя Лиховский мог и приврать …

Из соседнего вагона вошел Бреннер.

– Все в порядке? – спросил он.

– Все спокойно. А что чехи?

– Заняты своими делами. Никаких признаков беспокойства на наш счет.

Бреннер встал рядом со мной у окна.

– Стараюсь держать связь с капитаном Каном, сблизиться, насколько это возможно. Он может быть нам полезен во Владивостоке при посадке на судно.

Надо признать, кроме Бреннера мы все расслабились. В нем я чувствовал постоянную сосредоточенность и настороженность, хотя и он не отказывал себе в приятном общении с Царевнами.

– Я спать. Будьте внимательны, – сказал Бреннер и ушел к себе.

Александр Иванович Бреннер, без сомнения, был человеком чести, но при одном только взгляде на него каждому приходило в голову, что лучше с ним не ссориться. Он как ястреб – птица благородная, но хищная.

Обстоятельства нашего знакомства были достойным прологом к будущим событиям.

22 февраля 1918 года я зашел в трактир на Гороховой, неподалеку, кстати, от петроградской ВЧК. Там было много пьяной солдатни и матросни, извозчики, мазурики, мутные личности, давно не выходившие из запоя. Шумно, накурено, гадко. Я только что продал свой офицерский кортик и впервые за последние дни мог рассчитывать на приличный обед. Несколько месяцев, как я уволился с флота. Временному правительству, по сути уничтожившему армию и флот своим приказом номер один, служить было противно, а со скинувшими «временных» большевиками мне и вовсе было не по пути. И я как-то обретался в Петрограде без цели, без средств и будто без воздуха.

Половой принес щи и стопку водки. К алкоголю я равнодушен, но так мерзко было на душе и вокруг, что хотелось тумана в голове.

Эти двое сидели за соседним столиком и уже изрядно нагрузились. Один – явно офицер, хотя и без погон, разумеется; второй, кажется, инженер-путеец. Я и не прислушивался особенно, но говорили они громко, и в общем шуме я поневоле улавливал отдельные фразы: «И вот представьте, она с этим мужиком … от бессилия своего Ники … Что там творилось и в какой степени принимали в этом участие Великие Княжны, это можно только себе вообразить … Это Вырубова их свела. Сначала сама опробовала, а потом подружке царственной подложила мужика …» Сомнений не было: они говорили о Государыне и Распутине. И более всего старался офицер.

Я встал и подошел к их столику.

– Встать!

– Что? – заморгал офицер.

– Извольте оторвать свой зад от стула!

Я уже упоминал, что рост у меня внушительный и довольно крепкое телосложение, и просто отмахнуться от меня не получится.

– В чем дело? – Офицер встал.

– Вы оскорбили Государыню Императрицу. Я вызываю вас! Извольте следовать за мной!

– Что?! Да подите вы …

Я влепил ему пощечину. Он пошатнулся и замахнулся, чтобы ударить, но мой наган, упертый ему в живот, его остановил. Разумеется, я держал наган так, чтобы никто больше его не видел.

– Глянь, глянь! Офицерье собачится! – раздались веселые голоса.

На нас оглядывались.

– Или вы стреляетесь со мной по правилам чести, или я просто пристрелю вас на месте.

– Ах ты щенок, – прошипел офицер.

– Мичман Анненков. С кем имею?

– Капитан Манцев.

– Ну, так что?

– Черт с тобой. Валуев, будете моим секундантом.

Валуев, инженер, лишь испуганно повел плечами.

– Идите за мной! – Я пошел к выходу.

У дверей я столкнулся с только что вошедшим офицером – его лицо сразу внушило мне доверие. Он был в шинели без погон и в фуражке без кокарды. Это был Бреннер.

– Разрешите обратиться!

– В чем дело?

– Мичман Анненков! Могу я просить вас быть моим секундантом?

– Секундантом? Вы шутите?

– Нисколько. Я вызываю этого господина, а секунданта у меня нет.

Капитан Манцев и его секундант стояли за моей спиной.

– Глупость какая-то, – сказал Манцев, ухмыляясь.

Бреннер посмотрел внимательно на него и на меня и сказал:

– Если угодно, что ж – извольте …

Мы шли по темной петроградской улице: я впереди, Бреннер следом, Манцев и его секундант замыкали.

– Я не представился. Капитан Бреннер, в отставке.

– Мы тут все в отставке, – пробурчал Манцев.

– Могу я узнать, в чем причина конфликта? – спросил Бреннер.

– Господин Манцев – язык не поворачивается произнести его офицерское звание – гадко отзывался о Государыне и Великих Княжнах, – сказал я и посмотрел на Бреннера.

Лицо его было бесстрастно, он лишь принял это к сведению.

– Господа, право же, давайте покончим миром, – канючил инженер путей сообщения.

Никто ему не ответил.

– Какое оружие и где место поединка? – спросил Бреннер.

– У меня револьвер. Можем стрелять по очереди, по жребию, – сказал я.

– У меня тоже есть револьвер, – буркнул Манцев.

– Тем лучше, – сказал я.

– Господа, ну ей-богу, давайте разойдемся. Оно того не стоит, – ныл инженер-путеец.

– Что того не стоит? Честь Государыни не стоит? – переспросил тихо Бреннер. Инженер-путеец сразу пошел на попятный:

– Да нет же, я не то хотел сказать. Конечно, Государыня – это святое! Да скажите же им, Василий Кузьмич, что Государыня – святое, и дело с концом! – обратился он к Манцеву.

– Молчать! – сказал Бреннер, не повышая голоса.

Как-то незаметно он взял на себя руководство и спросил по-хозяйски:

– Так куда мы все-таки идем?

– Найдем какой-нибудь пустырь… – сказал я неуверенно, поскольку понятия не имел, где в центре Петрограда пустырь.

– А давайте-ка свернем сюда. Я знаю тут подходящее место, – сказал Бреннер и, не дожидаясь ничьих суждений на этот счет, вошел в ближайшую подворотню.

Мы оказались в темном проходном дворе. Бреннер остановился и с разворота ударил Манцева в лицо. Тот упал.

Это было неожиданно.

– Эй! Позвольте! – Инженер-путеец сделал шаг вперед и два шага назад и прижался к стене.

– Что вы делаете?! – удивился я.

Бреннер достал из кармана шинели наган и рукояткой снова ударил пытавшегося встать Манцева. Тот повалился на землю мешком.

– Капитан, оставьте! – сказал я, не вмешиваясь.

Бреннер несколько раз пнул стонущего Манцева, нагнулся над ним, обыскал, нашел револьвер, вытряхнул патроны из барабана и бросил в сторону. Затем схватил Манцева за ворот и приставил свой револьвер ему ко лбу.

– А теперь, скотина, проси прощения за Государыню Императрицу!

– Простите, простите! – забормотал Манцев.

– И ты проси прощения! – рявкнул Бреннер на инженера-путейца, вжавшегося в стену.

– Конечно, я очень извиняюсь!

– Хамы! Быдло! – сказал Бреннер и отбросил от себя Манцева. – Идемте, мичман!

Я заговорил уже на улице:

– Но это … это же … Разве так можно?

– Очнитесь, мичман! Вы в самом деле хотели стреляться с этой скотиной по всем правилам?

Бреннер шагал, подняв воротник шинели.

– Но это же бесчестно!

– Вы, простите, дурак? Не видите, что творится вокруг? Так и ходите по улицам в поисках дурной пули?

Вскоре мы сидели в другом трактире. Я рассказал о себе, о своем недлинном послужном списке. Бреннера особенно заинтересовала моя служба юнгой на Императорской яхте. Он подробно расспрашивал обо всем – до того подробно, что мне показалось, будто он меня проверяет. Скорее всего, так оно и было. О себе он сообщил только, что служил в полковой разведке на Юго-Западном фронте. Он накормил меня, ведь я так и не успел толком поесть; предложил водки, но я отказался. Он молча опрокинул пару стопок, а налив третью, вдруг спросил:

– Так вы любите Государыню?

– Люблю …

– А Государя?

– И Государя! Я их всех люблю – все Августейшее Семейство. Когда я служил на Корабле, то есть на «Штандарте», я … Это было счастливейшее время моей жизни. Но дело даже не в этом. Просто я не понимаю России без Государя. И все это свинство, которое теперь, я ненавижу, ненавижу …

– Да. Это вы хорошо сказали – «все это свинство». Точнее и выразить невозможно. – Бреннер все еще держал стопку и смотрел на меня.

– Господин капитан, а вы любите Государя? – спросил я.

– Люблю, – ответил он твердо, не отводя взгляда, и опрокинул рюмку.

– Скажите мне честно, – сказал Бреннер, выждав, пока водка пройдет все этапы пути, – в кого из Царевен вы были влюблены?

Я смутился.

– Влюблен? Ну что вы … Я люблю их всех, я же говорил, но это другое …

Бреннер кивнул. Мы сидели молча среди кабацких пьяных воплей и споров. Мне не хотелось расставаться с этим человеком – в этом вселенском кровавом бедламе от него исходила сила и уверенность.

– Идемте со мной, – сказал Бреннер, – если хотите посвятить себя благому делу.

– Какому?

– Там увидите. Это достойное дело, дело чести.

Через полчаса мы оказались на Лиговке в подвале, набитом людьми в шинелях без знаков различия.

Председательствовал серый френч без шеи с седыми усами. Погон на нем не было, но как-то самой собой угадывалось, что он полковник. Офицеры и некоторые штатские – всего с полсотни человек – часто перебивали председателя и выступали с мест. Речь на этом тайном собрании шла ни много ни мало об освобождении Императора и Семьи из заключения в Тобольске.

Полковник начал сразу с предложения создать кассу для сбора средств на подготовку операции. Несколько голосов тут же возразили, что, пока нет организации, не выбрано руководство и нет никакого внятного плана действий, говорить о сборе средств просто странно. К тому же как предполагается эти средства собирать? Ходить по улицам с кружкой, пока не загребут чекисты? Грабить банки, национализированные большевиками? Все кричали и перебивали друг друга.

Бреннер в прениях не участвовал, только зыркал вокруг глазами и прошипел мне в бешенстве: если бы он знал, что это будет за балаган, то ни за что не пришел бы. Действительно, это больше походило на заседание клуба охотников, чем на совещание тайной организации.

Еще присутствовали три барышни. Одна, в солдатской шинели и фуражке, мордатая, – явно бывшая унтер-офицерша из женского штурмового батальона. Вторая – курсистка, о которой больше и сказать нечего. И третья – с рыжими волнистыми волосами, собранными в пучок под зеленой шляпкой. Сначала я видел только волосы и длинную шею, потому что она сидела впереди. Лицо увидел, только когда она вышла к председателю и повернулась к собранию, – худое, острое, с длинным подбородком. Глаза коричневые. Тонкая, плоская, высокая. И веснушки, конечно. И голос звонкий:

– Господа офицеры!

По рядам пробежал смешок.

– Вы из женского батальона, мадемуазель?

Все засмеялись. Повеяло казармой.

– Это еще что такое? – пробормотал Бреннер, поморщившись.

Рыжая не смутилась.

– Господа! Мне кажется или я в самом деле на заседании дамского филантропического общества? Нет! Это бабья сходка в базарный день!

Офицеры забубнили, задвигались. Рыжая продолжала, повысив голос до крика:

– Где ваша воля, организованность, здравый смысл наконец?! Государь и Августейшая Семья уже год в плену, в рабстве, а вы?! Вы только треплете языками. Вы, господин полковник, кто такой? Вы ни на что не годны! Есть здесь хоть кто-нибудь, способный к реальному действию?!

Конечно, за время двух революций все уже как-то попривыкли и к дамам в военной форме, и к стриженым революционеркам на трибунах, но все же такого никто не ожидал. Бедный френч вытаращил глаза.

– Кто-нибудь ездил в Тобольск? Пытался связаться с Государем?

Рыжая обвела присутствующих пламенеющим взглядом. Никто ей не ответил.

– А вы, полковник? Что лично вы сделали для освобождения Его Величества?

– Позвольте… – начал полковник.

– Ничего вы не сделали! Только собрания собираете!

Я услышал рядом, как Бреннер довольно внятно процедил сквозь зубы:

– Это что за пламенная институтка?

Рыжая тут же нацелилась на него:

– Вы что-то сказали?

– Мадемуазель, что вы несете? – сказал Бреннер громко и отчетливо. – Вы в самом деле ожидаете, что кто-то встанет и скажет «Да, я ездил в Тобольск, да, я связался с Государем»? Вам, кажется, неизвестно, что за такие действия теперь ставят к стенке.

Собрание загомонило одобрительно.

– Мне это известно! Но я полагала …

Бреннер перебил:

– Так вы провокатор?

– Я? Да как вы смеете?

– Но это же ясно. Кто еще может публично задавать такие вопросы?

– Я спрашиваю вас, чтобы разбудить! Побудить к действию! И заявляю, что готова оказать самое живейшее содействие, в том числе и финансовое, тем, кто хочет дело делать, а не митинговать по подвалам!

– А я утверждаю, что вы провокатор, – гнул свое Бреннер. – Кто может поручиться, что среди нас нет шпиона? А может, и вы сами в ЧК служите?

– А может, вы?

– Может, и я, – ничуть не смутился Бреннер. – Об этом и речь. Мы тут пришли с улицы, не зная друг друга, заговорщики хреновы! Это явная провокация с целью выявить монархистов. Предлагаю всем немедленно разойтись.

Он встал. Я тоже. Раздались одобрительные возгласы. И тут же кто-то скатился в подвал с улицы с криком «ЧК! Облава!»

Бежали, петляли по переулкам … Сзади хлопали выстрелы.

Где-то в проходном дворе Бреннер схватил меня за плечо и толкнул в темноту. Вслед за нами в подвал ввалились еще двое участников собрания. Затаились. Кто-то зажег спичку – пустое брошенное помещение. Собрали листы бумаги с пыльного пола, скрутили из них подобие свечей. Вот тут в трепетном гаснущем свете я и увидел двух офицеров рядом с Бреннером. Это были Лиховский и Каракоев. Огонек горящей газеты будто отбрасывал на их лица отсвет будущих пожаров, через которые нам предстояло пройти вместе. Так совершенно случайно сошлись мушкетеры, как нас потом назовут наши Принцессы.

Мы сразу же доложили друг другу, кто откуда и где служил: ротмистр Каракоев – кавалерист из Девятого драгунского Казанского полка, поручик Лиховский – авиатор Седьмого авиационного отряда. Когда услышали, что я тоже воевал в Галиции в Отдельном батальоне, сформированном из моряков, удивились.

– Это что – моряки в пехоте? – улыбнулся Лиховский.

– Соседи по окопам нас так и называли в шутку – морская пехота.

Мы оказались в том подвале, потому что душой болели за Романовых, и вскоре разговор естественным образом перешел на Государя, Государыню и Великих Княжон. И тут Лиховский первым рассказал свою историю.

– Вы счастливчик, поручик, – сказал Каракоев.

Ротмистру Каракоеву повезло меньше.

– А я только раз видел Государя и Марию Николавну. Она была шефом нашего полка и приезжала к нам на смотр. – Каракоев мечтательно покачал головой. – Проскакала вдоль строя на белом коне в нашей парадной форме. Чистый ангел. На приеме мне так и не удалось словом с ней перемолвиться, но я потерял голову навсегда.

– В каком году это было? – спросил я.

– В тринадцатом …

– Марии Николавне было тогда четырнадцать лет.

– Четырнадцать? – удивился Каракоев. – А выглядела вполне …

Он смутился, но тут же заспорил горячо:

– Ну, четырнадцать! Но это же образ, господа! Я влюбился в образ, платонически!

Помолчали.

– А я люблю Ольгу Николавну. – сказал Бреннер бесстрастно и отчаянно в то же время.

Глядя на его аскетичный профиль, никто не мог бы предположить в нем такой откровенности. Но он сказал – «люблю».

– Я видел ее всего несколько раз издалека, – продолжил Бреннер. – Был в отпуске в Царском Селе. Она подъехала к госпиталю и вышла из автомобиля вместе с Государыней и Татьяной Николавной. Я просто проходил мимо и увидел ее …

Он помолчал.

– У меня было десять дней отпуска, и я каждый день приходил к ограде госпиталя в тот же утренний час, ждал. Видел Ольгу Николавну четыре раза.

Бреннер посмотрел на меня.

– А вы, мичман? Вы ведь видели их близко долгое время. Расскажите о них. – И он пояснил остальным: – Мичман служил юнгой на Императорской яхте «Штандарт».

– Ого! – улыбнулся Лиховский. – Так вы плавали под парусами с Принцессами.

Все с любопытством смотрели на меня.

– Нет. То есть – да, ходил на яхте, но не под парусом. «Штаднарт» – современный быстроходный корабль. Крейсерская яхта, лучшая в мире. Два котла общей мощностью двенадцать тысяч лошадиных сил. Длина корпуса сто тридцать два метра. Максимальный ход – двадцать два узла. Восемь орудий. Команда – триста семьдесят человек …

Они смотрели на меня и улыбались.

– Да вы о Царевнах расскажите, – прервал меня Лиховский добродушно.

– Можно сказать, я рос с ними … Шесть лет ходил на Царской яхте – почти все мое детство.

Новые приятели смотрели на меня как на сказочника.

– Ну что ж вы, мичман, расскажите что-нибудь, – сказал Каракоев.

Рассказывать не очень хотелось, но в то же время – они тут со своими историями, а я промолчу?

– В первый же день я подрался с Марией Николавной.

Это произвело впечатление.

– Мы столкнулись с ней в узком проходе, и никто не хотел уступить дорогу. Толкались, толкались … А тут отец ее мимо проходил, говорит: «Да дай ты ей как следует. Тоже мне – моряк». Ну, я толкнул Машу изо всей силы, она упала, но ничего, не заплакала. Мне было десять, а ей девять.

– То есть Государь сказал вам «толкни ее»? – уточнил Лиховский.

– Ну да. А однажды мы с Настей забрались в спасательную шлюпку. Знаете, они висят у борта, укрыты брезентовыми тентами. Мы забрались под тент. Лежали там на дне шлюпки вдвоем … Я держал ее за руку …

Мне стало неловко, и я замолчал, но глупое мальчишеское желание утереть нос всем, особенно Лиховскому, пересилило.

– Обнимались. Она положила мне голову на плечо …

– Ну, уж это вы сочиняете, мичман, – сказал Каракоев.

– Клянусь! Но это было детское. Мне было пятнадцать, а ей – двенадцать.

– Пятнадцать? Ну не такое уж детство, должен вам заметить, – усмехнулся Лиховский. – Значит, ваша Принцесса – Анастасия? Как странно – у каждого из нас своя избранница.

Меня это задело: с чего это он взялся решать, кто моя избранница.

– А с Татьяной мы ходили на веслах, высаживались на островах, – сказал я.

– Только вы и она?

– Только я и она. Государь и доктор Боткин ходили в это время на байдарке, а мы с Татьяной в шлюпке прошли на остров, разожгли костер. Сидели у огня часа два, пока Государь не стал махать нам рукой с другого берега …

– Государь махал вам рукой? – усомнился Каракоев.

– Да. У него есть руки. Мы вчетвером сошли на берег в шхерах – Государь, Татьяна, доктор Боткин и я …

Я помолчал, справляясь с голосом, который грозил выдать навернувшиеся слезы. Позабытая жизнь, позабытое, невозвратимое счастье.

– Они всегда держались вместе, сестры … Разные и в то же время неразделимые, – сказал я, пряча мокрые глаза. – Они даже письма и записки подписывали одним общим именем ОТМА – Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия.

– Боже, боже … Спаси их и сохрани, – сказал Каракоев.

Меня будто ударило что-то. Мы сидели в грязном подвале на руинах Империи и мечтали о Принцессах, являвшихся нам в прошлом, когда они были свободны и счастливы и мы были свободны и счастливы. И вот Принцессы в рабстве, а их рыцари прячутся по подвалам …

– Убить… – сказал я.

Не помню сейчас, сказал я это вслух или только подумал. И что-то сдвинулось во мне и вокруг меня. Не было больше подвала – было поле темное, черное и костры. И черные люди жгли что-то и рубили топорами … Смрад горелого мяса душил, пламя костров кололо глаза, а внутри меня свивался упругий жгут, живая пружина из меня самого, и я чувствовал: когда она расправится, раскрутится в один миг – я взорвусь …

– Что с вами? – Бреннер тормошил меня за плечо.

Я увидел перед собой изумленные лица новых приятелей.

После они рассказывали, что я смотрел в одну точку и не двигался секунд пять.

– Ничего, – сказал я и был в самом деле очень спокоен, потому что все понял. – Убить … Я поеду в Тобольск и убью их всех, всех, кто держит в плену Государя … И освобожу Августейшую Семью …

– Я с вами, – сказал Лиховский без промедления.

– Это непросто, – сказал Бреннер.

– Убить просто, – сказал я.

– Убить просто – освободить сложнее, – сказал Бреннер. – Но я готов …

Все посмотрели на Каракоева. Он лишь кивнул.

После я не раз задавался вопросом, почему мы, четверо, так безоговорочно и сразу доверились друг другу, едва познакомившись? И только в поезде, стоя у темного окна и слушая голоса Царевен, я понял: это их имена, произнесенные вслух, обнажили и соединили наши души в те минуты в том подвале.

14 мая 1937 года

Москва

Кривошеин сидел на скамейке возле детской площадки. Усы, борода, очки, соломенная шляпа и заношенный серый пиджак с обвислыми карманами – перевоплотился он для встречи на конспиративной квартире и наблюдал за подъездом.

Бокий появился в назначенное время. Узнать его было нетрудно: черный кожаный плащ даже в первые жаркие дни и черная кожаная фуражка с красной звездочкой. Он так и ходил с тех легендарных двадцатых.

Бокий вошел в подъезд – и тут же во дворе возник мужичок, неприметный московский житель. Сел на скамейку по другую сторону от детской площадки, развернул газету … Пришел с улицы в этот двор, чтобы газетку почитать? Ну-ну … А в другом углу двора замаячил еще один неприметный гражданин. Неприметностью своей они прямо-таки бросались в глаза.

Кривошеин поднялся со скамейки, вышел со двора и вошел в подъезд соседнего дома.

Открыв дверь квартиры своим ключом, он тихо сказал на всякий случай:

– Это я.

Бокий сидел на стуле посреди пустой комнаты неподвижный и отрешенный, как обычно в последнее время. Он будто экономил силы, и это ощущалось в каждом движении, и даже в том, как редко он моргал. Однако в свои почти шестьдесят он вовсе не выглядел хилым пенсионером. Кривошеин подозревал, что вечный неопределенно-средний возраст начальнику спецотдела обеспечивают подшефные шаманы.

Бокий не пошевелился, а только перевел взгляд из точки в пространстве на Кривошеина, экономно расходуя энергию на поднятии век и движении глаз.

– Немцы готовят экспедицию в Тибет, – сказал он негромко.

– За вами следят, – сказал Кривошеин, – нужно уходить.

– Немцы будут в Тибете! Вы понимаете, что это значит? Они идут в Шамбалу! – Бокий даже повысил немного голос и приподнял левую бровь.

– Во дворе топтуны, – настаивал Кривошеин.

– Ничего. Они ходят за мной уже полгода. Приказа насчет меня еще не было. Они засекли вас?

– Нет, я прошел через соседний дом и крышу.

– Хорошо. Нам нужно торопиться. Немцы найдут Шамбалу раньше нас, а нам с ними воевать. Штурмбанфюрер СС Шеффер – начальник экспедиции.

– Откуда информация?

– Из нашего разведуправления.

– Так, может, нам пойти официальным путем? Если уж нашей разведке известно, что немцы идут в Тибет, то и нам можно выйти с предложением …

Бокий прикрыл веки и экономно покачал головой:

– Бесполезно. Я пробовал.

Советское государство было уже не то. Оно уже не верило в тайны, а полагалось только на несокрушимую теорию и практику марксизма-сталинизма.

Сначала ушел Ильич, потом Феликс, потом Троцкий уехал. Куда-то сгинуло все яркое, стихийное, непостижимое, за что Бокий любил революцию. Кумач восстания выцвел и поблек, затертый серостью советской бюрократии. Немыслимо было идти к главному бюрократу с идеями о высших существах, о волшебной стране в горах Тибета. Товарищ Сталин верил лишь в железную поступь пятилеток.

– Надо торопиться. Мы должны найти Шамбалу раньше немцев. Найдем ведь? – Бокий всмотрелся в лицо Кривошеину.

– Найдем, – сказал Кривошеин со всей возможной убежденностью.

И подумал: «Может, пристрелить его прямо сейчас? Какой смысл играть с ним дальше, если он уже на краю? Он больше не нужен, а виновен не меньше всех прочих. Нет, если убить Бокия сейчас, то до Юровского уже не добраться».

Все это длинное мгновение Бокий неподвижно смотрел на Кривошеина из-под полуприкрытых век. «Может, сфинкс этот и мысли читает?» – подумал Кривошеин.

– Вот паспорта, – сказал Бокий.

Достал из внутреннего кармана два чистых советских паспорта и два швейцарских. Один на имя Герберта Монха, другой – на Элизу Корнбах.

– Женщина? – спросил Кривошеин, полистав паспорта.

– Какая разница? Филин переправит Элизу на Элиаса. Сколько ему понадобится времени?

– Четыре паспорта? Неделя, не меньше.

– Скажите ему – три дня …

– Какие у нас имена?

– Придумайте сами.

– Какой у нас план?

– По новым советским паспортам едем поездом до Одессы. Там по швейцарским паспортам садимся на любой пароход до Стамбула. Потом морем в Индию, а оттуда уж … Средства есть. – Бокий встал.

– Товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга, разрешите допросить Юровского?

– Нет! Оставьте это! Вы разве не слышали, что я сказал? У нас другая задача!

– Пока будут делаться паспорта, я успею!

– Нет! Я запрещаю! Вы все провалите! Что вы устроили там с Медведкиным? Мне передали рапорт на вас!

– Он сознался! Он мог рассказать, что они сделали с Романовыми на самом деле! Я расколол бы его!

– Оставьте, говорю я вам! Это уже не имеет значения.

Кривошеин неподвижно смотрел на Бокия, вложив во взгляд всю решимость, на какую только был способен.

– Хорошо, – сказал Бокий, будто и не возражал только что. – Но не вздумайте вызывать Юровского официально. Поговорите приватно …

– Разумеется.

Бокию приходилось считаться с единственным союзником. Их маленькая тайная ложа всего из двух посвященных. Неожиданно энергично Бокий протянул руку Кривошеину и сделал над собой усилие, чтобы рукопожатие вышло крепкое, дружеское, ведь они – товарищи по небывалому странствию, и кто знает, что им предстоит вынести вместе на пути в зазеркалье.

Бокий вышел. Кривошеин посмотрел в окно. Во дворе за Бокием увязались неприметные граждане. В эту квартиру возвращаться нельзя.

Из записок мичмана Анненкова

19 июля 1918 года

Из купе вышла Государыня. Я посмотрел на нее отстраненно, будто бы не зная, кто она, и увидел пожилую даму в старом платье, обитательницу богадельни, вышедшую из своей комнатушки за кипятком. Я тут же отвернулся и стал смотреть в окно, где в темноте бежали деревья: не хотел стеснять Ее Величество, но и не мог покинуть свой пост возле тамбура. Государыня сама обратилась ко мне:

– Мичман, вам тоже не спится?

Я повернулся к ней всем корпусом, как полагается.

– На посту, Ваше Величество!

– От кого вы нас охраняете?

– Моя задача не допустить посторонних лиц в вагон.

– Да-да … посторонних … Это мы посторонние. Везде посторонние.

Государыня подошла ко мне и встала рядом, глядя в окно. Там ничего не было, кроме наших призрачных отражений.

– Мичман, вы верите в наше спасение?

– Верю? Но ведь это уже случилось.

– Да. Случилось… – она улыбнулась. – Вы нас спасли.

– Все что могу, Ваше Величество! Жизнь отдам …

– Да, да … Я вам благодарна, мы все вам так благодарны …

Но думала она о другом.

– Куда же мы едем?

– Во Владивосток, Ваше Величество! – выпалил я и тут же сообразил, что это был риторический вопрос.

– Да-да, во Владивосток … Куда же мы едем, господи, куда?

Государыня посмотрела на меня внимательно. Иногда на Корабле, болтая с барышнями Романовыми – с Анастасией в основном, – я попадался на глаза Государыне, и она была ко мне милостива, помнила даже мое имя, но никогда не смотрела на меня так, будто я что-то значу для нее. Да и что я мог значить тогда – один из трех сотен матросов команды?

– Где ваша семья? Родители?

– Я сирота, Ваше Величество.

– Бедный мальчик … А когда вы служили на нашей яхте, у вас уже не было родителей?

– Не было. Но я всегда … если позволите, Ваше Величество …

Государыня смотрела внимательно, поощряя меня ласковостью взгляда.

– …Я чувствовал себя на яхте как дома, как … в семье.

Она улыбнулась.

– Как хорошо. Я помню вас … А ваши товарищи … Вы давно их знаете?

– Полгода.

– Как же составилась ваша команда?

– Случайно. Мы встретились в Петрограде на собрании офицеров, желавших вашего освобождения.

– И такие были?

– Были, но ничего не делали.

– А вы решились! Как же вы решились на такое?

Я растерялся. Не описывать же буквально всю нашу эпопею …

– О, если это ваш секрет …

– Нет-нет, Ваше Величество, какие от вас могут быть секреты!

Но Государыня сменила тему:

– Капитан Бреннер – очень дельный, опытный, не правда ли?

– Совершеннейшая правда, Ваше Величество.

– Что ж … И другие офицеры тоже боевые.

– Все воевали, Ваше Величество.

– Да-да, иначе и быть не могло. Хотите чаю?

– Премного благодарен! На посту нельзя.

– Даже чаю нельзя выпить?

– Нельзя …

– Так вы заходите к нам, когда сменитесь … утром … к завтраку.

– Премного благодарен, Ваше Величество! Честь для меня!

– Оставьте, мой мальчик. Заходите попросту …

Она пошла по коридору, и хотя я видел только ее спину, понял, что она сразу забыла обо мне. Оплывшая фигура, тяжелая поступь – опять подумал с болью: старуха. До войны на Корабле еще каких-то четыре года назад она выглядела совсем по-другому. Конечно, и тогда она уже была немолода, в постоянной тревоге о здоровье сына, и все же я видел истинную Императрицу – воплощение достоинства и горделивой кротости. Комиссарские застенки высосали из нее жизнь.

Государыня вошла в свое купе. Разговор с ней меня взбудоражил. Невероятная открытость и доверие Ее Величества окрылили. Хотелось немедленно что-то сделать для нее. Захватить этот чешский поезд и гнать его без остановок до самого Шанхая!

Из записок мичмана Анненкова

20 июля 1918 года

Чехи не обманули – по большей части им давали зеленый свет. Состав стучал, гремел, позвякивал – обещал домчать нас до Владивостока за пару-тройку дней.

После ночного дежурства я проснулся поздно. Лиховского в купе не было. Через приоткрытую дверь я услышал голоса четырех Принцесс. Они стояли прямо возле нашего купе, и я боялся шорохом или даже дыханием выдать свое присутствие за тонкой переборкой.

– Так вы договорились, кто чей? – сказала Татьяна.

– А это обязательно? – спросила Ольга.

– Это нужно для ясности, а то что же – будете кокетничать со всеми без разбору и передеретесь, – сказала Татьяна.

– Мне не о чем договариваться – Леонидик мой, это должно быть ясно, – сказала Анастасия.

– Почему это должно быть ясно? – возразила Татьяна насмешливо. – Разве вы уже помолвлены?

– Может быть! Он еще на яхте был мой, и вы все это прекрасно знаете.

– Никто на твоего Леонидика не покушается, – сказала Мария.

Разговор был легкий, шутейный – улыбчивыми голосами. Но когда барышни шутят об амурах друг дружки, это легко оборачивается обидой и склокой – вдруг полыхнет молния при ясном небе. Значит, я уже приписан к Анастасии, как корабль к порту. Что же дальше?

– Ну вот, Леонидика определили, – повторила мою мысль Мария. – Какой следующий фант?

– А что это ты, будто не участвуешь? – заметила Анастасия.

– Не участвую. Мне никто не нравится.

– Ну-ну, – сказала Татьяна. – Оставляешь за собой свободу выбора?

Конечно, это была игра, во всяком случае – до поры.

– Павлик мой! Только суньтесь! – Татьяна вовсе не играла.

Если бы только она сказала так обо мне! И хотя я уже был избран и приближен самой юной и горячей из Принцесс, и грех бы мне жаловаться, но все же – Татьяна … Высокая и звонкая, как призывный звук горна на рассвете; точеный лик с благородными скулами; холодный и дерзкий взгляд серых глаз … Рысь … Сволочь Лиховский!

– Твой, твой, – успокоила Ольга. – Вылечила, выходила – забирай.

– А тебе – двое на выбор, – сказала Мария, – раз я не участвую.

– Я тоже не участвую, – сказала Ольга.

– А вот они, Каракоев и Бреннер, вас уже поделили, – сообщила Анастасия ехидно. – Что тебе, Оленька, не нравится в Александр Иваныче? Умен, красив, герой. Староват, правда … Но и ты уже не молода – двадцать три! Ты лед, он пламень – идеальная пара.

Все рассмеялись, кроме Ольги.

– Перестань! – сказала Ольга сердито.

Вот – началось.

– Ну что ты, что! – заворковала Анастасия. – Александр Иваныч и правда очень мил. Если бы только он был бы хоть лет на пять помоложе, я бы поменялась с тобой. А хочешь, прямо сейчас поменяемся? Забирай Леонидика!

– Поди прочь, гадкий Швыбз! – Так в Семье дразнили шкодливую Настю.

– Ну Олюшка, будь ангелом! Не сердись.

– Ладно, ладно, отстань, – оборонялась Ольга.

Я был уязвлен – поменять меня на Бреннера! Вот Татьяна даже в шутку не подумала отказаться от своего Павлика.

– Бедный, бедный ротмистр Каракоев, – не унималась Настя. – У него такие усы! И голос бархатный. Чего же еще, Маш?

– Хватит мне его навешивать! С чего это вдруг?

– Да ведь так выпадает. Леонидик и Павлик мне и Тане – это уж определенно. Александр Иваныч – Оле, ведь он ни о ком другом и думать не может. Так вот и выпадает тебе ротмистр.

– Швыбз, уймись, – сказала Мария.

Неизвестно, чем бы все кончилось, но вдруг я услышал – и похолодел.

– Смотрите, дверь открыта, – прошептала Татьяна.

– Господи, они все слышали? – сказала Ольга.

Я быстро отвернулся к стене и укрылся одеялом. Они заспорили и совсем перешли на шепот, так что я уже ничего не мог разобрать. Потом замолчали и притиснулись к щели. Мне казалось, я чувствую затылком их дыхание.

– Здесь только Леонидик. Спит, – прошептала Настя.

– Или притворяется, – возразила Татьяна.

– Идите! Идите же! – шептала Анастасия.

– А ты?

– Я еще посмотрю на него, – сказала Настя.

Засмеялись шепотом, зашелестели, удаляясь. Дыхание одной осталось. Я спиной ощущал, что она смотрит на меня. Ушла … Я уже хотел сесть, чтобы отдышаться, потому что сдерживал дыхание, будто ныряльщик на глубине, но тут снова услышал быстрые шаги. Опять она стояла за дверью и смотрела на меня. Которая? Вернулась Настя или … И тут прохладная ладонь на моей шее. Сердце застучало, перекрывая стук колес …

Мне удалось не вскрикнуть и не вздрогнуть.

Ладошка с шеи поднялась чуть выше, на затылок, взъерошила волосы и упорхнула.

– Леонидик, – услышал я тихий-тихий голос. – Леонидик …

Вздохнула и исчезла. Не слышал ни шагов, ни шороха платья, но знал – ее больше нет. Я узнал голос. Это была Татьяна. Татьяна! В груди что-то теплилось и щекотало … Татьяна … Что это? А как же Павел?

В эти несколько дней мы словно забыли, что едем через войну. То есть помнили, конечно, и соблюдали все меры предосторожности, и все же … казалось, все опасности позади. Принцессы наши расцвели на свободе, светились улыбками, звенели голосами. Государь и Государыня тоже улыбались благостно в те редкие минуты, когда показывались из своего купе. Разумеется, им хотелось наконец уединения, недоступного в застенках Ипатьевского дома.

Мы резались с Принцессами в карты.

Невозможное счастье – сидеть с ними в тесноте всемером (один из нас всегда был на посту). Рассаживались каждый раз в другом порядке, и я оказывался то между Ольгой и Татьяной, то между Анастасией и Марией, то … и далее – волнующее богатство вариантов. Можно было прижиматься плечами, локтями, невзначай соприкасаться пальцами, собирая карты; можно было даже почувствовать горячее бедро своим бедром! Их глаза, волосы – так близко! Заходил Алексей, ему, разумеется, давали место, и тогда, к общему удовольствию, в купе становилось еще теснее. Ехать бы и ехать в этом поезде на край света.

После игры мы выходили от Великих Княжон в изнеможении. Нужно было остыть, отдышаться. Товарищи мои сразу шли курить в тамбур, я же падал на диван в нашем купе, переживая вновь и вновь прикосновения, голоса …. Так ребенок перекатывает во рту леденец, поглаживая его языком.

…Она потрепала мне волосы. Татьяна. Я даже не мог себе представить эту картину – как она протягивает руку, дотрагивается до моего затылка. Нет, невозможно!

Но какова Анастасия Николаевна! Настька! Променять меня на Бреннера!

Я еще пребывал в блаженном оцепенении, когда в дверь постучали. Заглянул лакей Трупп.

– Прошу прощения, Государыня приглашает вас в свое купе.

– Благодарю. Я только умоюсь.

Меня пригласили на завтрак к Императорскому столу.

Государь читал газету – вчера Каракоев купил несколько местных на стации. Государыня заваривала чай. Трупп носил закуски из купе повара, где располагалась кухня с примусом и провизией. За столом, удлиненным с помощью широкой доски и покрытым ситцевым платком, сидели также Алексей Николаевич со своим кокер-спаниелем Джоем и доктор Боткин. Государыня улыбнулась, когда я вошел, и предложила сесть рядом с ней. Государь и Боткин приветливо кивнули.

– Последнее время мы завтракали все вместе там, в Ипатьевском доме, но здесь это невозможно, – сказала Государыня, словно оправдываясь. – Здесь все по своим купе.

– Леонид, вы на каком фронте воевали? – спросил Алексей.

– На Юго-Западном, Ваше Высочество. Отдельный пехотный батальон Гвардейского экипажа.

– Моряки в пехоте?

– Нас так и называли в шутку – морская пехота. Сначала Ковельская операция летом шестнадцатого года …

Государь оторвался от газеты и посмотрел на меня.

– Ковельская? Июль шестнадцатого.

– Так точно, Ваше Величество! С пятнадцатого июля бои за деревню Щерино.

– Да, помню. Там наши гвардейцы храбро сражались, – сказал Государь. – Так вы после яхты в Отдельный батальон экипажа пошли?

– Так точно! Как только исполнилось восемнадцать, подал рапорт.

– Это операция в районе города Стоход? – спросил Царевич.

Удивительно мне было услышать это от Алексея. В шестнадцатом году ему было двенадцать лет. Как он может помнить бои местного значения, да и знать о них в таком возрасте?

– Я в то время был с папа́ в Ставке, помню эту операцию, – пояснил Алексей, гордый своей осведомленностью.

– Жарко было? – спросил Государь.

– Жарко, Ваше Величество. Несколько раз мы с немцами отбивали друг у друга окопы … в штыки …

– Награждены? – спросил Государь.

– Георгий второй степени. Не ношу, чтобы не привлекать внимания.

Я расстегнул нагрудный карман гимнастерки, достал Георгиевский крест и положил на столик. Все посмотрели на него. Государь кивнул удовлетворенно. Я положил Георгия обратно в карман. Алексей смотрел на меня с восхищением.

– Расскажите, как это – идти в штыки?

Я взглянул на Государыню.

– Милый, мичману может быть тяжело вспоминать войну, – сказала она.

– Разве мы сейчас не на войне? – сказал Алексей.

– Да, мой мальчик, кругом война, но мы, слава Богу, вместе и под защитой. Давай будем думать о хорошем, – улыбнулась Государыня ласково. – Вы кушайте, мичман, кушайте, – обратилась она ко мне.

– Благодарю.

Государь отложил газету и принялся за пшенную кашу.

– Вы бывали в Сибири, мичман?

– Никак нет, Ваше Величество!

– А мне вот довелось, еще в прошлом веке. Еще и Транссиба не было.

– Транссиб построен под высочайшим руководством и покровительством Вашего Величества!

Зачем я это сказал?

– Благодарю, я помню, – улыбнулся Государь.

Доктор Боткин усмехнулся. Я почувствовал себя дураком и принялся за кашу, стараясь не торопиться, – очень хотелось есть. Вообще, я заметил некоторую пренебрежительность доктора по отношению к нам, офицерам. За все время побега он сказал нам всего несколько слов, без которых уж никак невозможно было обойтись. Я относил это на счет превратностей и волнений пути, утомительных для его возраста, хотя он был немногим старше Государя, чувствовавшего себя не в пример бодрее. Приходилось признать, невзлюбил нашу четверку лейб-медик почему-то.

– Уж не думал, что второй раз приведется побывать в Сибири, – сказал Государь.

– Леонид, вы намерены проводить нас до самого Владивостока? – спросила Государыня.

– Куда прикажете! Хоть на край света, Ваше Величество!

– Как хорошо! А как настроены ваши товарищи?

– Так же, разумеется. Мы все в полном распоряжении Вашего Величества и Его Величества Государя …

– Это благородно! Я надеюсь на вас … на всех наших защитников, но в особенности на вас, мичман.

Государь доел кашу и снова взялся за газету в ожидании чая. Я посмотрел на Государыню, встретился с ее взглядом и отвернулся.

– Вы ведь не оставите нас?

– Я?

Признаться, я растерялся. Что ж это – Государыня надеется на меня одного? Почему на меня? Она не сводила с меня глаз, и Алексей тоже простодушно меня разглядывал, почесывая за ухом свою собаку.

– Я … Ваше Величество, как можно! Я с Вашими Величествами до последнего моего вздоха!

– Благодарю вас, Леонид, – сказала Государыня просто, но с такой сердечной теплотой… – Как хорошо, что именно вы оказались нашим спасителем.

– Не я один …

– О да, разумеется! Я имею в виду, хорошо, что мы вас знаем так давно и вы оказались среди наших спасителей. Георгиевский кавалер … Вы всегда желанный гость в нашей семье. Рассказывайте о любых возникающих обстоятельствах. Знаете, в пути всякое может случиться …

– Все что могу, Ваше Величество!

– В любую минуту обращайтесь прямо ко мне. Всегда рада поговорить с вами.

– Честь для меня, Ваше Величество!

Государыня снова улыбнулась мне. Доктор Боткин пил чай, рассеянно глядя в окно. Алексей медленно водил пальцем по столу. Государь прочел вслух из газеты:

– Томская городская управа сообщает: «В зале дворянского собрания состоится благотворительный бал, все средства от которого пойдут на медикаменты и обмундирование нашим воинам-добровольцам». Господи, что они делают?

Я понял, что пора откланяться.

– Ваше Величество, благодарю, – сказал я Государыне, вставая, и обратился к Государю: – Ваше Величество, разрешите идти?

Государь поднял глаза от газеты и кивнул:

– Вы заходите к нам, мичман, не забывайте.

Я вышел.

Что это значит? Государыня говорила со мной так откровенно, да еще при свидетелях! Хотела что-то понять обо мне, о нас четверых? Хотела показать мне, что облекает меня особенным доверием? Прощупывала мою лояльность, готовность служить ей? Ну даже если и так? В ее положении не лишне убедиться в преданности людей, которым она доверила свою судьбу и жизнь своих детей.

В другом конце коридора я увидел мою тройку. Бреннер и Каракоев явно только что проснулись. Лиховский стоял на посту. Все трое смотрели на меня.

– Доброе утро, мичман, – сказал Бреннер. – Как Их Величества?

– Завтракают.

– А вы? Позавтракали?

– Так точно, господин капитан, – отчеканил я.

Бреннера явно задело мое единоличное присутствие на Императорском завтраке. Лиховский улыбался иронически, Каракоев с подозрением топорщил усы.

– Государь вас вызвал для доклада? – спросил он.

– Нет. Меня пригласила Государыня.

– Для беседы? – спросил Бреннер.

– Для завтрака.

Я видел, что у каждого из них вертятся на языке вопросы. А что же там было? Почему именно я и о чем говорили? Но они не спросили, а я не стал ничего объяснять, хотя секретов у меня от них не было. Пока.

– Пожалуй, вздремну еще до дежурства.

– Отдыхайте, мичман, – сказал Бреннер, будто я спросил у него разрешения.

Я подумал: «Не успели мы наладить мирный быт нашего Императорского Двора в изгнании, как вот уже явились придворные интриги. Вероятно, вблизи монарших особ по-другому не бывает».

17 мая 1937 года

Москва

На ней был легкий ситцевый сарафан в мелкий цветочек, приталенный тонким пояском, и все та же соломенная шляпка с серой лентой. Кривошеин подкараулил Нину на пути к дому и пошел следом.

Бокий пропал. Второй день он не появлялся на службе, и никто из подчиненных не имел понятия, где он. Убит или арестован? И Кривошеин решил, что ждать больше нечего, пора браться за Нину.

Когда она вошла в подъезд, Кривошеин подождал пару минут и вошел следом. Консьержка уставилась – Кривошеин ответил ей взглядом твердым и тяжелым, и она отвернулась.

На третьем этаже Кривошеин нажал кнопку звонка. Высокие монументальные двери возвышались над ним, как портал храма. Нина открыла, не спросив. Посмотрела на Кривошеина с недоумением. Он был в усах и бороде, в соломенной шляпе и очках.

– Вы к кому?

Он втолкнул ее в квартиру и закрыл за собой дверь.

– В чем дело?! Кто вы?!

– Это я. Вы не берете трубку.

Узнала.

– Опять вы! Что за маскарад?

Кривошеин прошел в квартиру.

– Тише. Могут услышать.

– Да! Я буду кричать!

– Я пришел за вами.

– Уходите!

– Да послушайте …

– Пришли получить свое?

Из прихожей Кривошеин увидел на комоде фотографию Петра Шагаева, отца Нины. Прошел к портрету через всю просторную гостиную. Нина за ним.

– Куда вы идете? Это обыск?

Кривошеин смотрел на фотографию в рамке. Шагаев был в красноармейской шинели, буденовке, при шашке и маузере. Стоял на фоне нарисованного задника с небом и морем. Снимок сделан еще в Гражданскую, почти двадцать лет назад.

– Вам что-нибудь сообщили о брате? – спросил Кривошеин.

– Сказали, что ему дали десять лет без права переписки. Но он жив. Зачем вы мне врали? Вот так вот нагло хотели воспользоваться мной? Вы просто скотина.

– Вам нужно исчезнуть. Вас тоже арестуют.

– За что?

– А за что – брата и отца?

– Ни за что! Они ни в чем не виноваты!

Кривошеин смотрел на Нину, давая возможность самой сделать выводы.

– Но почему? Какой в этом смысл?

– Муж ушел от вас. Возможно, это его спасет, но не факт. И вам осталось гулять на свободе недели, а может, и дни.

– Вы провокатор? Я буду жаловаться!

– Донос на меня напишете? – усмехнулся Кривошеин.

Она бессильно помотала головой.

– Через пару дней я сделаю вам новые документы.

Нина помолчала, соображая.

– И вы это можете на самом деле?

– Могу. Вы говорите по-немецки?

– Учила в университете.

– Хорошо. Паспорт швейцарский.

– Почему вы хотите сделать это для меня?

– Вы все равно не поверите.

– Неужели ради того, чтобы переспать со мной?

Не получив ответа, Нина заговорила торопливо:

– Если вы все можете, спасите брата! Вытащите его! Сделайте ему новые документы! А я буду спать с вами … хоть всю жизнь, пока не стану старухой.

Кривошеин покачал головой:

– Ваш брат мертв. Я могу спасти вас.

Нина брезгливо скривила губы, будто Кривошеин плюнул на ковер.

– Меня не от чего спасать!

Кривошеин другой реакции и не ждал: советская принцесса. Идейная. Ее вера неколебима – даже при том, что отец и брат мертвы.

– Ну что ж, если вам так удобнее… – Кривошеин достал из внутреннего кармана пиджака удостоверение. – Гражданка Шагаева, пройдемте.

– Что?

– Я капитан госбезопасности. Вы арестованы. Собирайтесь. Вы же приготовили чемоданчик на случай ареста?

Нина медлила.

– Гражданка Шагаева, не заставляйте меня применить силу.

Нина пошла, опрокинула стул и скрылась в глубине просторной квартиры.

Кривошеин сел в кресло. Разглядывал фотографии на стенах. Вот комдив Шагаев со взрослыми детьми: дочь Нина и старший сын Андрей в белом, с теннисными ракетками в руках. И сам комдив тоже в белом. Если не знать, что это советские люди, можно принять их за английских, французских или каких угодно аристократов … Кривошеин перевел взгляд на соседнюю фотографию Шагаева в буденовке. Стрелял и рубил русских аристократов, чтобы занять их место? Нет, конечно. Тогда это ему и в голову не могло прийти, но со временем все как-то само собой пришло именно к этому – правда, не в том старорежимном виде. А что это за строение позади теннисистов? Высокие окна, мраморные колонны, пальма – советский санаторий на юге. И Кривошеин узнал эти окна и колонны – Ливадия! Царский дворец! Ну да, после революции его отдали под дом отдыха …

Что-то ее долго нет. Телефон здесь, в гостиной, но, может, в спальне второй аппарат? Или припрятан отцовский револьвер? На всякий случай Кривошеин встал и занял позицию в дверном проеме прихожей.

– Нина! Не делайте глупостей!

Нина вышла в сером закрытом платье с тем самым светлым плащом на сгибе локтя и с небольшим чемоданом. Револьвера, конечно, не было никакого. Глаза заплаканные, но Кривошеин съязвил, не удержался:

– Значит, все-таки приготовили чемоданчик?

На площадке Нина заперла дверь и сделала шаг вниз по лестнице, но Кривошеин ее остановил:

– Наверх!

На чердачной двери висел замок. Нина испуганно наблюдала, как Кривошеин достал из кармана набор отмычек и, повозившись, открыл дверь.

– Кто вы такой? Я никуда с вами не пойду!

– Сопротивление при аресте? – Кривошеин крепко сжал ее локоть.

В пыльной полутьме чердака они дошли до слухового окна, Кривошеин вылез первым.

– Вы с ума сошли! Я туда не полезу!

Он выдернул ее на себя через слуховое окно – вокруг рыжими крышами распласталась Москва, – и они пошли на полусогнутых по жестяному скату. Железо грохотало под ногами на весь город.

Вышли на другую улицу из подъезда соседнего дома. Кривошеин нес чемодан, держал Нину под руку. Страх отпустил ее немного: если Кривошеин не изнасиловал и не убил ее на чердаке, то этого, по крайней мере, можно не бояться. И она снова стала задавать вопросы:

– Вы меня похитили?

– Поедем на моторе. Молчите. Таксисты из отрывочных замечаний понимают больше, чем можно предположить.

У тротуара стоял таксомотор.

Полчаса ехали через деревни и дачные поселки, пока Кривошеин не остановил шофера на лесной дороге. Отпустил мотор и повел Нину по тропинке в елки. Она опять заволновалась. Кривошеин остановился, прислушался и повернул обратно.

– Следы путаете?

– Именно. Если водителя будут допрашивать, он покажет направление, куда мы пошли.

Нина решила поддерживать разговор. Ей казалось, так безопаснее.

– Вашему начальству неизвестно о ваших авантюрах?

– Верно.

– Вы женаты?

– Нет.

– Один живете?

– Один.

– Так вы … вы меня к себе ведете?

– Поживете у меня пока, – сказал Кривошеин невозмутимо, будто и не чувствуя ее страха.

Они вышли к домику на небольшом участке. За деревьями угадывались соседние дачи, проступавшие сквозь сосны лишь фрагментами.

– Это ваша дача?

– Моя.

– Вам на службе дали?

– Нет. К счастью для вас, на службе никто о ней не знает.

– Купили? Откуда у вас такие деньги?

Кривошеин пошел к дому с чемоданом. Нина с тоской огляделась по сторонам – закричать?

– Не советую, – сказал Кривошеин. – Вызовут милицию, и нас обоих арестуют. Как раз от этого я вас спасаю, поймите.

Старая деревянная дача в два этажа, запущенная и неуютная. Мебель затаилась по углам еще со времен царизма.

– Вы здесь нечасто бываете… – заключила Нина.

– Нечасто. Работы много.

Кривошеин отодвинул вытертый ковер с середины просторной гостиной и открыл дощатый люк подпола. Лицо Нины некрасиво скривилось, она попятилась. Кривошеин стволом револьвера указал ей на темный квадрат в полу:

– Не бойтесь. Так будет лучше.

Часть вторая

Татьяна

Из записок мичмана Анненкова

20 июля 1918 года

Татьяна вошла в тамбур и взялась за ручку двери, будто собиралась пройти дальше. Я испугался и схватил ее за локоть.

– Дальше нельзя!

Она улыбалась, и я поспешно отдернул руку. В застекленном окошке двери и так было видно, что это последний вагон и дальше только бесконечные рельсы.

– Я вижу … У нас теперь все так: пара шагов от кровати – и дальше нельзя …

Маленькая станция после Красноярска. Поезд не двигался уже часа два. Мы стояли у окна и смотрели на пустой перрон. Вдалеке виднелось убогое станционное здание, похожее на амбар. Куры рылись в траве у платформы.

Татьяна! Последний тамбур последнего вагона – она это знала. Неужели ко мне пришла?

На Корабле Великая Княжна Татьяна Николавна едва удостаивала насмешливым взглядом юнгу, бегавшего с ее младшей сестрой.

Моя детская фантазия: будто бы эта гордячка оказывалась не родной дочерью Царя, а приемной. Тайна открывалась внезапно, что лишало ее царственных привилегий, она становилась простой девушкой, и ей уже не нужно было выходить замуж непременно за принца. Я совершал подвиг ради нее и … И вот фантазии сбылись самым невероятным образом: Государь отрекся от престола, новые власти распорядились именовать его гражданином Романовым. И Великая Княжна Татьяна Николаевна – теперь просто Таня Романова – стояла рядом со мной в тамбуре вагона. Неужели Российская империя погибла во исполнение моих мальчишеских грез? Тысячелетнее Царство вверглось в кровавый хаос, потому что я мечтал о Царевне! Господи прости, не этого я хотел.

Я помнил Татьяну девочкой, но и тогда уже она сияла царственно. Ее сияние не отменить постановлением какого-то совета каких-то депутатов.

– Трупп ужасно храпит за стенкой. А иногда они храпят на пару с Харитоновым. Я не могу заснуть. – Она улыбнулась.

– Это неприятно, должно быть.

– Ужасно. А вы? Вам удобно в купе?

– Еще бы! Первый раз еду в первом классе.

– В самом деле? А мы много ездили на поезде, на нашем … Владивосток … Вы там бывали?

– Не приходилось.

– Я теперь вижу столько новых мест! Сижу у окна и смотрю… – Она говорила со мной как со старым другом. Волшебство. – Наверно, я их никогда бы не увидела, если бы не все это … несчастье …

– Да, вероятно.

– Вы стали таким бравым военным.

Я промолчал, не посетил меня ответ, достойный бравого военного.

– Когда мы с вами виделись в последний раз? – Она сощурила рысьи глаза, всматриваясь в прошлое.

– 6 июня 1914 года в 15:30 на рейде Кронштадта, – сказал я.

– Как вы помните так точно?!

– Помню. Потому что вы тогда в последний раз покинули яхту и больше не вернулись.

– Ах да. Я тоже помню. Мы сошли на катер – и в Петергоф … Никто не знал тогда, что больше мы нашей яхты не увидим. Так, значит, мы виделись в тот день?

– Вряд ли можно сказать, что мы виделись. Потому что вас я видел, а вы меня – нет. Я начищал поручни на верхней палубе, а вы спускались по трапу на катер в кремовом платье с широкими рукавами и круглой соломенной шляпке.

Все Сестры были в кремовых платьях и соломенных шляпах. Не было построения команды, стенаний оркестра, как при отбытии по окончании летнего сезона. Никто не сомневался, что через несколько дней Семья вернется и мы пойдем в финские шхеры …

– Длинное лето четырнадцатого года. Тогда еще не воевали с Германией… – почти прошептала Татьяна.

В тот день еще не воевали, но через несколько дней – война. С тех пор я повзрослел, рухнула Империя, а война все тянется. Доживу ли до победы? И чьей победы?

– Последний год на яхте я вас, кажется, и не видела.

– Вырос и стал невидимкой.

Татьяна все поглядывала на меня, будто укалывала булавкой. Я улыбнулся ей откровенно, дерзко.

– Счастлив снова служить Вашему Высочеству!

– И я рада… – сказала она почти нежно.

Черт возьми! Да она смутилась! Задиристое высокомерие странным образом сочеталось в ней с застенчивостью. Это от матери. Татьяна более всех Сестер походила на Государыню. Что за чудо эта Принцесса!.. И то прикосновение – ее прохладная ладошка на моем затылке …

Вдруг я увидел на тропе за насыпью бородатого мужика в черном кафтане. Он стоял против вагона и шарил глазами по окнам.

– Отойдите от окна, Ваше Высочество! – Это прозвучало довольно резко.

– Да разве можно меня здесь разглядеть?

Бородач уже прямо смотрел на наше окно.

– Ваше Высочество!

Татьяна отошла от окна, глянула насмешливо:

– Теперь вы мной повелеваете, юнга? Мечтали об этом?

Ушла в вагон. Я посмотрел в окно – никого …

И тут же – вот он, мужик, перед вагоном, и пялится прямо на меня. И я вглядываюсь в него и знаю – он здесь неспроста.

– Эй! В чем дело? Проходи!

Спускаюсь по ступенькам на насыпь, иду, сдвигая перед собой упругую толщу горячего воздуха. Он следит за мной пустыми глазами, будто животное – олень или волк. И как животное, внезапно отворачивается и уходит по тропе вдоль насыпи среди кустов.

– Эй! Стой! Стой тебе говорят! – слышу я свой голос.

Я уже знаю, кто это, но это невозможно. Он останавливается и смотрит на меня. Я не могу вымолвить ни слова и вязну в расплавленном воздухе, как муха в жидком янтаре. Он делает шаг в сторону с тропы и исчезает среди деревьев …

Тихий звон в голове. Я у вагона. Татьяна прогуливается со своим бульдогом Ортипо на поводке, будто по аллее Царскосельского парка. Черт!

– Ваше Высочество!

Бежал и видел: по перрону идет к ней тип в черном костюме и котелке; вглядывается, явно узнает.

Я схватил Ее Высочество под руку и буквально поволок в вагон.

– Что … Что вы себе позволяете! – возмутилась она.

Отбросив всякий политес, я затащил ее в наш тамбур и закинул туда же бульдога.

– Это что такое! – Она вырвала свой локоть из моих рук.

Я невольно притиснул Татьяну к стене, отодвигая от окна. Ее лицо было близко – на расстоянии дыхания: серо-голубые глаза и бледная прохладная кожа – ее я, конечно, не касался и все же ощущал …

Татьяна оттолкнула меня:

– Оставьте!

– Он смотрел на вас! Он узнал вас!

– Кто?

– Этот черный котелок.

– Не может быть! – Она потирала локоть после моей хватки. – Вы сделали мне больно!

– Прошу прощения, Ваше Высочество! – сказал я не слишком любезно.

Она зло сощурилась и ушла с собакой в вагон. Я выглянул из открытого окна. Черный котелок уходил вдоль состава. Остановившись у третьего от нас вагона, он оглянулся. Я отпрянул – наверняка он заметил это.

Я немедленно доложил о Котелке Бреннеру. О мужике у насыпи почему-то умолчал. Бреннер сжал губы, несколькими точными движениями собрал маузер, который чистил, вставил обойму, взвел и вышел из купе. Я – следом.

21 июля 1918 года

Станция Злобино

Когда Бреннер и Анненков вышли в коридор, Николай стоял у окна. Из купе лакей Трупп вывел Алексея. И тут же поблизости замаячил Котелок. Остановился против окна, в котором, как на парадном портрете, застыли царь и царевич, мгновенно оценил картину за стеклом и исчез. Бреннер, вышедший на перрон с маузером под гимнастеркой за брючным поясом, увидел его уже у третьего вагона, где толпились легионеры.

Котелок оглянулся на Бреннера, будто ждал его. Бреннер подошел не торопясь и бросил как бы между прочим:

– Черт знает что на дороге творится.

– Вы совершенно правы, – ответил Котелок вежливо.

– Этак мы до Владивостока за неделю не доедем.

– Что ж, я вам не завидую. Я вот в Иркутске освобожусь уже от этой паровозной пытки. – Котелок коснулся пальцами полей своего котелка: – Свирин, Петр Ильич. Коммерсант.

– Климов, Константин Сергеевич. Личный секретарь.

– Секретарь? Чей, позвольте полюбопытствовать?

– Английского коммерсанта, что едет в том вагоне.

– Видать, важная персона ваш англичанин?

– Не столь важная, сколь состоятельная.

– Да уж, если он может оплатить чехам проезд в отдельном вагоне.

– Да ведь и вы, верно, не задаром у них едете.

– Еще бы! Эти чехи – чистые разбойники.

– И не говорите …

Они обменялись откровенными изучающими взглядами, хотя каждый уже все для себя понял. Котелок покосился на двух легионеров с винтовками, скучавших возле тамбура, посмотрел на Бреннера уверенно, с наглецой, и сказал негромко:

– Познакомьте меня с вашим англичанином.

– Это невозможно! Сколько вы хотите?

– Я хочу говорить с англичанином, или он будет говорить с чехами!

– Чехи знают, кто он.

– Не думаю.

– Соглашайтесь на деньги.

– А есть у него столько, сколько он стоит?

Из записок мичмана Анненкова

21 июля 1918 года

Вернувшись в вагон, Бреннер сразу пошел к Государю и пробыл у него не более трех минут. Когда вышел, сказал в тамбуре нам троим:

– Государь повелел дать Котелку аванс, а основную часть заплатить в Иркутске.

Помолчали, но, кажется, все думали об одном: ничто не мешало Котелку в любую минуту выдать нас чехам или передать со станции телеграмму в Омск Сибирскому правительству. Результатом стал бы арест Государя и Семьи. Что мы могли сделать в этом случае? Обороняться? Устроить перестрелку в поезде? Безумие. Сойти с поезда – еще большее безумие. До Владивостока три тысячи верст.

– Мичман, доложите, как Татьяна Николавна оказалась на перроне? – приказал Бреннер.

– Я только на минуту вышел из вагона. И не видел, что Татьяна Николавна прогуливает собаку …

– По какой же, черт возьми, причине вы оставили пост?

– Я … увидел у насыпи человека … Это был Распутин.

На меня посмотрели так, будто я прокукарекал или закричал ослом.

– Анненков, вы в своем уме? – сказал Бреннер вкрадчиво. – Распутин уже два года как в могиле.

– Так точно! Но он был так похож … Мне показалось – это он.

– Показалось?! И что же вы собирались сделать? Еще раз убить его?

Друзья смотрели на меня как на безумца.

– Виноват …

Бреннер покачал головой:

– Виноват … Вы хоть понимаете, какие могут быть последствия вашего ротозейства?

Конечно, я понимал, хотя в тот момент еще не до конца. Если бы я мог тогда предвидеть все последствия, то, наверно, застрелился бы …

– Котелок идет с вокзала! – доложил Лиховский, наблюдавший за перроном через открытую дверь тамбура.

– Там телеграф, черт! – сказал Бреннер.

Мы видели из тамбура, как бросились легионеры к дрогнувшему составу и как Котелок вскочил на подножку третьего от нас вагона. Отправил ли он телеграмму? Как мне пережить, если отправил? Удастся ли нам всем пережить это? Снова и снова пытался я вызвать в памяти видение у насыпи, заставившее меня оставить пост, но не мог различить черты того странного лица. Что это было? Как я мог всерьез принять какого-то бородатого мужика за Распутина?..

22 июля 1918 года

Транссиб

Анненков сидел напротив Котелка рядом с Бреннером. На столике высилась бутылка французского коньяка, купленная у чехов за бешеные деньги.

– Редкая роскошь в наше время, – сказал Котелок. – Хотя, признаться, и в прежние времена я такого нектара не пробовал.

Он, разумеется, сидел без котелка в своем купе почтово-товарного вагона. Его широкое лицо лоснилось, как масленичный блин, а два маленьких глаза поблескивали черными икринками. Где-то за ящиками и мешками смеялись и говорили по-чешски.

– Вот, как обещал, – сказал Бреннер и положил на стол рядом с бутылкой золотой кулончик, обсыпанный мелкими камушками с небольшим рубином в центре. В глазках Котелка камушки отразились и заискрились, но он не притронулся к кулону.

– И какие же условия?

– Вы должны сохранить в тайне то, что видели в нашем вагоне. Вы ведь никому еще не сообщили?

– Никому.

– А чехам?

– Нет. Иначе бы вы тут не сидели.

– Это верно. А кому-нибудь еще?

– Как? Мы с вами в поезде.

– Ну, можно было телеграмму отправить со станции.

– Помилуйте, на той станции и телеграфа-то нет, наверно. Я хотел в буфет зайти, да и его там не было.

Бреннер кивнул невозмутимо и протянул Котелку золотой кулон с небольшим рубином.

– Это аванс. В Иркутске, когда выходить будете, еще такой же получите, – сказал Бреннер.

Котелок улыбнулся и взял вещицу в руки. Ощупал толстыми пальцами камушки. Налил себе коньяку, предложил офицерам, но те отказались. Котелок выпил и решил, что можно уже говорить прямо.

– А кто же носил эту красоту? Неужто государыня?

– Вы хотели сказать – англичанка, – поправил Бреннер.

– Оставьте, капитан! Чей кулончик? Государыни или кого из великих княжон?

– Это мне неизвестно, – сухо сказал Бреннер.

Котелок полюбовался кулоном. Посмотрел рубин на просвет, на лампу. Достал платок, завернул в него вещицу и спрятал во внутренний карман пиджака. Глянул на офицеров весело, с пьяной нежностью, как на старых добрых друзей.

– Я, знаете ли, до всего этого в охранном отделении служил.

– Была у меня такая мысль, – сказал Бреннер.

– Приходилось мне стоять в охранении на разных выходах их величеств. Перво-наперво на коронации, да-с. Я тогда только начинал. Стоял в толпе, в штатском, наблюдал, значит, чтобы кто дурного не замыслил. А государыня – красота-то неземная. Помню, тогда прослезился даже, когда их величества мимо проходили, молодые, красивые. Стоял и плакал в толпе, как дурак. Вас, мичман, тогда, поди, еще и на свете не было. А потом мы узнали, что́ там было на Ходынском поле, сколько народу подавилось, сколько народу …

Он выпил из кружки.

– И на трехсотлетие династии в Кремле стоял на выходе их величеств из Успенского собора. Тоже в цивильном платье. Я был по обеспечению их безопасности. Совсем близко видел и государя, и государыню, и княжон. И потом еще приходилось … А сегодня вышел подышать на перрон, смотрю, барышня с собачкой. Знакомая барышня! А надо вам сказать, что я великих княжон видел довольно часто с самого их младенчества и до последних лет. А уж на Татьяну-то Николавну смотреть всегда было наслаждением. А когда они в пору вошли – так это просто праздник был стоять в охране и видеть ее высочество! – Котелок даже причмокнул непроизвольно.

– Вы губами-то шлепать воздержитесь, – сказал Анненков чрезвычайно нелюбезно.

– Грубо, молодой человек.

Котелок попробовал осадить наглеца холодным взглядом, но, глянув на Анненкова, тотчас отвернулся.

– Да я только хотел сказать, что узнал ее сразу. Смотрю – глазам не верю! Татьяна Николавна. Но как? И тут вы, мичман, хватаете ее под ручку – и в вагон. Точно она, думаю. Эх!

Он раскраснелся, расчувствовался …

Поезд замедлил ход.

– Будет стоянка? – спросил Бреннер.

– Станция Тайшет должна быть. Послушайте, господа, представьте меня. Мне же ничего не надо, только руку пожать государю. И государыне ручку поцеловать. А? – Котелок глянул на Бреннера совсем как ребенок, что просится в цирк.

– Пойдемте, – сказал Бреннер.

– Как? Это можно? – не поверил Котелок. – Час-то который?

– Да они в карты играют допоздна, – сказал Бреннер. – Идемте. У них теперь все по-простому.

– В самом деле? Почту за честь!

Котелок вскочил, посмотрелся в настенное зеркало. Пригладил волосы, застегнул пиджак.

Первым шел Бреннер, за ним Котелок, Анненков замыкал. В тамбуре царского вагона Бреннер остановился и повернулся лицом к Котелку:

– Только, когда войдете в купе к государю, не говорите ему «ваше величество». Ничего такого. Просто по имени отчеству.

– Как же, я это понимаю, понимаю! – Котелок сиял в темноте. – Я это приветствую! Истинное, истинное величие!

– Дверь! – крикнул Бреннер.

Анненков оглянулся растерянно.

– Дверь! – снова рявкнул Бреннер.

– Чего? – сказал Котелок.

Он увидел маузер в руке Бреннера и отвел его в сторону. Выстрел. Пуля вошла в стенку в двух вершках от головы Анненкова. Это его разбудило, он выхватил револьвер. Котелок и Бреннер боролись за маузер, задранный к потолку. Анненков попытался включиться в борьбу, но Котелок пнул его, оттолкнул …

– Стреляй! Стреляй, мать твою! – мычал Бреннер.

Анненков приставил ствол к боку Котелка и выстрел два раза. Котелок охнул, повис на Бреннере. Они обнимались. Бреннер шарил в карманах Котелка.

– Помоги! Держи его!

Анненков подхватил тело. В руках Бреннера сверкнул кулончик, извлеченный из кармана Котелка, хрипевшего страшно. Вбежали Лиховский и Каракоев с револьверами в руках.

– Дверь! – крикнул Бреннер.

Анненков распахнул дверь, и Бреннер оттолкнул от себя Котелка в бурлящую и гремящую тьму.

– Идиот! Какого черта вы ждали?! – заорал Бреннер Анненкову.

– Что тут? – спросил Каракоев.

Бреннер закрыл дверь, сказал отрывисто:

– Он хотел, чтобы мы его представили …

И шагнул в царский вагон. Остальные следом, пряча револьверы под одеждой.

В вагоне все стояли вдоль окон и смотрели на вошедших – слышали выстрелы, несмотря на грохот идущего состава. Можно было только надеяться, что выстрелов не слышали чехи. Ближе всех к вошедшим – доктор Боткин и Алексей, за ними великие княжны по старшинству, державшие собак, потом Николай, Александра и, наконец, Трупп, Демидова и Харитонов. Строй встревоженных лиц.

– Что там? – спросил государь.

– Ваше величество! – громко, как на параде, отчеканил Бреннер. – Прибываем на станцию Тайшет. Как только остановимся, необходимо высадиться из последней двери на рельсы и уходить от состава по полотну.

– Капитан, подойдите ко мне, – приказал Николай.

– Нужно выходить, как только остановимся, ваше величество!

– Куда выходить? Вы с ума сошли! – Доктор Боткин вдруг проклюнулся из своего защитного кокона. – Вы понимаете, что там тайга! Мы там погибнем!

Поезд на тихом ходу втягивался на станцию Тайшет, но до нашего вагона явно не хватало перрона и света немногих электрических фонарей.

– Господин лейб-медик! – отчеканил Бреннер. – Этот филер отправил телеграмму со станции. Он доложил в Омск, что государь и семья в поезде. Ночью телеграмму не прочтут, я надеюсь, но утром нас будут ждать на каждой станции! Покинуть поезд сейчас – наш единственный шанс!

– Вы ранены? – спросил Трупп.

Тут все заметили пятна крови на гимнастерке Бреннера.

– Нет, – отрезал Бреннер.

Поезд остановился, вздрогнул судорожно и замер.

– Действуем по вашему плану, – негромко сказал Николай Бреннеру, но все услышали.

– Ники, ты уверен? – спросила Александра.

– Нужно идти, другого выхода нет.

– Быстро на выход через заднюю дверь! Лиховский и Каракоев, обеспечить высадку! Я и Анненков остаемся в тамбуре для прикрытия, – приказал Бреннер. – Не шуметь!

Харитонов открыл заднюю дверь вагона. Лиховский и Каракоев бросились помогать семье высаживаться и выносить вещи на шпалы.

– Догоним вас, как только состав тронется, – продолжал Бреннер. – Шагов через двести сворачивайте в лес и уходите как можно глубже! С Богом!

Бреннер и Анненков прошли в передний тамбур, открыли дверь. Далеко впереди два фонаря освещали маленький вокзал и пустую платформу. Ни один легионер не вышел на перрон.

Из записок мичмана Анненкова

22 июля 1918 года

– Зачем мы убили этого старого жандарма?

Я сказал «мы», не знаю почему. Передо мной двигалась и колыхалась спина Бреннера, а вокруг поднимались корабельные сосны и смыкались кронами в солнечной вышине. Я смотрел себе под ноги на тропу с мелькающими впереди сапогами Бреннера.

– Он был опасен, – сказал Бреннер. – Он соврал, что на станции нет телеграфа, а я видел телеграфные столбы и провода.

– Если он все равно уже телеграфировал, какой смысл его убивать?

– Одно дело – телеграмма с кратким текстом, другое – живой свидетель, видевший Государя. Телеграмме, может, еще и не поверят. Решат, что Котелок обознался, тем более что он исчез. Это спутает все карты. В лесу у насыпи его не скоро найдут. Мы должны были его убить. Вам понятно, мичман?

– Понятно, господин капитан, – сказал я, но, видимо, не слишком уверенно.

Бреннер остановился – я чуть не натолкнулся на него, – и, когда он развернулся ко мне, я увидел близко его бешеные глаза.

– Мне казалось, мичман, что мы с вами приняли определенную сторону, когда в том подвале поклялись освободить Государя и Семью. Мы приняли сторону Государя Императора, не так ли?

– Так точно!

– Вы понимаете, что это значит?

– Понимаю.

– Это как на войне, где мы с вами были. Там мы приняли сторону нашей родины, а значит, должны были убивать. Вы убивали немцев?

– Так точно! Но то были немцы. А этот – он всю жизнь служил Государю …

– А после служил врагам Государя. При первой же возможности отстучал телеграммку. Если вы приняли определенную сторону, держитесь ее и будьте в этом последовательны. Помните, в подвале вы поклялись, что убьете любого ради спасения Государя?

– Помню.

– Вы до сих пор на стороне Романовых или что-то изменилось?

– Конечно я на их стороне!

– Так оставьте это нытье – «Почему мы убили того, почему мы убили этого …»! Что за пошлость – обсуждать в боевой обстановке свои душевные терзания? Это все равно что делиться интимными подробностями ваших визитов в сортир! Ваши рефлексии неуместны! Извольте исполнять свой долг!

Он резко отвернулся, и мы пошли дальше.

Не могу сказать, что я был во всем согласен с Бреннером. В конце концов, мы были не в окопах, где такие разговоры действительно должны пресекаться. Мы – добровольцы, товарищи. Что же, я не могу высказать свои сомнения?

Тут еще ко всему примешивалась досада от того, что я замешкался в тамбуре с Котелком. Когда Бреннер крикнул в первый раз «Дверь!», я растерялся. Это был условный сигнал. Мы договорились, что я должен открыть дверь, если что-то пойдет не так, и мы выкинем Котелка из поезда. На этот случай обе двери нашего тамбура мы оставили незапертыми. Я замешкался, потому что никак не ожидал сигнала. Я-то поверил, что Бреннер на самом деле решил представить Котелка Государю. И вдруг команда: «Дверь!» Бреннер чуть не погиб из-за меня … Я ощутил всю нелепость своих рефлексий: не странно ли раскаиваться в убийстве и в то же время стыдиться, что был не слишком ловок, убивая?

…В вагоне после выстрелов все стояли и смотрели на нас. Это было как во сне, когда ты входишь в комнату, полную народу, желая скрыть какую-то тайну и надеясь остаться незамеченным, но все смотрят на тебя, потому что ты голый … Заметив пятна крови на гимнастерке Бреннера, я посмотрел на свои руки. Они были в крови. Я засунул их в карманы штанов и кое-как там вытер …

Когда Бреннер скомандовал на выход, я увидел, что через весь вагон Государыня смотрит на меня. Она будто ждала моего подтверждения! Я едва заметно кивнул и утвердительно прикрыл веки. Татьяна стояла за спиной матери, бледная, смотрела себе под ноги, и оттого, что глаза были прикрыты опущенными веками, казалась спящей. Мне захотелось подойти и обнять ее, сказать, что она ни в чем не виновата, но, конечно, я не мог этого сделать.

После высадки наших состав стоял еще с полчаса. Чехи не показывались. Когда состав тронулся, мы с Бреннером спрыгнули с подножки вагона и скрылись в лесу.

– Как мы их найдем?

– Они идут в сторону максимального удаления от эшелона. Мы идем в ту же сторону. Женщины и Алексей замедляют их движение. Догоним. – Бреннера совсем не смущало, что мы где-то в тайге и они где-то в тайге, а тайга без конца и края.

– А если чехи уже обнаружили, что нас нет и нет Котелка?

– Возвращаться они не станут. Сбежали пассажиры – им даже проще: плату получили, а хлопот никаких. Пропал какой-то русский – да им плевать!

Тропа делала поворот, и вскоре мы заметили впереди какое-то движение. Среди стволов мелькали фигуры. Мы разглядели бредущих под руку Государя и Государыню. Она несла свой саквояж, а он – чемодан. За ними шли остальные, нагруженные узлами и сумками. Я рассмеялся невольно – от радости, конечно, но в то же время и от нелепости этой картины: Царь и Царица брели с чемоданами, как пара старых актеров, а за ними и вся «бродячая труппа» с пожитками.

Нас встретили с такой неподдельной радостью, будто мы вернулись в семью. Великие Княжны обнимали, Государыня перекрестила, Государь пожал нам руки. И доктор Боткин со слугами тоже радостно нас приветствовали. Обнялись мы и с нашими товарищами – Каракоевым и Лиховским. Собаки лаяли на весь лес. Кстати, когда ночью их выносили из вагона, ни одна не тявкнула.

Анастасия шепнула, сжимая мою руку:

– Я так боялась, что не увижу вас больше!

Если бы мы были одни, она поцеловала бы меня не по-дружески …

Мы снова смогли вывести Семью из-под удара, но остались посреди Сибири без транспорта и крыши над головой.

Тут же, на полянке, пока остальные отдыхали на узлах, Государь, мы четверо и доктор Боткин совещались.

Бреннер доложил, что, сойдя на станции Тайшет, мы оказались примерно в пятистах верстах от Иркутска и озера Байкал. Мы не можем вернуться на магистраль и сесть в другой поезд. После телеграммы Котелка нас уже ищут по всему Транссибу. Поэтому нужно двигаться на восток, пока не достигнем Ангары в районе Братска. Там арендуем какое-нибудь судно и поднимемся на нем до Байкала, а дальше, после Иркутска и Верхне-Удинска, власть Сибирского правительства кончается. Там снова можно сесть на поезд и следовать во Владивосток.

– Сколько отсюда до Братска? – спросил Государь.

– Около трехсот верст, – сказал Бреннер.

– Триста верст по тайге без дорог?

– Дороги есть. Нужны лошади. Мы их добудем в деревне.

– Это безумие, – сказал Боткин. – Государыня и Алексей Николаевич слабы, им не по силам длинные переходы.

Государь на мгновение прикрыл глаза, будто от внезапной боли, но тут же взял себя в руки.

– Вы уверены, что на Ангаре мы сможем нанять судно?

– Я уверен, что по Ангаре ходят суда. И нас не будут искать на реке.

– Может, все-таки вернуться на Транссиб? – спросил Государь.

– Это единственное разумное решение, – сказал Боткин. – Нам нельзя было покидать поезд. – Он не смотрел на Бреннера и ни на кого из нас – только на Государя.

– Мы не могли оставаться в поезде после телеграммы Котелка, – сказал Бреннер.

– Или после того, как вы его убили? – Боткин по-прежнему не смотрел на Бреннера. – Это все из-за вашей преступной безалаберности, господа! Это по вашей милости мы теперь посреди тайги в центре Сибири, а не в вагоне первого класса.

– По нашей милости вы все еще живы, господин лейб-медик, – сказал Бреннер. – Если вам угодно, вы можете вернуться и сесть на поезд. В Иркутске вас встретят с распростертыми объятиями.

– Господа, господа… – сказал Государь.

Я готов был провалиться сквозь землю. Никто не смотрел на меня, но я знал, что упреки Боткина адресованы прежде всего мне. Это я проморгал выход Татьяны из поезда, и вот мы здесь.

Подошла Государыня.

– Ники, о чем речь?

– Капитан предлагает купить лошадей и идти в Братск. Это на Ангаре. По реке и Байкалу мы дойдем до Верхне-Удинска и снова сядем на поезд.

Государыня обвела всех требовательным взглядом.

– Сколько же идти до Братска?

Государь посмотрел на Бреннера.

– Неделю – дней десять. Все зависит от лошадей и состояния дорог.

– Это невозможно, Ники, это невозможно, – сказала Государыня. – Бэби болен, да и здоровому десять дней верхом …

– Мы добудем телеги, – сказал Бреннер.

– Нет, это невозможно, никак невозможно! – повторила Государыня.

Ее бледное лицо пошло красными пятнами, голос срывался.

– Ваше Величество, это единственный путь, – твердо сказал Бреннер. – Другой вариант – только арест с неизвестными последствиями.

– Решено, – сказал Государь. – Идем в Братск.

Он не смотрел на Государыню. А она посмотрела на меня. И я снова незаметно для остальных утвердительно прикрыл глаза. Государыня никак не показала, что приняла мой ответ. А был ли вопрос?

Бреннер объявил, что уходит с Каракоевым на разведку и за лошадьми. Перед тем отвел меня в сторону.

– Мичман, поручаю вам эту миссию. – Он достал из кармана злополучный кулон. – Верните Государю.

«Почему я?» – вертелось у меня на языке, но я промолчал и взял кулон. Авторитет Бреннера был тогда еще высок.

Бреннер и Каракоев ушли, а мы с Лиховским стали рубить деревца на шесты. Стояла жара, но нужно было построить шалаши на случай дождя. Трупп и Харитонов занялись ужином – продукты остались от поезда. Демидова и доктор устроились на одеялах с Алексеем и Государыней. Государь взял топор и присоединился к нам. Пришла Настя и тоже стала обрубать сучья. Мы с ней углубились в заросли …

– Бедная Таня, – сказала Настя. – Она винит себя. Вы тоже сердитесь на нее?

– Я? Ну что вы! На перроне никого не было. Татьяна Николавна не заметила этого шпика.

– Татьяна Николавна… – повторила Настя за мной. – А я – все еще Анастасия Николавна?

О чем это она?

– Просто думаю, как долго вы еще будете так величать нас: Ваше Высочество Татьяна Николавна, Ваше Высочество Анастасия Николавна …

– Я вас не понимаю.

Анастасия улыбнулась печально.

– Помните, у Алеши был на яхте дядька, боцман Деревенько?

– Еще бы! Конечно, помню – Андрей Еремеевич.

– Да … Десять лет он носил Алешу на руках, не отходил от его постели во время приступов, и Алеша любил его всем сердцем.

Я помнил боцмана Деревенько. Добродушный великан, приставленный охранять Наследника на яхте, где он мог случайно пораниться или даже упасть за борт.

– Все видели, как они любят друг друга, – сказал я.

– Угу … И папа́, и мама́ к боцману относились уважительно, как к близкому человеку. Всегда помогали его семье … А после отречения этот Деревенько стал унижать Алешу, заставлял ему прислуживать …

Я ушам своим не поверил.

– Андрей Еремеевич?

– Он самый. Стал хамить мне и сестрам, непочтительно разговаривать с папа́ … Воровал по мелочи, устраивал какие-то махинации с деньгами, отпущенными ему на наше содержание. Был скандал.

– Как же это?

– Непостижимо! Самое противное – он ведь и правда любил Алешу. Он не притворялся – любил, пока Алеша был Наследником … И так многие. Когда папа́ вернулся после отречения, мы все валялись с температурой. Корь. По нашему дому бродили толпы солдат, каких-то людей, заглядывали к нам в комнаты. Казалось, это горячечный бред. Подходили к Алеше, трогали его руками … Что-то украли …

Мы перестали махать топорами. Настя продолжала печально:

– Когда папа́ приехал, офицеры охраны даже не приветствовали его при входе, отвернулись … Потом мы много работали в нашем парке. Папа́ с солдатами пилил сухие деревья. Я ему помогала. Но больше работала на огороде с мама́ и сестрами. Сами разбили этот огород: копали, сажали … И всегда кто-нибудь приходил на нас поглазеть: солдаты, какие-то люди. Советовали: «Глубже копай, царское отродье …» Кричали: «Настька! Машка!» – и всякие гадости прибавляли …

Так дико мне было слышать это. Конечно, я знал, что арестованных Романовых содержали без особых привилегий, но чтобы такое …

– Анастасия Николавна! Я и все мы … Я – ваш преданный слуга! Жизнь отдам за вас, за Государя и за всю Семью! Вы для меня навсегда – Ваше Императорское Высочество!

Меня душила ненависть ко вселенскому быдлу. Анастасия, однако, приняла мой порыв довольно равнодушно:

– Думаете, мне важно это Высочество? Или папа́ важно его Величество? – Она снова стала тюкать топором, обрубая ветки. – Папа́ просил позволения у Керенского, чтобы нас оставили в России и дали просто жить, без титулов … Это еще когда были разговоры о нашем отъезде в Англию …

Меня задело ее равнодушие в ответ на мою горячность, но от следующей ее фразы снова защемило сердце.

– Хочется просто жить и не бояться … Чтобы все были здоровы …

Повторяться с заверениями преданности я не стал.

Настя махала топориком и поглядывала на меня.

– Вам нравится Таня?

Я промолчал.

– Она всегда вам нравилась, еще на яхте.

На яхте, на нашем Корабле, маленькая Царевна Анастасия и долговязый переросток юнга – комическая пара. Мы носились по палубам, прятались вдвоем в укромных местах. Но мечтой юнги была прекрасная Татьяна, непостижимая пятнадцатилетняя гордячка.

– Что вы с Таней делали в тамбуре?

– Разговаривали.

– Со мной вы не разговариваете наедине.

– А сейчас? – улыбнулся я.

Она только передернула плечами.

Татьяна – высокая мечта, а Настенька – вот она, рядом: горячая ручка, завиток волос и озорные глаза близко … После четырех лет разлуки я еще не привык к ней, повзрослевшей, похорошевшей. Она изменилась более сестер. Эта Настя уже не могла быть мне той маленькой подружкой.

Злополучный кулон в кармане жег сквозь ткань. Я не знал, как подойти к Государю и сказать: «Ваше Величество, вот … не пригодилось …» Конечно, лучше всего было бы не возвращать вещицу, напоминавшую всем о совершенном нами убийстве … мной совершенном. Но как же не возвращать? Выбросить? Какое право я имел распоряжаться Царским добром? А ну как подумают – присвоил? Может, отдать Государыне? Она более Государя имела отношение к имуществу. Лучше бы этот кровавый рубин сгинул вместе с трупом. И зачем только Бреннер вытащил его?

– Анастасия Николавна, разрешите мою дилемму …

Я достал кулон из кармана. Она посмотрела испуганно и тут же отвела глаза.

– Что это?

– Это было уплачено …

– Не смейте говорить мне об этом! Ничего не хочу знать! – Ушла поспешно.

Поужинали у костра. Государь и Государыня устроились в шалаше вместе с Алексеем, остальные – на тюках и матрасах под деревьями. Татьяна сидела у костра, когда все уже разошлись. Лиховский хотел остаться с ней, но она его отослала. Я дежурил. Осмелился и сел рядом. Не прогнала.

– Леонид, что мне делать?

– Вас никто не винит. Скоро мы будем во Владивостоке и уплывем в Америку, – сказал я.

Усмехнулась грустно. Я достал кулон и протянул ей.

– Это же кулон мама́ …

– Прошу вас, передайте Его Величеству. Это предназначалось тому типу …

Татьяна посмотрела на кулон с отвращением и с не меньшим – на меня.

– Вы это нарочно?!

– Да нет же! Я просто не знаю, как мне передать …

Она держала кулон на вытянутой руке, будто мерзкую тварь. В центре кровавой каплей пламенел рубин. Швырнула кулон в огонь.

– Вы идиот, Анненков?!

Ушла.

– Простите… – пробормотал я. – Простите …

В самом деле идиот.

Из записок мичмана Анненкова

27 июля 1918 года

Тайга – бесконечность. На пятый день пути уже не слышно было смеха наших Царевен. Смолкли разговоры. Алексей все реже звал к себе отца или мать или доктора Боткина, чтобы показать птицу, или дерево, или скалу странной формы.

Государь шел впереди. В мятом цивильном костюме и кепке, с палкой в руке, он был похож на дачника-грибника. Он любил пару часов шагать перед обозом. Движение от этого замедлялось, зато лошадям послабление и передышка.

Ехать верхом Государь отказывался. Верховые лошади были нужнее нашей кавалерии – так он называл нас четверых. И это, конечно, было правильно. Верхом мы были маневренны и боеспособны на случай внезапного нападения. Бреннер и Лиховский ехали впереди колонны, потом шли четыре телеги, управляемые Харитоновым, Труппом, одной из Княжон, доктором Боткиным; в арьергарде – я и Каракоев верхом. Лошадей и телеги Бреннер и Каракоев купили в деревне за несколько золотых колечек.

Царица и Царевны в платках, повязанных по-деревенски, закрывавших почти все лицо, издали могли сойти за крестьянок. Кроме маскировки, платки помогали от мошкары, клубившейся вокруг людей и лошадей.

Маршрут прокладывал Бреннер – все время на восток по проселкам и едва заметным тележным колеям. Деревни обходили. Лишь изредка нам встречались подводы с крестьянами, ехавшими с полей, или небольшие обозы, везшие что-то на продажу. Местные смотрели на нас косо. Они видели, что мы чужаки: торговцы – не торговцы, крестьяне – не крестьяне …

Какая власть в тех местах – понять было невозможно. Шаг вправо – шаг влево от Транссиба, и никакой власти уже не было, а народ просто жил как умел.

С самой той сцены с кулоном Татьяна не перемолвилась со мной ни словом. То же охлаждение к моим товарищам я видел и у других Княжон. Мы, рыцари, будто уже не интересовали наших Принцесс. И та вспышка сердечности и дружбы, что озарила первые дни бегства в поезде, вспоминалась, как потерянный рай.

Алексею становилось все хуже. Он уже не вставал со своей лежанки на телеге, ночами там и спал. Доктор Боткин говорил, что езда в тряской телеге плохо действует на организм Алексея и обостряет болезнь. На привалах я подходил к нему, чтобы поговорить, подбодрить, но он отвечал с раздражением или молчал. Сестры в любую свободную минуту вились вокруг него, но и им удавалось вызвать лишь тень улыбки на его лице.

Сегодня, осмотрев колено Алексея, доктор Боткин заявил, что дальше ехать невозможно, нужен отдых, хотя бы несколько дней под крышей. Бреннер и Лиховский уехали искать жилье. Забавно, но Бреннер после исхода из поезда больше не брал меня с собой в разведку. Будто моя промашка отменяла мой прошлый боевой опыт, о котором он знал.

На обед Иван Михалыч приготовил кулеш из пшенной крупы и поджаренного сала. День прошел в неподвижности и молчании: все снопами лежали на телегах и под деревьями. Для Государя и Государыни, как обычно, поставили шалаш, и не для защиты от непогоды – даже ночами было тепло и сухо, – но чтобы дать им возможность укрыться от посторонних глаз хотя бы на короткое время. В дороге все на виду, и это утомляет чуть ли не больше самого движения.

Я дежурил, ходил вокруг стоянки, вслушиваясь в таежный шум. Ближе к вечеру услышал их голоса от реки. Они смеялись, перекликались по-английски; странно там звучала английскую речь. Потом они запели по-русски Херувимскую песнь. Я узнавал каждый голос. Вела Ольга своим безупречным меццо-сопрано, вторые голоса – Татьяна и Мария, и колокольчик, прихотливый и звонкий, – Анастасия. Они не должны были отлучаться без охраны, но сбежали. Понятно – хотели побыть без посторонних, и все же я пошел на голоса, разбудив дремавшего Каракоева, чтобы следил за лагерем.

Вода заблестела сквозь еловые лапы, но поначалу я никого не видел. И пение смолкло. Опоздал. Будто что-то мне было обещано – светлое, радостное, – а я упустил. Крался вдоль берега в ельнике, и вскоре снова услышал голоса. Говорили по-английски:

– Почему здесь никто не живет? – узнал я Анастасию.

– Много земли в России, – сказала Мария.

– Слишком много, – сказала Анастасия. – Едем, едем без конца … Тоска …

– Тоска? Посмотри вокруг. – Это была Ольга. – Этот лес! Река! Мы на краю света!

– Ну, я не знаю… – манерничала Настя. – Здесь очень скучно, на этом краю света.

Я пошел на голоса, не показываясь из чащи, и вскоре в просвете меж еловых лап увидел их. Они сидели у воды. Мария расчесывала волосы, Ольга уже подобрала свои наверх, Татьяна оставила разбросанными, взъерошенными. Волосы у всех едва доставали до плеч – еще не отросли после стрижки под ноль полтора года назад из-за кори. Анастасия сплела венок из травы, и он сидел у нее на голове как гнездо.

Четыре точеные фигуры – в томлении и неге.

– Мы пропахли лошадьми, – сказала Анастасия.

Все засмеялись. Ольга еще что-то добавила, и все опять засмеялись дружно и смачно, будто сальной шутке. Я не понял. Их английский был гораздо богаче моего, кроме того, у них наверняка был какой-то свой внутренний жаргон, мне неизвестный.

– Когда же кончится этот лес? Куда они нас ведут? – сказала Мария.

Не было ни беспокойства, ни досады в ее голосе – только любопытство.

– Это Бреннер нашей Олли знает, – сказала Анастасия. – Олли, спроси у него, куда он нас ведет.

Мария засмеялась. Ольга не ответила. Татьяна повернулась так, что стал виден ее профиль. Опустила голову, болтала ногой в воде и смотрела, как расходятся круги с блаженной безмятежностью, как ребенок трех лет от роду, когда бы он делал то же самое.

Ольга подняла голову и посмотрела на реку.

– Пойдемте, – сказала по-русски, – а то там все с ума уже сошли.

Встала и пошла к лагерю, не заботясь, следуют ли за ней сестры. Запела «То не вечер, то не вечер …». Плыла по колени в траве, высокая, статная. Голос ее звучал над рекой властно и нежно. И тут же в него вплелись еще три голоса.

Они парили белыми ангелами среди трав, а я крался в ельнике, то теряя их из виду, то снова настигая взглядом – легких, безмятежных – в просветах меж черных елей. Сонмы мелких мотыльков клубились над ними в лучах солнца, будто сияющие облака. Я остановился, отпустил их, потому что не мог больше, – изнемог. Настигло осознание – окончательное, как смертный приговор, – что ничего прекраснее в своей жизни я уже не увижу …

Неподалеку раздался шорох. Это не было похоже на природный лесной звук – человек осторожно переступил с ноги на ногу. Черт, а если это Каракоев! Сейчас мы столкнемся с ним нос к носу – двое подглядывающих за девками на реке.

Я не двигался и слушал и достал револьвер.

– Кто здесь? Выходи! Стрелять буду!

Тишина. Я нарочито громко переступил на месте, тряхнул рукой еловую лапу – и услышал, как тот сорвался, побежал тяжело, как лось. Я бросился за ним, не видя его. Слышал, как он скачет впереди, ломая ветки.

Шум удалялся и вскоре слился с обычными звуками тайги. Я пошел вперед и нашел следы в сосняке на толстом ковре осыпавшейся хвои. Следы – большие и глубокие лунки: хвоя не хранит четких отпечатков …

Царевны сидели вокруг Царицы и вышивали, словно гимназистки под надзором классной дамы на уроке домоводства. Наследник полулежал в своей телеге и строгал витиеватый сухой корень. Алексею было явно лучше после целого дня отдыха. Государь кругами бродил среди сосен, подолгу останавливаясь и глядя в одну точку себе под ноги.

Я рассказал Каракоеву о неизвестном.

– Может, мы вошли на территорию какого-либо коренного народа? – предположил я.

– Думаешь, это был инородец? Какой-нибудь Чингачгук – Большой Змей?

– Похоже на то. В этом районе теоретически можно встретить нганасанов, тофаларов, орочей, бурят ну и, конечно, тунгусов. Это наиболее многочисленный народ, занимающий пол-Сибири.

Каракоев уставился на меня.

– Откуда такие познания?

– Читал. Хотел стать путешественником, как адмирал Колчак.

– Они воинственные, эти племена?

– Давно уже мирные подданные нашего Государя. Скорее всего, это был охотник-одиночка. Он, может, и сам испугался.

Мы решили не докладывать Государю о Чингачгуке до возвращения Бреннера.

Вечером у костра смотрел на Принцесс, сидевших рядком. Пляшущий свет ласкал их лица, они сияли будто изнутри, и увидел их как одну в четырех лицах или четыре воплощения одной. Это было так странно, так сладостно! Да ведь я люблю их всех, признался я себе наконец. Всех и одну – по имени ОТМА. Да – такое у нее имя. Если с ударением на первую гласную, то как название далекой таежной реки. А если на последнюю, то как имя таитянки. Отма-а-а! Мне больше нравилось последнее.

Я сидел тихо, чтобы не потерять это новое ощущение, пугающее и захватывающее: так долго обманывать себя – и вдруг прозреть! Надо было свыкнуться с этим открытием, взорвавшим мозг и сердце, уместить его внутри себя. Разве так можно? Разве так бывает? Что с этим делать? Отма-а-а …

Какое-то движение за спиной – я оглянулся и увидел темную фигуру, неподвижно стоявшую под сосной. Чужак! Все тоже заметили его. Мы с Каракоевым вскочили с револьверами в руках …

Чужак сделал два медленных шага из тени к свету костра.

– Добрый вечер добрым людям, – послышался густой баритон.

Это был мужик – высокий, грузный. Черные длинные волосы, кое-как разделенные на пробор, спадали на плечи, давно не мытые и не чесанные, и такая же нечесаная черная борода покоилась на груди. Одет по-крестьянски: поверх рубахи с косым воротом длинный черный кафтан. За спиной котомка.

– Кто такой? – спросил Каракоев.

– Странник …

– Один?

– Один иду …

Отвечал неспешно, с достоинством. Я оглянулся на Государя и перехватил его взгляд, устремленный на незнакомца, растерянный, удивленный. Государыня разглядывала гостя с болезненным вниманием.

– Садись, поужинай с нами, – сказал Государь.

– Спаси Бог, добрый человек, – сказал Распутин, снял со спины котомку и сел к костру.

Я сразу назвал его про себя Распутиным. Его я видел у насыпи на станции. Или не его, а двойника, или … Я узнавал его и не узнавал … Он сел напротив меня по другую сторону костра, по левую руку от Государя. Это место всегда было свободно по негласному правилу, в то время как справа всегда сидела Государыня. И вот этот нежданный Распутин занял свободное место, будто оно было для него предназначено. Не только я, все смотрели на него, а он – ни на кого. Я видел его лицо через живой занавес горячего воздуха, сквозь языки пламени – и от этого оно неуловимо менялось. Это лицо словно дразнило, становясь то более распутинским, то менее. Я не видел живого настоящего старца, но помнил его фотопортреты и множество карикатур, и сейчас я то узнавал его, то отгонял от себя это наваждение.

Харитонов подал Распутину ужин. Пока тот ел, никто не проронил ни слова. Покончив с лепешками, Распутин вытер руки о полу кафтана, провел пальцами по бороде и усам и обвел взглядом всю компанию. При его внезапном появлении Семья не успела надеть обычную маскировку – платки, шляпы. Он, однако, никак не показал, что узнал людей у костра.

– Значит, ты странник? – нарушил молчание Государь.

– Странник, батюшка.

– Куда идешь?

– Во Владивосток-город …

– Далеко. Три тысячи верст – и все пешком?

– А как придется. Когда пешком, а когда добрые люди подвезут.

– А что ж там у тебя, во Владивостоке?

– А ничего, батюшка, у меня там нет. Посмотреть хочу Владивосток-город, край земли русской.

– Как твое имя, отче? – спросила Государыня. Ее голос дрожал.

– Георгием кличут. А твое, матушка?

Государыня помедлила, потом выговорила твердо:

– Александра Федоровна …

Старец кивнул невозмутимо.

Каракоев шепнул мне на ухо:

– Что это такое? – Он был шокирован не меньше меня.

Государыня спросила:

– Скажи, отче, ты молишься за добрых людей?

– Молюсь, а как же. За всех людей молюсь, и особо за тех, за кого попросят.

Государь посмотрел на Государыню внимательно, и она ответила ему прямым отчаянным взглядом, сжала его руку, и он опустил голову.

– Отче, не посмотришь ли нашего мальчика? Хворый он. Может, молитва твоя поможет? – сказала Государыня.

– Отчего же не посмотреть… – Старец за Государыней пошел к телеге, где дремал Алексей.

Никто не смотрел на них. И мы с Каракоевым не обернулись, не могли отчего-то. И Государь тоже не смотрел, хотя сидел лицом в ту сторону.

Я услышал за спиной, как Государыня сказала:

– Бэби, дорогой, это наш друг … Да … Не бойся … Он пришел к нам … Он вернулся …

Потом Распутин забормотал молитву.

Княжны гладили своих собак; доктор Боткин чертил что-то травинкой в пыли, Харитонов точил большой нож, прихваченный еще с кухни Зимнего дворца; лакей Трупп дремал, сидя с накинутым на плечи одеялом; горничная Демидова тайком утирала слезы – Бог весть, о чем она плакала. А Государь все смотрел на огонь.

Я слышал за спиной невнятные голоса:

– Во имя отца и сына …

– Друг мой … Давно ли …

– На все воля Господа …

– Друг мой …

– Вижу, папа в печали …

– Так и проходят наши дни …

– Мама, открой свое сердце для Него… – рокотал Странник.

«Что это? – думал я в панике. – Он восстал из мертвых? Наши собаки даже не тявкнули, когда он возник. Это чудо? И он ли был на станции? Самозванец! Преследует нас! Конечно же, он читал все эти пасквили в газетах, что в изобилии печатались все годы войны. Конечно же, он знал, что Государыня называла Распутина „наш друг“, что Распутин называл ее мамой, а Государя – папой. Кто в России этого не знал? А если просто мужик?.. Но каково же совпадение! Как мужик именно с такой внешностью в этом море тайги вышел именно к нашему костру? Или это не совпадение? Часть чьего-то дьявольского плана? И чей это план?»

Я нагнулся к Каракоеву и сказал тихо:

– Самозванец … Кажется, его я видел на станции …

Каракоев покачал головой с сомнением.

– Может, это тот, что был в лесу? – прошептал он.

Черт возьми, а ведь в самом деле!

Мы так и сидели не оборачиваясь. Тихое неразличимое бормотание – торопливый нежный разговор родных после долгой разлуки – вот что я слышал за спиной. Государь поднял глаза от огня, посмотрел в темноту и ушел туда, и его голос присоединился к тем двум. Он тоже заворковал торопливо, сбивчиво, и Государыня ласково вторила ему и всхлипывала, и милостиво рокотал баритон Распутина …

Из записок мичмана Анненкова

28 июля 1918 года

Я проснулся, когда лес уже был просвечен солнцем и согрет. Первое, что я увидел, – Алексей, хромающий среди сосен и опирающийся на плечо доктора Боткина. Но он улыбался, улыбался! А потом я увидел Государя, Государыню и Распутина. Они гуляли по берегу реки, беседовали и, счастливые, поглядывали в сторону Царевича.

К полудню вернулись Бреннер и Лиховский – измотанные, на измученных лошадях. За сутки почти непрерывной скачки они нашли подходящую заимку глубоко в тайге, вдалеке от проезжей дороги. В округе были и деревни, но их мы избегали.

Когда они подъехали к лагерю, Алексей уже самостоятельно прогуливался среди сосен, а Семья с умилением наблюдала за ним. Распутин стоял на берегу и смотрел вдаль.

Бреннер и Лиховский так и остались сидеть в седлах, пораженные явлением новой монументальной фигуры. Старец повернулся лицом и не торопясь зашагал к лагерю, а они смотрели, смотрели, вглядывались …

– Кто это? – наконец спросил Бреннер у Государя.

Это был недопустимый по резкости тон. К тому же впервые Бреннер даже не прибавил «Ваше Величество». Государь только улыбнулся и сказал:

– Это отец Георгий.

– Георгий? – переспросил Бреннер.

– Откуда он взялся? – спросил Лиховский у нас с Каракоевым.

Мы молчали. Государыня улыбнулась ласково:

– Господь нам его послал. Разве вы не видите? – и показала глазами на Алексея: тот кого-то ловил в траве и скакал на одной ноге, опираясь на палку.

– Доброго здоровья, господа хорошие! – раздался рокочущий баритон.

Бреннер и Лиховский мрачно разглядывали подошедшего Старца.

– Здравствуйте, господин Распутин, – отозвался наконец Лиховский. Он единственный произнес вслух имя, вертевшееся у всех на языке.

– Кожин мое фамилие, – сказал Распутин.

Во время обеда в общей компании у костра Бреннер осторожно прощупывал Старца.

– Можно узнать ваше полное имя, фамилию?

– Мое-то? Георгий Пантелеймоныч. А фамилие простое, я же говорил – Кожин.

– И документ у вас имеется?

Государыня бросила на Бреннера негодующий взгляд.

– Нету документа, господин хороший, – невозмутимо ответствовал Старец, облизывая ложку. – А у тебя есть?

Бреннер будто не слышал.

– Я сам себе документ. Вот ты же видишь меня, – говорил Распутин. – Кто ж я, по-твоему? Разве я говорю, что я купец? Барин? Нет. Я странный человек – странник. Зачем же тебе еще документ какой-то?

Бреннер, разумеется, не хотел вступать в дискуссию в присутствии Государя и Государыни. А Распутин не унимался:

– И я вижу, кто ты. В каком звании состоишь, твое благородие?

Бреннер снова не ответил.

– Спесив ты больно, твое благородие. Из жандармов, что ли? – усмехнулся Распутин.

Бреннер проявлял чудеса выдержки. Не ответив и на этот раз, он выждал пару минут и продолжил допрос как ни в чем не бывало:

– Как же ты здесь оказался, Георгий Пантелеймоныч? Тут вроде нет ни церквей, ни монастырей.

Распутин улыбался. Беседа доставляла ему удовольствие.

– Ноги сами меня сюда принесли, и ведь ко времени. А из каких ты будешь, твое благородие? Бреннер – это из евреев али из немцев?

– Из немцев, – сказал Бреннер и ухмыльнулся в лицо Распутину, будто отразил его ухмылку.

Государыня снова посмотрела на Бреннера неодобрительно.

– Будет вам, Александр Иваныч, – примирительно сказал Государь.

– Простите, Ваше… – Бреннер осекся.

Распутин хитро прищурился, глядя на свои сапоги.

– Ежели я мешаю, так я пойду, – сказал он. – Не в моем обычае свою компанию навязывать.

– Нет-нет! Друг мой! Как можно! – испугалась Государыня – Ты же во Владивосток идешь. И мы туда.

Распутин встал и картинно поклонился Государыне в пояс.

– Благодарствуй, мама.

Все втянули головы в плечи от этого «мама», даже Государь, но только не Государыня. Она улыбалась.

Распутин повернулся к Его Величеству:

– Так что, если ты, батюшка, позволишь страннику с вашей компанией следовать, я задарма куска не съем. Я и с лошадьми могу управиться, если что, и подсобить в пути. Здоровьем Бог не обидел. Да и дорогу я знаю.

– Это невозможно! – в сердцах бросил Бреннер.

Он уже второй раз позволял себе дерзкое нарушение этикета.

После обеда совещались – мы четверо и Государь. Государыня ревниво наблюдала за нами издали. Распутин прогуливался с Татьяной Николавной среди сосен. Вещал, а она слушала умиротворенно.

Государь сказал, глядя в сторону, будто оправдывался:

– Я позволил Старцу идти с нами. Не бросать же его здесь. Да и дорогу он знает …

Бреннер едва сдерживал раздражение.

– При всем уважении, Ваше Императорское Величество, он поймет, кто вы …

– Он сразу это понял, – сказал Государь.

– Но мы не знаем, кто он, каковы его намерения. Он странный.

– Он сразу сказал, что он странный человек – странник, – сказал Государь невозмутимо. – Александр Иваныч, господа, я принял решение.

И Государь ушел. Мы остались вчетвером, удрученные.

– Что будем делать? – спросил Каракоев.

– А что делать? Смотри – Алексею легче. Мы ничего не можем сделать, – сказал Лиховский.

– Снова Старец. Все повторяется. Теперь они будут слушать его, – сказал Бреннер. – Мы попадаем в ту же трясину, что была в Семье до его убийства.

– Не преувеличивай. Это все же не Распутин, – сказал Лиховский.

– Ну, как посмотреть, – пробормотал Каракоев.

– Ты его видел … того, настоящего? – спросил Бреннер у Каракоева.

– Видел пару раз в одном кабаке в Петрограде …

– Ну и как тебе этот?

– Очень похож. Особенно ночью. Я аж вздрогнул … Может, это он и есть?

Все уставились на Каракоева. Он был совершенно серьезен.

– Как «он и есть»? Он убит: отравлен, застрелен и утоплен практически на глазах у всей России! – возопил Бреннер.

Каракоев пожал плечами:

– Тебе ли не знать, как это бывает. Вот вся Россия сейчас уверена, что Государь и Семья расстреляны большевиками.

Это было справедливо, Каракоев меня порядком удивил.

– Ну, знаешь! Это другое дело. Государь и Государыня лично хоронили Распутина, – сказал Лиховский.

Каракоев предположил странное:

– А может, они участники этого заговора и похоронили кого-то другого? Подумайте, как мог здесь случайно оказаться мужик, так похожий на Распутина? Это они его сюда вызвали!

– Как вызвали?!

– Между ними какая-то мистическая связь.

Каракоев все больше поражал меня. Раньше я что-то не замечал в нашем кавалеристе склонности к мистицизму. Бреннер и Лиховский тоже смотрели на него с недоумением.

– Знаете, в этих местах можно поверить во что угодно. Вы посмотрите на него! Посмотрите! – Каракоев кивнул в сторону Распутина. – Это Распутин, это он! Кто угодно, знавший его, сказал бы, что это он.

Возразить было трудно.

– Кажется, это он был тогда на станции, – решился я напомнить. – Уже тогда следил за нами.

– И как же он теперь тут оказался? – усмехнулся Лиховский скептически.

– Оставьте, мичман! Пытаетесь оправдаться за свою тогдашнюю безалаберность, – буркнул Бреннер раздраженно.

– Господин капитан, я не пытаюсь оправдаться. Я пытаюсь заострить внимание на очевидном. На станции я видел Распутина, и меня подняли на смех. И теперь мы снова видим Распутина. Таких совпадений не бывает! – Бреннер временами бесил меня.

– Так это тот Распутин, которого ты видел? – спросил Лиховский.

– Не знаю, – признался я.

Мы окончательно запутались и замолчали.

– Воля Его Величества – закон, – резюмировал Бреннер. – Значит, все, что нам остается, – не спускать со Старца глаз ни днем ни ночью. Отдыхайте. Завтра выступаем.

Мы разошлись. Я поискал глазами Татьяну. Она все еще слушала Распутина. Улыбнулась, кивнула, он перекрестил ее. Прямо духовник Царевны!

Солнце садилось. Татьяна с ведром пошла к реке, легкая, будто сбросившая тяжелую ношу. Я догнал ее и пошел рядом.

– Мертвые возвращаются. Это он?

– Это он, – сказала Татьяна как будто даже радостно и тут же добавила: – Но это не может быть он.

– Так кто же это?

– Не спрашивайте, я не знаю …

Сказала легко и так, будто знала. И добавила:

– Вы же видите, Алеша оживает на глазах. Чего же еще?

– Что он вам проповедовал?

– Это вас не касается.

– Касается.

– А впрочем, я доложу вам, если вы настаиваете. Он сказал, что я не виновата, что так и должно было случиться, мы должны были сойти с поезда так или иначе. Это было предопределено. Нам нужно было оказаться здесь, чтобы встретиться со Старцем.

– И как он объясняет эту предопределенность?

– Алеша. Ради него мы забрались сюда.

– Татьяна Николавна, этот новый Распутин опасен.

– Почему? Что в нем опасного?

– Хотя бы то, что мы ничего о нем не знаем. И он … следил за вами вчера, когда вы пели у реки.

– Вы уверены?

– Я слышал его.

– Слышали?

– Там, у реки … Он следил за вами …

– А вы что там делали?

– Я … охранял.

Мы подошли к реке, я забрал у нее ведро и зачерпнул воду в том самом месте, где они сидели.

– Так вы подсматривали за нами?

– Нет … Я слушал …

– Подслушивали, – усмехнулась Татьяна.

– Он был здесь. Вон там прятался.

Я с ведром шагнул от берега, но Татьяна не пошла за мной.

– Вы любите подглядывать, подслушивать. Я помню еще по яхте …

Я уже знал, что именно она сейчас мне припомнит. Стоял с ведром и ждал.

– Долговязая, нелепая фигура шныряла и пряталась по всем закоулкам яхты. Иногда сидим с сестрами на палубе, болтаем, и вдруг за бухтой каната или под лестницей какой-то шорох. Заглядываем, но уже знаем, что там юнга Лёня, Плакса-морячок, сложился вчетверо, навострил оттопыренные ушки и делает вид, что начищает медь или зашивает парусину …

Татьяна смотрела на меня с усмешкой, отнюдь не доброй. С чего вдруг? Я стоял с ведром как дурак.

– Однажды я застукала вас, юнга… – Она специально сделала паузу.

Я ждал с усмешкой.

– …Застала вас с подносом … рядом с каютами папа́ и мама́ … Вы помните?

Ну да, конечно … Я отнес бутылку коньяка в каюту министра двора, возвращался с подносом мимо каюты Государыни. Дверь была открыта. Я увидел Ее Величество сидящей на диване. Она задремала с вышивкой на руках. Ей тогда было тяжело с Алексеем, впрочем, как и всегда. Она недосыпала ночами, и иногда ее можно было увидеть дремлющей в кресле на палубе.

– Да … Вы стояли и смотрели на ее ногу между полами халата …

Да, черт возьми, смотрел! Смотрел! Мне было тринадцать лет! Я проходил мимо и увидел стройную ногу в чулке и подвязке …

– Вы пялились на ноги мама́ …

– Почему вы сейчас вспомнили об этом?

– Может, потому, что вы опять подглядывали? Ничего не меняется.

Мне захотелось окатить водой Ее Императорское Высочество Великую Княжну Татьяну Николавну. Я поставил ведро на землю.

– А я думала, вы меня обольете, – сказала она.

Я шагнул к ней и подхватил на руки. Ахнула – не ожидала. Я сделал еще шаг к воде, будто собрался бросить ее в реку. Крепко обхватила мою шею – поверила. Я держал ее над водой, легкую, упругую под платьем.

– Что вы делаете?

– Вы думаете, я подглядывал?

– Отпустите… – Ее губы были близко. И нахмуренные брови.

– Это вы говорите «подглядывал», а я говорю – «смотрел», – сказал я ей в серые дерзкие глаза. – Вы говорите «подслушивал», а я говорю – «слушал». Я слушал здесь голоса ангелов. И тогда, на нашем Корабле, я слушал голоса с небес … и видел вас в вышине сияющей!

– Отпустите сейчас же!

– Я люблю вас.

– Что?

Она уставилась на меня с таким изумлением, что мне стало обидно: неужели она никогда не замечала, как я смотрю на нее, или настолько высокомерна, что не предполагала во мне такой дерзости – влюбиться в нее.

– Отпустите меня наконец!

Я поставил ее на землю. Она шлепнула меня ладошкой по щеке, но вяло, будто в установленном порядке.

– Вы с ума сошли, Анненков? – Но в глазах интерес.

– Я подрос, Ваше Высочество.

– Переросток … недоросль …

Она пошла, не оглядываясь, к лагерю. Я взял ведро и поплелся следом.

Татьяна была на год старше меня. На Корабле в мои двенадцать, тринадцать, четырнадцать она меня не замечала – так мне казалось. Они с Ольгой тогда уже кружились на палубах в обществе корабельных офицеров. Что за дело им было до нелепого юнги-переростка. Даже Маша, Мария Николавна, почти ровесница мне, и та не водилась с юнгами. Только Настя, младше меня на три года, бегала за мной, но, как водится, ее внимание я ценил меньше всего. Я смотрел на Принцесс – да, смотрел! Потому что ничего прекраснее не видел тогда, да и после … И нечего стыдить меня!

Татьяна Николавна шагала впереди – легкая, неприступная, оскорбленная. Какого черта!

– А знаете, что я еще помню? – сказал я.

Ответа не последовало.

– Как-то я драил нижнюю палубу на баке, слышу шаги на верхней палубе. Двое. Он ей про любовь, про невозможность жизни без нее. Слышу по голосу – это мичман Коршунов. А кто же, думаю, она?

Татьяна оглянулась, и я увидел брезгливую гримаску.

– Слушайте, вы просто …

– Это были вы, Татьяна Николавна. Вы в ответ несли какой-то детский вздор о разочарованности в любви и невозможности личного счастья. Это в шестнадцать лет. И вдруг вы замолчали и как-то задышали … Я выглянул снизу и увидел, что бравый мичман прижал вас к фальшборту. О, что это были за лобзания! Я громыхнул ведром, и вы разбежались, как испуганные кот и кошка. А мичмана я возненавидел, проник в его каюту и измазал ваксой его белый парадный китель.

– Вы просто урод, Анненков! Вы знаете это?

– Скоро этот мичман куда-то делся с Корабля.

Я улыбался. Открыл для себя удовольствие немного побесить божество. Забавно это было и ново.

В лагере Лиховский посмотрел на нас волком, что-то выговаривал Татьяне, но она быстро отшила его. Мне он ничего не сказал.

Июль 1918 года

Восточная Сибирь

Переночевав в распадке под скалой, поручик Хлевинский сел на коня и с рассветом выехал на тропу. Два дня назад охотники рассказали ему, что видели обоз из четырех телег и нескольких верховых. Люди странные, нездешние. Шли на восток. Несколько женщин и мужчин разного возраста. Оружия у них не видели, но ухватки у верховых, как у военных. Поручик Хлевинский понял – это они.

Через пять часов перехода по тайге Хлевинский выехал к заимке. Спешился и нашел удобное место для наблюдения. Заимка – несколько срубов и сараев – лежала ниже по склону холма и хорошо просматривалась. Хлевинский увидел четыре подводы, насчитал двенадцать распряженных лошадей. Возле них копошился мужичок, одет по-крестьянски. Еще какие-то женщины и дети сновали между избами и сараями. Никого из Романовых Хлевинский не высмотрел. Может, не заходили они сюда? И тут он заметил пожилого мужика, вышедшего из дома, в костюме и картузе с длинным козырьком. Довольно нелепый вид для этих мест.

Странный персонаж прошел за ворота, сел на бревно лицом к дороге …

Из записок мичмана Анненкова

29 июля 1918 года

Я сидел на чердаке, наблюдал местность в бинокль. От ворот заимки дорога уходила в желтое поле. Рожь обрамлялась зеленым частоколом высоких сосен. Оторвавшись от бинокля, я увидел, как Государь вышел за ворота в своем мешковатом костюме и сел на бревно.

Хозяин заимки, чалдон лет сорока, согласился дать кров и стол семье «красноярского коммерсанта», почему-то решившего путешествовать вдали от железной дороги. В лица прибывшим хозяин не заглядывал, вопросов лишних не задавал. Думаю, он сразу понял, что четверо крепких молодчиков могут постоять за себя и за семью «коммерсанта», поэтому со всей серьезностью отнесся к требованию Бреннера никому не отлучаться с заимки в эти дни. Золотое колечко с бриллиантом должно было с лихвой окупить хозяевам все неудобства.

Пришли мы на заимку вечером, а утром обнаружили, что Старца нет. Ушел. Государю и Государыне обещал скоро вернуться.

Хозяина звали Прокоп Половинкин, а у хозяйки было интересное имя, какого я никогда не встречал раньше, – Соломонида. Сибирские крестьяне из старых поселенцев – чалдоны, как здесь говорят. Пятеро детей – от взрослых до малышей.

На заимке стояли две добротные избы, рубленые, и несколько хозяйственных построек. Одну избу хозяева уступили приезжим, и в ней расположилась Семья, а мы четверо устроились в сенном сарае, на чердаке которого я и лежал с биноклем.

На фоне леса возникли нездешние фигуры – кавалер и три дамы в трепещущих на ветру платьях. Две тонкие, хрупкие – Ольга и Татьяна; третья – Государыня, грузная, но статная, высокая. Платки сняли и несли в руках. Кавалер в офицерской фуражке – Лиховский. Казалось, фигуры с букетами ромашек, с венками на головах плыли по золотым волнам – невесомые, неотягощенные, будто и не было у них за спиной проклятого Ипатьевского дома.

Кто-то там рассмеялся – звонкий девичий смех. Но это была не Ольга и не Татьяна. Неужели Государыня? За годы жизни на Корабле я видел ее в разных состояниях, но только теперь понял, что никогда не слышал ее смеха.

Государыня помахала рукой, и Государь помахал в ответ. Вышел хозяин и сел с ним рядом.

Июль 1918 года

Иркутская губерния

– Хорошо, а? – сказал хозяин.

– Хорошо… – сказал Николай.

Солнце долго висело над лесом, прежде чем скатиться в его темную чащу. Желтая рожь на закате стала оранжевой, а зеленый лес – густо-синим. Светлые платья трепетали в оранжевых волнах, но будто и не приближались.

– Что же тапереча будет? – спросил хозяин.

– Это вы о чем?

– Ну, как же теперича без вас?

Николай посмотрел на хозяина и встретился с простодушным, спокойным взглядом.

– Как, то есть, будет без вашего величества?

Царь отвернулся и снова смотрел в поле на жену и дочерей.

– Да вы не беспокойтесь. Я зла на вас не держу. Всякое про вас болтали, да я всегда им говорил: как там в вашем дворце все устроено, то нам, простым жителям, неведомо, и нечего про то лясы точить. Я вот думаю, нету вашей вины в тех смертях на Ходынке, и в войне, и в революции энтой. Министры ваши дураки – вот что.

Николай ничего не сказал.

– Я только хотел спросить, как теперича оно все будет? – повторил хозяин.

– Не знаю.

– Понятное дело. Никто не знает … Куда ж вы теперь? В Англию?

– Почему в Англию?

– Ну, так на север до Енисея. А по Енисею – до моря ледовитого. А там вас кораблик английский заберет?

– Да … так и есть.

– Вот и хорошо. А то чего вам тут? Не ровён час убьют. Особливо для дочек ваших здесь не место. Столько всякого непотребства творится …

Царь кивнул. Легкие фигуры в белых платьях все шли и шли к нему в золотом сиянии и не могли дойти.

Хлевинский тоже видел их в бинокль. Когда подошли ближе, поручик различил лицо царицы, а потом узнал и царевен. С ними шел неизвестный офицер.

– Я до шестнадцатого году в окопах заседал … пока не контузило… – сказал хозяин.

– На каком фронте?

– На Западном. Пехота.

– А сам-то как думаешь? Что будет?

– Крови много будет, вот что … Я своим не скажу, кто вы. Они вас не узнали.

Царь кивнул.

– И вы своим не говорите, что я вас узнал, а то они робяты бедовые, как я погляжу.

– Не скажу. Спасибо тебе, хозяин, за приют.

– Уж не обессудьте, ваше величество, ежели что не так. Чем богаты, тем и рады.

– Благодарю сердечно, – сказал царь.

Царевны и царица уже были близко и повязывали платки. Офицер шагал позади, помахивая прутиком, будто подгонял домой легкомысленных барышень. Поручик Хлевинский видел, как они подошли к тому, в мешковатом костюме. Поручик понял, кто это, хотя лица по-прежнему не разглядел.

Затрещали ветки, налетели двое верховых. Хлевинский выхватил револьвер, но успел выстрелить только раз, не целясь, – конь грудью сшиб его. Всадник бросился на него из седла, придавил и выбил револьвер из рук. Навалился и второй …

– Кто такой? – спросил Бреннер, когда они с Каракоевым поставили Хлевинского на ноги.

Хлевинский решил идти ва-банк. Если это те, кого он искал, то надо было говорить правду, скрывая лишь некоторые детали.

– Поручик Хлевинский. Вы ведь не красные?

– А если красные? – Бреннер разглядывал пленного.

– Ну нет, я же вижу, кто вы, так же как вы видите, кто я.

– И почему же вы следите за нами? – сказал Бреннер.

– А вы не представитесь?

– Нет.

– Вы правы. Так лучше.

– Отвечайте на вопрос.

– Вижу – жилье, но откуда мне знать, кто там. А вдруг красные. Вот и наблюдаю …

– И что же вы видите?

Хлевинский пожал плечами:

– Вижу, место занято. Давайте просто разойдемся.

– Не получится. – Бреннер сделал движение стволом маузера, приказывая Хлевинскому идти к жилью.

– Господа, я просто мимо ехал. Ничего не знаю и не хочу знать.

– Вперед! Пошел! – оборвал его Бреннер.

Навстречу по полю уже бежали с револьверами Анненков и Лиховский.

Хлевинского привели за баню. Из подкладки его френча Бреннер извлек сложенный вчетверо лист бумаги – приказ председателя Временного Сибирского правительства о задержании Николая Второго и следующих с ним лиц. Бреннер поднял брови и с самым невинным видом спросил:

– Вы что же, бывшего императора ищете?

– Как видите, – не стал отпираться Хлевинский.

– Здесь?! – продолжал разыгрывать недоумение Бреннер.

– Он же в Екатеринбурге у большевиков, – подключился Лиховский.

– Екатеринбург уже неделю как освобожден от большевиков, и царя там нет.

– Почему вы решили, что он здесь? – изобразил Каракоев самую скептическую ухмылку.

– Я просто проверил очередной населенный пункт и убедился, что здесь нет тех, кого я ищу.

Обе стороны продолжали ломать комедию.

– Вам придется задержаться, – сказал Бреннер.

– Господа, задержав меня, вы совершите преступление против Сибирского правительства.

– Посидите в бане, – сказал Бреннер.

Закрыв за поручиком дверь и повесив замок, четверка разместилась на бревнах поодаль.

– Черт возьми! Только его нам не хватало! – сказал Бреннер.

– Он ничего не знает, – сказал Лиховский.

– Это он так говорит, – сказал Каракоев. – Неизвестно, сколько он там сидел и что видел.

Помолчали.

– Что же, мы так и будем убивать своих? – сказал Анненков.

Кажется, все думали о том же.

– Своих … Эти свои ищут государя, чтобы арестовать, и кто знает, что там еще у них на уме… – Бреннер старался говорить уверенно, но все равно это прозвучало как попытка оправдаться.

– Он офицер. Представитель Сибирского правительства, которое сражается против большевиков. А мы его в расход? – не унимался Анненков.

– И что вы предлагаете, мичман? Сдать ему государя и самим сдаться на милость Сибирского правительства? – раздражался Бреннер.

Каракоев и Лиховский молчали.

– Я предлагаю … взять с поручика Хлевинского слово чести и отпустить, – сказал Анненков.

– Господи, Леонид! – отмахнулся Бреннер. – Ну вы же не ребенок, в конце концов!

Подошел повар Харитонов.

– Господа, прошу за стол! И его величество велели также и этого взять с собой, пленного.

Для четверки стало откровением, что государь вообще знает о пленном.

– Нет, этого нельзя делать, – сказал Бреннер. – Я сейчас пойду к государю …

– Его величество предвидели, что вы так скажете, и велели передать, что надо выполнить их волю беспрекословно.

Четверка и Хлевинский вошли в большую комнату, когда семья уже сидела за длинным столом, составленным из нескольких. Повар Харитонов и лакей Трупп прислуживали. Хлевинскому не сказали, куда его ведут, и он в оцепенении смотрел на царя, на великих княжон, на наследника. Он искал их и не верил, что найдет, и вот нашел …

Николай нарушил молчание:

– Ваше имя, звание?

Хлевинский сглотнул и отрапортовал:

– Поручик Хлевинский Восьмого уланского Вознесенского Ея Императорского Высочества Великой Княжны Татьяны Николаевны полка, ваше величество!

– Таня, у нас в гостях твой подшефный, – сказал Николай.

– Здравствуйте, поручик, – сказала Татьяна.

– Здравия желаю, ваше императорское высочество!

– Садитесь, поручик. И вы, господа, прошу садиться, – сказал Николай.

За столом было пять свободных мест. О пятом стуле для пленного уже заранее позаботились. Хлевинский медлил, и Бреннер слегка подтолкнул его в спину.

– Помолимся, – сказала Александра Федоровна, когда все расселись, и прикрыла глаза.

То же сделали и Николай, и дочери, и наследник. Четверка и Хлевинский опустили головы. Каждый молился про себя.

– Ну что ж, господа. Прошу откушать, чем Бог послал, а Иван Михалыч приготовил, – сказал царь и принялся за суп.

Все ели с аппетитом, только Хлевинский не притронулся к еде.

– Ешьте, поручик, не стесняйтесь, – сказала Александра Федоровна. – Наш Иван Михайлович прекрасно готовит. Он умудрялся даже в заключении у большевиков изобретать для нас что-нибудь особенное.

Поручику явно было не до еды, но он подчинился и через силу проглотил пару ложек супа.

– Расскажите о себе. Какими судьбами вы здесь? – спросил Николай.

– Я, собственно… – Поручик сжимал ложку до белизны пальцев, и лицо его было так же бледно.

Все смотрели на него.

– Поручик Хлевинский прибыл, чтобы арестовать ваше величество, – безжалостно пригвоздил Бреннер.

– Это правда? – спросил Николай с интересом.

– Не совсем так, ваше величество, – выдавил Хлевинский. – Временное Сибирское правительство поручило мне выяснить ваше местонахождение …

Но Бреннер снова откомментировал:

– У поручика найден приказ, подписанный председателем Временного Сибирского правительства, об аресте вашего величества.

– Мне было приказано найти его величество, а про арест я ничего не знаю, – в отчаянии пробормотал Хлевинский.

– Предполагаю, что молодцы вроде вас с такими приказами ищут государя по всей Сибири. Я прав, поручик?

– Не могу знать, по всей ли Сибири, но не я один – это верно. – Хлевинский страдал.

– Оставим это, – сказал Николай. – Вы были на фронте?

– Так точно, ваше императорское величество! – Хлевинский обрадовался смене темы. – С первых дней войны и до февраля семнадцатого!

– И все поручиком?

– Два раза дошел до ротмистра, и два раза разжаловали.

– За что?

– Первый раз в пятнадцатом году ударил по лицу дивизионного командира. Он бросил кавалерию на немецкие пулеметы безо всякого резона. От моего эскадрона десять человек в строю осталось.

– Мерзость… – сказал Николай. – А второй раз?

– Это уже после февраля семнадцатого. Отказался отступить с занятых позиций по приказу комиссара Временного правительства.

– Да вы бунтарь, поручик. Впрочем, на мой взгляд, в обоих случаях вы были правы. Если бы мне было известно в пятнадцатом году о вашем демарше, я бы восстановил вас в звании. Тогда меня самого еще не разжаловали.

Поручик Хлевинский встал и вытянулся. Он хотел что-то сказать, но не смог – боялся, что голос подведет и сорвется.

– Садитесь, поручик, садитесь, – сказал Николай. – Выпейте водки.

Лакей Трупп, стоявший за спиной царицы, налил Хлевинскому водки, тот выпил залпом.

– Расскажите нам, что там в мире. Где красные, где белые? Как себя чувствует Сибирское правительство? Мы тут давно уже газет не читали.

– Не могу знать, ваше величество. Сам давно газет не видел.

Хлевинский сидел, низко опустив голову. Вдруг снова встал.

– Ваше императорское величество, позвольте мне удалиться … туда, где мне определено будет место.

Николай посмотрел на Бреннера, потом на Хлевинского и тоже встал.

– Разумеется. Но, с вашего позволения, я хотел бы переговорить с вами с глазу на глаз.

– Почту за честь, ваше величество, – пробормотал Хлевинский, и они вышли, провожаемые настороженными взглядами четверки.

Великие княжны грустили над своими тарелками. Алексей дремал, уткнувшись в плечо доктора.

– Иван Михайлович, превосходный суп, – сказала Александра Федоровна. – Подавайте жаркое.

Аудиенция царя и поручика длилась недолго. Минут через пять Николай заглянул в избу и вызвал Бреннера.

Во дворе стоял Хлевинский, торжественный и печальный, как памятник поэту. Царь сказал Бреннеру:

– Капитан, поручик дал мне честное слово офицера, что никто не узнает о нашей с ним встрече. Верните ему оружие и лошадь. Он переночует здесь на правах гостя и уедет утром.

Бреннеру ничего не оставалось, как сказать:

– Будет исполнено, ваше величество!

– Пойдемте за стол, – сказал царь. – Иван Михайлович подает жаркое из телятины.

Царь ушел в дом. Бреннер и Хлевинский посмотрели друг на друга. В наступающих сумерках нюансы мимики уже не различались, и обоим оставалось полагаться только на интонации голосов.

– О чем вы говорили с государем? – спросил Бреннер.

– О смотре нашего полка в тринадцатом году. Были Татьяна Николавна и Ольга Николавна и сам государь.

– Мне вы тоже должны дать слово офицера, что никому не расскажете о встрече с государем.

– Ничего я вам не должен, капитан, – сказал Хлевинский. – Государь дал мне честное слово, что больше не занимается политикой, что единственная цель его теперь – спасение семьи …

Бреннер не поверил своим ушам.

– Государь дал вам честное слово?

– Да, слово императора, и я ему верю …

– Что?! Вы забываетесь!

– Оставьте, капитан. Мы оба знаем, что государь обманывал нас, всю Россию обманывал … Но сегодня я ему поверил. – В голосе Хлевинского слышалась такая тоска, что Бреннер передумал бить его по лицу.

Помолчав, Хлевинский добавил:

– У этого письменного приказа есть негласное устное дополнение: если государя не удастся доставить живым, надлежит ликвидировать его на месте.

– Это правда? – не поверил Бреннер.

– Опять вам нужно мое честное слово?

– Вы сказали об этом государю?

– Сказал.

– И что он?

– Ничего … Признаться, я не верил, что он жив. Искал и не верил. И думал все время: а что, если он все-таки жив и я его найду, смогу ли убить?.. Решил, что смогу … Я еще там, в окопах, хотел убить его … иногда. Люди умирали ни за что, ни за понюшку табаку. За него. За царя и отечество. И где же царь? Где отечество? За что? За что? Я думал, что за все это он заслуживает смерти.

Стоит ли все-таки дать Хлевинскому в морду или ну его к черту, Бреннер никак не мог решить. И тут он услышал тихое пение. В первое мгновение он даже не понял, что это поет Хлевинский, не видел в темноте его лица. Казалось, это пели где-то далеко:

Споемте песню полковую,

Потешим батюшку-царя,

Царевну нашу молодую

И грянем дружное «ура».

– Это мы на смотре пели … в тринадцатом году, – сказал Хлевинский.

– Как вас развезло с одной рюмки.

– Я не пьян.

Бреннер достал из-за пояса револьвер и протянул Хлевинскому:

– Спать будете в бане. Патроны получите утром, а то еще застрелитесь.

Из конюшни донесся перестук копыт, встревоженный храп лошадей.

– Идите за стол, – сказал Бреннер и пошел в конюшню.

Не успел дойти – со стороны дома хлопнул выстрел. Бреннер бросился обратно. От дома уже бежали навстречу ему Лиховский, Анненков и Каракоев.

Хлевинский лежал на том же месте, где его оставил Бреннер. Зажгли факел. Пуля вошла в висок и вышла с другой стороны, вырвав полчерепа. Револьвер валялся рядом с телом. Доктор Боткин заключил, что выстрел был произведен из револьвера в упор, то есть самоубийство.

– Я не давал ему патронов, – сказал Бреннер.

– Наверно, припрятал один для такого случая, – сказал Лиховский.

Послышались шаги. Из темноты возник старец. Посмотрел на труп.

– А что это тут у вас?

Из записок мичмана Анненкова

29 июля 1918 года

Я вышел во двор. Товарищи мои на сеновале, куда нас определили ночевать, все обсуждали смерть Хлевинского, никак не могли успокоиться. Это стало совсем уж невыносимо.

В лунном свете я заметил за воротами темную фигуру. Подумал сначала – хозяин, но куда хозяину до этакой монументальности! На бревне сидел Распутин. Я подошел ближе, стараясь ступать тихо. Не то чтобы прятался … но он услышал:

– Ну чего крадешься, паря?

– Я тебе не паря.

– Само собой, это уж я так, шутейно. Ты воин, я вижу.

Издевался.

– Говорят девицы, ты еще на Корабле царском служил. Давно, стало быть, их знаешь.

– Давно …

– Хорошие они девки …

– Они не девки.

– А кто ж они? Не бабы же …

Хам. Бесил меня.

– Не сметь! Именовать как полагается – Их Императорские Высочества Великие Княжны.

– Ну прости уж меня, мужика. Я по привычке, по-деревенски: раз незамужние, так и девки. А тебя как прикажешь величать? Благородие или высокоблагородие?

Ерничал, скотина. Я не ответил.

– Да ты садись, посиди. Благодать-то какая!

Я сел рядом. Револьвер держал в кармане. Перед нами темнело поле, а за ним непроглядно чернел лес. Голосили сверчки.

– Девки, они и есть девки, как их ни назови. Ты когда за ними голыми подглядывал, видал, наверно, из чего они сделаны. Из того же теста, что и всякая крестьянка.

Это он был тогда у реки!

– Они были одеты! Я только слушал, как они поют!

– Видал я, как ты слушал. Крался за ними, чуть слюну не пускал.

Вот оно как … Пора внести ясность, решил я. Ткнул револьвером Распутину в бок:

– Ты кто такой?

– Эй-эй, паря.

– В брюхе дырку сделаю, сука, – шепнул я.

– Ты чего, ваше благородие?

В темноте я не видел его лица, но слышал, что ухмылка сползла с его физиономии.

– Кто такой?

– А ты не знаешь?

– Говори, как есть! Убью!

– Я тот, кого им Бог послал.

Я встал перед ним и втиснул ствол нагана ему в лоб.

– На колени!

Он не двигался.

– На колени! Пристрелю!

Он засопел, сполз с бревна и встал передо мной на колени.

– Ну давай! Помрет Алешка, а мама тебя растерзает! – просипел.

– Не сметь! Не сметь называть так их Императорские Величества!

– Ладно-ладно, опусти револьвертик, а то еще нажмешь нечаянно.

– Как ты нас нашел?! Кто тебя послал?

Он молчал.

– Говори, убью.

– А папе я так и сказал: ежели вдруг пропаду – пусть он знает, что это вы, охвицеры, меня извели.

– А мне по хер, – сказал я и взвел курок.

Все же вышибить мозги или прострелить ногу любимцу Государыни я не решился. Он это почувствовал, встал с колен, и я вынужден был высоко задрать руку с револьвером, чтобы по-прежнему упирать ствол ему в лоб.

– А иди-ка ты, паря… – сказал Распутин, хотя стоял неподвижно и не пытался отвести мою руку с револьвером.

Я отступил на шаг и опустил револьвер. Чувствовал, что он ухмыляется в темноте.

– Пошел вон!

– Я-то пойду, да только ты сильно не расходись. Подумай, что будет, если я расскажу папе и маме, как ты меня убить хотел.

– Убирайся!

Он закосолапил черной здоровенной тушей к воротам.

– Слышь, дядя.

Он остановился.

– Ты бойся меня.

Он не ответил и, кажется, ухмылялся. Ушел.

Я сел на бревно. Тепло и серебряные трели в траве. И луна серебряная. Пожалуется эта сволочь Государыне или нет? Я рисковал потерять расположение Их Величеств, но самозванца нужно было припугнуть. Кто, если не я? Такая уж ночь мне выдалась…

Из записок мичмана Анненкова

30 июля 1918 года

Утром мы узнали о новом решении Государя. Он не хотел больше во Владивосток, а склонялся к новому плану – идти на север. Мы все сидели за столом в ожидании каши и чая, когда Государь огорошил нас этой новостью.

– Куда же мы направляемся, Ваше Императорское Величество? – спросил Бреннер.

– Наш друг рассказал нам, что неподалеку есть заброшенный старообрядческий скит. Там избы, пригодные для жилья. Там мы можем перезимовать, – сказал Государь.

– Перезимовать? – переспросил Бреннер. – В этих местах?!

Остальные молчали, пораженные.

– А что дальше?

– А за зиму, глядишь, все и перемелется, – ответил Распутин вместо Государя.

Явился ночью неизвестно откуда и надул в уши Государю и Государыне невесть что.

– Что перемелется? – спросили одновременно Лиховский и Каракоев.

– А все вот это безобразие. К весне все либо перемрут, либо перебесятся. И Государю все будут рады, когда он объявится, – пояснил Старец.

Вот ради чего он явился! Ему зачем-то нужно привести Семью в то место.

Распутин продолжал:

– Негоже Государю бегать, тем более – за границу. Нужно переждать. Скит в тайном месте, там никто не найдет Семью до весны. А место там святое, намоленное. Там все хворобы проходят, моя сила целительная там возрастет, и Алеша от своей болячки насовсем исцелится.

Никакие доводы Бреннера – мы не знаем ничего про этот скит, зима здесь суровая, у нас нет продовольствия – не действовали, да Их Величества и не слушали. Они были словно под гипнозом: Алеша там исцелится! Он и так уже ходил без палки и даже просился в седло! А уж там, в намоленном месте … Что мы тут могли возразить?

Напрасно я ловил взгляд Государыни. Она больше не смотрела на меня и не ждала от меня никаких знаков. Я уже не облечен ее доверием? Все-таки пожаловался Старец.

После завтрака и недолгих сборов мы выступили обычным порядком: четыре подводы и четверо верховых. Половинкины проводили нас с облегчением: ночное самоубийство сильно их напугало. Поручика Хлевинского мы с Каракоевым похоронили на рассвете подальше от заимки.

Август 1918 года

Иркутская губерния

Они выскочили на тропу неожиданно – олени. Перед первой телегой шагали Николай и старец. Они теперь каждый день часа по два-три шли вдвоем, беседовали. И вдруг низкорослые северные олени – пять или шесть – выбежали и остановились, с любопытством глядя на обоз.

– Капитан, стреляйте! – крикнул Николай.

Свежее мясо никогда не лишнее. Бреннер и Лиховский, ехавшие верхом, выхватили револьверы и открыли беглый огонь. Два оленя свалились, остальные скрылись в ельнике. И тут же грохнул винтовочный выстрел. Лошадь под Лиховским пошатнулась и рухнула.

– Ложись! – крикнул Бреннер.

Вторым выстрелом была свалена лошадь из упряжи головной телеги. Все легли в телегах, а Николай и Распутин так и стояли на тропе в полный рост – Распутин выступил вперед и закрыл собой царя.

Анненков осадил своего коня перед ними, заслоняя от ельника, и выстрелил куда-то в елки наугад.

– Государь, укройтесь за телегой! – крикнул Бреннер, бросаясь к лежавшему возле мертвого коня Лиховскому.

Старец громко выкрикнул что-то на непонятном языке, и из ельника ему ответили.

– Не стреляйте! – закричал старец по-русски. – Это тунгусы!

– Почему они стреляют? – спросил Бреннер.

– А зачем вы убили их оленей?

– Их оленей? – удивился Бреннер.

Среди елок показался стрелок с карабином – типичный сибирский кочевник, одетый в парку из оленьей кожи, несмотря на еще теплую августовскую погоду.

Ванюшка-шаман обошел нарты с тушами двух оленей.

– Много мяса пропало, – сказал он сокрушенно. – Зачем оленя стреляли?

– Повторяю: мы не знали, что это ваши, – сказал Бреннер.

– А чьи?

– Мы думали – дикие.

– Диких от наших не отличаешь, – сказал Тыманча и покачал головой.

Оба сносно говорил по-русски – Ванюшка-шаман и Тыманча-охотник.

– Дикие здесь не водятся, – продолжал Ванюшка-шаман, – а все не дикие – наши.

– Наши, наши, – подтвердил Тыманча.

Голова Ванюшки была седой наполовину. Тыманче могло быть от двадцати до сорока. Вчера он привел царский обоз в стойбище. Это он был в ельнике, когда русские устроили стрельбу. За тушами оленей съездили, но они уже смердели.

– Надо хоть шкуры снять. Давай… – сказал Ванюшка Тыманче и добавил что-то по-своему.

Тыманча достал нож и сделал первый разрез на брюхе оленя. Вонь стала нестерпимой, и Анненков с Бреннером сбежали к чумам. Ванюшка-шаман поплелся следом.

– Этот олень кушать нельзя. Царь кормить хорошо надо, другого оленя надо резать.

В стойбище царя не то чтобы узнали, но поверили на слово. Весть об отречении сюда еще не дошла за полтора года.

– Царь кормить надо… – говорил Ванюшка. – Много оленей.

– Вам заплачено золотом, – сказал Бреннер.

– Золото нельзя кушать, – сказал Ванюшка.

– Зато можно купить ружья и патроны.

– Ружья и патроны можно, – согласился Ванюшка. – Зимой по насту до города быстро. Ружья – хорошо.

В стойбище было семь чумов. В одном поселили Романовых. Русские поставили свой лагерь вокруг этого чума, в стороне от тунгусов. Старец и остальные спали под телегами у костра.

– Ваше величество, прошу прощения! – Бреннер стоял у входа в чум, закрытого кожаным пологом.

Вышел Николай. Он сменил гражданский костюм на свой обычный: фуражка, мундир с полковничьими погонами.

Тут же подошел старец, хотя его не звали.

– Ваше величество, я бы хотел переговорить с глазу на глаз, – сказал Бреннер и посмотрел на старца.

– Хорошо. Пройдемся, – сказал Николай.

Река изгибалась и петлей охватывала стойбище, расположенное на мысу. На той стороне высились сопки, заросшие соснами. У воды носились ребятишки, бросали друг в друга арканы.

Николай и Бреннер шли по берегу. Ванюшка-шаман с любопытством смотрел им вслед.

– Парнишку лечить надо, – сказал он Анненкову и кивнул в сторону царского чума.

– Не твое дело, – сказал старец.

– Я могу, – сказал Ванюшка Анненкову, игнорируя старца.

– Ты, бесовское отродье! Ты кого шаманить вздумал? Наследника царя православного? – зарокотал старец. Он был вдвое выше Ванюшки, и тот смотрел ему в живот, ленился задирать голову. – Без тебя есть кому лечить, – заключил старец и пошел к лесу, заложив руки за спину.

– Плохой человек, совсем плохой, – сказал Ванюшка, когда старец отошел на приличное расстояние.

– Почему? – спросил Анненков.

– Я шаман тут. Зачем такой человек царю?

Это был вопрос.

– А не знаешь, где-то недалеко есть скит староверов?

Ванюшка удивился:

– Знаю. Плохое место.

– Плохое?

– Плохое.

– Потому что там православные жили?

– Потому что там православные умерли. Я сам православный, крещеный.

– Умерли?

– Семья была большая. Все умерли.

– От чего?

Ванюшка пожал плечами:

– Плохое место.

– Расскажи царю об этом.

– Зачем царю?

– Мы туда идем.

Ванюшка замотал головой:

– Туда не надо ходить! Плохое место! Этот ведет вас туда?

– Этот …

– Плохой человек ведет вас в плохое место!

Тыманча сдирал шкуру с оленя. У реки в высокой траве бегали царевны с тунгусскими ребятишками. Царевич сидел на камне и улыбался. В русском лагере у костра колдовали с обедом повар Харитонов, лакей Трупп и горничная Демидова. В телеге сидел доктор Боткин и писал карандашом в блокноте. На реке тунгусы в лодке выбирали сети.

Из записок мичмана Анненкова

4 августа 1918 года

…Я подошел к телеге, где рядом с лакеем Труппом спал Распутин. Его котомка лежала тут же. Я осторожно потянул за лямку и вытащил котомку, развязал горловину и нащупал внутри … камень. Пальцы скользнули по гладкой поверхности – при свете костра я увидел черный кристалл величиной с два моих кулака. Тяжелый. Я таких не видел никогда. Что за черт? Снова запустил руку в мешок, нащупал толстую книгу и, еще не видя ее, решил, что это Библия. Конечно же, у всякого старца-странника должно быть Писание. Но оказалось, это «Наш край. Путешествия по Восточной Сибири» неизвестного мне автора. Зачем мужику-сибиряку таскать с собой сочинения какого-то краеведа? Следующим предметом была папка с картами – несколько листов разного масштаба. Насколько можно было понять при беглом осмотре – карты этого края, бассейна рек Уды, Бирюсы и Ангары. На одной карте, наиболее крупной, был поставлен крест и прочерчен маршрут к этому кресту из некоей точки в тайге – по-видимому, из той, где мы находились. И снова кристалл того же размера. Еще охотничий нож в кожаных ножнах. Еще солдатский котелок, ложка, моток веревки, кожаный мешочек на шнурке …

Только я собрался заглянуть в мешочек, как почувствовал спиной чей-то взгляд. Это доктор Боткин приподнялся в телеге. Подошел ко мне, стараясь не шуметь.

– Что там у него?

– Черт знает что.

– Я так и думал, – прошептал доктор.

Я развязал шнурок на горловине кожаного мешочка. Вдвоем с доктором мы, толкаясь головами, пытались разглядеть, что там внутри. Я рискнул вытряхнуть на ладонь содержимое мешочка. Это были какие-то семена, круглые, как горошины, и того же размера, но черного цвета и сморщенные.

– Что это? – спросил я.

– Похоже на черный перец.

Я взял одну горошину и поднес ко рту. Доктор остановил мою руку, вцепившись в нее железной хваткой.

– Вы с ума сошли! Неизвестно, что это! – прошипел он.

Конечно, он был прав. Даже не знаю, что на меня нашло. Я ссыпал горошины обратно в мешочек. Снова пошарив в котомке, вытащил на свет топорик и изогнутый корень дерева странного вида, сухой и гладкий. Больше в котомке ничего не было.

– Странный набор для странника, – прошептал доктор.

– Странный набор для кого угодно …

Из папки с картами я взял одну – ту, что с пометками, свернул ее и сунул за пазуху.

– Он же заметит, – прошептал доктор.

– Плевать. Что он сделает? Государю пожалуется? Тогда ему придется объяснить, что он за странник такой, странствующий по военным картам.

Запихнув все содержимое обратно как попало, я завязал котомку и бросил ее под телегу.

Мы сидели с доктором у тлеющего костра. Я разглядывал карту.

– Этот крест обозначает скит.

– Вероятно.

– Евгений Сергеич, вы ведь хорошо знали Распутина. Это он?

– Это не может быть он, потому что я сам обследовал его тело в мертвецкой. Государь не доверял официальному следствию и попросил меня лично освидетельствовать труп Распутина. Но … сейчас, когда я смотрю на него, я… – Доктор покачал головой с недоумением. – …Я вижу, что это он … иногда …

– Иногда?

– Честно говоря, довольно часто … Но ведь этого не может быть?

Доктор спрашивал меня. Меня! Я ответил вопросом на вопрос:

– Как вы объясните, что Алексей пошел на поправку?

– Так же, как и раньше. К медицине это не имеет отношения. Это сила внушения, психологический эффект, вызывающий ремиссию – временное улучшение. Но оно скоро пройдет и приведет к еще более острому течению болезни. Это всегда так было. Распутин приходил во дворец и снимал боль, останавливал кровотечение, но скоро Алексею становилось еще хуже, чем было, и этим уже должен был заниматься я.

– Кто бы ни был этот Распутин, он ведет нас на погибель. Его нужно остановить, – сказал я.

– Согласен. Я уже говорил Бреннеру, что в этом деле вы можете на меня рассчитывать. Но пока Алексею легче, Государь и Государыня не внемлют никаким доводам.

Я услышал тихий шорох. Оглянулся и увидел спину Распутина, уходящего во тьму. На плече у него болталась котомка …

На следующий день вечером впервые после поезда ужинали раздельно: Семья – в своем чуме, и доктор с ними, а трое слуг и четверо офицеров – у костра.

Ели в молчании. Разумеется, никто не подавал виду, что это разделение на два стола что-то значит. Так ведь и должно быть при дворе. Я смотрел на лица товарищей, невозмутимо жующих. Они, конечно, чувствовали то же, что и я: нас, офицеров, окончательно перевели в разряд слуг. В наказание за недоверие к Распутину?

С ночи он не появлялся. Государь несколько раз выходил к нам, выражал беспокойство. Государыни с тех пор, как она вошла в чум, никто из нас так и не видел.

Но тут к костру вышел доктор, а потом и Царевны – все четыре. Сразу стало веселее.

После ужина вышел и Государь.

– Господа, где же наш Странник?

– Последний раз я видел его прошлой ночью. Ушел в лес, – доложил я.

– Странно все это, господа, – сказал Государь и обвел нас четверых испытующим взглядом, будто подозревал в чем-то.

Из чума вышла Государыня. Демидова и Трупп бросились поддержать ее под руки. В свете костра было заметно, что она нездорова гораздо более, чем обычно. Голос ее дрожал не то от слабости, не то от возмущения.

– Господа, пропал человек! Может быть, он лежит где-то со сломанной ногой без помощи. А вы сидите здесь … Стыдитесь, господа!

– Аликс, прошу тебя, – сказал Государь по-английски.

– Утром необходимо начать поиски, – настаивала Государыня.

– Будет исполнено, Ваше Величество! Сделаем все, что в наших силах. Мобилизуем тунгусов, прочешем окрестности, – сказал Бреннер.

– Пожалуйста, капитан. Надеюсь на вас.

Раньше Государыня надеялась на меня.

– Ваше Величество, Старец не первый раз уходит и возвращается. Позвольте допросить его, – сказал я, обращаясь к Государыне.

Бреннер нахмурился – я нарушил субординацию. А Государыня даже не взглянула на меня, будто и не слышала. Все это заметили. Конечно, Старец наябедничал. Сволочь!

Александра Федоровна удалилась в чум в сопровождении горничной, опираясь на руку лакея. Государь последовал за ней. Принцессы щебетали в четыре голоса, товарищи мои смеялись вместе с ними, а я не хотел ничего слышать, не мог говорить. У меня отобрали драгоценность – Ее доверие.

– Что с вами? – тихо спросила Настя.

– Ничего, все в порядке, – сказал я.

– Нет, не в порядке. Я же вижу.

– Оставьте! – Это прозвучало грубо.

Настя обиженно вздернула носик.

В ту минуту я не мог думать ни о Насте, ни о ком другом. Видел только измученно лицо Ее Величества, потухшие глаза. Да ведь она врагом меня считает! Я должен объясниться, но как? Она не выходит из чума. Через Настю попросить аудиенции? Нет, я ей только что нагрубил. Лучше через Татьяну.

– Татьяна Николавна, позвольте на два слова! – сказал я негромко, стараясь не привлекать внимания остальных.

Татьяна кивнула отчужденно и холодно – я заговорил с ней первый раз после нашей пикировки у реки. Жестом предложил ей отойти в сторону под ревнивыми взглядами Насти и Лиховского.

– Мне необходимо объясниться с Государыней.

– Объясниться?

– Не могли бы вы вызвать ее на пару слов.

– Сейчас?

Тут только я понял, как все это будет выглядеть: ночь, костер, Ее Величество выходит ко мне, и мы с ней шепчемся под сосной. Кажется, я совсем свихнулся.

– Да, вы правы. Теперь поздно, но, может, вы передадите ей записку… – пробормотал я.

– Какую записку? – Татьяна совсем растерялась.

Снова я сморозил глупость. Записка, переданная Государыне в темном чуме, где ее и прочесть-то невозможно, выглядела бы верхом нелепости. Притом еще, что у меня не было под рукой карандаша и бумаги. Желание немедленно вернуть Ее доверие, Ее взгляд, ищущий опоры во мне, было так велико, что мне не пришло в голову просто дождаться утра.

– Извините, лучше я поговорю с ней завтра.

– Да, так будет лучше, – сказала Татьяна, внимательно меня разглядывая. – Но если что-то важное, скажите мне, я передам …

– Нет-нет, благодарю, я сам … завтра …

– Хорошо. Спокойной ночи, загадочный мичман.

Ни намека на улыбку – и ушла.

Я вернулся к костру. Сидел один, ощущая жар на лице, но не от углей – от стыда.

А не угодно ли вам пойти на хер, дамы и господа, с вашими проницательными ухмылочками! Да! Я любил Государыню! Я жаждал Ее внимания! Всегда хотел защитить Ее Величество! Еще мальчишкой, мало что понимая, я чувствовал несправедливость, душившую Ее. На Корабле всё близко, и даже если ты юнга-поломойка, юнга-принеси-подай, ты много чего замечаешь в отношениях небожителей. Я видел, что Она, Царица, застенчива, одинока, нелюбима. То есть любима мужем и детьми, но более – никем. Я ощущал, еще неосознанно, что Ее Императорское Величество – такая же растерянная душа, как и я. И как матросня в кубрике презирала меня, чужака-книгочея, так и все эти царедворцы, расфуфыренные дамы и кавалеры, презирали и ненавидели Ее. Пару раз я видел, как Она сбегала с очередного приема и пряталась ото всех на палубе под лестницей. Видел Ее лицо – отрешенное или печальное. Не знаю даже, о чем я больше мечтал в детстве: вырасти, стать принцем и жениться на Татьяне или вырасти и стать телохранителем Ее Величества, всегда стоять рядом с Ней с длинным хлыстом в руке и охаживать этим хлыстом министров, генералов, графьев и князьев за каждый косой взгляд в Ее сторону!

Он явился глубокой ночью, когда все уже спали. Я снова стоял на часах и заметил его грузную фигуру возле костра тунгусов. Почему Распутин пошел туда? Там сидел только Тыманча.

Я подкрался к ним, прячась за развешенными на кольях сетями. Распутин что-то втолковывал Тыманче – я не расслышал ни слова. Распутин пошел к нашему лагерю. Когда подошел к костру, я уже сидел там.

– Где ты был?

– Люблю лесом пройтись, – ухмыльнулся Распутин.

– Ночью?

– А хоть бы и ночью. Мне во всякое время хорошо.

Он залез на свободную телегу и захрапел там, на соломе.

Из записок мичмана Анненкова

5 августа 1918 года

…В полдень я сделал первую остановку. Конь, которого я гнал галопом, как только позволяла тропа, мог не выдержать.

Еще затемно Тыманча уехал на оленях. Судя по провизии и снаряжению, он собрался на несколько дней.

Я разбудил Бреннера и остальных. Было ясно, что Тыманча выехал после разговора с Распутиным. Куда? В скит? Что ждет нас там? Это надо было выяснить, и Бреннер отправил меня следом. Без этих сведений он не двинется с места, как бы ни настаивали Распутин и Государыня.

Я взял коня Каракоева, самого резвого среди наших, два револьвера и карабин, купленный у тунгусов, и уехал будто бы на разведку местности. Впервые я шел в тайге один и, несмотря на карту, конфискованную у Старца, мог заблудиться и не только не найти скит, но и потерять дорогу назад.

Сибирская жара, запах расплавленной сосновой смолы кружил голову, как шкалик водки. Я сидел под лиственницей у ручья. Конь, напившись, щипал траву. Пятна солнечного света на бегущей воде, звонкие голоса птиц – иллюзия дружественности и безопасности мира. Передо мной вздымались сопки, гряда за грядой, укрытые первобытными лесами, будто атласным одеялом в переливах цвета – от желто-зеленого до глубокого изумрудного и голубоватого. А над сопками – синее-синее небо с белыми веселыми и безразличными к моей участи облаками. Я уехал рано, не простившись с Царевнами, и в случае чего они не узнают, где лежат мои кости …

Меня проводила Царица. Когда седлал коня, увидел ее, бредущую среди чумов в предутреннем тумане. Она остановилась перед телегой, где храпел Распутин, и смотрела на него, будто на спящего младенца.

– Ваше Величество!

Она подходила, вглядывалась, будто не узнавала. Наконец сказала встревоженно:

– Леонид, куда вы собрались?

– Разведка местности, Ваше Величество.

Это была почти правда. Всей правды Ее Величеству сказать я не мог. Она это чувствовала, вглядывалась, вглядывалась в мое лицо.

– Когда вы вернетесь?

– Надеюсь, послезавтра.

– Послезавтра? Это крайний срок. Нам ведь надо ехать в скит.

– Так точно, Ваше Величество! Я разведаю дорогу.

Ее взгляд смягчился.

– Берегите себя …

– Премного благодарен, Ваше Величество!

Я увидел, что она не сердится на меня больше. Простила? Или забыла? Но я не мог уехать, не объяснившись.

– Ваше Величество, я хотел говорить с вами.

– Да-да … Таня мне сказала …

– Я предан Вашему Величеству до последнего вздоха …

Она посмотрела на меня печально и тронула мою щеку мимолетно, будто сняла пушинку.

– Я знаю … Лёня, я не держу на вас зла. Насчет Старца вы ошибаетесь, но ведь это в прошлом? Обещайте, что не станете больше угрожать ему.

Я был прав: наябедничал Старец.

– Только ради вас …

– И я … ценю это. Я прощаю вас … И вот еще что, Лёня … Я не считаю вас виновным в наших несчастьях.

– Ваше Величество!

– …Я хочу, чтобы вы знали это. С Богом!

Я наклонился, сжал ее ладонь в своих и поцеловал. Она перекрестила меня и пошла к своему чуму, нетвердо ступая. Я поскакал вдоль реки. Туман стелился над землей тонкой слоеной пеленой по шею моего коня. Я будто плыл в седле над облаками.

Никогда меня не провожали и не ждали. Никто не обнимал меня на перроне, не плакал на причале. Когда уходил на фронт, никто не смотрел мне вслед. Вся моя жизнь – Корабль и война. Да еще эта старая женщина, которую я знал все мое детство, знал лучше, чем свою мать. Обернувшись, я увидел Ее в тумане, как на облаке. Она брела в нем по пояс и смотрела, опустив голову, себе под ноги, будто разглядывала землю с высоты.

Август 1918 года

Иркутская губерния

…Вышел Кузнечик из большого сруба и зашагал к коновязи, где стояли пять лошадей, довольно тощих, заморенных. В руках у Кузнечика была железная миска с водой. Анненков следил за ним через бинокль, прихваченный у Бреннера. Казалось, Кузнечик нес воду лошадям. Однако он прошел мимо них и скрылся в часовне. Через несколько минут вышел оттуда. В одной руке держал железную миску, пустую, другой постукивал в днище миски, как в бубен. Навстречу ему вышел Вождь. Поверх рубахи на нем была надета жилетка из оленьей кожи мехом наружу. Он что-то сказал Кузнечику строго, и тот перестал стучать в миску. Анненков не слышал их голосов – расстояние было значительным.

Второй день Анненков следил за четырьмя серыми срубами и часовней, полуразрушенной, с покосившимся деревянным куполом без креста. Хорошо, что, выехав к скиту из чащи, ему хватило ума свернуть в заросли, подняться вверх по склону и наблюдать с холма.

Над крышей главного сруба вился дымок, а вскоре он увидел и аборигенов – одного за другим. Пятеро европейцев в одежде тунгусов: кожаные штаны и куртки, унты. Анненков не мог слышать, на каком языке они говорят, – может, они и не русские. Может, какие-нибудь заплутавшие исследователи сибирских народов – французы или немцы. Или беглые пленные – мадьяры, чехи, сербы … Несмотря на таежную одежду и снаряжение, они явно были не местными и уж тем более не коренными жителями этого скита. Скорее всего, пришли недавно и вели себя подозрительно. Поэтому, добравшись сюда накануне засветло, Анненков все еще не обнаруживал себя. Неужели к этим пятерым и вел Распутин государя с таким упорством? Зачем?

И где Тыманча? Его олени стояли на привязи вместе с лошадьми. Где же он? Может, ему дали лошадь и он уехал обратно в становище? Нет. Тыманча не бросил бы своих оленей.

Анненков дал «тем» клички. Первым увидел Бороду – соответственно, это был бородатый здоровяк лет тридцати. Потом появились Кузнечик – совсем молодой, худой и длинный. Третьим на глаза попался Кучер – лет сорока, богатырского сложения, с круглой высокой кучерской шапкой на голове. Вождь – Анненков назвал его так потому, что он был самый старый и седые космы торчали у него из-под плоской черной шапочки.

Из-за мешковатой мужской одежды Анненков не сразу разглядел единственную среди них женщину. Сначала он принял ее за худощавого юношу. Она носила нелепую кожаную шляпу с москитной сеткой – как у пасечника. Анненков не мог придумать ей имя, пока она не вышла из сруба без шляпы. Он увидел рыжие волосы и назвал ее Рысь. Лицо трудно было разглядеть даже в бинокль, но, кажется, ей было не больше тридцати. Временами Анненкову казалось, что он где-то видел эту даму, но лицо ее все время ускользало, расплывалось в дрожании воздуха, в неверной передаче увеличивающих стекол.

Жили они все в одном срубе, самом большом. В три другие избы даже не заходили, но часто заглядывали в часовню без креста.

Из записок мичмана Анненкова

8 августа 1918 года

Последний раз я ел вчера в четыре часа пополудни. Коня с провизией спрятал в полуверсте от моей позиции, в густом ельнике. Хорошо, что рядом были заросли черники, и я время от времени отползал с поста, чтобы поесть ягод.

Из дома вышла Рысь и села на бревно. Шляпы на ней не было, и рыжие волосы спутанными космами разметались по плечам. Лицо подставила солнцу, и мне впервые удалось разглядеть его в бинокль: тонкое, веснушчатое с правильными чертами, только непропорционально вытянутый подбородок немного портил впечатление. Но черт возьми, это лицо точно было мне знакомо! Петроград, собрание монархистов-подпольщиков! Это она, та пламенная барышня! Кто они такие? Какого черта они здесь делают?

Из дома вышли Вождь и Борода и направились в часовню. Рысь бросила им вслед пару слов, не поворачивая головы. Присмотревшись, я увидел, что каждый нес черный кристалл величиной с кулак. Такие же кристаллы, как и в котомке Распутина!

Прошло минут десять, и вдруг пронзительный вопль донесся из часовни, будто резали свинью. Но это кричал человек. Я посмотрел на Рысь. Она не изменила расслабленной позы. И снова раздался вопль, длинный, с подвыванием, а потом несколько коротких вскриков-стонов. Теперь я знал, где Тыманча …

Не меньше часа слушал я вопли Тыманчи. Он то подвывал волком протяжно, то постанывал отрывисто, будто тявкала собачонка. Почему я сразу не бросился спасать его? Потому что не за тем меня послали. Моя задача – обеспечить безопасность Семьи, а не вызволять тунгусского охотника, который к тому же странным образом был связан со своими мучителями. А если бы меня убили? Наши не узнали бы, что в скиту творится.

Тыманча кричал не переставая. Что же они с ним делают? Картины одна другой ужаснее возникали в моем воображении. А «те» спокойно вышли из часовни, прохаживались по двору, совещались, то входили, то выходили из своего сруба. Все они были при оружии. Револьверные кобуры висели на поясах, а у Рыси даже болтался маузер на длинной портупее. Кроме того, у каждого был нож в ножнах, а Борода и Кучер опоясались патронными лентами. В этой воинственности, однако, чувствовалась едва уловимая фальшь. Это трудно объяснить, но тот, кто воевал, всегда распознает новичка с оружием по каким-то едва заметным нюансам поведения – даже по тому, как новичок сидит или ходит с пистолетом или с винтовкой. «Те» еще чувствовали оружие как что-то опасное и волнующее.

Двор опустел. Все ушли в избу. Дверь в часовню была открыта, и добежать до нее я мог за пару минут. А что дальше? Вытащить Тыманчу – и к лошадям. Имел ли я право рисковать своей жизнью? Конечно, нет, но слышать вопли и не помочь было выше моих сил.

Быстро я прошел позади избы, пробежал мимо лошадей и оленей. До распахнутых дверей в часовню оставалось полсотни шагов, и тут из кустов передо мной выскочил Кузнечик, выхватил револьвер и наставил на меня. Я держал карабин стволом вниз.

– Брось карабин, – пискнул Кузнечик испуганно.

Я видел, что курок его револьвера не взведен.

– Брось карабин, – повторил Кузнечик.

Его рука с револьвером дрожала. Большой палец дернулся к курку. Я вскинул карабин и от бедра выстрелил ему в живот.

В следующее мгновение я уже влетел в часовню и остолбенел. На том месте, где был алтарь, стоял массивный деревянный крест, сколоченный из двух бревен. Перевернутый. На нем висел распятый Тыманча головой вниз: руки прибиты гвоздями к горизонтальной перекладине почти у пола, а ноги привязаны веревкой вверху к вертикальному столбу. Голый. На теле мелкие кровоточащие раны. Одежда тут же, под крестом. Позади распятия растопырила лучи пятиконечная перевернутая звезда в круге, во всю стену намалеванная белой краской. Ничего из прежнего церковного убранства не сохранилось, только бревенчатые стены, исписанные словами на непонятном языке и неизвестными мне символами …

Клещи валялись тут же, у подножия креста. Видно, их использовали для пыток. Я выдернул клещами гвозди, обрезал веревку ножом. Тыманча свалился мне на плечо, и я отнес его к двери …

На выстрел сбежались «те» и окружили часовню, прячась по кустам. Не успели мы выбраться. Я уложил тунгуса на пол возле входа и сам лег рядом, у порога приоткрытой двери, удерживая под прицелом площадку перед входом. Солнце садилось. После заката мы с Тыманчой остались бы в темноте – бери нас голыми руками.

– За что они тебя?

– Бумажку потерял, – не сразу ответил Тыманча.

– Какую бумажку?

– Ту, что этот дал … большой.

– Распутин? Он дал записку?

Но Тыманча прикрыл глаза, обессилел.

«Те» постреливали из кустов, но атаковать не решались. Я стрелял наугад в зелень. Борода перебежал перед крыльцом из кустов в кусты. Я выстрелил из карабина, почти не целясь. Промах. Тыманча часто и громко дышал, стонал протяжно, глаза закрыты. Окон у часовни не было, что, с одной стороны, было удачей – они не могли стрелять в нас через окна, но, с другой стороны, мне не хватало обзора. Все, что у меня было, – щель приоткрытой двери и то, что я видел через нее, противник же имел полную свободу действий. Но мощные стены сруба пробить можно было разве что из пушки, так что атаковать меня они могли только через ту же единственную дверь. Я опасался, что кто-то мог прокрасться к двери вдоль стены и выстрелить в щель, неожиданно просунув в нее ствол.

Тыманча потерял много крови, и она все еще сочилась из его запястий и мелких ран. Не оставляя наблюдения за местностью, я кое-как перевязал ему руки кусками его же рубахи. Он был в сознании, но ничего не говорил, только стонал. Одеться сам он не мог, а я старался не отрываться от прицела. Так он и лежал голый.

Перед часовней на земле корчился Кузнечик. У меня было время разглядеть его. Короткая стрижка, черные волосы, продолговатое худощавое лицо с пушком на подбородке. Мой ровесник. Я мог бы прикончить его одним выстрелом, но не делал этого, надеясь, что смогу подстрелить еще кого-то, если «те» попытаются его вытащить. Они не пытались – стали стрелять в Кузнечика: сначала попали в плечо, потом в ногу и лишь с третьего выстрела – в голову. Решительные мерзавцы, но стреляют плохо.

– Эй! Ты не подох еще? – донесся мужской молодой голос из кустов.

Я промолчал.

– Выходи! Деться тебе некуда!

– Посмотрим!

– На что ты надеешься?

– Ни на что! – сказал я и выстрелил в кусты.

Надежды правда было мало. Как я мог? Попался, как последний дурак. Что будет с Семьей из-за моей глупой смерти … Нет! Мне нельзя умирать!

– Дурак, мы же просто сожжем тебя. – Это был ее голос, Рыси.

– Сожжете? Четыре тысячи верст вы тащились до этой часовни, чтобы просто сжечь ее?

Они помолчали. И снова ее голос:

– Часовня, сожженная вместе с тобой и тунгусом, нас вполне устроит.

Я засмеялся – громко, так, чтобы они слышали:

– Нет, не устроит! Не для того вы здесь, чтобы сжечь меня!

Они не торопились, время работало на них, а нам дожидаться ночи не было никакого резона. Надо было их как-то спровоцировать.

Я положил карабин цевьем на высокий порог и выдвинул ствол вперед, наружу. Оба револьвера были у меня за поясом. Я вытащил один и положил на пол под правую руку. У меня был план на случай, если кто-то подберется к двери вдоль стены.

– Ну что вы там? Патроны бережете? – крикнул я.

Хлопнула винтовка, и пуля ударила в бревенчатую стену. Я тут же выстрелил в ответ на пороховой дымок в кустах. Оттуда послышался сдавленный стон. Пули защелкали по бревнам. Летели щепки. Я вжался в пол, укрывшись за высоким порогом, сделанным из цельного дубового чурбака … Снова все стихло. Я не шевелился, надеясь, что меня сочтут убитым, покажутся и я смогу подстрелить еще одного. Так мы и сидели – кто кого пересидит. Тыманча громко стонал.

– Эй! Вас уже трое? – крикнул я.

Молчание.

– Плохо стреляете! Вы из какого университета? Из Петроградского?

Молчание.

– Профессура! В душу вашу мать! Я два года воюю! Георгиевский крест второй степени! Я вас закопаю!

Тишина.

– Ни хрена у вас не выйдет, – кричал я. – Вы их не получите. Они уже идут на юг, к Транссибу. А ваш Распутин гниет в болоте.

– Врешь! – Это был мужской голос, взрослый, наверно Кучера.

– Я сам его утопил!

– Врешь! Кишка у тебя тонка! – Тот же голос.

– А что – она уже говорить не может?

Промолчали.

– Я пристрелил ее?

– Не дождешься! – Это была Рысь.

– Ведьма!

Тишина.

– У меня здесь мешок провизии и две фляги воды! Несколько дней продержусь. А они уходят! Вам их уже не догнать!

У меня была фляга воды, восемнадцать патронов к карабину и двенадцать в двух наганах.

– Эй! Вы же образованный человек, я слышу, – вдруг перешла Рысь на «вы». – Зачем вы им служите? Их век окончен! Неужели вы не понимаете? Оставьте нам тунгуса и уходите! Мы вас не тронем!

– Черта с два!

– А хотите, давайте к нам! Я вижу, вы смелый человек! Такие нам нужны!

Что это она так разошлась? Зубы заговаривает. Я собрался, сжал рукоять револьвера.

– Вы служите слабому тирану, ложному кумиру! – взывала Рысь.

– А вы кому служите? Сатане?

– Ну, это в двух словах не расскажешь! Идите к нам! Вы не представляете, какой мир вам откроется, какую силу вы обретете!

И вот оно – я услышал шорох слева за стеной. Тут же перед моим лицом появилась нога и наступила на ствол моего карабина. Темный силуэт возник в дверном проеме. Поднимаясь с пола, я левой рукой отбил вверх ствол его карабина, правой поднял лежавший рядом револьвер. Он ударил меня коленом в лоб, но это ему уже не помогло – я выстрелил три раза ему в живот. В упор. Я встал в полный рост и видел его лицо прямо перед собой. Это был Борода. Он открыл рот, удивленно глянул вниз на мой револьвер, повалился на меня, опрокинул на спину и придавил всем своим весом. В глазах у меня потемнело, дыхание перехватило. Револьвер улетел куда-то. «Вот и все, – подумал я, – наверняка Кучер уже бежит сюда, он уже у двери, а я придавлен …»

Дикий вопль, выстрел из карабина рядом … Спихнув с себя Бороду, я увидел, что Тыманча распластался с моим карабином у двери и целится наружу, а за порогом лежит еще одно тело – Кучер.

– Молодец, друг!

Я снова лег у двери и забрал карабин у Тыманчи. Он отодвинулся в сторону, задрожал и, кажется, отключился. Этот выстрел дорого ему дался.

– Эй! Где ты, ведьма?

Тишина.

– Осталась одна?! Выходи с поднятыми руками!

Хруст веток в кустах. Побежала! С карабином я выскочил из часовни. Это было рискованно, можно было нарваться на пулю, но она не стреляла. Я бежал вдоль кромки кустарника – там стремительно трещали ветки. Внезапно увидел: она уже была в седле. Скакала к лесу в высокой траве. Я целился в лошадь. Выстрел – промах … Выстрел …

Она сидела на коленях. Подумала, что я целюсь в нее, и зажмурилась. Я выстрелил в голову лошади, еще дрыгавшей ногами.

Рысь открыла глаза. Теперь я видел ее близко, и это точно была она, та барышня с собрания монархистов: волосы растрепаны, держит правую сломанную руку левой рукой.

– Оружие?

Она помотала головой. Я обыскал ее. Ничего.

– Как вы узнали, где Государь?

– Вы все равно не поверите …

– Говорите, как вы узнали?!

– Это он, Демон.

– Распутин?

– Что? А … да, он похож, если хочет …

Ее трясло.

– Как он узнал?

Она баюкала руку, тонкая, жалкая. Что же мне с ней делать, подумал я мельком. Я еще не убивал женщин. Она дрожала и торопилась все рассказать:

– Мы были в Екатеринбурге, наблюдали за Ипатьевским домом. В ночь с шестнадцатого на семнадцатое там была стрельба. Мы думали, что опоздали, большевики совершили ритуал …

– Ритуал?

– Жертвоприношение. У них тоже есть наши, но они … большевики. Нам с ними не по пути …

– Соперники?

– Разумеется! Кто проведет ритуал, у того и сила. Идите к нам …

– Как вы нас нашли?

– Вы меня убьете?

– Отвечайте!

– Мы нашли ваших мадьяр. Они показали, что вы сели в чешский эшелон. Мы – в следующий через пару дней … В Красноярске узнали, что вы сошли в Тайшете, убили там кого-то …

– Как вы могли узнать?

– Через контрразведку Сибирского правительства. У нас везде свои …

– Я видел Распутина на станции после Красноярска.

– Да … Он следовал за вами.

– Как следовал?

– Я не знаю!

– Дальше!

– В Красноярске мы наняли пароход и пошли по Енисею в Ангару, чтобы перехватить вас здесь. А Демон шел за вами …

– Но как вы могли знать, что мы пойдем в этом направлении?!

– Не знаю! Это он, Демон! Он многое может.

– Где пароход?

– Ждет нас в Братске.

– Кто еще с вами?

– Никого. Все здесь … и еще Демон …

– Он прислал вам записку?

– Да, но этот недоумок ее потерял. Мы пытались узнать от него, что там, но он читать не умеет. Глупость какая …

Она хохотнула нервно. Дрожала. Придется ее пристрелить.

– Видел вас на том собрании в Петрограде, – зачем-то сказал я.

– На собрании?

– Собрание монархистов, помните? Потом еще бежали от чекистов …

– Вы там были?

В ее глазах мелькнула надежда … напрасная. Вопли Тыманчи еще стояли у меня в ушах.

– Все же я не понимаю, как Демон нашел нас в тайге, на тысячеверстном пространстве?

– Вы же не убьете меня? Клянусь, я буду служить вам … и Романовым! Я могу быть им полезна!

– Как Распутин нашел нас? Как он смог добраться к нам так быстро?

– Вы не поверите!

– Говорите!

– Он …

Над левой бровью Рыси возникло красное пятнышко. Левый глаз скосился к переносице независимо от правого и часто-часто заморгал. И только после этого до моих ушей долетел грохот. Рысь упала навзничь – как сидела на коленях, так и опрокинулась назад, подломленная. Голый Тыманча стоял позади меня, двумя окровавленными руками держал наган.

– Зачем?! Зачем, черт тебя возьми! – заорал я.

Тыманча мотал головой.

– Да, черт меня возьми, много возьми …

Я забрал наган у Тыманчи, он осел на землю.

– Какого черта ты с ними спутался?

– Я не с ними!

– А зачем тебя послал Распутин?

– Этот? Записку передать за деньги. А я через ручей переходить и упал. И бумажка эта уплыл …

В срубе нашлась папка с документами, среди них – мандат Временного Сибирского правительства, удостоверявший, что этнографическая партия профессора Лурье проводит изыскания в бассейнах рек Енисея и Ангары – исследует обычаи и быт коренных народностей Енисейской губернии. Мандат был подписан министром просвещения. Знал ли он, что это за этнографы? Не исключено. В Сибирском правительстве полно было эсеров, а по моему мнению, социалист-революционер – это то же, что сатанист-революционер.

Вождь лежал в кустах с простреленным горлом. Удачно я его снял, пальнув на пороховой дымок. Рядом с ним валялся карабин. По документам Лурье Платон Андреевич был профессором Петроградского университета, преподавателем кафедры этнографии. Я собрал бумаги остальных. Борода – Боровский Павел Семенович, доцент кафедры этнографии того же университета. Кузнечик – Лапин Антон Викторович, аспирант все той же кафедры этнографии. Кучер – Аркадий Петрович Березкин – обозначался в списке как рабочий. Рысь звали Екатерина Георгиевна Бледнова. Насчет ее должности в списке не было никаких сведений.

Был у них и дневник экспедиции – тетрадь с чистыми листами. Единственная запись на первой странице: «Братск, 30 августа, „Святитель Николай“».

Была еще книга в кожаном переплете с какими-то иероглифами. И еще разрозненные листки, ветхие, из толстой желтой бумаги, исписанные диковинными буквами и знаками, каких я никогда не видел.

Страшная находка ждала меня в часовне. Я видел, что в углу свалены какие-то жерди, бревна, но в горячке боя мне некогда было их разглядывать. Оказалось, это кресты – шесть штук, точно такие же, как и седьмой, на котором распяли Тыманчу. Они приготовили по кресту для каждого, для всей Семьи. Тут же был ящик с инструментом: пилы, топоры, молотки, гвозди …

Безумцы! Как они собирались захватить нас, кадровых военных, фронтовиков? С помощью заклинаний? Бойцами среди них можно было условно признать только двоих – Кучера и Бороду, и то они были гражданскими. Видимо, большие надежды возлагали на Распутина. Рысь назвала его Демон. И он отправил Тыманчу с запиской. Что же в ней было? Он сообщал, что задерживается? Или призывал их к себе, в наше становище?

Тыманча с покалеченными запястьями не мог мне помочь, и я один перетащил тела в часовню. Рысь и Вождь лежали далеко – доставил их лошадью, волоком. Собрал и подложил под крыльцо часовни сухую траву, хворост. Мощные бревна долго сопротивлялись маленькому огню. Наконец костер вырос до вселенского пожара. В клубящемся рыжем аду что-то гудело, стонало и подвывало. Лошади храпели и ржали, рвались у коновязи. Тыманча сидел в траве, положив забинтованные руки на колени, и с восторгом глядел в огонь …

Август 1918 года

Стойбище тунгусов

Ванюшка в волнении размахивал левой рукой, когда говорил. В правой держал карабин стволом вниз.

– Идите! Идите, куда шли! Хотите – на север, хотите – на юг. И этого заберите, вашего черта! Царица болеет, царенок болеет. Мы все тут заболеем из-за вас!

С Ванюшкой пришли старейшина и еще десяток тунгусов. Четверо – с карабинами. Поодаль толпилось население – старики, женщины и дети, полсотни человек.

– Болезни эти не заразны, – сказал доктор Боткин.

За его спиной стояли трое вооруженных револьверами офицеров, повар Харитонов и лакей Трупп.

– Не заразные они? А почему вылечить не можешь? Доктор, а вылечить не можешь! – продолжал Ванюшка. – Нехорошие болезни! Ваши собаки убежали, наши собаки убежали. Плохо от вас, от вашего черта плохо!

А началось с того, что исчезли собаки Романовых. Все три.

Они жили в чуме вместе с хозяевами, но могли выходить и входить, когда им вздумается. И вот, проснувшись утром, Романовы своих собак не нашли. Искали всем стойбищем – и русские, и тунгусы. Не нашли. Вряд ли их задрали лайки тунгусов, они относились к мелким шавкам Романовых с дружеской снисходительностью. Неужели собаки просто убежали в тайгу навстречу вольной жизни?

– Собаки не могут рядом с ним, – заключил Ванюшка, имея в виду старца. – Наши собаки тоже злые из-за него. Но ваши собаки жили с ним в одном чуме и сошли с ума. Совсем сошли. Сбежали, да …

– В тайгу, на верную погибель? – Лиховский тоже любил этих собак.

– В тайгу, на верную погибель, да, – с готовностью подтвердил Ванюшка.

Царевны и наследник плакали. А на следующий день пропали собаки тунгусов. Тринадцать лаек исчезли бесследно, но и это было только началом несчастий.

Ближе к вечеру того дня, когда уехал Анненков, Алексей играл с детьми. Прихрамывал, но уже скакал без палки, делал вид, что ловит малышей, с визгом кружившихся вокруг него. Поскользнулся и упал …

Доктор на руках принес его в чум и поставил диагноз – ушиб бедра и внутреннее кровоизлияние. У Алексея сразу поднялась температура, вставать он не мог.

Следующие сутки доктор и Александра не отходили от постели Алексея.

Старец так и не появился.

Вслед за Алексеем слегла Александра. Царь, царевны и слуги теперь молились о двоих. Александра не жаловалась и держалась до последнего, и только доктор Боткин и Николай знали, что все это время в тайге она была на пределе.

Тут и случился бунт. Тунгусы и русские стояли стенка на стенку с оружием в руках.

– Я лечил и вас тоже, – увещевал Боткин. – Савелия лечил, Колю-малого лечил. Разве им плохо? Им стало лучше. Спросите у Нюрки, стало Коле лучше?

Доктор Боткин строил фразы и даже интонировал голосом, будто подражал Ванюшке: то ли бессознательно копировал его, то ли намеренно подстраивался. Нюрка опустила глаза – ее сыну Боткин вправил многолетний вывих.

– Коле лучше, правду говоришь, – согласился Ванюшка. – Поэтому стрелять вас не хотим. Уходите!

Старейшина за спиной Ванюшки безмолвствовал, глядя на сопки за рекой.

– Стрелять? – переспросил Бреннер с тихой угрозой. – Ты в кого стрелять надумал? В царя? В самодержца российского?

Бреннер вышел вперед и встал рядом с Боткиным, возвышавшимся над тунгусами на пару голов.

– Александр Иваныч… – предостерегающе пробормотал Боткин.

– Он не царь. Больше нет царь… – сказал Никитка-охотник.

Это было неожиданно. До сих пор русские были уверены, что новость об отречении сюда еще не дошла.

– Ефимка из Братска вернулся. Нет больше никакой царь, – сказал Никитка-охотник.

– Это был мятеж. Бунтовщики захватили власть, – сказал Бреннер. – Но царь приехал и всех повесил и теперь объезжает свои земли и смотрит, кто ему верный, а кто предатель. Он здесь, в твоем становище, царь российский.

Никитка-охотник стоял на своем:

– А в Братске говорят другое, что царь в тюрьме сидит. Нет у него больше власти.

– Кто это говорил – на виселице болтается!

– Это разве царь? В нашем чуме сидит, в дырявый сапог по лесу ходит. Жена, сын болеет. Дочки сами стирают, – гнул свою линию Никитка.

– Молчать! – рявкнул Бреннер. – Ты что себе позволяешь!

– Александр Иваныч! – взмолился Боткин.

– Уходите. Добром просим, – сказал Ванюшка.

– Мы не можем уйти. Царица и наследник больны. Они не выдержат… – начал Боткин, но его перебил Бреннер.

– Смотри сюда, – сказал он, глядя Ванюшке в глаза.

И медленно вытащил маузер из кармана. Медленно поднял его стволом кверху.

– У тебя в стволе один патрон, а у меня в магазине десять. У нас шесть револьверов, у вас пять карабинов. Посчитай, сколько у нас выстрелов против ваших пяти. Считать-то умеешь?

Ванюшка смотрел на Бреннера, и лицо его стало совсем спокойным, безразличным даже. У остальных тунгусов тоже. Это был плохой знак. Женщины торопливо уводили детей за чумы.

– Отставить! Александр Иваныч, уберите оружие!

Из чума вышел Николай. Мундир на нем был тот же самый, поношенный, другого не имелось, но с золотыми погонами, украшенными царскими вензелями. На груди сверкали серебряные аксельбанты и целая коллекция орденов, сияющих драгоценными каменьями. И шашка на боку, позаимствованная у Каракоева. Ордена произвели впечатление на всех – даже на русских, отвыкших от парадного вида самодержца.

– Опустите оружие, господа офицеры, и вы, господа тунгусы, – сказал царь.

Все подчинились, хотя прозвучало это негромко и буднично.

– Моя жена и сын больны, но это никому не угрожает. Мы не можем уйти сейчас, они не выдержат дороги. Господин старейшина, не угодно ли вам отобедать со мной?

Вечером на торжественном приеме у русского костра ели лепешки с олениной, пили чай с сахаром: царь, царевны, трое офицеров и Боткин, а со стороны тунгусов – старейшина, Ванюшка-шаман и еще трое. Гости тоже были при параде: в богато расшитых куртках с меховыми воротниками, в меховых шапках, украшенных перьями и бисером. На шеях висели бусы и амулеты. У каждого среди бус поблескивал и православный крестик.

Тунгусы, не приглашенные на пир, сидели, стояли и бродили вокруг, едва различимые в полумраке, на приличном удалении от костра. Оттуда доносились голоса и смех. У костра же все было чинно, как и подобает на царском приеме. Царь задавал вопросы, а тунгусы отвечали с достоинством, но и с почтением, будто послы иностранного государства.

– А куда пушнину сдаете? – спрашивал царь.

– Скупщики сами приезжают… – отвечал Ванюшка.

– Ваше величество, – подсказал Каракоев.

– Ваше величество… – добавил Ванюшка послушно.

– По какой цене? – спрашивал царь.

– Сейчас цена непонятно какая, – отвечал Ванюшка. – Деньги не берем. Меняем на порох, патроны, муку …

– …Ваше величество, – снова подсказал Каракоев.

– …Ваше величество, – повторил Ванюшка.

– Мы давно уже так далеко на юг не заходили. Обычно за Енисеем кочуем, ваше величество, – сказал старейшина.

– А что ж теперь?

– А теперь время плохое. Все наперекос пошло… – сказал старейшина.

Он все разглядывал награды на груди царя. А посмотреть было на что. Кроме главных российских, в коллекции были ордена почти всех европейских государств.

– А вот эта звезда как называется, ваше величество? – спрашивал старейшина.

– Орден Святого Андрея Первозванного.

– А эта?

– Орден Святого Александра Невского.

– За какую же войну?

– Не за войну. Эти ордена даются российскому монарху при рождении.

Тунгусы изумились.

– За то, что родился, ваше величество? – уточнил старейшина.

– За то, что родился, – усмехнулся царь.

– А за то, что женился, дали орден? – спросил Ванюшка-шаман.

Боткин и офицеры уставились на Ванюшку, подозревая насмешку, но шаман и не думал шутить, просто интересовался.

– Нет, за женитьбу не дали, – улыбнулся царь.

– А это как называется?

– Это японский. Орден Восходящего солнца.

– За войну с японцами?

– Нет. За то, что в гости к ним съездил.

– А это?

– Орден Южного Креста из Бразилии.

– За то, что ездил к ним?

– Нет. Не довелось. Просто так дали.

Царь терпеливо называл государства, наградившие его, – около сорока. Наконец старейшина спросил:

– А за войну-то есть?

– За войну только этот.

Царь показал скромный крестик, притулившийся среди сверкающих звезд, – Георгиевский крест четвертой степени, полученный им в пятнадцатом году за единственный визит в прифронтовую полосу.

– Немного дают за войну, ваше величество, – сказал старейшина.

Тема наград исчерпалась.

– А что же вы – крещеные? – спросил царь.

– Крещеные. Православные мы, – отвечал Ванюшка. И вспомнив, добавил: – Ваше величество.

– Да, вижу, имена у всех православные. А батюшка-то у вас бывает?

– Приезжал. Я еще неженатый был … ваше величество.

После трапезы царь наградил старейшину, сняв с себя орден Святого Андрея Первозванного, тот приладил орден на грудь рядом со своими амулетами. Ванюшке был пожалован британский орден Бани. Пока Ольга помогала Николаю снять ордена с мундира, вышла небольшая дискуссия: Боткин и офицеры, удивленные решением царя, уговаривали его отделаться какими-то недорогими брошками. Но Николай был непреклонен: ордена должны быть настоящие, он не намерен обманывать тунгусов. Нелепость этой церемонии была бы совсем уж невыносимой, если бы дарились стеклянные бусы. Старейшина и Ванюшка-шаман приняли награды с гордостью и восторгом. Мир, таким образом, был восстановлен.

Поручив Бреннеру раздать мелкие деньги народу, Николай удалился в свой чум. Там лакей снял с мундира ордена, каждый орден сунул в шерстяной носок, носки замотал в одеяло, а одеяло упаковал в баул.

Из записок мичмана Анненкова

12 августа 1918 года

До становища было еще с полверсты, когда нас заметили. Первыми бросились навстречу дети. Потом и взрослые окружили волокуши с Тыманчой и шли толпой рядом. Женщины причитали, глядя на его руки, а он сразу завел рассказ о своих злоключениях.

Я привел караван из пяти лошадей и трех оленей. Лошади были навьючены ящиками, мешками и баулами сатанинской экспедиции. Среди прочих трофеев – пять карабинов, четыре револьвера и маузер, сто тысяч рублей в рублях Сибирского правительства, несколько мешков с крупой, сухарями и прочей провизией. Раненого Тыманчу тунгусы тут же унесли к себе всей толпой.

Спешившись возле нашего чума, я встретил только доктора Боткина и Харитонова. Оба с оружием. Княжны пропали. Гуляли на берегу и не вернулись. Государь, офицеры, тунгусы – все уехали искать. Распутин так и не появлялся все это время.

Я попросил доктора заняться лечением Тыманчи, сел на коня и перешел реку вброд …

Не было бедам конца. Всю дорогу обратно, после битвы и ужасных открытий, я надеялся получить кружку горячего чая и услышать любимые голоса Царевен. И вот … Душила ярость. Я клинок – холодный и острый. Я убью Старца, чем бы мне это ни грозило – гневом Государя, проклятием Государыни …

Лес расступился, и с утеса открылась долина. Я смотрел с высоты на бесконечный ковер тайги, перечеркнутый скалистыми грядами, за ними снова тайга и сопки, выраставшие постепенно до гор на горизонте. В нескольких верстах поднимался над деревьями легкий дымок – костер. Они? А если нет? А если они, то почему они там?

Часа два я петлял в тайге, стараясь держать направление, но скалы, овраги уводили в сторону. Наконец почувствовал запах дыма и услышали смех. Они! Смеются? Я достал наган.

Смех и веселые голоса слышались все ближе. Да, это были они. Привязав коня, я поднялся на возвышение, где кончались деревья и начинался крутой глинистый спуск, покрытый низкорослым ползучим кустарником. Внизу в полусотне шагов горел костер, вокруг него на ложах из еловых лап сидели и лежали мои Принцессы. Болтали и смеялись. Над костром висел чайник, на плоском камне стояли железные кружки. Я чуть было не окликнул их, но вовремя опомнился: чей это чайник? Чей костер?

Теперь я хорошо их видел и слышал.

– Небо, небо, небо! – выдохнула Ольга, падая навзничь на еловые лапы.

– Давайте здесь останемся жить! – декламировала Анастасия нараспев, и все засмеялись.

– Как же хорошо здесь! – подхватила Мария звонко.

Татьяна просто улыбалась. Чайник весело пыхал паром, полог синеватого прозрачного дымка развевался над костром, как северное сияние, и разворачивался ветром то в одну, то в другую сторону. Взлетел ко мне, окутал горечью и сладостью, кольнул в глаза и тут же растворился и оставил меня в слезах. Мир ненадолго потерял четкость, но тотчас вернулся в прежние контуры и стал даже резче, ярче. Я увидел тайгу и сопки в закатном солнце – изумруд и лазурь – и четырех прекрасных девушек в роскошной декорации. Почему я все еще не с ними? Вниз!

Сердце провалилось, будто я летел на качелях. У костра меня увидели, замахали руками, закричали, засмеялись. Побежали навстречу. Мы сшиблись на склоне с разбегу. Я обнимал их всех по кругу, они обнимали друг дружку, я обнимал их снова, мы обнимались, свалившись в кучу малу …

– Кто-то ходит там, в кустах, – сказала Маша, когда я оказался у костра на лапнике.

– Я тоже слышу – кто-то ходит и пыхтит, – сказала Настя с дурацким таинственным видом.

– Кто это может быть? – пропела Ольга с чарующей улыбкой.

– Наверно, это бобер, – сказала Настя серьезно.

Это было ужасно смешно … О-о-о! Настя вставила под верхнюю губу две белые щепочки наподобие передних зубов и скалилась, изображая бобра. Показывала, как бобер грызет дерево, как бобер умывается, бобра злого, бобра пьяного и бобра влюбленного. Мы умирали со смеху. Принцессы звенели вокруг меня колокольчиками. Я купался в этом звоне и уплывал в нем, как в горном ручье, – хрустальном. Когда бурливый поток сменился мягким течением, мы плыли, лежа на пахучих сосновых лапах. Дышали и плыли и улыбались.

…Я открыл глаза и увидел Машу. Она катила в гору камень – пыталась, потому что камень был величиной с крупную тыкву и такой же круглый. Я лежал и наблюдал. Каким-то чудом, напряжением всех сил она провернула тыкву два раза. Встать и помочь ей? Но я не двинулся с места. Со временем понял, что уже темно и я вижу Машу в свете костра. Он все еще бодро и уютно потрескивал. Почему? Смутно тревожная мысль: костер уже должен был погаснуть. Потом я увидел Ольгу – она шла с горящей головешкой в руке и поджигала елки. Еловые лапы со свежей зеленой хвоей не хотели гореть, только дымились. Ольгу это не смущало, она так и шествовала по кругу среди деревьев с факелом. Красиво. По другую сторону костра спала, разметавшись, Настя. А где Таня?

Я уже знал – произошло страшное.

Я приподнялся. Это простое действие далось мне с трудом: все тело было будто отлито из каучука. Я даже чувствовал запах разогретой костром резины. Оглянулся и увидел – великан уносит во тьму Татьяну. Я видел его широкую спину и свесившуюся голову Татьяны, ее ноги с обнаженными икрами, искусанными гнусом … Я встал, чувствуя себя упругим и твердым. Тело будто сопротивлялось всякому моему движению, но только вначале, в следующее мгновение движение ускорялось и усиливалось, будто в мышцах раскручивался толстый резиновый жгут …

Распутин нес Татьяну на руках. Мощными прыжками я догонял его, но не мог догнать. Я закричал и выстрелил в его широкую спину. Стрелял, пока не кончились патроны. Видел, как пули разрывали кафтан, но он даже не вздрогнул …

Я врезался в спину Распутина с разбегу и сшиб его с ног. Он уронил Татьяну, и мы покатились, сцепившись, вниз по склону. Возникало и пропадало его широкое лицо – то всходило, то заходило надо мной, как бородатое светило. Мы упали куда-то, я душил его, навалившись всем телом. Где-то шумела вода. Он отбросил меня одним мощным толчком огромных рук, затем отшвырнул еще дальше ударом исполинских ног … Хорошо, что я был упругий и твердый. Я только отскочил как мячик, безо всякого вреда для себя, и снова налетел на него.

Мы упали в ручей с быстрым течением. Я топил его, он топил меня, я снова топил его … Он вырвался, вышел из воды и, шатаясь, побрел вверх по склону. Я лежал у ручья – ноги в воде. Нужно было подняться, и я стал собирать в животе упругий жгут, скручивал его из нитей – сначала тонких и дрожащих, потом все более мощных, пружинящих. Жгут свивался и поднимался от живота к груди, потом к горлу, я чувствовал внутри его животную силу, будто он скручен из моих кишок, мышц и вен. Я отпустил его, и он развернулся в одно мгновение. Дикая сила подбросила меня и обрушила на спину Распутина …

Из записок мичмана Анненкова

20 августа 1918 года

Расплывчатые пятна и извилистые полосы, реки, моря и горные массивы – карта неизвестной страны плыла надо мной, то погружаясь во мрак ночи, то освещаясь косыми лучами солнца. Я изучил ее в подробностях, мог бы пройти через эти моря и горы с закрытыми глазами, потому что, даже закрывая глаза, я все равно видел эту карту. А потом на ее фоне возникло лицо Лиховского, и я понял, что это оленья шкура в пятнах и прожилках.

– Он смотрит на меня, – радостно доложил Лиховский кому-то в сторону. – Ты меня слышишь? – заорал он мне.

– Слышу, – сказал я, как мне казалось, тоже громко.

– Что? Что ты говоришь?

– Слышу! – заорал я.

– Он шевелит губами, – радостно сообщил кому-то Лиховский, и между мной и «картой» появилось лицо доктора Боткина.

– Вы меня слышите? Кивните, – сказал он.

– Слышу! – закричал я.

– Просто кивните, – повторил доктор.

Я кивнул. Доктор и Лиховский улыбнулись и исчезли.

Из записок мичмана Анненкова

21 августа 1918 года

Снова я открыл глаза на следующий день. Надо мной опять возник Лиховский. Долго улыбался, пока не появились еще Бреннер и Каракоев.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Бреннер.

– Нормально! – закричал я.

Они даже отпрянули.

– Ого! – засмеялся Лиховский.

Каракоев и Бреннер таращились на меня.

– Можете говорить тише, мы вас слышим, – сказал Бреннер.

– Где я?

– В чуме нашем. Мы поставили его, когда тебя нашли, – сказал Лиховский.

– Что с девочками?

– Все в порядке, – сказал Каракоев.

– Здоровы, – сказал Боткин.

– Нашли Распутина?

Они переглянулись.

– Там был Распутин? – спросил Бреннер.

– Конечно! Я убил его! Вы нашли тело?

– Нет, – сказал Бреннер. – Расскажите, что там случилось. Мы до сих пор теряемся в догадках.

Август 1918 года

Иркутская губерния

В предрассветном сумраке царь собирал дочерей, разбросанных по склону, будто злой кукольник-великан вытряхнул своих кукол из ящика. Серые заношенные платья казались белоснежными в бурой траве.

Тунгусы рассказали, что есть поблизости шаманская пещера: если старец увел царевен, то, наверно, туда.

На рассвете нашли. Доктор Боткин проверил пульс: Анастасия, Мария и Ольга были живы, спали беспробудно. Татьяну нашли в пещере, вход в которую не сразу можно было заметить в зарослях. Она лежала на деревянном кресте, будто приготовленная к распятию, но руки ее, раскинутые в стороны, были свободны, как и ноги. Она спала. Вокруг на камнях и стенах пещеры – пятна запекшейся крови, словно кто-то расплескал ее из ведра. Там же лежал топор с нарисованными на нем белыми знаками и буквами неизвестного языка. Нашлись еще запасы сушеных грибов и трав – их тунгусы назвали шаманскими. Большая поленница сухих дров заполняла нишу. Кто все это приготовил? Старец? Один?

Мичмана нашли возле ручья у самой воды. Он спал, как и царевны, но весь измочаленный, будто его пропустили через молотилку. Однако открытых ран доктор на теле не обнаружил. Больше никого не нашли. Чья же кровь в пещере?

Через два дня царевны проснулись. Они ничего не помнили о своем исчезновении – как оказались у того костра, кто там был еще … Доктор Боткин не смог объяснить природы их беспамятства.

Про пещеру мичман узнал только от офицеров; сам он ее не видел и не знал, что она существует. Посовещавшись, решили, что, при всех противоречиях и странностях этой истории, мичман все же убил Распутина, а тело унесло водой. Возможно, они дрались и в пещере, Анненков просто не помнит этого. Было решено также признать фактом, что Распутин готовился к жертвоприношению царевен. Анненкова провозгласили героем и спасителем.

Выводы доложили Николаю, но ему уже было не до того. Александра так и не узнала, что произошло с девочками. Она металась в горячке, лишь иногда приходя в сознание. Двухдневный сон дочерей ее не встревожил: главное – что они были рядом. Алексей тоже был плох.

Однажды доктор Боткин, войдя в царский чум, увидел Николая сидящим на полу. Вокруг лежала семья – шесть разметавшихся в беспамятстве тел…

Из записок мичмана Анненкова

21 августа 1918 года

…Передо мной явилась Анастасия. Плакала и гладила меня по голове.

…Мария улыбалась сквозь слезы.

…Татьяна что-то говорила мне печально. Плакала.

…И Ольга плакала. Почему они плачут, ведь все позади?

Мои Царевны приходили ко мне, сидели рядом по очереди, но Государь не пришел. Да, собственно, почему он должен был прийти? Я сам к нему прибуду с рапортом. Вот только встану и доложу обо всем, и он пожмет мне руку и улыбнется. Государыня тоже не приходила, но я же знал, что она больна. И Алексей тоже. Еще не приходил Тыманча …

Когда сознание вернулась полностью, я услышал тишину за стенами чума. Тунгусов не было. И тогда мне сказали, что Тыманча умер – заражение крови – и тунгусы ушли. Я плакал о Тыманче …

Меня мучила мысль, что, убив Распутина, я разбил сердце Государыне.

И снова со мной была Татьяна.

– Мы все вам благодарны, и папа́ желает вам выздоровления и непременно зайдет … скоро …

– Передайте Государю мои… – я не знал, как сказать, чтобы не прозвучало слишком напыщенно, – что я всегда готов … И Государыне передайте заверения в моей искренней любви и преданности. Надеюсь, она не сердится на меня. Этот самозванец был изувер … И Алексею передайте сердечный привет.

Татьяна улыбнулась как-то особенно нежно, и ее улыбка долго-долго светилась в полутьме – невероятно долго. Я любовался ею, пока не заметил слезы …

– Они умерли, – сказала Татьяна чужим голосом.

– Кто умер?

Часть третья

Анастасия

Из записок мичмана Анненкова

8 сентября 1918 года

Я стоял на корме и не видел носа нашей посудины, не говоря уже о берегах. Сквозь туман солнце поблескивало серебряной монетой, холодно и тускло.

Тихие шаги на баке – кто-то крался, вернее, безуспешно пытался не топать по железной палубе коваными башмаками. Зачем кому-то шастать в семь утра возле каюты Государя?

По правому борту я пошел с кормы на бак. Впереди замаячила темная фигура.

– Стой!

Еще два шага – и я разглядел кочегара Зацепова. Он развернулся и быстро пошел от меня, на глазах растворяясь в тумане.

– Зацепов! – окликнул я его вполголоса.

– Чего?

Он стоял набычившись: руки в карманах расклешенных брюк, под распахнутым бушлатом полосатый тельник не первой свежести и бескозырка «Балтийский флот», чудом державшаяся на самом затылке, – хам освобожденный, образ нового мира.

После революционных картин на улицах Петрограда я ненавижу свободу. В феврале семнадцатого великий город погрузился в хаос. Никто не отлавливал больше бродячих собак, и революционных матросов никто не отстреливал. Шелудивые псы беззакония стаями бродили по улицам, месили загаженный снег, который никто не убирал. Псы глумились над городом: убивали полицейских и офицеров, грабили, харкали на мостовые и раздевали блудливыми песьими глазками курсисток и гимназисток, дефилировавших по улицам под красными флагами. Черные бушлаты, серые шинели и собачье дерьмо на грязном снегу – все, что я помню о февральской свободе.

– Смирно! – Голос я старался не повышать: недалеко каюта Государя.

Негромкую команду Зацепов приписал моей робости, ощерился прокуренными зубами.

– Ты чего, офицерик, попутал? Тебе тут не царская служба.

– Царская. Царь на борту!

– А мне без разницы. Клал я на этого гражданина Романова с прибором …

– А ну мордой в пол! Мордой в пол, сука!

Я ткнул ствол нагана ему в живот. Он не двигался, сопел и бешено таращил свои зенки. Но и мой взгляд был красноречив, потому что он лег на палубу.

– Отжался! Раз-два!

Он отжимался. Сипел:

– Ну, я тебя … Я тебя порву.

– Это я тебя порву, хамло! Ты у меня из трюма не выползешь, плесень!

Этот Зацепов был лишь вершиной айсберга. В трюме обитало еще девять человек команды, и среди них по крайней мере трое – такой же анархический сброд. С того момента, как мы захватили судно, Бреннер запретил команде, кроме вахтенных и капитана, появляться на верхней палубе. И это, конечно, не расположило к нам матросов. Но Зацепов плевал на запрет и позволял себе бродить где ему вздумается и когда вздумается, демонстрируя при этом хамское пренебрежение к Государю и ко всем нам.

– Отжался! Раз-два! – командовал я.

– Что здесь происходит?

На нас смотрел Государь. Он стоял у борта в своем полковничьем мундире, фуражке, с папиросой в руке.

– Виноват, Ваше Величество!

Я стоял навытяжку, а Зацепов поднялся и уходил вразвалочку. В один прыжок я догнал его, схватил за шиворот и изо всей силы дернул назад, на себя.

– Смирно! Скотина!

Он развернулся и оттолкнул меня, и тогда я ударил его под ребро рукояткой нагана. Он охнул и осел на палубу.

– Отставить, мичман! – повысил голос Государь.

– Прошу прощения, Ваше Величество! Пришлось поучить хама!

– Вы пьяны?

– Так точно, Ваше Величество!

Да, я был пьян, но не так чтобы очень. После целой ночи возлияний в каюте Лиховского и Каракоева мне удалось поспать часа два.

Государь смотрел на меня с брезгливым раздражением.

– Оставьте матроса в покое.

Зацепов растворился в тумане, матерясь вполголоса.

– Виноват, Ваше Величество! Не сдержался!

– Идите, – бросил Государь. – И прекратите пьянствовать. Это уже переходит всякие границы.

Я козырнул, повернулся кругом, как положено, вернее – как уж получилось, и ушел на корму.

Третьи сутки мы шли по Ангаре, но в тумане стояли на якоре. Идти, не видя берегов, капитан судна не рисковал. Было мое дежурство. Я слонялся по палубе в полном одиночестве с мерзким предощущением подступающего похмелья.

Упрек Государя в пьянстве относился больше к Лиховскому и Каракоеву – заперлись в своей каюте и третьи сутки не выходили. Нашли на камбузе два ящика коньяка, оставшиеся от сатанистов, и совсем перестали всплывать на поверхность, то есть не выходили на палубу и не стояли вахту. На посту теперь сменяли друг друга только я и Бреннер. Никакие призывы и увещевания Бреннера на наших друзей не действовали. В конце концов и я стал захаживать к ним на огонек. Вот и прошедшую ночь тоже …

Наш отряд будто растворился, поднявшись на борт «Святителя Николая». И Принцесс наших мы с тех пор почти не видели. А если мне или Бреннеру удавалось застать их на палубе, они шарахались от нас, как от пьяной матросни, спасались бегством в свои каюты.

…Я задремал, присев на корточки у фальшборта, – неслыханное нарушение устава караульной службы – и проснулся от шума на нижней палубе. Я увидел капитана судна Ивана Христофорыча и кока. Они тащили тяжелый железный ящик с явным намерением сбросить его за борт.

– Стой! Это что такое?

Милейший наш капитан Иван Христофорыч сделал самое невинное лицо.

– Так это хлам всякий, балласт. За борт его!

Им оставалось сделать одно движение, чтобы отправить ящик на дно.

– Отставить!

Поставили ящик на палубу. Кок смотрел неприветливо, Иван Христофорыч, напротив, заулыбался.

– Да что вы, мичман! Вы весь мусор на судне проверять будете?

– Буду, если потребуется. Откройте!

Иван Христофорыч с неудовольствием открыл ящик. В нем лежали папки с бумагами, несколько солидных фолиантов, несколько толстых исписанных тетрадей и с десяток черных кристаллов величиной с кулак. Да, тех самых кристаллов.

– Как же так, Иван Христофорыч? А вы клялись, что не принадлежите к этим сатанистам.

– Не принадлежу! Я просто рейс выполнял!

– А почему прятали это до сих пор?

– Да не прятал я, не прятал! Выбросить это надо, ни к чему держать на борту.

Иван Христофорыч в самом деле был напуган. Как он только шел сюда с Енисея с этими сатанистами и не помер со страху? Настоящий капитан-речник был Иван Христофорыч. Носил пышные усы и форму собственного сочинения, состоявшую из капитанской фуражки военно-морского флота, френча пехотного офицера, синих галифе и мягких сапог с короткими голенищами. Мне нравился Иван Христофорыч, а я, кажется, нравился ему. А еще я видел искреннюю симпатию капитана к Государю и его дочерям, что в наших обстоятельствах не могло не радовать.

И возможно, капитан Христофорыч был прав насчет ящика. Я еще помнил тот вой в горящей часовне, тот адский посвист, с которым сгорали бумаги сатанистов и они сами. Но в этом ящике я видел книги и записки на русском языке. Вдруг там найдется объяснение, что же такое был этот Распутин. Мне нужно было это понять.

– Ящик ко мне в каюту.

– Ох, лучше бы за борт, – вздохнул Христофорыч.

– Успеется.

И тут появился Бреннер и приказал отнести ящик к нему. Я скромно заявил о своем праве «первой ночи» и желании ознакомиться с бумагами. На что Бреннер буркнул:

– После, может быть … Государю я сам доложу.

Сентябрь 1918 года

Ангара

Иван Христофорович, капитан «Святителя Николая», ожидал возвращения сатанистов в конце августа в Братске. Но вместо них ночью явились четверо молодчиков и захватили судно. На причале не было ни души, вахтенный у трапа отсутствовал. Четверо беспрепятственно поднялись на борт, угрожая оружием, согнали разбуженную команду в салон. Объявили: судно реквизируется для доставки государя императора и семьи.

Было уже за полночь, когда захватчики выстроили команду на палубе – одиннадцать человек вместе с капитаном. На пристани показались несколько подвод с людьми и поклажей. Когда Николай поднялся на палубу, Бреннер подал команду «Смирно!». Николай только раздраженно махнул рукой, но экипаж застыл-таки, потрясенный явлением живого императора на реке Ангаре, в сердце Сибири.

Захватчики приказали немедленно отчалить, запретили приставать к берегу, покидать судно и подавать любые сигналы на берег или встречным судам.

Капитан, помощник капитана, кок и механик с самого начала с симпатией отнеслись к царю, но матросы и кочегары позволяли себе похабные взгляды и ухмылки при виде царевен. Во всем их поведении чувствовался протест и скрытая угроза «офицерью», захватившему судно, и потому, по распоряжению Бреннера, вооружены были не только офицеры, но и Харитонов с доктором Боткиным. Даже Демидова носила револьвер под корсетом. От оружия отказались только Николай с дочерями.

Несколько разрядило напряженность солидное вознаграждение команде в царских золотых червонцах. Аванс выдали сразу же.

После десяти утра Бреннер явился к Николаю с докладом и обрисовал обстановку на судне: экипаж бурлит в трюме, Лиховский и Каракоев пьют в каюте.

– Вы можете что-то с этим сделать? – спросил Николай.

– Я разберусь. И с экипажем тоже.

– И поговорите, пожалуйста, с Анненковым. С ним явно что-то не то.

– Простите?

– Разве вы сами не видите? Сегодня утром я был свидетелем отвратительной сцены. Анненков издевался над матросом, ударил его …

– Все мы немного не в себе после ухода ее величества и наследника.

– Да, но Анненков внушает мне серьезное беспокойство. Конечно, мы многим обязаны ему, я помню. Но это у него не первый случай неприемлемого поведения. Я уже не говорю о безобразной сцене на могилах. Может, предложить ему покинуть нас? За приличное вознаграждение, разумеется.

При мысли, что ему придется сообщить Анненкову об увольнении, Бреннер внутренне поморщился.

– Понимаю и разделяю ваше беспокойство. Я тоже не в восторге от его выходок, но, надо признать, Анненков хороший боец. Это немаловажно в наших обстоятельствах. И он безгранично предан вашему величеству и их высочествам.

Николай покачал головой.

– Проявления этой преданности мне тоже кажутся несколько … чрезмерными. В его отношении к дочерям я замечаю … некоторые вольности… – Николай осторожно подбирал слова. – Конечно, походная жизнь сближает, многие условности отпадают, но какие-то границы должны сохраняться. Анненков же иногда ведет себя с дочерями так, будто он …

«Будто он член семьи», – закончил Бреннер про себя.

А Николай только вздохнул и сказал:

– Надеюсь, вы меня понимаете.

– Понимаю, ваше величество. Анненков с детства знаком с великими княжнами, еще по службе на яхте …

– Я помню, – сказал Николай раздраженно. – Ну поговорите с ним, что ли …

Бреннер не любил Анненкова. Искра взаимной симпатии, вспыхнувшая между ними в момент знакомства, давно погасла. Бреннер с удовольствием отправил бы Анненкова в отставку, но как командир понимал, что избавляться сейчас от одной четвертой своего войска было бы непростительной глупостью.

– Я поговорю с ним, ваше величество, – сказал Бреннер.

Из записок мичмана Анненкова

8 сентября 1918 года

Я постучал.

– Кто? – Голос Анастасии.

– Анненков. Вы не хотите прогуляться?

Я приходил к этой каюте пару раз в день. Возможно, это выглядело навязчиво, ну и плевать. Нужно было вытащить Настю на воздух хоть на четверть часа, но она еще ни разу не вышла. Она поссорилась с сестрами и жила теперь в каюте с Демидовой.

– А кто там на палубе? – Негромкий голос из-за двери.

– Никого.

– Никого?

– Ну, только капитан и рулевой в рубке.

– Идите. Я приду.

Туман рассеялся только часам к десяти. Мы наконец снялись с якоря. Колеса парохода хлопотливо зашлепали.

Она пришла ко мне на корму. Бледная, в черном бесформенном пальто и вязаной шапке, натянутой на самые брови. Мы стояли у борта и смотрели на берега. Вековые сосны проплывали мимо, еще увешанные клочьями тумана.

– Нет сил, – сказала Настя.

На маленьком суденышке посреди пустынной реки мы чувствовали бо́льшую отъединенность от мира, чем в самой дикой тайге.

– Вы поссорились с сестрами?

Она вздохнула горестно.

– Не хочу говорить об этом.

Я промолчал, и она тут же об этом заговорила.

– Они больше не страдают.

– Не страдают?

– Они забыли маму и Алешу.

– Этого не может быть!

– Конечно, они помнят, но не плачут больше, то есть, конечно, плачут, но …

И Настя сама заплакала беззвучно. Я обнял ее за плечи и почувствовал запах мыла. После тайги мы все наконец смогли помыться.

– Они плачут. Все мы плачем, – сказал я.

– Мне невозможно больше с ними. Они могут говорить о чем-то другом, понимаете? И папа́ тоже.

– Что?

– Он тоже может говорить о другом, а я не могу ни говорить, ни думать ни о чем другом! И вообще ни о чем …

Она зарыдала в голос. Я прижал ее к себе. Ее душа в скорби не могла выносить разговоров обыденных, заглушающих боль. Всякое утешение казалось ей предательством. Она словно тлела в глубине неугасимо, обожженная смертью матери и брата.

– Нужно жить дальше, – сказал я, не придумав ничего лучше.

Она оттолкнула меня в сердцах:

– Вот и сестры так говорят, и папа́! А я не могу жить дальше! Не хочу дальше!

Думал – убежит. Но она осталась, всхлипывала.

– А Демидова? Она не говорит о другом?

– Нет! Мы с Аней говорим только о мама́ и Алеше.

Помолчала и добавила:

– Аня хочет уйти в монастырь.

Вот так новость!

– В какой?

– В Иркутске. Как только придем туда, она попросит расчет у папа́.

Демидова сильно сдала. Все мы видели, как поход ее измотал, а смерть Государыни и Алексея просто раздавила. Она уже не помогала повару и Царевнам по хозяйству и по большей части молчала, глядя в одну точку. Отпустить ее было бы лучшим решением. Кстати, одного «бойца» мы уже оставили в Братске – лакея Труппа. Еще на подходе к городу старик попросил Государя об отставке: такие приключения ему не по возрасту. Конечно, его отпустили, выплатив щедрое вознаграждение, и он скрылся в паутине грязных улиц пригорода. С дарованной пенсией он может счастливо дожить остаток дней, если только большевики до него, царского прислужника, не доберутся.

Настя утерла слезы. Кажется, ей полегчало.

– Так странно … Можно спать, читать, просто сидеть и смотреть в иллюминатор и все это время двигаться, двигаться, и берега проплывают …

Я хорошо ее понимал. За два месяца нашего таежного похода мы привыкли, что движение требует усилий, ежедневного упорного труда.

– Да, это кажется чудом, – сказал я.

Из рубки спустился капитан Христофорыч.

– Прошу простить великодушно, господин мичман, госпожа Романова …

– Ваше Высочество… – поправил я капитана.

– Ваше Высочество… – Капитан смутился. – Хотел вот посоветоваться, возможно ли просить Его Величество выступить с лекцией перед командой?

Наше недоуменное молчание смутило его еще больше.

– Ну, сами изволите видеть, когда еще представится такая возможность – лицезреть нашего Государя Императора, хоть и низложенного.

– Что еще за лекция? Как вы себе это представляете, Иван Христофорыч?

– Э-э-э … Ну, может, о международном положении? Или … о войне с Германией. Как это все получилось? Интересно же …

– Милейший Иван Христофорыч, да с чего же Государь должен лекции читать матросам? Где это видано? – сказал я.

Капитан совсем смешался.

– Ну так что же, это раньше, при царизме, может, и не видано было, а теперь … теперь-то другое время … То есть я хотел сказать, если Его Величество теперь уже и не Царь … ну, Царь-то он все равно, но бывший …

Запутался.

– Я спрошу папа́, - сказала Настя.

Это было неожиданно.

– Благодарствуйте, Ваше Высочество! Весьма признателен! Премного благодарен!

Отступая, капитан поклонился несколько раз. Я поспешил извиниться за него:

– Добрый дядька, но чудак. Думаю, не стоит беспокоить Государя этими глупостями.

– Ну отчего же? Это может даже развлечь папа́.

– Вы думаете?

– Я беспокоюсь о нем. Он весь в себе. Отвлечься ему не помешает …

Конечно, она беспокоилась об отце и о сестрах. И уже забыла, что пять минут назад жаловалась на их непостоянство в скорби.

Сентябрь 1918 года

Ангара

– Встать! Смирно! – скомандовал Бреннер, когда вошел царь. На нем был мундир с полковничьими погонами, на груди одинокий Георгий четвертой степени.

Встали, но намеренно медленно, нехотя. Николай кивнул, ни на кого не глядя:

– Прошу садиться, – и сам сел перед публикой на приготовленный стул. Бреннер с карабином встал за его спиной у стены.

В салоне собрались все одиннадцать человек команды и капитан. Две керосиновые лампы под потолком освещали помещение. По углам сидели Анненков и Каракоев с наганами и повар Харитонов с карабином. Лиховский дежурил на палубе. Ни великие княжны, ни доктор Боткин не пришли. Не было и Демидовой.

В уютном обволакивающем свете керосинок мероприятие выглядело тайным сборищем большевиков или любых других бунтовщиков – чуть ли не тайной вечерей.

Царя разглядывали. Третьи сутки он жил на судне, но так близко никто из команды его еще не видел. Без усов и бороды, с ежиком коротких волос, он выглядел непривычно.

– А знаете, я ведь уже шел на этом судне двадцать семь лет назад.

– Так точно, ваше величество! Мне это известно! – радостно вскочил со своего места капитан Христофорыч. – Для меня и для всей команды честь служить вашему величеству.

– Благодарю, капитан, – сказал Николай, жестом усадил его. – Тогда «Святитель Николай» ходил по Енисею, а ваш покорный слуга был еще наследником, возвращался из Японии через всю Сибирь. И тогда еще не было Транссиба. Имею честь быть единственным российским монархом, проехавшим всю страну с востока на запад.

Публика слушала настороженно – к чему клонит царь?

– А в Японии на меня с мечом бросился сумасшедший … Но только слегка задел … Судьба …

Царь помолчал. Бреннер возражал против этого мероприятия, опасаясь провокаций со стороны матросов, но царь настоял. Ему хотелось поговорить с командой.

– Итак, господа, мне сообщили, что вам интересно услышать о событиях, приведших к войне с Германией.

Вы же помните, с чего все началось?

Никто не ответил, но Николай и не ждал ответа.

– Судьба… – сказал он. – На все воля Божья.

Зацепов громко хмыкнул:

– Все? Лекция окончена?

Кто-то хихикнул, задвигались стулья. Анненков заерзал на месте и собрался было одернуть наглеца, но Бреннер невозмутимо возвышался за спиной царя. И царь будто не заметил дерзости.

– Судьба… – повторил он и продолжил неторопливо: – Знаете, как все началось? Гаврила Принцип, студент, застрелил эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево. Гаврила был из партии сербских националистов, хотел независимости для своей страны. Они, эти националисты, думали, что убьют Франца Фердинанда, австрийского наследника престола, и все изменится, а Франц Фердинанд думал, что ничего менять не надо. Он тоже хотел блага для Австрии и Боснии. Когда эрцгерцог приехал в Сараево, его ждали несколько убийц, в том числе и Гаврила. Франц Фердинанд с супругой проезжал по улицам в открытом автомобиле, было много народу, охрана … Убийцы стояли вдоль всего пути следования кортежа … Первый не сумел бросить бомбу или испугался, эрцгерцог проехал мимо, а второй бросил …

Николай впервые обвел взглядом слушателей.

– Вы не слышали эту историю? В самом деле?.. Случилось чудо: Франц Фердинанд отбросил бомбу рукой на лету. Она упала назад, под колеса следующего автомобиля. Там от взрыва погибли два человека, а эрцгерцог и его супруга остались невредимы. «Судьба», – решил Франц Фердинанд и не стал отменять митинг на площади. Гаврила с револьвером стоял третьим номером. Когда первый и второй не достигли успеха, охрана плотным кольцом окружила эрцгерцога. Гаврила подумал: «Не судьба», – и пошел в кондитерскую пить кофе …

Слушали внимательно, но чувствовалось нарастающее недоумение: ожидали совсем другого разговора. Царь будто был не в себе. Внешне это никак не проявлялось, только уж слишком странным был рассказ – неподходящим для этого времени, места и этой аудитории.

– …После большого успеха на митинге эрцгерцог Франц Фердинанд снова ехал по улице в открытом автомобиле. В одном месте образовалась пробка, кортеж остановился. В кондитерской сидел Гаврила Принцип, пил кофе и увидел в окно автомобиль эрцгерцога. «Судьба», – подумал Гаврила. Вышел из кондитерской и застрелил Франца Фердинанда и еще зачем-то его супругу …

Царь иссяк и опустил голову.

– И на кой мне этот Херц-Перц-Ферц? – раздался голос Зацепова. – Ты скажи мне, ваше величество, за что я кровь проливал, за что товарищи мои на дне балтийском упокоились?

Царь, казалось, не слышал. Думал о своем. Зацепов не встал, обращался к царю бесцеремонно, но Бреннер будто не замечал этого, рассеянно смотрел поверх голов слушателей. Анненков с Каракоевым переглянулись и тоже промолчали.

– А я вот тоже не понял, к чему это вы ведете, гражданин Романов, – сказал кочегар Устюгов.

Анненков не выдержал и схватил его за шиворот.

– Обращаться к государю «ваше величество»! И вставать!

Матрос рванулся, но Анненков держал крепко, навалился всем своим весом, обхватил его шею сзади и поднял кочегара на ноги. Каракоев выхватил револьвер, повар Харитонов испуганно водил стволом карабина из стороны в сторону.

– Да что же это! – раздались голоса. – Нас тут за людей не считают! Болтают невесть что, да еще издеваются!

– Молчать! – Бреннер, очнувшись, направил на публику карабин.

Царь поморщился и сказал негромко:

– Отставить. Анненков, отпустите его. Прошу всех сесть и успокоиться …

Анненков подчинился. Бреннер наклонился к царю и сказал негромко:

– Ваше величество, пойдемте. Они не стоят вашего внимания.

Царь не ответил и заговорил, обращаясь к стене позади слушателей.

– …Когда я был в Англии, астролог Кайро предсказал мне большую войну, которую я не смогу предотвратить, а в конце той войны я погибну и семья моя тоже …

Слушали, хотя царь снова говорил не то.

– …И блаженная Паша Саровская напророчила мне тот же конец … Судьба …

Ждали, но царь молчал.

– В Галиции у нас в окопах не было воды, перестали подвозить, – заговорил кочегар Устюгов. – Был колодец на нейтральной полосе. Но австрияки устроили секрет на высотке и держали колодец под обстрелом. Каждый раз за водой идти, как в орлянку: убьют – не убьют. Тянули жребий. Один раз выпало мне. Ничего. Принес воды. А пятерых наших застрелили у того колодца. Тогда ротный наш приказал убрать тот секрет. Ночью мы пошли вдесятером и зарезали шестерых австрияков без единого выстрела.

– А у меня в эскадроне был корнет Блинов, – неожиданно вступил Каракоев. – Как-то вечером на позициях играли с ним в карты. Он и говорит: «Вот если эту карту убьют – и меня завтра убьют». А я ему: «Ты мне заупокойной игры тут не устраивай. Жизнь и смерть в воле человека: захочешь жить, черт тебя не убьет. Я вот жить хочу и завтра жив буду». Но корнет все же поставил свою жизнь на ту карту. И выиграл! Однако ж наутро погиб. Обманули карты …

Матросы покосились на Каракоева с уважением. И снова царь заговорил о своем:

– …Были еще предсказания … и все сходилось в этом году. А самое первое пророчество я получил в Японии от буддистского отшельника Теракуто. Помню его до сих пор дословно: «Великие скорби и потрясения ждут тебя и страну твою … Все будут против тебя … Ты принесешь жертву за весь свой народ как искупитель за его безрассудства …»

Зацепов ухмыльнулся, глядя себе под ноги. Вдруг встрепенулся пожилой тщедушный моторист:

– Хорошо вам, ваше величество, про жертву думать у себя во дворце. А мне вот, в халупе моей, где семеро по лавкам, о жертвах думать некогда.

– Так нет у меня дворца. Отобрали, – улыбнулся царь. – А тебе разве его не отдали?

– Мне? – удивился моторист.

– Ну да. Обещали ведь царские дворцы народу, – сказал царь.

Все засмеялись одобрительно. И моторист тоже.

– Всю жизнь мне говорили о страшной моей смерти …

Царь посмотрел в зал прямо и сказал, будто планами на вечер поделился:

– …Так я готов. Если для спасения страны нужна искупительная жертва, я согласен …

Было слышно, как на берегу шумят и скрипят сосны. Бреннер снова наклонился к императору:

– Ваше величество, пора уходить. Вы же провоцируете их …

Слушатели сидели с серьезными лицами. Пауза затягивалась.

– Что-то я не понял ничего, – сказал Устюгов. – Какая такая ваша жертва? Я-то за что кровь проливал?

– Да уж это точно. Если гражданин Романов с хером Вильгельмом что-то не поделили, так и дрались бы сами, – сказал Зацепов.

Задвигались, захихикали.

– А что! Я бы поглядел, как гражданин Вильгельм мутузит гражданина Романова, – хохотнул кочегар Битюгов.

– Молчать! – взвился Анненков.

Царь поднял руку, и Анненков осекся. Заткнулись и матросы. И царь улыбнулся с таким искренним недоумением, будто ему только что открылась истина, простая-простая:

– Вы что же думаете, что я мог как-то избежать этой войны? Думаете, я мог просто махнуть рукой: да ну, не буду я воевать? – Впервые царь внимательно смотрел в лица матросов. – Вы в самом деле думаете, это было в моей власти – воевать или нет?

Он улыбался.

– В самом деле? Господи …

Всматривался в лица, будто никак не мог поверить, пока не столкнулся с наглючими зенками Зацепова.

– Что же ты за царь-то такой, ваше величество? – процедил кочегар Устюгов, как сплюнул сквозь зубы.

– Молчать, скотина! – не выдержал Анненков.

– А ты не ори на меня, ваше благородие! Не царское время!

Николай смотрел перед собой.

– Устюгов, гражданин Романов тебя не слышит. Ты на ухо ему покричи, – ухмыльнулся Зацепов.

Анненков приставил револьвер к его затылку.

– Пошел вон! В машинное! Там сиди!

Зацепов медленно поднялся, прожигая Анненкова взглядом.

Николай встал и вышел. Бреннер – следом, пятясь и прикрывая отход царя с карабином в руках.

Анненков двинул Зацепова кулаком в живот, а когда тот согнулся, ударил рукоятью револьвера по шее. Зацепов повалился на пол. Команда вскинулась возмущенно. Каракоев выстрелил в потолок. Вбежал с винтовкой Лиховский и принялся распихивать всех прикладом.

– Прекратить! Прекратить! Прекратить! – надрывался Иван Христофорович. – А ну, вахтенные, по местам! Свободные – по каютам!

Каракоев, Анненков и Лиховский вытеснили всех из салона, капитан склонился над Зацеповым:

– Живой? Покалечили?

Зацепов лежал без сознания.

– Это ваша идея, капитан. Я говорил вам, не нужно этого делать, – сказал Анненков.

Вошел Бреннер, нагнулся, пощупал пульс на шее Зацепова.

– Живой. Запереть в свободной каюте и позвать к нему доктора.

Анненков и Лиховский подхватили тело под руки и поволокли.

– За мной! – приказал Бреннер Каракоеву и Харитонову. – Осмотреть судно! Загнать сволочей в трюм!

Из записок мичмана Анненкова

9 сентября 1918 года

На рассвете непременный туман, но часам к девяти – солнце, и мы снимаемся с якоря.

После той дурацкой затеи с лекцией, да простит меня Его Величество, я простоял всю ночь на вахте. Никто меня не сменил. Каракоев и Лиховский снова пили в каюте, и через полчаса после злосчастного собрания с ними уже не о чем было говорить. Бреннер заперся у себя и на предложение сменить меня отвечал что-то невразумительное, а потом и вовсе перестал отзываться, когда я к нему стучал. Я понял, что безопасность Семьи теперь только на мне, и остался на посту, то есть слонялся по палубе с револьвером в кармане, засыпая где придется и просыпаясь от шелеста листвы на берегу или от всплеска воды.

Капитан Иван Христофорыч явился передо мной, как только я разлепил веки и обнаружил себя лежащим под ясным осенним небом на бухте каната.

– Это вы что же, всю ночь куковали на палубе, голубчик?

– Угу ….

– Вот ведь страсть какая у вас к службе. Видать, вы всегда на хорошем счету у начальников.

Иногда сложно было понять, простодушны ли замечания Ивана Христофорыча или язвительны под маской простодушия.

– Так идите уже отдыхайте. Днем-то что ж? Днем, поди, не страшно.

Чертово вчерашнее собрание вспомнилось со всей его стыдной нелепостью. Тайная вечеря монархистов с анархистами! При всем уважении, Государь оказался не на высоте. Странный он был вчера, прямо скажем. Да и мы сплоховали. Эти скоты наглели и смеялись над Государем, а мы почему-то допускали это. Бреннер допускал.

– А что же господин Бреннер? Не сменяет вас? – ухмылялся капитан Христофорыч. – Беспокоюсь я о нем. Он как ящик этот конфисковал, так и пропал.

А ведь в самом деле. Раньше Бреннер не позволял себе пропускать вахту, а тут бросил меня. И с тех пор как экспроприировал тот ящик, вышел из своей каюты только раз – на злосчастную лекцию.

Я пошел вниз. Сначала проверил замок на двери одноместной каюты второго класса, где заперли Зацепова. Оттуда раздавался храп. Доктор Боткин осмотрел его сразу после инцидента и не нашел никаких повреждений, кроме синяка на шее. Меня доктор одарил высокомерным и презрительным взглядом, в котором легко читалось, что я варвар и изверг рода человеческого. Ну да Бог с ним, с нашим доктором, его настроения часто совсем не соответствуют реалиям момента. В общем, Зацепов храпел раскатисто, скотина.

И тут я услышал странный звук. Кто-то всхлипывал – то ли плакал, то ли смеялся. Сначала я подумал, что это в каюте Царевен. Они занимали две двухместные каюты первого класса, но не на этой палубе, а ниже по лестнице. С удивлением я определил, что всхлипывают в каюте Бреннера. Кто? Не Бреннер же! Подойдя ближе, я подумал, что там все-таки кто-то хихикает, а не плачет.

Я тихо постучал.

– Кто?

– Господин капитан …

– Чего вам?

– Все в порядке?

– В порядке. Идите наверх!

Я пошел. Но услышать обычный голос Бреннера после не то всхлипываний, не то смешков – это было странно. Будто за дверью скрывались два человека. Неужели Ольга? Ольга плачет в каюте Бреннера? Нет! Невозможно! Это нужно было прояснить, я не мог вытерпеть неизвестности.

Вернулся и постучал снова. Дверь рывком отворилась, и выскочил Бреннер, как кукушка из часов. Уставился на меня красными воспаленными глазами.

– Ну, в чем дело?!

– Вы здоровы, господин капитан?

– Здоров! Идите, займитесь чем-нибудь!

Он хотел захлопнуть дверь, но я удержал ее.

– Что вы делаете? – Я старался быть вежливым.

– Ничего я не делаю! – Бреннер был явно не в себе.

Я заглянул через его плечо в каюту. Ольги не было, конечно, и никого там не было. Книги и рукописные листы были разбросаны в беспорядке по койкам и столу.

– Идите, мичман, идите! – прошипел Бреннер с такой злобой, что я отшатнулся, и он тут же захлопнул дверь.

Что с ним такое? Я сказал через дверь:

– Господин капитан, если вы не выйдете к вечеру, я доложу Государю.

Ответа не последовало.

На палубе меня снова атаковал капитан Христофорыч:

– Как господин Бреннер? Здоров?

– Почему вас так беспокоит его здоровье?

– Да как вам сказать? Плохие люди были эти ученые.

– Сатанисты они были.

– Вот-вот. Они мне сразу не понравились.

– Так зачем вы пошли с ними?

– А деньги хорошие платили. Очень хорошие. И в нашем пароходстве мне приказали их, значит, на Ангару доставить. А пароходству кто-то еще приказал. И вот мы с Енисея пошли на Ангару, чего уже лет двадцать никто не делал.

– Почему?

– Потому что на Ангаре пороги. С Енисея до Братска через них почти невозможно пройти. Многие пытались … На берегу даже построили цепную переволоку – целую систему перетаскивать суда, но она давно не действует …

– Как же вы прошли?

Капитан Христофорыч помолчал для значительности.

– А вот будто черт нас перенес. Они мне сказали: «Иди, капитан, не сомневайся». И я пошел. Сам теперь не понимаю, как я решился. За штурвалом стоял, бросало нас на камни … Думал, все, конец, но прошли …

– Когда вы вышли из Красноярска?

– Двадцатого июля.

– Вы точно помните?

– Конечно.

– И Распутин был с ними?

– Это вы про здорового борова? Был такой.

– Когда он сошел на берег?

– Так со всеми, в Братске …

Это было совершенно невозможно. Как Распутин мог оказаться на станции под Красноярском, а потом в тайге у нашего костра в такие сроки? Наверняка в тех документах, что сейчас у Бреннера, было какое-то объяснение всему этому, но после двух суток без сна меня уже ничто особенно не удивляло и не трогало.

– Сатанисты, говорите? А если они нас найдут? – встревожился Христофорыч.

– Не найдут.

– Почему вы так уверены?

– Они умерли.

Капитан Христофорыч посмотрел на меня внимательно.

Вечером мы собрались в салоне – я, Каракоев, Лиховский и Царевны. Теплый свет керосинок обещал уютный вечер. Посиделки эти придумала Анастасия, чтобы выманить наших пьяниц из их берлоги. Царевны потребовали: никакого алкоголя за столом, только чай. Не было ни Государя, ни доктора Боткина, ни Демидовой. Бреннер тоже не явился, хотя его настойчиво приглашали. И даже Ольга стучалась в его дверь, но он не открыл и ответил, что занят. Неслыханная дерзость!

Было уже прохладно, и Царевны кутались в платки. Каракоев и Лиховский, конечно, не успели протрезветь, но старались выговаривать слова отчетливо. Шутили о своем запое и капитане Христофорыче, но невесело. Первый раз мы так собрались после смерти Государыни и Алексея. Общее горе не сближало. Во время перехода до Братска даже костер по вечерам не собирал нас вместе.

Разговор не клеился, и Царевны запели. После первого псалма я вышел на палубу. Внутри у меня все дрожало. Не хватало еще снова пустить слезу на глазах у всех, я и так уже прослыл в нашем «семействе» Плаксой-морячком. Так что заплакал только на палубе. Сюда их голоса долетали издалека, с неба.

Воздух сырой и прозрачный, но сквозь слезы яркие звезды на черном небе расплывались нечеткими точками. Ночью невозможно идти по реке, не видя берегов и фарватера. Кораблик наш встал на якорь, команда притихла в трюме, там тоже слушали.

Голоса певуний смолкли и тут же зазвенели снова, но теперь это были три голоса. Анастасия вышла ко мне, стала рядом у борта и взяла меня за руку.

– Почему вы меня не любите? – Это прозвучало, как «я люблю вас».

– Я люблю вас, – сказал я.

– Нет, не любите. Вы за столом смотрели на Таню.

– Потому что она сидела напротив.

– Ну да, я сидела рядом, и вам трудно было поворачивать ко мне голову.

– Я держал вас за руку.

– Но голову поворотить вам было лень. А еще вы смотрели на Олю.

– И на Ольгу, и на Татьяну, и на Марию, и на вас.

– Вот-вот, на меня в последнюю очередь.

Серебряные голоса слетали к нам с хрустальных звезд.

– Как в сказке, – снова прошептала Настя. – Старшие братья разобрали себе старших сестер-красавиц, а младшему брату-дурачку досталась младшая сестра-дурнушка.

– Это кто вам сказал, что вы дурнушка?

– Вы никогда не говорили мне, что я красивая.

Моя некрасивая Настенька, прекрасная …

– Вы красивые, – сказал я.

– Что вы сказали?

– Вы все красивые …

– Идите к черту!

Она попыталась вырвать свою ладонь из моей, но я держал крепко.

– Мы, наверно, умрем скоро, а вы так меня и не полюбите, – сказала она просто.

– Я люблю вас.

– Нас … И Таню, и Машу, и Олю? Я раскусила вас. Вы развратник, Леонид.

– Что? – я засмеялся. – Что вы такое говорите!

– Развратный Плакса-морячок, – сказала она печально. – Впрочем, я всегда это знала.

Прозвищем Плакса-морячок наградил меня Государь. В одно прекрасное корабельное лето я подносил мячи на теннисном корте в финских шхерах. Играли Государь и Татьяна Николавна. Другие Царевны сидели тут же на траве, в белых платьях и соломенных шляпках, а вокруг слонялись придворные в легких летних туалетах на фоне изысканного нашего «Штандарта», возносившего к небу стремительные мачты. Не было большего счастья, чем лететь за улетающим мячом, а потом вложить его прямо в руку Татьяне, или Ольге, или самому Государю. И тут мне на смену боцман привел другого юнгу – я заступал в наряд по камбузу. Уйти от радостного звона мяча, от звонкого голоса Татьяны, от звенящего хора кузнечиков в трюм, на темный камбуз к жирным тарелкам и тряпке со шваброй … Я разрыдался, да так, что Государь опустил ракетку.

– Боцман, что вы там делаете с мальчиком?

– Виноват, Ваше Императорское Величество! Служба! Пора юнге Анненкову на камбуз заступать.

Я знал, что это конец, что меня сегодня же спишут с яхты, что натирать мне все лето полы в кронштадтской казарме, но остановиться не мог – вселенское отчаяние разрывало сердце, и я рыдал, двенадцатилетний дылда в бескозырке с золотыми буквами «Штандарт». А тут еще боцман больно ущипнул меня за локоть.

Государь подошел, а вслед за ним придворные дамы и кавалеры сомкнулись кольцом надо мной. Прибежали Царевны. Это был публичный позор, и от отчаяния я ревел, как пароходный гудок.

– Ну-ну, что за плакса-морячок, – сказал Государь добродушно.

И придворные, до того глядевшие на меня с кислыми минами, заулыбались.

– Дайте юнге платок, – обернулся Царь к дочерям.

Царевны засуетились ручками по корсетам. Первой извлекла платок Мария – прямо из надушенного лифа – и протянула мне. Сестры улыбались с сочувствием, но мерцала в этих улыбках изрядная доля девчачьего презрения к мальчишке-слабаку. Я всхлипывал и размазывал слезы правой рукой, платок держал в левой двумя пальцами. Ну не мог я вытирать сопли платочком с вышитой короной и монограммой «МН».

– Боцман, оставьте юнгу. Отработает свой наряд в другой раз.

– Слушаюсь, Ваше Императорское Величество!

Царь посмотрел на другого юнгу, подозревавшего, что теперь его вместо Анненкова отправят на камбуз, и тоже готового разреветься.

– И этого юнгу оставьте.

– Слушаюсь, Ваше Императорское Величество!

Через семь лет, когда в немецком окопе мне штыком проткнули бок, дурак-санитар нашел тот платок у меня в кармане и заткнул им рану. Я был без сознания и не мог ему помешать. Так драгоценный платочек сгинул на помойке госпиталя в куче окровавленных бинтов …

Мы стояли на палубе под звездами. За окнами салона в желтом свете теплились и угасали голоса.

– Вы сейчас яхту нашу вспомнили? – догадалась Настя.

Она взяла меня за руку и повела куда-то вдоль борта. Остановилась возле ниши, завешанной брезентом, посмотрела на меня, и я ее понял. Брезент, провисая, образовывал что-то вроде занавеса. Настя отодвинула край полотнища и вошла, я – следом. В полной темноте нас принял и окутал сладостный аромат нашего корабельного детства – запах машинного масла с нотками горелого угля. Теперь я знал: Принцесса помнит все. Тысячу лет назад я, юнга Гвардейского Его Величества экипажа, предавался под брезентом сладостному и постыдному занятию с Великой Княжной Анастасией Николавной – играл с ней в куклы.

На том большом Корабле Настя нашла тайное место под брезентом. Я, конечно, ощущал себя почти взрослым рядом с девятилетней девчонкой, и меня больше интересовали ее старшие сестры: Мария, которой исполнилось одиннадцать, и тринадцатилетняя Татьяна. Ольга, в ее пятнадцать, уже почти скрылась для меня за туманным горизонтом. А Настька – младший товарищ, свой брат …

– Помнишь Жаннет в голубом платье с голубыми глазами? – сказала Настя, в темноте перейдя на «ты».

– Помню, – сказал я.

– А Камиллу? У нее был целый гардероб! Платья из шелка и бархата, сапожки и туфельки!

– Помню.

Не помнил я ее кукол, то есть помнил, но не персонально каждую и не различал по именам. Как же прекрасны они были! Даже я, суровый двенадцатилетний юнга Императорского флота, обмирал от восторга, когда брал в руки очередное фарфоровое совершенство. Своих игрушек у меня не было. Какие еще игрушки у юнги? Только сам Корабль – с ним и полагалось мне играть.

Всякий раз Настя приглашала к нам под брезент новую барышню, часто – со всем ее приданым: платьями, шкафчиками и диванчиками и даже с каретой и лошадками. В жгучих полосках солнца сквозь щели, в резком контрасте света и тени мы обживали свой мирок. Настя всегда верховодила: назначала меня то камердинером, то принцем, то городовым, заставляла отворачиваться, когда переодевала своих кукол, и строго следила, чтобы я не заглядывал им под юбки и не пялился на их кружевные панталончики …

Но счастье не дается без расплаты. Страх разоблачения отравлял мне волшебство. Стоило только кому-нибудь услышать наши голоса – вышел бы конфуз. Боялся я не того, что меня застукают под брезентом с Царевной, – скандальность подобного уединения тогда еще не доходила до моего сознания, – а того, что я играл с девчонкой в куклы.

Мой верный товарищ – Настька! Нет – вру. Конечно, вру! Уже не были эти игры товариществом. Уже сладко ныло в солнечном сплетении, когда я сжимал ее руку или случайно касался щекой ее волос …

– Хорошо, что ты помнишь их, наших барышень. Где они теперь? Свалены где-то в грязном подвале, – сказала Настя тихо.

И вдруг я услышал:

– Уйду в монастырь.

Я даже не сразу понял, что это сказала она. А потом пошутил:

– Из-за меня? – думал, мы продолжаем пикировку.

– Конечно из-за вас. – В голосе ее не слышалось иронии. – Чего мне ждать в миру? Если уж вы меня не любите, то и никто не полюбит. Да мне и не нужен никто.

– Вы шутите?

– Аня собралась в монастырь, и я с ней. В Иркутске есть женская обитель.

– Так это Демидова вас сманила?

– Сманила? Вы совсем не предполагаете во мне собственной воли?

– Да помилуйте! Какой монастырь? Что вы придумали?

Она промолчала, и это было красноречивее любых ее возражений.

– А Государь? Что он сказал?

– Никто еще не знает. И вы молчите, никому ни слова. Я сама скажу, когда придет время.

– Но как же вы оставите Государя, сестер? – Я все еще не мог поверить.

– Мамы нет, Алеши нет. У каждого своя дорога. И мне пора выбрать свою.

И это Настя – проказница, заводила? Это не ее слова! Демидова! Чертова дура! Скромница Демидова внушила моей Царевне этот бред!

– Не вздумайте приставать к Ане, и никому ни слова. Вы слышите? Я поделилась только с вами. Предадите меня – прокляну.

Она выскользнула из-под полога, и я услышал ее летящие шаги. И что теперь с этим делать, думал я в оцепенении. Как это возможно, чтобы Настя исчезла? Я был готов к чему угодно, только не к этому – не к бегству одной четвертой ОТМА, а значит – одной четверти меня …

Я так и стоял под брезентом в темноте, когда снова услышал шаги.

В первый момент я подумал, что это возвращается Настя, но шаги были тяжелые, мужские, хотя и крадущиеся. Неизвестный знал, что я под брезентом, и шел именно ко мне.

Я тихо взвел курок нагана в кармане шинели. Неизвестный остановился, а потом быстро пошел прочь. Шаги застучали по металлической лестнице в трюм. Выскочив из-под брезента, я увидел пустую палубу. Окна салона все еще светились, горели две лампы, но внутри никого не было. Взяв одну керосинку, я спустился в трюм.

На нижней палубе меня ждал сюрприз: каюта, где мы держали Зацепова, была пуста, дверь не заперта. Замок цел. Значит, кто-то открыл его ключом … В трюме в машинном отделении и матросском кубрике слышались приглушенная возня, шаги и голоса. Бунт на корабле! Предупредить Бреннера!

Его каюта находилась в нескольких шагах от меня. На мой стук он ответил сразу, хотя до этого из-за двери не доносилось ни звука.

– Кто?

– Господин капитан, Зацепов сбежал.

Молчание.

– Господин капитан, Зацепова нет в каюте! Замок открыли ключом! Вы меня слышите?

– Слышу, – сказал Бреннер после паузы. – Идите к себе, ждите …

– Чего?

– Я скоро …

– Но Зацепов на свободе!

– Черт с ним! Идите к себе и ждите меня!

Это было решительно непонятно.

– Но …

– Мичман! Вы плохо слышите? Идите к себе, запритесь в каюте и ждите приказа!

Бреннер говорил торопливо, с болезненным раздражением, будто я помешал ему в важном, неотложном занятии, к тому же, кажется, тайном. Меня вдруг осенило: он там не один. Кто-то держит его под прицелом и заставляет отослать меня. Зацепов! Он там, у Бреннера, и завладел его оружием.

– Слушаюсь, – сказал я.

Подойдя к своей каюте, я вошел, громко хлопнул дверью и тут же тихо приоткрыл на неширокую щель. Нельзя было допустить, чтобы тот, кто удерживал Бреннера, догадался, что я догадался о нем. Что дальше? Ждать и пристрелить его, как только покажется. Ломиться сейчас в закрытую дверь Бреннера – все равно что убить его.

Прошло несколько минут в полной тишине, и дверь отворилась. Я приготовился стрелять, направив ствол нагана через щель, – лампа, оставленная мною у каюты Бреннера, хорошо освещала ту часть коридора. Бреннер выглянул, посмотрел на лампу с неудовольствием, повертел головой направо, налево … Он держал себя совершенно свободно, не было ни намека, что он делает что-то по принуждению. И все же оставалась возможность, что в каюте есть еще кто-то, кого я пока не могу видеть.

И тут Бреннер вышел в коридор с большим тяжелым узлом из простыни; закинул его на спину, как мешок, удерживая левой рукой, в правой сжимал начатую бутылку коньяка. Стараясь не топать, он поднялся наверх, и никто больше из каюты не показывался. Все это было странно до крайности, будто сон: Бреннер, крадущийся с мешком за спиной.

Я заглянул в его каюту. Никого. И никаких разбросанных фолиантов и манускриптов.

Когда я вышел на палубу, одна керосинка в салоне все еще горела и желтый свет из иллюминаторов пятнал настил. Внутри никого не было и на палубе тоже. Бреннер прячется от меня? Или …

Кто-то крепко обхватил меня сзади, и не стало воздуха; я не мог кричать, пальцы сами разжались, и револьвер канул беззвучно, небо покосилось, и звезды сползли на сторону. «Зацепов!» – успел подумать я, и звезды погасли …

Сентябрь 1918 года

Ангара

Костер горит прямо на воде посреди реки – так мог бы подумать всякий, выйдя из леса на берег. Но никто не вышел, никого тут не было на десятки верст вокруг, как не было и другого огня.

Анненков открыл глаза и сел. Огляделся, утверждаясь во времени и пространстве. Позади светились окна салона, впереди на баке тоже что-то горело, но огонь прятался за надстройкой, выкидывая к борту только пляшущие отсветы. Горим?! Анненков вскочил, и острая боль, пронзившая шею, чуть было не свалила его снова. Он схватился за горло, ожидая нащупать рукоятку ножа, но не было ни ножа, ни крови. И боль тут же отступила ноющей тяжестью в затылок. «Зацепов!» – вспомнил Анненков свою последнюю мысль, нашарил под ногами револьвер и пошел вперед на огонь, прижимаясь к надстройке.

На баке горел костер. Над ним стоял Бреннер с бутылкой коньяка в руке.

– Что вы делаете?

Прямо на металлической палубе горели книги. На разостланной рядом простыне навалены были бумаги и тетради в картонных обложках.

– Вы с ума сошли! Зачем?! – Анненков таращил глаза то на огонь, то на Бреннера.

– Убирайся к черту! – сказал Бреннер впервые на «ты».

Мичман оттолкнул Бреннера, пнул ногой горящие книги – они разлетелись, рассыпая искры.

– Отставить! Пошел вон! – бросился Бреннер на мичмана.

Оттолкнул с силой, свалил с ног подсечкой, сапогами сгребал в кучу тлеющие бумаги, и они снова заполыхали. Анненков вскочил – Бреннер направил на него маузер:

– Не подходи!

– Капитан! Зацепов на свободе, он хотел меня убить!

Бреннер смотрел на Анненкова с пьяной невозмутимостью. Про Зацепова он словно и не слышал.

– Я приказал тебе сидеть в каюте! Какого черта?

– Это вы на меня напали! – прозрел Анненков.

– Ты не выполнил приказ! Я пытался избежать этих твоих истерик …

– Вы меня душили! – задохнулся Анненков.

– На шее есть такая точка, если нажать … потом покажу, пригодится.

– Вы слышали, что я сказал? Зацепова освободил кто-то!

И снова Бреннер промолчал безразлично. И снова Анненков догадался.

– Вы?! И где он?

– Уплыл.

– Вы его отпустили?!

– Так мы доложим государю.

Анненков молчал, разглядывая Бреннера. В нем что-то изменилось.

– Когда ты спал на посту, я вывел его на корму и отпустил … по течению … Зацепов пришел сюда с сатанистами. Он не из главных, правда, а из обслуги. А капитан наш это скрывал. Так что я посадил его под замок в его же каюте.

– Зачем вы это делаете? Это же документы, – сказал Анненков уже без прежнего запала. – Я бы тоже хотел прочесть …

– Не надо тебе читать это! Никому нельзя это читать!

– Я что-то видел там, у могил …

– Не советую напоминать о ваших выходках у могил! Государь уже сделал мне внушение насчет вас.

– Внушение?

– Молчать! Вы всех раздражаете! Вы всем надоели, чертов выскочка!

– Я просто хотел понять …

– Нечего здесь понимать!

Бреннер бросил в огонь оставшиеся бумаги вместе с простыней, и они запылали. Взял бутылку и приложился к ней.

– Но почему? Что там? – не унимался Анненков.

– Идите спать, мичман. Я заступаю на пост. Имейте в виду, ваш сон на посту я вам прощаю только потому, что вас два дня некому было сменить … Я был занят …

– И вы бы стреляли в меня из-за этого? – Анненков кивнул на чернеющие в огне бумаги.

Костер догорал. Они стояли по разные его стороны. Бреннер протянул Анненкову бутылку…

Из записок мичмана Анненкова

10 сентября 1918 года

Ударом в челюсть я свалил кочегара Коровина.

– Встать, скотина! – приказал Бреннер.

Но какое там – встать. Коровин лежал без движения на полу салона. Двое других бунтовщиков – кочегары Устюгов и Битюгов – стояли тут же на коленях. Руки у всех были связаны.

Еще четверть часа назад они стреляли в нас. Пока мы с Бреннером распивали коньяк у костерка, четверо матросов попытались захватить Государя. Откуда-то у них взялось оружие – винтовки и наганы. Пытались выломать запертую дверь в каюту Его Величества, но не успели. Из своей каюты выскочили Каракоев и Лиховский, открыли огонь из револьверов и выбили бунтовщиков из трюма на палубу. Здесь их встретили огнем мы с Бреннером. Кочегара Коломийцева застрелили, трое других засели на камбузе. Тут подоспел к нам на помощь повар Харитонов с карабином. Впятером мы обложили сволочей, и они сдались. Царевны прятались в каютах.

Избитые бунтовщики признались, что оружие взяли из тайника, устроенного сатанистами в машинном отделении. В ящиках на угольном складе мы обнаружили еще и два пулемета максим с приличным запасом патронов. С кем собирался воевать Распутин? На наше счастье, пулеметы были в разобранном виде, и кочегары не смогли собрать их и привести в боевое положение. Капитан клялся и божился, что ничего не знал ни о тайнике, ни о заговоре. Мы не стали допрашивать с пристрастием милейшего Ивана Христофорыча: не та у него натура, чтобы возглавить бунт, а если он и догадывался о чем-то, Бог ему судья, а нам капитан еще нужен.

– И чего вы хотели добиться, сволочи? Убить Государя? Великих княжон? – свирепствовал Бреннер.

Бунтовщики канючили, что убивать не собирались. Зацепов агитировал их захватить судно, чтобы доставить Царя с дочерями в Иркутск и там сдать Сибирскому правительству за вознаграждение. Когда Зацепов исчез, испугались, что их может постичь та же участь. Но явно была у них и другая цель – ограбить Романовых. Они ведь понимали, что Семья везет драгоценности.

Бреннер учредил военно-полевой суд из нас четверых под своим председательством. Капитану Ивану Христофорычу было разрешено присутствовать на заседании, длившемся недолго. Минуты за три мы единогласно приговорили сволочей к смертной казни через расстрел.

Бедный Иван Христофорыч – на него жалко было смотреть:

– Господа, господа, да как же это? Они же просто … дураки …

– Дураки? А стрелять в дверь каюты Государя они не дураки? – бесился Бреннер. – Вы думаете, они к нему чайку попить постучались? А в нас стрелять?

– Да ведь и вы в них стреляли!

– Оставьте, капитан! Вы хорошо знаете, как было дело. Они бы нас всех в расход пустили, если бы взяли верх. А что бы они сделали с Их Высочествами – об этом и думать не хочется, – сказал Каракоев.

– Господи Боже! Так что же вы их прямо … застрелите?

Капитан Христофорыч смотрел на нас с детским недоверием, будто подозревал розыгрыш. Я видел, что мировая война и все эти революции прокатились как дальний гром за его жизненным горизонтом, и он совершенно не представлял себе, как это можно взять и убить живого человека. И уж совсем не мог поверить, что на это способны мы – неплохие, кажется, ребята, к которым он уже привык, с которыми здоровался каждый день за руку … Дражайший наш Иван Христофорыч! Хорошо же ему жилось тут в тихих заводях сибирских рек.

– Приговор должен утвердить Государь, – сказал Бреннер.

Он ушел и вернулся скоро – злой.

– Помиловал.

– Господи, благодарю тебя! Господи Боже! Да святится имя твое… – крестился Иван Христофорыч истово.

– Куда же их? Под замок? – сказал Лиховский с досадой.

– Нет. Государь повелел высадить их …

– Высадить?! – чуть не в один голос поразились мы.

– Они тут же донесут! – сказал Каракоев.

– …Высадить. – Бреннер усмехнулся. – А что, капитан, есть у нас по курсу какой-нибудь уютный необитаемый островок?

Высадить на необитаемый остров – это выход. И все-таки я предложил устроить экзекуцию сволочам. Выставив Христофорыча из салона, мы обсудили детали …

Приговоренных со связанными руками поставили на самый нос. Я предложил накрыть их одним куском брезента – моя неутолимая ненависть вдохновляла на изобретения. Брезент, кстати был тот самый, под которым мы недавно секретничали с Настей.

На верхнюю палубу, как на галерку, согнали остаток экипажа, в то время как мы внизу на баке вершили правосудие. Разумеется, ни Государя, ни Великих Княжон и никого из наших не было.

Бесформенная горка брезента жила, дышала, вздрагивала … Пугала своей нелепостью. Мы выстроились в шеренгу напротив живого брезента с карабинами. Я подумал запоздало, что же мы делаем? Грянет залп, Царевны и Государь решат, что мы ослушались приказа …

Бреннер огласил приговор:

– За вооруженный бунт на корабле и попытку покушения на убийство Государя Императора Николая Второго и его Августейших Дочерей военно-полевой суд в составе председателя капитана Бреннера, судий – ротмистра Каракоева, поручика Лиховского и мичмана Анненкова приговорил матросов Коровина, Битюгова и Устюгова к смертной казни через расстрел. Приговор привести в исполнение. Товьсь!

Мы вскинули карабины к плечу.

– Целься! Пли!

Мы подняли стволы и выстрелили в темное небо. Но брезентовая куча обмякла и распласталась на палубе.

– Какого черта? – удивился Бреннер.

Отбросили брезент – приговоренные лежали на палубе и смотрели на нас ошалело. У них просто подкосились ноги.

Бреннер провозгласил торжественно:

– Указ его Императорского Величества Самодержца Всероссийского. «Мы, Божиею поспешествующею милостию Николай Вторый, император и самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; царь Казанский и прочая, и прочая … Всемилостивейше повелеваем помиловать …»

Он сделал паузу и закончил:

– …Вставайте, сволочи. Смертная казнь заменяется ссылкой на необитаемый остров.

В полдень подошли к острову. Река в том месте была широка и катила мощно, так что с острова на берег вплавь не перебраться. Робинзонам оставили мешок с крупой, котелок и нож – один на всех. Государь еще повелел дать им топор, но этот приказ Бреннер не выполнил. С топором-то они еще плот себе соорудят, а вот с ножом – вряд ли. Все понимали, что долго робинзоны на острове не просидят, – тут все-таки не океан, кто-то да пройдет мимо и подберет. Но для безопасности Романовых и нескольких дней было бы достаточно. Через неделю нас уже не будет на «Святителе Николае». А где мы будем? Бог весть.

Робинзоны, понимая, что терять им больше нечего, метались у кромки воды и выкрикивали вслед уходящей шлюпке хамские частушки о Царице и Распутине:

Гришка и Сашка

Сидят за столом,

А царь Николашка

Побёг за вином.

После высадки бунтовщиков «Святитель Николай» подошел к какой-то пристани. Над дощатым причалом высился крутой косогор с селом и церковью. Государь пожелал посетить ее.

Лиховский, Каракоев, повар Харитонов и доктор Боткин остались сторожить судно. С Государем и Великими Княжнами в церковь отправилась Демидова, ну и я для охраны. Бреннер же пошел потолкаться на рынке, у лабазов на пристани, послушать, что говорят. Еще он надеялся на местные газеты, если они выходили.

Государь надвинул шапку на глаза, накинул плащ на плечи, Великие Княжны повязали платки, оставив открытыми только глаза, и мы отправились.

Церковь отстояла от берега дальше, чем казалось с реки. Пришлось идти до нее с четверть часа среди серых изб по улицам, лишенным не только деревьев, но даже травы. Серая высохшая грязь заполняла все пространство, и казалось, что серые бревенчатые избы выросли из этой грязи. От серых домов на нас смотрели серые люди. Бегали оборванные дети. Стояли бабы – старухи в любом возрасте. Мужиков почти не было – то ли все в армии, то ли в тайге. Наши Царевны, нарядившиеся «по-крестьянски» в цветные платки и сарафаны, купленные еще у чалдонов на заимке, выглядели райскими птицами среди настоящих крестьян. Всякая работа прекращалась – деревенские просто стояли столбиками там, где их застигло наше шествие, и глазели.

В церкви ни души, но рядом притулилась избушка священника. Получив щедрое пожертвование на храм, он согласился отслужить заупокойную по рабе божией Александре и рабу божию Алексею.

Войдя в церковь, Государь снял шапку, но в полутьме при свечах батюшка его не узнал.

Я не смог отстоять с Семьей всю службу. Вышел из церкви и сел на бревно неподалеку от входа под единственным на всю деревню дубом. Молитва не принесла мне утешения и, видно, не принесет уже никогда. Запах ладана, мерцание свечей на золоченых окладах всегда будут напоминать мне о Ней, о Государыне, и о мальчике, за здравие которого Она молилась непрестанно. Всегда Она первой вставала на молитву. Она любила говорить с Богом. Он забрал Ее, и мне не о чем теперь говорить с Ним.

От церкви ко мне бежала Настя.

– Молиться вам надо! Молиться! – торопилась она сказать на бегу. – Зачем вы ушли?

– Не могу …

– Вернитесь сейчас же! Молитесь! Вам это нужно!

– Не могу, простите …

– Да что с вами! Нужно отмолить тот морок, тот ужас на могилах! Господь поможет вам отринуть демонов!

Демонов … Вон что. Что же она думает обо мне? Что они все думают обо мне на самом деле?

– Не пойду, а вы идите. Нельзя же так сбегать со службы. Идите, идите. Государь и сестры осерчают.

Она посмотрела на меня с жалостью, перекрестила и вернулась в церковь. Никто не вспоминал до тех пор о случившемся на могилах, не говорил со мной об этом, и я не слышал, чтобы об этом говорили у меня за спиной. Это старались забыть.

На девятый день, когда Татьяна сказала мне, что Они умерли, я пошел к могилам вместе со всеми. Как шли, не помню. Меня шатало, мутило, в моей тяжелой голове будто плескалась расплавленная смола.

Два холмика с березовыми крестами – верстах в двух от стойбища на возвышении в прозрачном лесу. Тунгусы ушли еще до похорон, и никто не узнает, чьи это могилы. Мы смотрели на кресты – и тут я услышал чей-то голос. Кто-то выкрикивал гадкие, резкие слова, винил всех в смерти Государыни. Оказалось – это кричал я:

– Вы думаете – это я виноват?! Я?! Вы допустили его к Государыне! Вы впустили демона к себе! А я убил его! Не смейте винить меня! Не смейте!

Я кричал в пространство, ни к кому не обращаясь, но все понимали, что вопли мои обращены к Государю. Не знаю, сколько это продолжалось. Потом я увидел, что лежу на траве у могил, кто-то меня поднимает, тащит, а фигура Государя удаляется. С ним уходят Царевны, но их только три. Настя осталась со мной.

Мы сидели у костра. Голова моя отяжелела, будто смола в ней загустела горячим свинцом. Стемнело, и мне почудилось, что кто-то смотрит на меня из зарослей. В темноте я не мог никого видеть и в то же время видел его каким-то особенным зрением – черного на черном. Конечно, это был он. Ведь тела его не обнаружили.

– Он нашел могилы, – сказал я.

– Что? Кто нашел? – испугалась Настя.

– Распутин. Он жив.

Настя вглядывалась в темноту.

– Там нет никого.

Я хотел встать – и не смог. Он смотрел на меня сквозь языки пламени. Мне казалось, это пламя пляшет у меня в мозгу.

– Ляг, тебе нужно поспать.

Я осторожно положил голову Насте на колени, смутно опасаясь, что обожгу их. Расплавленный свинец в голове вязко перетек в другое положение, и языки пламени бились внутри черепа. Заснуть я не мог: какие-то люди с оружием бродили в темноте среди костров. Суетились, кричали, что-то тащили на веревках из ямы, из глубины. Вытаскивали человека, тело, голое. Волокли по земле к кострам … Тело женское, белое … Вижу лицо. Государыня.

Хотел закричать, подняться, но держала неодолимая тяжесть.

Люди в черном складывали тела в ряд. В свете костров я узнавал лица: Государь, а дальше – Анастасия, Татьяна, Ольга, Мария … И мальчик … Лица свежие, будто живые. Их били прикладами. Я не мог это видеть, и не видеть не мог – не в силах был отвести взгляд, и глаза не закрывались …

Утром проснулся с тяжелой головой, но в ней ничего уже не плавилось и не горело. Костер погас. Насти рядом не было …

Сентябрь 1918 года

Ангара

Когда все вернулись на судно, Бреннер сообщил ошеломляющую новость: Временное Сибирское правительство низложено, к власти в Омске приведен адмирал Колчак, провозглашенный диктатором и Верховным правителем России. Это случилось еще неделю назад – как раз на следующий день после выхода судна из Братска.

Анненков пришел в восторг. Твердил, что теперь-то все будет хорошо, что лучше и быть не может.

– Это все меняет, – сказал Николай, в волнении прохаживаясь по салону. – Я намерен сдаться Верховному правителю и просить его содействия в отъезде за границу через Владивосток или другим путем. Таково мое решение. Со своей стороны оставляю выбор за каждым из вас – последовать за мной или идти своим путем.

После паузы заговорил Бреннер.

– Ваше величество, нам неизвестны сегодняшние политические взгляды и планы адмирала Колчака.

– Я знаю адмирала, – сказал Николай. – Он всегда был предан монархии. Это было мое решение – назначить его командующим Черноморским флотом в самый разгар войны. Я поддержал его после катастрофы с «Императрицей Марией». И в тот момент, когда многие командующие фронтов требовали от меня отречения, он прислал телеграмму с заверениями в своей верности. Александр Васильевич, без сомнения, человек чести, и я с легким сердцем готов вручить ему свою судьбу и судьбу моих дочерей.

– Простите, ваше величество, но Колчак объявил себя Верховным правителем. Это может повлиять на его взгляды, – сказал Каракоев.

– Господа! Это же Колчак! Его репутация на флоте безупречна. Какими бы ни были его теперешние политические взгляды, он исполнит свой долг перед государем! – возбудился Анненков.

– Мичман, вы прямо как гимназистка влюбленная, – сказал Бреннер. – Простите, ваше величество.

– Оставьте ваши казарменные шутки, капитан! – вспенился Анненков. – Простите, ваше величество!

Николай только усмехался добродушно, чего не было уже очень давно.

– И все же, ваше величество, я бы предложил сначала прощупать настроения и намерения адмирала, не выдавая вашего местонахождения, – гнул свою линию Бреннер.

– Как вы себе это представляете?

– Позвольте мне высадиться в Иркутске и доставить адмиралу ваше письмо. Поскольку ставка адмирала находится в Омске, мне понадобится двое суток, чтобы добраться туда по железной дороге и установить с ним контакт. Самое разумное для вашего величества – уйти на Байкал и провести это время в открытом море, где судно никто не будет искать. Да и поди поищи его на таком просторе …

– Как я узнаю о результате вашей миссии?

– В случае успеха через четыре дня я буду ждать вас на той же пристани, где вы меня высадите. Если меня там не окажется, снова выходите в море и возвращайтесь к пристани еще через два дня. Мое отсутствие во второй раз будет означать провал миссии и враждебное отношение адмирала. В этом случае, по моему мнению, вам надлежит высадиться на восточном берегу Байкала и искать возможность сесть на поезд в районе Верхнеудинска.

– Согласен, – сказал Николай, – но с одной поправкой. Письмо адмиралу доставит мичман.

– Слушаюсь, ваше величество! – радостно вскинулся Анненков.

Остальные ждали разъяснений.

– Не поймите меня превратно, Александр Иваныч, речь, разумеется, не идет о каком-либо недоверии или сомнениях на ваш счет, – царь отечески улыбнулся Бреннеру. – Как раз напротив: вы нужны мне рядом как опытный, решительный и трезво мыслящий командир. Доставлять же депеши – дело молодых и отчаянных. Не так ли, мичман?

– Так точно, ваше императорское величество! Почту за честь лично представиться адмиралу! – звенел Анненков колокольчиком.

Николай не сомневался, что Анненков справится с заданием, но и Бреннер справился бы, и Лиховский, и Каракоев. Отправляя Анненкова, Николай надеялся отдалить его от дочерей наиболее безболезненным и естественным способом. Если миссия удастся и Колчак примет Романовых под свою защиту, Анненкова можно будет командировать к адмиралу в качестве офицера связи и тем самым удалить из ближнего круга. Если же миссия провалится, то Анненков, скорее всего, погибнет или пропадет на сибирских просторах. Нет, мичман нравился Николаю: честный малый, верная душа, но его отношение к дочерям … Ничего предосудительного он не делал, всегда был учтив, и все же выказывал княжнам особое, болезненное внимание, сам того не осознавая, причем всем четырем. Да еще этот инцидент у могил…

Из записок мичмана Анненкова

10 сентября 1918 года

Я поднялся на палубу – взлетел по ступенькам. Пароход хлопотал колесами на всех парах.

Вот удача! Колчак – Верховный правитель! Спасена Россия! И мы спасены! Возможно даже, Колчак оставит при себе Государя, предоставив ему и дочерям надежное убежище. А может, даст специальный поезд с охраной до самого Харбина. Да! Это было бы лучше всего!

Откуда-то выпорхнула Настя, подхватила меня под руку.

– Колчак – это хорошо?! Правда?!

– Правда. Это гордость флота! Он и ученый, полярный исследователь в молодости. Он поможет Государю.

– Наконец-то! – Она улыбалась.

– Надеюсь, вы теперь оставите мысли о монастыре?

– Отчего же мне их оставить?

– Теперь все по-другому. Адмирал разрешит положение наилучшим образом.

– Хорошо, – тряхнула Настя головой, – я, пожалуй, повременю с монастырем.

Счастье! ОТМА, неделимая, оставалась со мной!

– У вас такое лицо, будто вам очередное звание присвоили, – сказала Настя. – Что там у вас в голове?

– Я счастлив, что вы остаетесь.

– А вам бы лучше уйти от нас. Эти скачки с оружием вас погубят. Вы нездоровы, вам нужен покой.

Этот непрошеный диагноз, признаться, больно меня задел.

– Напоминаете мне о моей истерике на могилах? Я тогда действительно был болен. Но даже если и так, то что уж такого я совершил? Ну, выкрикнул в отчаянии, в горе несколько резких фраз …

Настя покачала головой.

– Вы кричали так страшно и не хотели уходить, встали на колени … Мушкетеры пытались оттащить вас, но вы сопротивлялись так яростно … Папа́ и остальные ушли, и сестры тоже. Только я осталась, развела костер недалеко от могил, кое-как уложила вас, вы бредили … Утром вы очнулись и бросились искать Распутина по кустам, долго там бегали совершенно не в себе. Напугали меня. Я пошла в лагерь за помощью. А когда мы пришли с мушкетерами, увидели, что вы взяли лопату и разрываете могилы!

– Что? Что вы говорите?!

В глазах Насти стояли слезы.

– Там лопата была спрятана – мы с сестрами ходили могилки обустраивать … так вы ее нашли.

– Не может быть!

– Сначала мы подумали, что вы раскапываете могилы. Бреннер даже приказал связать вас. А вы разумно так объяснили, что могильные холмики нужно сровнять с землей и засадить сверху дерном, чтобы он, Распутин, не мог найти могил, и никто не мог …

Ничего про лопату и могилы я не помнил.

– Боже мой …

– Но папа́ признал вашу правоту. Холмики разровняли и посадили поверх траву, будто там и не было ничего. Никто не найдет … а то мало ли что кому взбредет в голову.

– Да, мало ли что… – сказал я, а в воображении снова видел их тела… – Простите, мне нужно идти.

Я пошел куда-то, хамски повернувшись к Насте спиной. Не мог больше говорить с ней. Все это время я и близко не догадывался о своих безумствах на могилах, а мои спутники смотрели на меня именно с памятью о них. Боже мой, боже! Что это было со мной? Что теперь думает обо мне Государь?

И тут же, как нарочно, столкнулся с Государем, в задумчивости бредущим по палубе.

– Сегодня как-то тепло необыкновенно, будто все еще август, – сказал он.

– Так точно, Ваше Величество! – выпалил я с перепугу.

Государь улыбнулся и прошел на бак.

14 сентября 1918 года

Иркутск

В десять часов утра адмирал Колчак, прибывший в Иркутск с инспекцией, позавтракал с начальником иркутского гарнизона, с главой французской военной миссии генералом Жаненом, которого терпеть не мог, и с командующим чешским корпусом в Иркутске капитаном Гайдой, который терпеть не мог Колчака. В одиннадцать тридцать адмирал посетил казармы. Всюду и во всем был недостаток: в оружии, боеприпасах, обмундировании, даже в обуви. Солдат плохо кормили. Как бить большевиков с такой армией? Помощь, обещанная союзниками, все еще была где-то в пути, видимо, в самом его начале. Удрученный нищетой войска и убогостью казарм, адмирал хотел отменить банкет, назначенный на вечер, но дал себя уговорить начальнику гарнизона. Необходимо было ободрить общество, вселить в городских буржуа уверенность, что большевики не вернутся.

Банкет проходил в зале дворянского собрания. Глядя на длинные столы с шампанским, ананасами и черной икрой, на пеструю публику, адмирал с раздражением думал, что даже свергнутая монархия на время войны отменила все балы и банкеты.

К Колчаку подошел британский генерал Нокс.

– Адмирал, я бы хотел представить вам офицера британской разведки, прибывшего к нам со специальной миссией.

Колчаку об этом не докладывали.

– Что это за миссия?

– Он направлен в Россию, чтобы установить точно, что произошло с Романовыми …

– Это установлено: Романовых расстреляли большевики. – Колчак позволил себе показать раздражение.

– И тем не менее британское правительство сочло необходимым прислать специального агента. Вы же знаете, слухи о том, что Романовы живы и их видели на Транссибе, продолжают циркулировать.

– Хорошо, я приму его завтра.

– Да он, собственно, здесь …

По знаку генерала от толпы гостей отделился невысокий штатский, черноволосый и черноглазый.

– Позвольте представить, Сидней Рейли, специальный агент британского правительства, – сказал генерал Нокс.

Рейли коротко поклонился и нацелил на Колчака маленькие умные глазки.

– Ваше высокопревосходительство! Имею честь представиться! Надеюсь на ваше содействие в выполнении моей миссии, – сказал он по-английски.

– Видимо, вы имеете какие-то сведения о Романовых, каких не имею я, раз приехали в такую даль, – тоже по-английски сказал Колчак.

– Только слухи, но их необходимо проверить. Разумеется, результаты моих изысканий я доложу вашему высокопревосходительству.

Колчак, конечно, знал о происшествии в чешском эшелоне, подтверждающем слухи о побеге Романовых, но не хотел делиться с союзниками.

– Хорошо. Вам будет оказано всяческое содействие.

Кивком головы Колчак дал понять, что аудиенция окончена, и Рейли отошел.

– Еврей? – спросил Колчак.

– Что?

– Этот ваш агент – еврей? Он говорит по-английски с русским акцентом, разве вы не слышите?

– Да … пожалуй, но мне неизвестна его родословная, – сказал генерал Нокс.

– О чем думали в Лондоне, направляя сюда еврея? Многие наши офицеры имеют предубеждение против этого народа.

– А вы?

– Я?.. Нет. Идемте, пора уже покончить с этим.

После речей и приветствий Верховному правителю, когда официальная часть закончилась и публика могла уже напиваться без тостов, к адмиралу подошел полковник Пугачев, начальник иркутской контрразведки.

– Ваше высокопревосходительство, сегодня утром задержан подозрительный субъект, пытавшийся в гостинице пройти к вам в номер.

– Подпольщик?

– Пока неясно. На вопросы отвечать отказывается. За целый день так и не разговорили.

– И что же?

– Он твердит, что должен передать вам послание от некоей важной персоны. Но что это за послание и что за персона, он готов сообщить только вам лично.

– Чушь какая-то. Разберитесь с этим сами, полковник.

– Разбираемся. Но только один вопрос, ваше высокопревосходительство. Арестованный написал несколько слов. Утверждает, что вы примете его, если прочтете.

Адмирал посмотрел на полковника с раздражением. Если бы это был кто-то другой, то получил бы уже нагоняй и был отправлен восвояси …

Колчак взял из рук полковника сложенный лист бумаги. Прочел несколько строк, нацарапанных нетвердой рукой. Прочел еще раз. Лицо адмирала ничего не выражало, но пауза затянулась.

– Это имеет какой-то смысл? – спросил наконец полковник.

– Имеет, – сказал Колчак. – Где этот человек?

– В контрразведке, разумеется.

– Привезите его ко мне в гостиницу.

– Это затруднительно, ваше высокопревосходительство.

– Почему?

– Он едва передвигает ноги. И вид у него … С ним работали целый день.

– Хорошо, едем в контрразведку.

– Сейчас?

– Сейчас.

– Слушаюсь!

Сославшись на дела государственные, Верховный правитель покинул банкет. Сопровождал его только полковник Пугачев.

В автомобиле Колчак спросил:

– Вы знаете о прибытии британского агента?

– Так точно. Сидней Рейли. На самом деле он еврей из Одессы. Георгий Розенблюм, он же Герша, Соломон, Сигизмунд Розенблюм. Авантюрист. Давно уже работает на британцев.

– Откуда вам это известно?

– Служба моя такая. Его опознал полковник Курочкин. Помнит его еще по Порт-Артуру. Этот Рейли крутился там при штабе. Украл секретные документы и продал японцам.

– Вам известно о его задании?

Полковник кивнул.

– Прикажете убрать его?

– То есть как – убрать?

– На войне всякое бывает: шальная пуля, подпольщики …

– Нет. Окажите ему содействие, насколько это возможно.

– Будет исполнено.

В камере на соломе лежало тело – окровавленный кусок мяса.

– Он говорить-то может? – спросил Колчак.

– Так точно! – ответил один из двух офицеров, умаявшихся за день с арестантом.

Подняли тело, прислонили к стене. Окатили водой из ведра. На куске мяса, багровевшем вместо лица, открылись два человеческих глаза. Они посмотрели сначала на полковника Пугачева, потом на Колчака. Ниже глаз разомкнулась щель, и тело заговорило, с трудом выдавливая слова:

– Ваше высоко … высокопре …

– Оставьте церемонии, – сказал Колчак.

– Вы адмирал Колчак?

– Да, это я.

– Я – письмо. Но только вам лично.

– Где письмо? – не понял Колчак.

– Я – письмо! – повторило тело с некоторым даже раздражением. – Я передам все устно, но только наедине …

– Выйдите все, – сказал Колчак. – Ну? Ваше имя и звание?

– Мичман Анненков.

– Анненков? Не родственник атаману?

– Нет …

– От кого послание?

– Сначала скажите, что было двадцатого октября шестнадцатого года?

– Говорите, что за послание и от кого!

– Извините, ваше высоко … но я должен убедиться, что вы – это вы … Что было двадцатого октября …

Адмирал заиграл желваками.

– Взрыв линкора «Императрица Мария» в Севастополе.

– Государь император прислал вам по этому поводу телеграмму. Вы помните ее содержание?

Адмирал помедлил, но ответил:

– Да, была такая телеграмма: «Скорблю о тяжелой потере, но твердо уверен, что Вы и доблестный Черноморский флот мужественно перенесете это испытание. Николай».

Тело перевело дух.

– Ваше высокопре … пре … вам письмо от государя императора.

Тело снова замолчало, прикрыло глаза, точно засыпая. Колчак встряхнул его за плечо:

– Эй! Я слушаю.

Глаза открылись. Смотрели пристально и будто бы издалека.

– Ваше высоко … высоко … превос… – Тело упрямо пыталось выговорить длинное титулование.

– Да оставьте вы это! Говорите толком!

– Прежде чем я оглашу письмо, вы должны знать … что без меня никакие переговоры невозможны … Если я не вернусь с положительным ответом, они уйдут … переговоров не будет …

– Я понял! Дальше!

– Письмо. Цитирую: «Его высокопревосходительству адмиралу Колчаку, Верховному правителю России.

Александр Васильевич! Уповаю на то доверие и уважение, как мне казалось – взаимное, что было между нами в недавнем прошлом. Мне удалось вырваться из плена большевиков, и единственной моей целью является спасение семьи, а единственным средством для этого я вижу немедленный выезд за пределы России. Никаких политических целей я не преследую и не намерен более участвовать в политической жизни никоим образом. Прошу вас содействовать нашему скорейшему выезду за границу. Обращаюсь лично к вам в строгой секретности и прошу сохранить этот секрет до нашей личной встречи. Впрочем – на ваше усмотрение. О своем согласии встретиться со мной вы можете передать через моего посланника, и тогда через него же мы условимся о месте и времени. Искренне ваш Романов Николай Александрович» … Конец письма… – проговорил Анненков и закрыл глаза.

Его энергия иссякла, он не шевелился.

С минуту Колчак стоял неподвижно, позабыв, где он находится, глядя в одну точку на заплесневелой облупленной стене камеры.

Вот оно – то, чего адмирал боялся и так хотел избежать. Ведь была же надежда, что их расстреляли большевики. Стать цареубийцей в России – страшный крест. Видит Бог, он этого никогда не желал и помыслить не мог, что судьба приведет его к этому. Но Александр Васильевич Колчак, безусловно, был человеком чести. Он никогда не уклонялся от исполнения своего долга.

Колчак вышел из камеры в коридор, где ждали полковник Пугачев и оба офицера контрразведки. Кивком головы Колчак подозвал Пугачева.

– Что вы об этом думаете?

Полковник доложил вполголоса:

– Прошлой ночью был инцидент на мосту через Ангару. С низовий пришло судно. Охрана отказалась разводить мост. Тогда команда разоружила охрану и силой заставила развести мост. Судно ушло на Байкал. Думаю, это они.

– Кто – они?

– Романовы, – буднично сказал полковник. – Простите, ваше высокопревосходительство, но такая уж моя служба. По записке нетрудно понять, от кого посланец, и раз уж я занимаюсь этим делом …

– Да, это послание от Николая Романова. Так вы думаете, они ушли на Байкал?

– Уверен. Предполагаю, вышли из тайги в Братске, там захватили судно и ушли на Байкал.

– Судно найти и потопить. И никаких переговоров. Никаких пленных. Никто не должен знать, кто на судне. Объявите войскам, что это красные подпольщики. Сейчас же снарядить суда, все, что есть на Байкале. Выходить на рассвете. Вы лично отвечаете за операцию.

– Слушаюсь!

– Нет. Я сам буду командовать.

– Слушаюсь! А что с этим? – Полковник кивнул в полуоткрытую дверь камеры.

– Расстрелять. Немедленно.

– Слушаюсь!

Полковник кивнул офицерам в конец коридора:

– Поручик! Этого в расход. Исполняйте.

Колчак смотрел, как приближается поручик, на ходу доставая из кобуры револьвер. А что, если это ошибка? Что, если Романовы не на судне? Что, если этот вестовой не один и кто-то еще в городе ждет от него сигнал? Поручик прошел мимо Колчака в камеру. Что, если действительно, не получив сигнала от этого вестового, Романовы снова растворятся в тайге? Этого нельзя допустить!

– Отставить! – приказал Колчак.

Поручик опустил револьвер, который уже нацелил в голову арестованному.

– Приведите его в человеческий вид. Вызовите врача, пусть поставит его на ноги. Ходить-то он сможет?

– Кости целы, – пожал плечами поручик.

– Больше никто его не должен допрашивать. И врача – немедленно.

– Будет исполнено!

– Суда готовить, но не выходить. Ждать особого распоряжения.

– Слушаюсь! – вытянулся полковник.

Тень царя, как тень отца Гамлета, снова замаячила на сцене. Его похоронили, отплясали на его могиле, а он воскрес. Немыслимо, невозможно. Полтора года Россия жила без царя. Революционеры, белые и красные, всё, что смогли, уже растоптали и растащили, а что еще осталось, делили между собой в кровавой драке.

Что же теперь? Попробуй объясни крестьянину, что такое Учредительное собрание. А вот царь-батюшка – это всякому понятно. И ведь возьмутся за вилы и поднимут на них и большевиков, и эсеров, и генералов добровольческих армий. Все, что говорят либералы-демократы о правах и свободах, народ просто пропускает мимо ушей, как неясный посторонний шум вроде стрекота кузнечиков на покосе, и верит только в царя. «Боже, царя храни» – вот что скажет народ.

Александр Васильевич Колчак, Верховный правитель России, никогда не уклонялся от исполнения своего долга, исполнит его и теперь: потопит это судно, явившееся по Ангаре из небытия. Но сначала он должен убедиться, что бывший царь и наследник действительно на борту.

Из записок мичмана Анненкова

15 сентября 1918 года

Я открыл глаза. Надо мной нависало коричневое брюхо какого-то нечистого животного – все в струпьях и нарывах. Я испугался: если это чудовище вздумает лечь, оно придавит меня толстым поганым брюхом, и я не смогу дышать. Прошло время, прежде чем я понял, что передо мной стена камеры в засохших пузырях коричневой краски. Потом я увидел сапоги. Они стояли прямо перед моим лицом – безупречно начищенные, из великолепной мягкой кожи. Я сделал усилие и сел, привалившись спиной к стене. К щеке прилипла солома – смахнуть не было сил. С трудом мне удалось запрокинуть голову, и там, в немыслимой вышине, я разглядел китель и лицо. Оно улыбалось. Погон снизу я видеть не мог.

– Ну вот, сынок, судьба тебе благоволит. Еще вчера ты был почти трупом, а сегодня личный гость Верховного правителя России.

Глаза у меня слипались. Офицер нагнулся и шлепнул меня ладонью по щеке:

– Ну, давай-давай, просыпайся. Ты теперь важная персона. Сейчас тебе супа принесут – настоящего куриного бульона. Поешь. Потом придет доктор. Ты хоть помнишь, что он колдовал тут над тобой всю ночь? Хороший доктор, добрый доктор. Даже слезу обронил над твоими ранами … Покушаешь, значит, супчика, получишь пару бодрящих укольчиков – и к Верховному чай пить с баранками. А пока будешь супчик кушать, хорошо-хорошо подумай, что ты скажешь его высокопревосходительству. Ты должен сказать ему всю правду, а не бесить его своим упрямством, как вчера моих офицеров. Ты понял?

Я подумал и сказал:

– Так точно, ваше … не вижу вашего звания …

– Вот какой молодец – настоящий служака. А я – полковник Пугачев, – он улыбнулся отечески. – Это ведь ваше судно ночью прорвалось через мост?

– Так точно …

– А ты в это время под шумок сошел на берег.

– Так точно …

Все было так: когда мы подошли к понтонному мосту через Ангару, охрана из нескольких чешских легионеров развести его отказалась, несмотря на предъявленный нами мандат сатанистов. Просто ночами разводить мост запрещалось, надо было вызывать буксир – сложная процедура. Тогда мы вчетвером разоружили часовых, никого не убив, впрочем. Порубили канаты, и течение само растащило понтоны в стороны …

– Сколько бойцов на судне? Взвод? Полурота? Больше ведь не поместится.

Я молчал.

– Пулемет имеется?.. Ладно. Давай поправляйся, ты еще послужишь родине. И не надо делать такое лицо. Ты же не у красных. Здесь все хотят тебе только добра, и твоему Государю – тоже.

– Какому Государю?

Полковник поморщился:

– Со мной ты еще можешь поиграть в конспирацию, но не советую с Верховным. Если ты не скажешь ему всей правды, я с тебя живого кожу сдеру и на барабан напялю.

На этом полковник оставил меня в покое. Вскоре принесли горячий суп, а потом пришел доктор. Он сделал мне укол морфия и еще чего-то, отчего я почувствовал себя человеком, а не отбивной котлетой, выброшенной на помойку. В голове не то чтобы прояснилось, но серый туман сменила легкая наркотическая дымка.

Доктор был добрый, седенький и худенький. Он не возмущался вслух, но всем своим видом показывал, что чувствует мою боль. Поскольку боль была повсюду, мой мозг не мог определить ее источников. Я спросил доктора, и он поведал, что у меня отбиты почки; кажется, трещины в двух ребрах; на коленях, бедрах и предплечьях следы ожогов от папиросы; сломаны два пальца на левой руке; мое лицо представляет собой сплошную зелено-багровую массу, но челюсти и зубы целы; и в довершение всего – тут я сначала даже не поверил – на левой лопатке у меня вырезана пятиконечная звезда. Вот это меня просто взбесило. Они тут что, совсем охренели? Я понимаю, допрос с пристрастием, но зачем же метить человека знаком Сатаны? За кого они меня принимают? Я же им сразу сказал, что я мичман Российского Императорского флота.

Доктор перевязал все, что можно было перевязать, помазал йодом все, что можно было помазать. Уходя, сказал:

– Молодой человек, прошу вас, ответьте им на все вопросы. Поверьте, никакие военные тайны не стоят вашей жизни.

– А если эти тайны будут стоить жизни кому-то другому?

Доктор покачал головой и вышел.

Суп и морфий сморили меня, и я задремал. Проснулся от шума в коридоре – что-то волокли. Потом во дворе несколько хриплых голосов затянули: «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных …» Винтовочный залп их прервал. Потом опять волокли, пели и стреляли. Это повторилось несколько раз. Должен признаться, в тот момент я почувствовал уважение к тем, кто пел. Я ненавидел большевиков, но как-то так получилось, что оказался с ними в одном положении: меня заклеймили их звездой и к той же стенке могли поставить. Волна сочувствия к этим исчезающим жизням накрыла меня. Тут, наверно, еще и морфий сыграл свою роль. Собравшись с силами, я забрался на лавку, дотянулся до зарешеченного окна и заголосил:

– Боже, Царя храни!

Сильный, державный,

Царствуй на славу, на славу нам!..

Мое жалкое блеяние, казалось, никуда не отлетало, не отрывалось от решетки, но чьих-то ушей оно все же достигло, потому что в ответ донеслось такое же едва слышное блеяние: «Вихри враждебные веют над нами, темные силы нас злобно гнетут. В бой роковой мы вступили с врагами, нас еще судьбы безвестные ждут …»

Так мы тянули каждый свое, пока за моей спиной не открылась дверь камеры. На пороге стоял поручик, дубасивший меня вчера весь день. Смотрел с иронией и даже с сочувствием.

– Вижу, вы оклемались, – сказал он вполне дружелюбно. – Песни поете. Выходите.

– Куда?

– Верховный вызывает.

– Крест верните.

Поручик достал из нагрудного кармана мой Георгиевский крест, отобранный при обыске, и положил на стул.

…После высадки с судна мне нужно было найти вокзал, чтобы отправиться в Омск, в ставку Верховного правителя адмирала Колчака, но ночью бродить по городу я не рискнул, опасаясь патрулей. Пересидел до рассвета на пристани за кучей ящиков. А когда утром вышел на главную улицу, увидел развешенные повсюду бело-зеленые флаги Сибирской директории. Верховный правитель России прибыл из Омска в Иркутск с инспекцией. Судьба, как говорил Государь.

Меня взяли сразу, едва только я поднялся в апартаменты Верховного на последнем этаже гостиницы «Бристоль» и обратился к дежурному адъютанту. На вопрос, кто я такой и почему мне нужно к адмиралу, я написал на листке бумаги отрывок письма, которое когда-то Государь написал Колчаку в Севастополь. Адъютант куда-то ушел. Появились двое офицеров и увели меня …

Когда в камере били и что-то спрашивали, я отвечал только одно: «У меня послание адмиралу Колчаку, лично … адмиралу Колчаку …» Потом я и вовсе перестал отвечать. Обнаружил себя на том черном поле среди рыжих костров. Черные люди доставали тела из ямы и складывали в ряд – холодные, лунной белизны тела, сиявшие в темноте …

Меня везли в автомобиле по улицам Иркутска, которые я уже не надеялся увидеть. Провели по черной лестнице гостиницы «Бристоль», но не к Верховному. Поселили в маленькой чистой комнате с кроватью.

Из записок мичмана Анненкова

18 сентября 1918 года

Три дня ожидания пошли на пользу моему измученному телу. Я спал. Вставал только к визиту врача, который приходил два раза в день, и к приему пищи, которую приносили три раза в день.

На третий день адъютант пришел за мной и отвел к адмиралу.

Колчак меня разглядывал, жестом предложил сесть в кресло. Я сел с трудом из-за боли в ребрах и пояснице.

– Сожалею, что так обошлись с вами без моего ведома. Но вы держались молодцом. Не выдали местонахождение Романовых.

– Я уже докладывал, ваше высокопревосходительство, что мне неизвестно их местонахождение. Меня высадили в городе. Судно ушло. Куда – не знаю. Так и было задумано, чтобы я не знал и не мог их выдать.

– Понимаю, – сказал Колчак, но видно было, что он мне не верит. – Как вы должны с ними связаться?

– Ваше высокопревосходительство, как только вы назначите время для встречи, я свяжусь с ними. Но для этого мне нужно быть на свободе.

– Наследник вместе с Николаем?

– Нет. Здесь только Государь. Других членов семьи с ним нет. И я не знаю, где они.

– Как они оказались на свободе?

– Не знаю. Я недавно с Государем.

– С Государем, – повторил Колчак раздумчиво. – Вы монархист?

– Так точно!

– Вы же молодой человек. Неужели вам не близки идеалы свободы?

– Осмелюсь доложить, ваше высокопревосходительство, Государь никогда не стеснял моей свободы.

Колчак усмехнулся:

– Неплохо сказано. Вы, кажется, мичман флота?

– Так точно! Окончил Морской кадетский корпус в Петрограде, служил на яхте «Штандарт» Государя Императора. Воевал в Галиции, в Отдельном пехотном батальоне Гвардейского Его Императорского Величества экипажа.

– Похвально, – сказал Колчак. – Значит, на «Штандарте» служили. Вот откуда ваш монархизм.

– Так точно! Имел счастье служить на «Штандарте»!

– Имели счастье… – Колчак встал.

Я тоже вскочил, насколько это было возможно при моем состоянии.

Колчак махнул рукой, чтобы я сел. Прошелся по кабинету.

– Прочтите мне послание еще раз.

Я снова прочел по памяти письмо Государя. Колчак выслушал с непроницаемым лицом.

– Как же мы с вами будем действовать, мичман? Я должен быть уверен в вашем сотрудничестве, вы меня понимаете?

– Так точно, ваше высокопревосходительство!

– Дайте мне слово офицера, что все, что вы мне сказали, – правда.

– Слово морского офицера, ваше высокопревосходительство!

– Передайте гражданину Романову, что я готов с ним встретиться с глазу на глаз. Через два дня в полдень. Вам достаточно времени, чтобы передать это?

– Так точно! Место встречи я сообщу вам по возвращении. Скорей всего, это будет на Байкале.

– Хорошо. Со мной будет небольшая охрана и несколько доверенных лиц, не осведомленных о цели поездки. Таким образом, секретность будет соблюдена. Я со своей стороны также призываю гражданина Романова не афишировать свое присутствие и не вступать в переговоры ни с кем до нашей встречи.

– Передам, ваше высокопревосходительство!

– Что вам для этого нужно?

– Свобода.

– Свобода, – повторил Колчак. – Что ж, вы свободны. Я распоряжусь, чтобы вас отпустили и не следили за вами. Идите.

– Позвольте еще два слова.

– Слушаю.

– Пользуясь случаем, разрешите доложить, что вы всегда были для меня примером, всегда хотел быть похожим на вас.

– Вот как? – поднял брови Колчак.

– Я читал ваши очерки об экспедиции Толля, исследования по океанографии … Всегда считал вас образцом военного моряка!

Колчак, кажется, смутился и не смог этого скрыть. Отвернулся и смотрел в окно.

– Что ж … рад слышать. Идите, мичман Анненков, я надеюсь на вас.

Я слонялся по городу будто бы бесцельно, водил за собой двух неотвязных шпиков. Нарушил адмирал свое слово. Впрочем, я ведь тоже соврал насчет состава Семьи.

Не буду описывать, как мне удалось отделаться от хвоста. Оставшись без присмотра и с двумя трофейными револьверами, взял извозчика и доехал до дальней пристани на окраине. Среди пустующих пакгаузов и куч мусора меня должен был ждать Лиховский – так мы условились еще при моей высадке.

На пристани не было ни души, но я сразу ощутил чье-то враждебное присутствие.

Я спустился к самой воде и почувствовал кого-то за спиной. Это был Лиховский. Он нацелил наган мне в живот, будто не узнавал.

– Ты чего?

– Доставай револьвер медленно и бросай сюда, – сказал Лиховский.

– Ты с ума сошел?

– Положи револьвер на землю и пни ко мне.

Я подчинился. Лиховский не знал, что у меня за поясом еще один. Он видел мое синее с зеленью лицо, а я видел, как в его лице боролось недоверие с недоумением.

– Объяснись, – потребовал я.

– Сначала ты. Где Анастасия?

После нескольких раундов наших запутанных переговоров я узнал следующее.

Той ночью, когда меня высадили на мосту, судно прошло дальше по Ангаре в сторону Байкала и причалило к пристани, где мы договорились встретиться с Лиховским. Должны были высадить Демидову, отпущенную в монастырь. Ну, высадили и ушли. И только через несколько часов, уже на Байкале, обнаружили, что на борту нет Анастасии и матроса. Не хватало также одной шлюпки. На ее месте нашли записку, адресованную Государю и Сестрам. Анастасия просила простить ее и не искать … И тут все решили, что она сбежала ко мне. Будто бы мы с ней сговорились!

– Как вы додумались до этого?! – орал я.

Лиховский пристыженно молчал. Оправдывался:

– А что мы должны были думать? Ты последнее время …

– Что я? Что?!

– Ведешь себя … иногда … необдуманно… – сказал Лиховский, осторожно подбирая слова.

– Так вы за сумасшедшего меня держите?

– Ну что ты …

– И Государь так думает?

– Послушай. Мы все испугались. Мы были в отчаянии!

– И решили, что я похитил Анастасию!

– Не похитил. Но вы с ней много разговаривали последнее время и даже … прятались …

Как ни странно, мысль, что Анастасия сбежала с Демидовой, никому не пришла в голову. Из всех сестер она была наименее набожной и наиболее шкодливой – Швыбз, одним словом, – и вдруг монастырь.

– Посмотри на меня! – я повертел физиономией перед Лиховским. – Ты не хочешь спросить, как прошли переговоры с адмиралом?

– Хочу … Но Государя сейчас больше волнует, где Анастасия.

– Я знаю, где она.

18 сентября 1918 года

Иркутск

Мать игуменья с двумя сестрами проверяла счета в кладовой, когда вошли двое чужаков, по виду – дезертиры, каких много бродило в окрестностях.

– Матушка, мы не причиним вам вреда, – сказал тот, что поприличнее с виду, и даже приятной наружности, в отличие от второго с распухшим страшным лицом. – Мы только хотим узнать о двух женщинах, прибывших к вам на днях.

– Что? Кто вы такие?

– Успокойтесь, прошу вас, – сказал тот, с нормальным лицом.

– Кто бы вы ни были, немедленно покиньте обитель!

– Нам всего лишь нужно знать, приходили ли к вам в эти дни женщина и девушка с целью остаться? – увещевал симпатичный дезертир.

– Вон! Или я вызову патруль, и вас арестуют! – кричала игуменья.

Тогда второй дезертир, страшный, схватил за локоть сестру Аполлинарию и приставил к ее голове револьвер. Оборотив к игуменье лицо, похожее на рыло упыря, он сказал человеческим голосом:

– Матушка, мы не уйдем, пока не получим ответа. На днях к вам пришла женщина средних лет, назвавшаяся Анной Демидовой, и с ней девушка семнадцати лет. Где они?

– Никто сюда не приходил. Мы никого не принимаем и не пускаем, – испуганная игуменья сменила тон.

– Но они шли к вам. Пожалуйста, если они у вас… – все увещевал симпатичный.

– Да нет их здесь! Никто не приходил!

Упырь убрал револьвер от головы Аполлинарии и выстрелил в потолок. Посыпалась штукатурка. Сестры взвизгнули, игуменья подпрыгнула на месте. Симпатичный сказал страшному с упреком:

– Лёня …

Упырь смотрел только на игуменью, выговорил ровно и внятно:

– Приведите сюда Демидову и другую девушку, пока я кого-нибудь не убил.

– Не было никого! Истинно говорю – никого не было! – взмолилась игуменья.

Упырь направил револьвер прямо в лицо игуменье:

– Соберите всех, кто есть в обители! Всех!

Из записок мичмана Анненкова

18 сентября 1918 года

– Мы найдем ее! Непременно! – сказал Лиховский, заглядывая мне в лицо. – Я думал, ты ее застрелишь, настоятельницу.

– Опять скажешь, я спятил?

Но я и в самом деле был не в себе. Где на бесприютных и опасных улицах прифронтового города искать нашу маленькую Царевну? Как я мог поверить ей? Почему сразу не сообщил Государю о ее сумасбродных планах?

Опрос монахинь и обслуги ничего не дал. Все в один голос утверждали, что никто не приходил. И мы ушли, пока монашки не вызвали патруль из комендатуры.

Солнце садилось. От монастыря до пристани около двух верст. Если Настя и Демидова не дошли до монастыря, значит, кто-то мог видеть их на улице, или они зашли куда-нибудь, или … их схватили …

Мы сидели на лавке возле трактира, поджидали редких посетителей. К ним подходил Лиховский – от моей страшной рожи обыватели шарахались. Потом вошли в трактир, поговорили с буфетчиком. Потом – на конюшню и на постоялый двор. И по улице стучали во все ворота, за которыми бешено лаяли собаки и волком смотрели хозяева …

До пристани дошли, когда уже совсем стемнело. Сторож тоже никого не видел. Он разрешил нам развести огонь у дальнего амбара. Лиховский купил у него самогона, сала и хлеба. Сидели у огня, пили, но я не пьянел, а будто зарастал тьмой. Ощущал себя черным и твердым, как те камни, что носил в своем мешке Распутин.

Лиховский захмелел, улыбался и говорил без умолку о Татьяне. Мое темное отчаяние его угнетало. Он закрывался Татьяной от потери Насти, точно затыкал дыру в наших душах. Его болтовня должна была бы бесить меня, но – нет, просто отдавалась эхом внутри, в пустоте.

– Я купил кулон для Татьяны … однажды, – сказал я.

Лиховский заткнулся на полуслове и посмотрел на меня с ревнивым недоумением.

– Когда это ты успел?

– Четырнадцатый год. Мне было шестнадцать. Мы шли на Царской яхте из Петербурга в Крым вокруг всей Европы, как обычно. Семья летом ездила в Ялту поездом, а команда перегоняла туда яхту. В Неаполе на рынке я купил кулончик – серебряный, с каким-то камушком, а с каким – я даже не спросил. Мне он понравился и стоил ровно столько, сколько я мог заплатить. Накопил серебряных рублей из тех, что Государь жаловал команде на Рождество, на Пасху и на Троицу. В общем, я купил кулон для Татьяны.

– И подарил?

– Нет, так и не осмелился.

– Ты был влюблен в нее? – Лиховский прятал пьяную ревность за пьяной же ухмылкой.

Я подумал, не огорошить ли его еще больше, сообщив, что и сейчас влюблен в Татьяну так же, как и в трех ее сестер, но сказал только:

– Ну да, тогда я был в нее влюблен … В детстве влюбляешься без конца во всех девушек, которых только видишь вокруг.

– Но шестнадцать – это уже не детство! Так ты во всех четырех был влюблен? – засмеялся Лиховский.

Он думал, что удачно пошутил.

Тогда мы пришли в Ливадию, и я снова увидел их. Каждый год случалось это чудо – их явление. Уезжая с Корабля в Кронштадт на зимнюю учебу, я впадал в спячку. Ходил строем, драил полы в казарме, но будто спал, а они цвели в это время, мои летние Принцессы, в своем Зимнем дворце. Я читал, уносясь в другие миры, чтобы скорее пережить зиму; это было только ожиданием настоящей жизни – яхтенного лета и их явления. И они являлись новыми, другими. И чем старше я становился, тем слаще знобило от предвкушения – какими же они явятся?

К тому времени Семья меня бросила – Семья, которую я по детской глупости уже чуть ли не считал своей. Боцману запретили пускать меня на Царскую палубу. Нелепый юнга-переросток – уже не ребенок, но еще не мужчина – не мог больше бегать запросто с Императорскими дочерями. И мячи на корте я больше не подавал … Кулончик я выбросил за борт …

Самогон кончился, Лиховский спал.

Настя … Отрезали кусок меня, и это имя – ОТМА – без последней буквы теперь не звучит: ОТМ … ОТМ… – будто задыхаешься. Все легкое, звонкое, что я знал в жизни, звалось Настя. Они сияли звездами в вышине – Ольга, Татьяна, Мария, а Настя – мой светлячок на ладошке.

Она прибегала ко мне плакать, когда сестры ее обижали. Она таскала мне заморские конфеты и книги из кабинета Государя с пометками его рукой … Что-то нужно было сделать немедленно …

С головешкой из костра я вошел в пустой сарай. Вдоль дощатых стен лежали кучи старой соломы. Я обошел сарай по периметру, и скоро огонь побежал вверх по стенам …

Суки! Где моя Настя?! Я спалю на хрен этот город!

Я вышел из горящего сарая с факелом в руке. Лиховский вскочил и таращил глаза на меня, на пожар.

– Что ты делаешь?! Сейчас народу набежит!

– Ага. Я спрошу у народа, где моя Настя.

– Ты с ума сошел! Нас поставят к стенке! Уходим, скорей!

– Никуда я не пойду!

– Пьяная башка! Что ты натворил?!

Сарай полыхал во все небо. От него уже занимались соседние постройки. Деревянные домишки на другой стороне улицы в страхе жались друг к другу. В их окошках металось-отражалось пламя.

Проснулся наконец сторож. Матерился, причитал. Мы подождали, пока набежит толпа, и смешались с ней. Кто-то сновал с ведрами к реке и обратно, но ревущее пламя не подпускало к себе, и жалкие плевки из ведер испарялись на лету. Я ходил среди зевак и спрашивал про Настю. Но люди меня не слушали, в глазах их плясал огонь. Я вглядывался, вглядывался в движение фигур – вдруг мелькнет знакомая. Было светло, но свет елозил по лицам, словно облизывал, и смазывал черты … И вдруг лицо знакомое! По виду купчик или приказчик. Он возвышался над зеваками и смотрел прямо на меня. Кто это?

Прибежал патруль. Прискакал конный разъезд. Наконец-то примчались два экипажа пожарных. Знакомое лицо незнакомца пропало. Сторож суетился и всем мешал. Заметил меня:

– Вон он! Поджигатель! Держи его! И другой тоже! Держи!

Зеваки отхлынули, и все патрульные, пешие и конные, нацелились на нас с Лиховским. Бежать! Народ застонал, засвистал. Доброхоты тянули руки к нам, бегущим, кто-то бросился наперерез, я сшиб кого-то, выхватил револьвер, выстрелил в воздух … Крики:

– Стой! Держи! Вон они!

Бежали темным переулком. Перемахивали через заборы. Погоня громыхала копытами по дощатым тротуарам. Лиховский выстрелил раз-другой куда-то. Остановились, только когда уже не слышно стало гула и треска пожара, дышали загнанно. И я вспомнил, чье это лицо.

– Там был Распутин! – выдохнул я.

– Точно! А я думаю, что за рожа знакомая! – поразился Лиховский.

– Ты тоже его видел?

– Видел! Бритый, стриженый, одет прилично, но это он!

Мы никак не могли отдышаться, чтобы обсудить воскрешение Распутина.

– Ты же его убил, – сказал наконец Лиховский.

– Убил … Но труп вы не нашли.

– Но ведь убил?

– Я не помню! Помню, что мы бились и я остался там, а он – нет …

– Черт! Откуда он взялся?

– Если он здесь, то это неспроста. Он похитил Настю! – сказал я.

– Как он нашел ее? Как он нашел нас?

– У него и спросим.

– Думаешь, он еще там?

– Уверен, он нас ждет!

Пламени на пожарище уже не было, но чем ближе мы подходили, тем явственней чувствовался жар. Пожарные уехали, не залив как следует пепелище. Среди обгоревших бревен и куч тлеющего угля бродили темные фигуры. Кажется, все городские бродяги сошлись к этой гигантской жаровне погреться, сложили костры из еще дымящихся головешек. И мы с Лиховским вошли в эту дышащую зноем и звучащую голосами тьму.

Распутина я заметил в обществе двух оборванных мужиков и тетки-бродяжки. И снова, как тогда, в тайге, я видел его лицо сквозь пламя костра в неверных колебаниях света и дрожании горячего воздуха. И лицо все время менялось, как бы пульсируя в пределах общей неопределенной формы.

В темноте он не должен был меня видеть, но увидел и – я глазам своим не поверил – поманил меня рукой. Я оглянулся на Лиховского – его рядом не было. А Распутин уходил от меня – неспешно. Я пошел следом, но догнать его не мог. Он заманивал меня куда-то. От запаха гари кружилась голова. В сизой дымке мерцали бесконечные цепочки костров. Земля до горизонта дымилась, будто сгорел весь город, весь мир. Черные люди поднимались из черного угля и снова сливались с ним. Дымные облака пересекали наш путь, изменяя пейзаж. Снова я видел нагие тела, распростертые, сияющие белизной на угольном поле в желтом свете костров. Черные люди что-то делали с ними – страшное …

Распутин оглянулся и посмотрел на меня пристально. Он что-то бормотал. Все теряло четкость: тела, костры и черные люди – все расплывалось …

– Где Анастасия? Где? Говори! – услышал я себя будто издалека.

Я открыл глаза и увидел, что Распутин стоит на коленях, а Лиховский упирает ему ствол нагана в голову.

– Говори, где Анастасия?! Убью! – повторял Лиховский.

Распутин, спокойный, умиротворенный, будто молился. Полы плаща, лежавшие на углях, уже дымились – он не замечал. Я помотал головой, стряхивая докучливый звон в ушах, и сказал:

– Как ты теперь называешься?

– Кошкин.

– Кошкин… – хмыкнул Лиховский. – Просто скажи, где Анастасия.

Я все еще не мог решить, какая из двух реальностей реальна: та, где мы с этим Кошкиным бредем в дыму, или та, где он стоит коленями на горячих углях. Уже занялись его штаны, но, кажется, он ничего не чувствовал. Полы плаща вспыхнули – он не шелохнулся.

– Встать! – приказал Лиховский.

Кошкин поднялся и не торопясь стряхивал голыми руками языки пламени, будто налипшие листья или комья снега. Потушенный плащ дымился. Брюки тоже обгорели, зияли дырами на коленях.

– Будет вам, господа, – сказал Кошкин. – Затем я и пришел, чтобы вам помочь. Анастасия в городской тюрьме. И я тут ни при чем. Когда они высаживались из лодки, чехословацкий патруль взял их на берегу.

– Откуда ты знаешь? – спросил я, чувствуя, что как-то уже утвердился в этой реальности.

– Знаю. И более того, я знаю, как ее вытащить, если вы мне поможете.

– Говори!

– Мы втроем явимся к начальнику тюрьмы и заберем Анастасию. Нужно только форму вам приличную добыть и побриться. Вы на дезертиров похожи. Я представлюсь помощником полковника Пугачева. – Кошкин посмотрел на меня. – Ты ведь знаешь полковника?

– Это тот, что приказал меня пытать, – пояснил я Лиховскому.

– Ну вот. Я – его помощник, вы – конвой. Начальнику тюрьмы я передам приказ полковника доставить Анастасию к нему в контрразведку.

– Устный приказ? – спросил я.

– Письменный. С его подписью.

– Покажи.

– Он появится, когда потребуется.

– Откуда?

– Не ваша забота.

– А в тюрьме знают, кто она?

– Там не решили пока, то ли расстрелять ее, то ли в сумасшедший дом отправить.

– Почему в сумасшедший дом? – спросил я.

– Потому что она выдает себя за Великую Княжну Анастасию.

– Стой здесь, – сказал я Кошкину.

Мы с Лиховским отошли в сторону.

– Надо попытаться, – сказал я.

– Ты веришь ему?

– Верю, что он может вытащить Настю, если воскрес после того, как я его убил …

– А для чего ему это, ты не подумал?

– А мне плевать. Я все равно убью его, как только мы заберем Анастасию.

– Один раз ты его уже убил.

– Значит, убью и второй!

Из записок мичмана Анненкова

19 сентября 1918 года

На рассвете мы с Лиховским лежали напротив пожарища за уцелевшим забором.

– А если он не придет? – сомневался Лиховский.

– Придет. – Я действительно был в этом уверен.

Кошкин ушел от нас ночью, заявив, что ему нужно сменить костюм.

После сна я чувствовал удивительную легкость во всем теле. У меня ничего не болело: не ныли ребра, не саднили отбитые почки, и сломанные пальцы на левой руке совершенно свободно сгибались и разгибались. И опухшее лицо снова приобрело человеческую форму и цвет. Что это? Я восстал из пожарища, как птица феникс?

– А твой друг Колчак? Почему просто не пойти к нему? – сказал Лиховский.

– Если с Кошкиным ничего не выйдет, я так и сделаю. Но в этом случае Анастасия окажется в заложницах у Колчака, и никакие переговоры уже не будут возможны. Колчак просто прикажет Государю явиться.

– Но ведь Колчак – человек чести. Или ты уже не так в этом уверен?

– Конечно, адмирал – человек чести, но это не помешало бы ему расстрелять меня, если бы я не был ему нужен. Колчак не должен иметь возможность диктовать Государю свои условия.

Черные бродяги копошились на пепелище пристани, напоминая мне о ночном кошмаре …

Кошкин явился в новом костюме, свежий, отдохнувший. Наверно, в хорошей гостинице ночевал.

– Скоро они приедут, – сказал.

– Кто?

– Кто-нибудь. Должны же из комендатуры прислать кого-то расследовать поджог. Ваша задача – забрать у них форму для себя. Идите к реке, умойтесь. Вы на чертей похожи.

Он вынул из кармана плаща бритвенный прибор в коробке и кусок мыла.

Из засады мы обстреляли открытый автомобиль, подъехавший к пожарищу. Убили водителя, а капитана и поручика раздели и связали. Кошкин наблюдал в сторонке, как мы переодеваемся, распихиваем револьверы и патроны по кобурам и карманам.

– Оружия не получишь, – сказал Лиховский.

– Я не беру в руки оружия.

– Что, вера не позволяет? – съязвил Лиховский.

– По рангу не положено.

Выкинули мертвого водителя из машины и поехали. Лиховский за рулем. Связанных капитана и поручика оставили в развалинах.

– Если Анастасии нет в тюрьме, я тебя убью, – сказал я Кошкину.

– А если она там? – усмехнулся Кошкин. – Ты меня расцелуешь? Вы, господа офицеры, вообще уверены, что меня можно убить?

19 сентября 1918 года

Иркутск

Капитан Блинов, дежурный помощник начальника тюрьмы, стоял перед полковником Пугачевым и хлопал глазами.

– Кто ее забрал?! – орал полковник.

– Так ваш помощник и два офицера с ним. На автомобиле приехали.

– Какой еще мой помощник?!

– Кошкин!

– Какой еще Кошкин? Твою же мать!

– Он и мандат показал, и приказ – доставить этих дам в ваше распоряжение, за вашей подписью! Я еще удивился, что от вас так быстро приехали.

Утром из тюрьмы позвонили в контрразведку и сообщили, что какая-то девица выдает себя за Анастасию Романову. Пугачев немедленно выехал в тюрьму, но опоздал.

– За моей подписью?! Где приказ?!

Капитан Блинов выдвинул ящик стола и достал листок бумаги. Пугачев глянул и вытаращил глаза. Это была большевистская листовка «Бей колчаковскую контру!».

Из записок мичмана Анненкова

19 сентября 1918 года

Как только мы выехали из ворот иркутского тюремного замка, я приставил револьвер к затылку Кошкина. Он сидел впереди, рядом с Лиховским, а я нарочно сел позади Кошкина вместе с Анастасией и Демидовой.

– Закрой глаза и рта не открывай! – скомандовал я Кошкину.

И тут же натянул ему шляпу до самого носа.

– Гони в лес! – сказал Лиховскому.

Одной рукой упирая пистолет Кошкину в затылок, другой я затолкал ему в рот его же шарф – помнил его ночное одуряющее бормотание в черном дыму. Анастасия и Демидова сидели тихо, будто замороженные: еще четверть часа назад они томились в каменном мешке с сотней несчастных женщин в ожидании смерти.

Лиховский давил на газ, мы летели по окраинным улочкам и были уже недосягаемы для погони. Настя прижалась ко мне и положила голову на плечо. Бедная моя девочка. Демидову я едва узнал. Но ей-то поделом, дуре несчастной.

Когда город кончился, машина встала на пригорке у крутого спуска к реке. Ангара лежала перед нами. Я достал из кармана два золотых червонца, полученные еще на «Святителе Николае», и вложил в руку Демидовой:

– Прощайте.

– Господин Анненков… – пролепетала она.

– Идите!

– Куда же я пойду? Господин Лиховский!

Лиховский не обернулся.

– Лёня… – прошелестела Настя просительно.

– Выйдите из машины! – приказал я Демидовой.

Она стояла на обочине, зажав в кулаке два червонца, – все, что полагалось ей теперь за верную службу при дворе, ссылку и побег через всю Россию. Ну что же, сама виновата. Больше у меня все равно не было.

– Поехали!

Автомобиль набирал скорость, покидая понурую фигурку. Настя зарыдала, уткнувшись в мое плечо. Я обнял ее. Так мы проехали версты две. И вдруг на повороте голова в шляпе исчезла, лязгнула дверца автомобиля … Я оттолкнул Настю, вскочил с револьвером в руке, но тут затормозил Лиховский, и я повалился вперед, а когда снова поднялся, то увидел, как Кошкин в натянутой на глаза шляпе катится по крутому склону вниз от дороги, то кувыркаясь через голову, то вскакивая на ноги. Я прицелился и уже нажимал спуск, когда Настя толкнула меня под руку:

– Не-е-ет!

Выстрел пришелся в небо. Настя и Лиховского толкнула, не дав ему выстрелить.

– Не надо! Хватит! Хватит!

Далеко внизу, под горой, уже в недосягаемости для наших наганов, маленький Кошкин бежал и падал, пока не скрылся в лесу. Преследовать его не было времени.

Лиховский отошел в сторону, чтобы я мог попрощаться с Настей.

– Все позади, скоро вы будете с отцом и сестрами.

Слезы катились по ее щекам.

– Лиховский доставит вас на судно к Его Величеству.

– Как? Вы не с нами? – Настя только теперь поняла.

– Я возвращаюсь передать адмиралу условия встречи с Государем. Обещайте, что не сбежите по дороге.

– Куда мне бежать?

Так печально она это сказала, будто ее везли в плен, а не из плена.

– Я люблю вас. – Да, я сказал это. В ту минуту я любил ее одну.

Она смотрела на меня, изучала мое лицо внимательно и отстраненно, будто расписание поездов у кассы.

– Берегите себя, – сказала чужим голосом.

Они уехали, а я пошел в город.

Сентябрь 1918 года

Озеро Байкал

Адмирал легко поднялся на палубу «Святителя Николая» по веревочному трапу, отказавшись от помощи матроса. Шлюпка тут же отошла от борта и качалась на волнах неподалеку.

На палубе Колчака встретил Бреннер, приложил руку к козырьку:

– Капитан Бреннер, адъютант его императорского величества.

Колчак молча козырнул.

– Прошу следовать за мной, – сказал Бреннер.

Палуба была пуста, но из всех иллюминаторов надстройки на Верховного смотрели члены команды.

Бреннер отвел Колчака в салон.

– Государь император сейчас выйдет к вам, – и скрылся за дверью, ведущей к каютам.

Колчак осмотрелся. Тесно, затертые диваны, старые кресла, привинченные к полу. В иллюминаторах виден пароход «Феодосий», на котором он пришел в эту условленную точку посреди Байкала.

Вошел Николай. Узнать его было трудно. Адмирала поразила худоба и жилистость бывшего монарха, будто он несколько месяцев голодал на каторге. Не было ни бороды, ни усов. Лицо и руки кирпичного цвета и обветрены, как у моряка или охотника. Только глаза синели на коричневом лице с прежней пронзительностью. Это был совсем не тот человек, которого помнил Колчак, и в то же время это был он – в истертом линялом кителе и такой же вылинявшей до полной потери цвета фуражке без знаков различия, в стоптанных сапогах и с печатью неприкаянности и страдания во всем облике.

Возникла короткая пауза, будто не могли решить, кто у кого на приеме, – кто здесь государь, а кто подданный. Колчак нарушил молчание:

– Ваше … величество, рад видеть вас в добром здравии.

– И я рад вас видеть, ваше высокопревосходительство, – сказал царь.

Они шагнули навстречу друг другу и пожали руки как равные.

Колчаку неловко было титуловать бывшего царя как действующего – «ваше величество», но у него не повернулся язык выговорить ни высокомерное «гражданин Романов», ни панибратское «Николай Александрович». Царь уже не был царем, но каким-то образом им оставался.

Николай жестом предложил Колчаку сесть и сам сел в кресло напротив.

– Позвольте поздравить вас с назначением Верховным правителем России, – сказал царь.

Колчаку на мгновение почудилась ирония, но лицо царя оставалось непроницаемо.

– Благодарю, – сказал Колчак. – Это была воля общества. Я не стремился к власти, но принял ее как священный долг, как тяжкую обязанность в это смутное время.

– Я как никто это понимаю.

– Позвольте узнать, как Александра Федоровна, Алексей Николаевич, великие княжны?

– Благодарение господу, все живы и здоровы. Но в настоящее время здесь только я. Семья присоединится ко мне позже … я надеюсь, – сказал царь, помедлил и продолжил: – Я пригласил вас, чтобы прямо заявить о своей полной лояльности вашему правительству и отсутствии каких-либо политических амбиций. Единственной моей целью является сохранение жизни и свободы членов моей семьи и преданных мне людей, о чем я уже сообщал вам в своем письме.

– Да, я понимаю вас и готов сделать все, что в моих силах.

– Полагаю, Верховный правитель России обладает всеми возможностями и всей полнотой власти.

Колчаку снова послышалась ирония, и снова он не заметил ни малейших ее признаков в лице бывшего царя.

– Я обладаю всей полнотой власти на подконтрольной мне территории, но идет война, и в определенных вопросах я не могу принимать единоличных решений. Я бы предложил такой порядок действий: ваше судно следует за «Феодосием» до Иркутска. Там я предлагаю вам воспользоваться моим гостеприимством в одном из загородных домов. По прибытии всех членов семьи в обстановке строгой секретности на специальном поезде с охраной я отправляю вас в Харбин, откуда вы вольны будете следовать, куда вам угодно.

– Это именно то, чего бы я хотел, но внес бы некоторые коррективы исключительно с целью соблюдения секретности и безопасности. Лучше было бы подогнать состав к ближайшей пристани на восточном берегу. Там мы перегрузились бы прямо с корабля в вагоны. Моя семья также прибудет к поезду в течение нескольких часов. Внутренняя охрана – мой конвой. Отбываем сразу по окончании погрузки. Полагаю, таким образом секретность и безопасность будут соблюдены максимально.

Колчак молчал. Он будто раздумывал, но на самом деле все уже было решено.

– Ваше величество, я должен обсудить это с моим кабинетом, – сказал Колчак.

– Разумеется. Когда вы будете готовы дать ответ?

– Завтра в это же время.

Колчак встал.

– Завтра на этом же месте в это же время, – сказал Николай, тоже вставая.

Пожали руки …

Перебираясь через борт на первую ступень веревочного трапа, Колчак бросил взгляд на ряд иллюминаторов надстройки. В одном ему почудилось юное девичье лицо – мелькнуло и исчезло. А дальше он видел только ржавые заклепки борта и думал, что через несколько минут их навсегда поглотит вода, а то лицо в иллюминаторе еще долго будет всплывать в его памяти…

Из записок мичмана Анненкова

22 сентября 1918 года

Все то время, пока адмирал пребывал на «Святителе», я стоял на палубе «Феодосия» возле ходовой рубки. Так было условлено между мной и Лиховским: наши должны постоянно видеть меня с борта «Святителя Николая».

Колчак прибыл к месту встречи на «Феодосии», судне покрупнее нашего раза в два. Координаты, место и условия встречи ему передал я после того, как расстался с Лиховским и Анастасией. Через два дня встреча состоялась.

Байкал при легком бризе дышал спокойно и мирно. Казалось, все идет по плану, но меня беспокоила баржа, прицепленная к «Феодосию». На ней стояли две пушки-сорокапятки. Суда разделяли каких-нибудь полкабельтова. Адмирал поднялся на борт «Феодосия», прошел мимо, не взглянув на меня, прямо в ходовую рубку.

Мы с Лиховским договорились о тайном знаке. Если я стою с непокрытой головой – все в порядке, а если я надену фуражку – что-то идет не так. Все это время я стоял на палубе без фуражки на свежем ветерке. Рядом полковник Пугачев не спускал с меня глаз. У ходовой рубки маячил штатский англичанин, неизвестно для чего оказавшийся на борту. Кто такой? И тут я услышал, как Колчак обратился к нему по-английски:

– Мистер Рейли, Николай утверждает, что семьи с ним нет, но я видел одну из Великих Княжон. Возможно, вся семья на судне.

– Советую потопить их прямо сейчас, – сказал Рейли.

– А если наследника и царицы все же там нет?

– Ну и что? Рано или поздно они объявятся.

– Вот именно – они объявятся! Это и есть самый нежелательный поворот событий. Сейчас потопить судно нельзя. Нужно взять Николая, и если там не все Романовы, то держать его в заложниках до прибытия остальных.

Я не верил своим ушам. Оглянулся и увидел, что с баржи спустили три шлюпки и в них спешно рассаживаются солдаты – абордажная команда. «Феодосий» закрывал своим корпусом баржу так, что со «Святителя» высадку невозможно было увидеть.

Я немедленно надел фуражку, но чья-то рука тут же сорвала ее.

– Стой смирно, сукин ты сын, или получишь пулю в печень, – бешено зашипел мне в ухо полковник Пугачев за моим правым плечом.

Я почувствовал, как мне в поясницу упирается ствол револьвера.

Я смотрел вперед на наше судно и видел Бреннера с биноклем – он явно наблюдал за мной. Рядом с ним стоял Лиховский. Успели они заметить мой сигнал? Поняли они его? Кажется, нет.

Я повернул голову к полковнику.

– В вашем револьвере нет патронов.

Он отвел ствол от моей поясницы и посмотрел на барабан. Этого было достаточно. Правой рукой я ударил по револьверу, отбросив его далеко в сторону, левым локтем с разворота заехал полковнику в ухо, отчего он потерял равновесие и попятился, размахивая руками. Этот маневр наши точно должны были заметить. Бросившись к фальшборту, я перемахнул через него и на несколько мгновений будто завис в воздухе, пока ногами вперед не вошел в воду …

Когда через пропасть времени в ледяной мгле я вынырнул и глотнул воздуха, услышал выстрелы и шлепки пуль по воде рядом с собой. «Феодосий» медленно разворачивал прицепную баржу так, чтобы орудия нацелились в сторону «Святителя Николая», и шлюпки с солдатами уже спешили к нему. Я успел разглядеть это в одно мгновение и снова погрузился в воду. Шинель и сапоги тянули на дно, ледяная вода оглушала, сковывала мышцы, отнимала дыхание. Я сбросил сапоги и бился, освобождаясь от шинели. Вынырнув в очередной раз уже без нее, я услышал пушечный выстрел и увидел, что пушки на барже развернуты в сторону «Святителя Николая», а с его верхней палубы работают два пулемета – те самые, что остались в наследство от сатанистов …

Меня снова утянуло на дно. После мучительной борьбы в пронзительном холоде я едва выплыл. Пулеметы на «Святителе» трещали не смолкая. Вокруг плавали тела солдат с расстрелянной баржи, которая полыхала и заваливалась на бок. Кажется, там рванул боезапас. И тут же рванул снова, да так, что вокруг меня посыпались обломки, а «Феодосий» накренился на борт и стал кружить на месте.

«Святитель Николай» уходил, оставляя за собой дымный след, – все же было попадание снаряда. Слабая тень торжества шевельнулась во мне и угасла. Я погибал. Дыхания не хватало. Руки и ноги не слушались. Последние судорожные движения … и я увидел деревянный борт шлюпки. Она медленно дрейфовала в нескольких саженях от меня. Борт был проломлен и изрешечен пулями, но шлюпка держалась на плаву. Не помню, как я доплыл и забрался в нее, это было уже на грани сознания. В шлюпке лежали два мертвых колчаковских солдата из абордажной команды. Тела были еще теплые, и я прижался к ним …

«Святитель Николай» уходил – слава Богу, снаряд лишь слега задел надстройку. А «Феодосий» дымил и все кружился на месте. Потерял ход и горел после взрыва баржи.

ОТМА, живи! Я лег на тело мертвого солдата, меня сковал невыносимый холод и поглотила тьма…

Часть четвертая

Мария

Октябрь 1918 года

Забайкальский край

В избе-читальне натоплено жарко, с дымком. Самодельные стеллажи из свежих досок плотно расставлены по всей горнице и так же плотно забиты книгами. Лишь возле печи свободное пространство. На столе стопка бумаги, раскрытая амбарная книга и перо с чернильницей.

Кузьма встал возле стола, оглядывая восхищенно весь этот склад премудрости.

– Николай Ляксандрыч! Николай Ляксандрыч!

– Да, я сейчас, – раздался приглушенный голос сверху.

Кузьма прошел, петляя среди стеллажей, в угол горницы и обнаружил лестницу, приставленную к открытому лазу на чердак.

– Николай Ляксандрыч, вы на гори́ще, что ли?

– Да, я уже иду.

По лестнице спускался Николай Александрович Романов. На нем была косоворотка и вязаная кофта с отложным воротом и кожаными заплатами на локтях. Под мышкой три томика. Николай был острижен наголо, как после тифа, гладко выбрит. Кирпичный крестьянский загар покрывал голову и шею.

Кузьма заботливо придерживал лестницу.

– Тепло у вас. Книжками топите?

Николай посмотрел на Кузьму с недоумением:

– Шутить изволите?

– А чего ж – столько книжек! Есть, чай, и ненужные.

– Ненужных нет, – сказал Николай серьезно, заметив, что посетитель вовсе не шутит.

Сорокалетний шорник Кузьма был одним из нескольких грамотеев в деревне Пустылихе.

– Неужто нет? Их же еще на чердаке, говорят, прорва, – сказал он.

– Да, там я еще не успел разобрать.

– Вот ведь товарищ Шагаев – полвагона книжек сгрузил и на трех подводах от самой железки доставил. А это тридцать верст без малого! Другой бы плюнул – подумаешь, книжки, – не стал бы лошадок томить. А товарищ Шагаев – все для трудящихся. Но ежели подумать, куда такая прорва? Ведь их за всю жизнь не перечитаешь. Вот вы их все читали?

– Нет.

Николай уже сидел за столом и записывал три принесенных с чердака тома в амбарную книгу. Не любил он этого шорника, назойливого и глупого, но деться от него было некуда – от самого активного читателя. Он приходил каждый день и изводил своей болтовней.

Уже две недели, как Николай Александрович поступил на должность библиотекаря, или, как здесь говорили, избача, в избе-читальне бывшей Пустылихи, а ныне коммуны имени Ленина. Разумеется, никто здесь не знал, что он Николашка Кровавый: он представился профессором Петроградского университета Ромашиным.

– Вот я и говорю, зачем столько, если все равно все не прочитать? Лишние можно на растопку. Зима на носу …

– Как будем определять, что на растопку?

– А вот что трудящему человеку не нужно, то и в огонь.

Кузьма взял книгу из лежащих на столе. Прочитал название сначала про себя, сощурившись, потом, неуверенно, – вслух:

– «Аристотель. Поэтика». Это что ж такое?

– Это … как сочинять …

– Сочинять? Чудно́ … А я так скажу: ежели кто сочинять способен, то и так сочинит.

– Это верно.

– Ну и к чему тогда такое? Разве это нужно? В топку! Все больше пользы будет для тепла… – И Кузьма посмотрел на заслонку печки, как бы примериваясь.

Николай забрал у него книгу и положил на стол.

– У вас какой-то вопрос ко мне?

– Ага … Вопросик к вам имеется. Вот и ответьте мне, товарищ избач, почему дочка ваша Маня учит детишек наших буржуйским ухваткам.

– Каким ухваткам?

– Да вот давеча прохожу мимо школы. А ребятня, значит, окружила Марию Николавну вашу и слушает. Ничего не скажу, ребятишки ее полюбили. И она с ними по-доброму, ласковая. Может, и построже учительнице-то быть надо … Ну вот, слышу я, как она ребятне рассказывает, что вилку нужно в левой руке держать, а ножик – в правой. Это как бы в насмешку получается?

– Почему же в насмешку?

– Потому, мил человек, что у нас тут ложками щи хлебают. Вы спросите, есть она у кого дома, вилка энта, и сколько в доме ножей. Нож-то один – у хозяйки. А ребятишек с пяток в каждом доме, а то и более …

– М-да … Я вас понимаю …

– Понимаешь, мил человек? Вот и выходит насмешка. А Настасья Николавна ваша! Тоже, конечно, по доброте своей с мелюзгой занимается – веселая, да затейница такая! Но чему же она учит? Говорит, что земля круглая и летает вокруг солнца. Где это видано? К чему ж такими сказками головы ребятне забивать? Вы уж образумьте дочек ваших, дорогой товарищ.

– Я поговорю с ними.

– Вот и хорошо. Вот и спасибо.

Наконец ушел. Николай подкинул дров в печь, открыл какую-то книгу и читал какие-то слова, тут же их забывая. После смерти жены воля оставила его, и он катился по инерции, пока не докатился до этой горницы с печуркой и книгами. Он почти не выходил из своей избы-читальни. Здесь и спал в чулане. Не строил больше планов побега и вообще никаких планов, благо дочери были в относительной безопасности. Собственно, здесь, в этой красной деревне, они чувствовали себя в безопасности более, чем когда-либо с момента ареста в Царском Селе.

Коммуна имени Ленина – островок недобитой советской власти – жила грабежом проходящих по Транссибу поездов. Добыча могла быть разной – от нескольких вагонов пшеницы до нескольких роялей. Или, например, те книги, к которым был приставлен Николай Александрович, – библиотека Пермского университета, вывезенная зачем-то чехами и выброшенная из поезда партизанами. Книгам повезло: операцией руководил сам комиссар Шагаев, глава коммуны имени Ленина.

Телега с двумя бойцами и телом, укрытым шинелью, подъехала к лазарету.

– Эй, сестрица! Принимай! – сказал партизан Ольге, курившей у входа.

– Раненый?

– Хворый. Подобрали за околицей. Из городу, видно, шел. А где доктор?

– Здесь доктор. Выгружайте.

Ольга в белом халате и белой косынке сестры милосердия открыла дверь в избу и позвала:

– Евгений Сергеич, больного привезли!

Из дома тотчас вышли Боткин и Татьяна в белых халатах.

– Тиф? – спросил Боткин.

– Не … Кажись, чахотка. Без памяти он.

Партизаны вынули из телеги тело, завернутое в шинель без погон, и положили на носилки. Голову и лицо закрывал накинутый башлык.

– Заносите, – скомандовал Боткин. – В смотровую.

Говорливый партизан сказал наставительно:

– Доктор, приказано вылечить товарища по высшему разряду.

– Мы всех лечим одинаково – делаем все, что в наших силах, – сказал Боткин.

– Нет. Этого надо по всей медицинской науке. Сам комиссар Шагаев передал, что этот особенный – наш товарищ. Он хоть и пришлый, а такой документ при себе имеет, что будь здоров! Такой мандат с печатью не подделаешь! – Партизаны переглянулись со значением, поднимая носилки с телом на стол в смотровой.

– Какой мандат? О чем речь, товарищи? – спросил Боткин.

– Да сами посмотрите на спине у него, – усмехнулся говорливый, и оба вышли.

– Какой еще мандат на спине? Чушь какая, – пробормотал доктор, взял руку пациента, нащупывая пульс. – Ольга Николавна, приготовьте горячую воду, грелку! Дайте нашатырь!

Доктор расстегнул на раненом заношенную гимнастерку, развязал концы башлыка и откинул с лица. Подошедшая Ольга ахнула и уронила на пол тазик с водой.

– Лёня, боже мой! – подбежала Татьяна.

Хорошо, что партизаны ушли.

Из записок мичмана Анненкова

15 октября 1918 года

Снова они возвращали меня к жизни, мои Принцессы. Сменяя друг друга, поправляли одеяло, гладили по голове, будто приглаживая волосы, касались моего лба губами – нет ли жара. Поили горячим чаем из кружки. Читали вслух. Просто смотрели на меня, спящего.

Дня через три я почувствовал себя настолько хорошо, что смог рассказать дежурившей возле меня Татьяне свою историю.

На берегу Байкала меня, беспамятного, подобрал рыбак-старовер. Неделю отхаживал у себя в избе едва живого от переохлаждения. От него же я узнал, что отряд красных партизан, действовавший в округе, захватил небольшой обоз с несколькими беженцами. Я ушел от старовера, еще не оправившись от бронхита. Искал партизанскую деревню и недели через две добрался до нее. В ЧК коммуны моя история, сочиненная на ходу, не вызвала доверия, и меня повели к оврагу. Тогда я задрал рубаху и показал спину. Если бы только знали мясники полковника Пугачева, как я был благодарен им в тот момент! Коммунары сразу приняли меня за своего.

От Татьяны я узнал, что после битвы на Байкале капитан Христофорыч дотянул на подбитом «Святителе Николае» до восточного берега озера. Команда бросила судно и разбежалась, благо Государь щедро оплатил все их неприятности. Наши наняли телеги у крестьян. Был план снова выйти на Транссиб и сесть на поезд, но по дороге их перехватили красные и доставили в коммуну. Государь представился профессором истории Ромашиным из Петроградского университета с двумя дочерями – Марией и Анастасией – и поваром. Боткин назвался доктором из Петрограда с дочерями Ольгой и Татьяной. Это был умный ход – разделить дочерей на двоих: вероятность узнавания Монаршей Семьи по ее составу сводилась таким образом к минимуму. Но и без того никто не мог вообразить, что здесь, в забайкальской деревушке, может объявиться бывший Царь с дочерями. А если чего-то нельзя вообразить, то этого и нет. Коммунары сначала думали определить интеллигенцию на строительство Дворца труда, но вмешался сам комиссар Шагаев. Коммуне нужны были доктор, учителя, библиотекарь …

Государь – библиотекарь! Или, как там говорили, – избач! Я даже переспросил Татьяну, подумав, что ослышался. Она рассмеялась:

– Да, папа́ самозабвенно возится с книгами. Наш Иван Михалыч готовит в столовой для местного актива. Маша и Настя – учительницы, а мы с Олей сестры милосердия при докторе.

– А наши ребята?

Татьяна помрачнела.

– Плохо. Пленные. Строят Дворец труда.

– Какой дворец?

– Комиссар тут стройку затеял в нескольких верстах от деревни. Туда отправляют всех арестованных. А наши – они же офицеры, этого не скрыть.

– И как там?

– Тяжелая работа, плохо кормят …

– Свидания разрешены?

– Нет. Там охрана. Бараки …

Она чуть не плакала. «Главное, живы, – подумал я. – Пора мне вставать».

– Могу я спросить, красные конфисковали ценности?

– Нет. К счастью, мы все успели спрятать. Остановились ночевать на заимке тут неподалеку. Хозяин сразу показался подозрительным. А на рассвете обнаружилось, что он бежал и угнал наших лошадей. Тогда Александр Иваныч решил, что нужно срочно спрятать ценности, потому что уехать мы не можем и скоро за нами придут. Так и случилось. Только мы успели закопать все в лесу, как явились красные. Их привел хозяин …

Задача усложнялась: прежде чем покинуть это гостеприимное место, придется еще на заимку заехать. Бежать без средств – безумие.

– Мне нужно связаться с нашими.

– Вы еще слишком слабы.

– Я оживаю в ваших руках.

Шаги в сенях, голос Марии … Татьяна вскочила, отошла от меня к шкафу и принялась переставлять посуду. В следующую минуту я понял – почему. Вместе с Марией вошел высокий брюнет лет под тридцать. Под кожаной курткой косоворотка. На портупее кобура с маузером. Войдя, он внимательно посмотрел на меня, улыбнулся Татьяне:

– Здравствуйте, Татьяна Евгеньевна.

Я удивился, но тут же вспомнил: Татьяна же – дочь доктора. Конечно, она – Евгеньевна.

– Добрый день, Михаил Сигизмундович, – улыбнулась Татьяна.

– Здравствуйте, – вежливо кивнула мне Мария.

При посторонних сестры делали вид, что познакомились со мной лишь в лазарете.

– Вижу, герой уже идет на поправку, – сказал этот, в кожанке, с улыбкой глядя на меня.

– Пожаров, Михаил, – представился он.

– Анненков, Леонид.

У меня не было причин скрывать свое настоящее имя. Вряд ли здесь, в тайге, кто-то мог навести справки о моем прошлом. Да и что в том прошлом? То же, что и у всех, – война.

– Я здесь культурой заведую – завклубом, – сказал Пожаров.

Речь и манеры выдавали в нем образованного. Студент, наверно.

– Недоучившийся студент, – эхом повторил за мной Пожаров. – Позвала революция. А вы?

– Мичман в отставке. После Февраля ушел с военного флота, а после Октября пришел к большевикам в Кронштадт.

– Славный путь! Много слышал о кронштадтцах. – Пожаров вдруг спохватился: – А вы знакомы с Марией Николавной?

Я посмотрел на Машу.

– Да, мы познакомились, – сказала Маша вежливо и улыбнулась Пожарову.

Пришла с этим завклубом и показывала мне, что она с ним … Этого только не хватало.

– Что ж, я просто зашел познакомиться с героем, – сказал Пожаров. – Выздоравливайте! Да, вот что еще … Вы какими талантами обладаете?

– Что? – не понял я.

– Поете? Играете на инструментах? Может, в театральном кружке участвовали? Я, видите ли, тут самодеятельность организую. У всех вновь прибывших спрашиваю. Нам нужны таланты. Ну, поговорим еще …

Обаятелен. И смазлив. И, кажется, неглуп. И Маша улыбалась ему. И ушли они вместе, как и пришли …

– Это что? – спросил я Татьяну.

Она пожала плечами:

– Ухаживает за Машей.

– А она?

Татьяна снова пожала плечами. Я посмотрел в окно. Маша и Пожаров уходили вместе. Хорошо хоть не под ручку.

– Он интересный, – сказала Татьяна, будто нарочно. – Мистерию тут ставить собрался – театральное представление про революцию. Папу хочет определить на роль Императора.

– Какого Императора?

– Да себя самого – Николая Второго …

Октябрь 1918 года

Забайкальский край

Больше всего Миша Пожаров любил революцию и свободу. Но была и еще одна страсть – театр, которым он увлекся в студенческие годы в Киеве. С первых же дней своего появления в коммуне (а явился он полуживой от голода, бежав из захваченного чехами Иркутска) Миша задумал поставить революционную мистерию «Рождение нового мира». Мыслилось широкое театральное действо с участием всего большевистского актива и жителей деревни в массовых сценах. Сюжет должен был охватывать основные события 1917 года – начиная с отречения Николашки и заканчивая взятием Зимнего и провозглашением Владимиром Ильичом Лениным победы социалистической революции.

Себе Пожаров сразу выбрал роль Троцкого, а на роль Николашки Кровавого поначалу присмотрел нового библиотекаря Николая Александровича. Пожарову казалось, что избач чем-то отдаленно напоминал свергнутого монарха, если присмотреться. Комиссар Шагаев этого, кстати, совсем не находил. Николай должен был проявить всю свою выдержку, чтобы не выдать охватившей его паники. Кроме дикой абсурдности ситуации, в ней заключалась и серьезная опасность для него и дочерей. Ведь если бы, как планировал Пожаров, Николаю наклеили бороду и усы и надели мундир, сходство его с самим собой стало бы очевидным.

Николай решительно отказался играть императора. Убеждал Пожарова, что если он и имеет какое-то внешнее сходство с бывшим монархом, то внутренне совершенно другой человек и не сможет убедительно войти в образ. Посмотрев на избача внимательно, Пожаров согласился, что тот слишком интеллигентен и прост для самодержца. Николай вздохнул с облегчением: это второе отречение далось ему едва ли не тяжелее, чем первое.

Но тут Пожаров явился к нему с предложением сыграть Ленина.

Из записок мичмана Анненкова

17 октября 1918 года

Я встал с постели на пятый день и вышел на улицу. Когда меня привезли сюда, я был без сознания и вот впервые видел эту деревню: рубленые избы, резные ставни и наличники, высокие крепкие заборы, дощатые тротуары по сторонам главной улицы. Я сел на скамейку перед воротами лазарета и стал смотреть на прохожих и проезжих. Попытался вспомнить, когда в последний раз я просто сидел и смотрел вокруг и это не была разведка, слежка, наступление, отступление, бегство или плен. Давно такое было, еще до войны, то есть почти никогда.

Редкие прохожие тоже смотрели на меня. Вот шагают два партизана в кожанках, с винтовками. Думал, пройдут мимо, но нет, оказалось – за мной. Под их конвоем я и доковылял до избы, где располагался штаб коммунарской ЧК.

Начальник Егор Большак, лет тридцати, небольшого роста, белобрысый, допрашивал меня неделю назад. Ему я и показал спину, когда уже приговорен был к оврагу. Он тут же послал за Шагаевым. Вдвоем они разглядывали мою звезду, жали мне руку и обнимали по-братски, после чего я потерял сознание и оказался в лазарете.

– Мы ведь с тобой не договорили в прошлый-то раз, – сказал Большак приветливо. – Слабый ты был. А теперь вишь – орел. Ну, рассказывай.

– Что рассказывать?

– Как к колчаковцам попал, как бежал? И вообще, откуда ты такой героический моряк?

Я не помнил, чтобы говорил ему о своей службе на флоте. Но поскольку первый разговор помнил смутно, то все могло быть.

– Да, я служил в Кронштадте. Потом воевал с немцами в Отдельном пехотном батальоне Гвардейского экипажа.

– И в каком же звании?

– Мичман …

– Охвицерик, значит.

– Да, но я всегда сочувствовал революционным матросам.

– Ну, само собой! – сощурился Большак ласково.

– В феврале семнадцатого я был с матросами. Мы арестовали офицеров.

– А потом?

– Уволился с флота. Поехал во Владивосток к невесте. Думал жениться. А тут по дороге эти чехи бузить начали. Поезд захватили … Бежал, попал к партизанам …

– К каким партизанам?

– Да там, в Сосновой балке.

– Сосновая балка? Это где ж такая?

– На Ангаре …

– Не слыхал. У нас есть ребята с Ангары. Может, они знают?

– Ангара большая.

– Это точно … Как же ты к белым попал?

– Отрядили меня в город за листовками. Ну, там меня и взяли. В контрразведке и разрисовали спину. Полковник там такой есть – Пугачев …

– Знаем такого.

Теперь я уже был на твердой почве реально пережитого опыта и без опаски пустился в подробности, чтобы исправить впечатление от неуверенного вранья про таежный отряд.

– Картина ясная, – подытожил Большак, когда я закончил рассказ про контрразведку. – А девиц этих давно знаешь?

– Каких девиц?

– Да этих, дочек доктора и избача.

– Здесь познакомился.

– Чудно́. По моим сведениям, они дни и ночи дежурили у твоей постели – все четыре, по очереди.

Я только пожал плечами. Дескать, не знаю, как это объяснить.

– Ты, конечно, парень видный, но так чтобы сразу четыре девки, даже не перемолвившись с тобой словом … Чудно. Чем ты их приворожил?

Я прикинулся, будто для меня это тоже было в диковинку, и сказал:

– Звезда … они даже плакали, когда увидели.

И опять я не мог не поблагодарить в душе моих колчаковских мучителей – звезда моя чуть ли не путеводная.

Большак хмыкнул:

– Себе, что ль, такую заказать, чтобы девкам нравиться?

Он захохотал, и я тоже улыбнулся.

– А вы прогуляйтесь в Иркутске у контрразведки. Может, и вам повезет.

Большак перестал смеяться, зыркнул на меня:

– Ладно, герой. Свободен.

Октябрь 1918 года

Забайкальский край

По вечерам к Николаю на чай повадились товарищи Шагаев и Пожаров. Им нравилось разговаривать с избачом. Когда окрылен любовью, чувство распирает, хочется поделиться с кем-то, рассказать о ней – той, что свела с ума, очаровала, заворожила … И они говорили, говорили – Шагаев и Пожаров – о своей любви к ней – к революции. Говорили как о женщине, сами того не сознавая. А скажи им кто об этом – пожалуй, возмутились бы: что еще за сравнение! Это мещанское амурное томление и рядом не стояло с революционной страстью! Слушая их, Николай всеми силами старался удержать на лице маску заинтересованного внимания, но время от времени, когда гости особенно воспламенялись, под маской проступало лицо погорельца, бессильно наблюдавшего пожар своего дома.

– Да ты не бойся, Николай Алексаныч! – добродушно успокаивал избача Шагаев, уловив перемену в его лице. – Революция, она победит во всем мире, не только у нас.

– Во всем мире? – спрашивал будто бы с надеждой Николай.

– Во всем, во всем! Это неизбежно! – подхватывал Пожаров.

Шагаев выступал, как на митинге:

– Трудящийся человек сбросил с себя оковы эксплуататоров! Не будет никакой собственности! Частная собственность – вот что угнетает трудящегося! Никакой на хрен собственности!

Николай спрашивал почтительно, как студент на лекции известного профессора:

– Что же – совсем никакой?

Пожаров уточнял:

– Нет, одежда, там, книги, посуда – это может быть в личном пользовании.

– Ну, это да! – впроброс соглашался Шагаев. – Но земля, фабрики, заводы, жилища – все это будет общее!

– Жилища? – сомневался Николай. – Но как же? Это же неудобно.

– Неудобно было при царе и при буржуях, когда человек человеку волк. А когда все люди трудящиеся – все будет по-братски. И никакого неудобства, потому что все неудобство от собственности! – Шагаев был торжественно-снисходителен и возвышенно-воодушевлен.

Пожаров снова вставил свое слово:

– Ну, насчет жилья – это ты хватил. Будут общие дома, но у каждого своя комната. А вот брака не будет. Свободная любовь, свободные отношения. И никакой ревности.

Шагаев смеялся:

– Кто про что, а вшивый про баню. Это у тебя еще твой анархизм не выветрился. Пролетарская семья должна быть. А как же? Детей-то растить надо.

– Детей будет растить государство в специальных лагерях.

– Ну, это я не согласен. Зачем такое? Дети должны быть при родителях.

– Это у тебя еще мещанство не выветрилось, товарищ комиссар, – поддевал Пожаров.

Такой поворот явно не понравился Шагаеву.

– Ну, знаешь, ты не заговаривайся, товарищ Пожаров. Тебя в большевики допустили не для того, чтобы ты тут анархизм свой толкал.

– А ты меня анархизмом не кори, товарищ Шагаев. Я в революцию с чистым сердцем пришел. И большевиком стал по совести, а не по принуждению.

– Ну ладно, ладно … Революция каждому определит его место.

– Это точно! Революция – очистительное пламя. В нем сгорит все старое, отжившее …

И революционеры замолкали с просветленными лицами, будто переносились на мгновение в прекрасное будущее, где смеются дети в лагерях и женщины обнимают мужчин без брака и ревности. Николай тоже как будто смотрел в будущее, и лицо его было печально.

– Вот построим Дворец труда и заживем! И во всем мире дворцы построим для трудящихся! – воспарял Шагаев.

Комиссар Шагаев был главным архитектором Дворца труда, уже высившегося стропилами над бревенчатым срубом. Это строение, задуманное как грандиозный символ нового мира, на деле выглядело как вполне заурядный трехэтажный барак. В нем планировалась библиотека и кружки по интересам, а также зал на пятьсот мест для партийных собраний и постановки революционных мистерий. Просторный чердак отводился под планетарий, где на внутренней стороне крыши поместились бы электрические лампочки в виде созвездий. Трудящиеся коммуны, гуляя под этими созвездиями, слушали бы лекции астрономов, которых, видимо, снимали бы с проходящих поездов. Кто-то из активистов робко возразил Шагаеву, что над деревней и так каждую ночь загораются звезды – целое небо звезд, и все созвездия хорошо видны. На что Шагаев ответил, что натуральные звезды светят всем кому ни попадя: и буржуям, и тому же Колчаку с его приспешниками из Антанты, – поэтому для агитации они непригодны. А электрические – совсем другое дело. Мы зажжем новые пролетарские звезды.

Всех подозрительных лиц, задержанных в окрестностях, направляли на стройку Дворца труда. Колчаковские офицеры, даурские казаки, пассажиры, снятые с поездов, дюжина белочехов и даже два солдата из японского экспедиционного корпуса – многих расстреляли бы, если бы не стройка. Да здравствует Дворец труда, спасавший жизни! Лиховский, Каракоев и Бреннер тоже остались живы благодаря ему.

Когда их доставили в коммуну, Николай заикнулся было, что эти молодые люди его студенты. «Охвицеры», – констатировал начальник ЧК, мельком глянув на них. Они поняли, что сейчас их выведут к оврагу, но чекист махнул рукой – на стройку.

Из записок мичмана Анненкова

17 октября 1918 года

Я вошел и увидел Государя, склонившегося над книгой. Он поднял голову. Может, мне и показалось, но в глазах его блеснули слезы.

– Леонид!

Я стал во фрунт.

– Ваше Величество!

– Рад видеть вас в добром здравии.

– Премного благодарен, Ваше Величество!

Казалось, он сейчас сделает шаг ко мне и обнимет, но нет – он сказал только:

– Оставьте это «величество». Нет больше никакого величества, да и опасно – вдруг кто услышит.

– Слушаюсь, Николай Александрович!

– Так-то лучше. Большой радостью было узнать, что вы живы и вернулись к нам. Рассказывайте …

Я рассказал Государю о своих приключениях, стараясь не вдаваться в подробности, но все равно вышло длинно. О звезде умолчал, но он сам спросил, ему, разумеется, рассказали Княжны. Я вынужден был доложить и об этом. Государь долго молчал, глядя мимо меня. Потом положил руку мне на плечо, промолвил тихо:

– Господи, спаси и помилуй нашу бедную родину … Благодарю тебя, мальчик, от сердца за все, что ты сделал для нас.

Он так и сказал – «мальчик». И это прозвучало как «сын». У меня запершило в горле, и я едва сдержался, чтобы в очередной раз не подтвердить мое детское прозвище Плакса-морячок. Государь тоже не хотел, чтобы я увидел слезы в его глазах, поэтому отошел и стоял спиной, бесцельно перекладывая книги на столе.

Справившись с голосом и дыханием, я сказал:

– Жду ваших указаний. Каков план наших действий?

Государь молчал. Я уже хотел повторить вопрос, когда он произнес:

– У меня нет плана.

– Позвольте мне высказать свои соображения.

– Говорите. – На меня Государь не смотрел.

– Нужно уходить отсюда как можно скорее. Выйти с территории, которую контролирует Шагаев, на Транссибе сесть на поезд в Харбин.

– Вы думаете, в Харбин?

– Так точно! Это будет проще. Граница совсем рядом.

– Как же мы пересечем границу?

– КВЖД на границе контролируется бандами атамана Семенова. Наверняка потребуют денег. Откупимся.

– Все это хорошо, но средства сейчас недоступны. Спрятаны у заимки, где нас захватили. А рядом строят Дворец труда, там круглосуточная охрана …

– Уверен, капитан Бреннер сумеет разработать план побега. Я также думаю, что он одобрит мое предложение. Мне нужно только связаться с ним.

Государь молчал. Казалось, он думает совсем не о том. И в самом деле, он сказал странное:

– Здесь спокойно …

– Здесь?

– …впервые с той ночи во Пскове.

Я понял, что он имеет в виду ночь отречения, и молчал, озадаченный.

– Читаю книги, вижусь с дочерями … Они сыты и в тепле. Может, не ехать никуда? Переждать? – Он посмотрел на меня, будто просил разрешения остаться. – Ведь когда-нибудь эта смута закончится. Тогда и можно будет подумать об отъезде.

Я смог пробормотать только «Ваше Величество …».

– Понимаю, есть опасность разоблачения, но она есть всегда. И при посадке в поезд и пересечении границы разоблачение гораздо более вероятно, не говоря уже об опасности быть просто убитыми в перестрелке по нелепой случайности.

Я молчал, потрясенный. Государь продолжил мягко, с неловкостью, будто оправдываясь:

– Конечно, у наших друзей на той стройке совсем другое положение. Оно нетерпимо и опасно. Свяжитесь с Бреннером. Готовьте побег, но только для вас четверых. Мы остаемся.

Я совсем растерялся.

– Ваше Величество, Николай Александрович, но как же жить с этими людьми?

Государь улыбнулся печально:

– Выбирать не приходится. Но если уж на то пошло, по-своему это искренние люди. Они на самом деле хотят изменить мир к лучшему, как они себе это представляют.

Я просто не мог поверить своим ушам.

– А не подобные ли искренние люди планировали убить вас и Семью в Екатеринбурге?

Я сказал – и тут же испугался собственной дерзости. Государь заметил это.

– Ничего, Леонид, не смущайтесь. Вы правы. Возможно, эти мне кажутся менее опасными, потому что пока непосредственно не угрожают нашим жизням, как те, в Екатеринбурге. Но все же те были какие-то грязные, воровали. Эти почище будут.

– Да они поезда грабят! Ходят с продразверсткой, обирают крестьян, чтобы в столовой у них был паек.

– Гм … Ну, мы тоже в этой столовой питаемся.

– И должны! Мы беглецы, мы вне закона, для нас один закон – выжить! А они власть, закон – так они, во всяком случае, себя преподносят. Они же на всеобщую и абсолютную справедливость претендуют – и грабят тех же крестьян, трудящихся, ради которых якобы вся эта революция.

Государь только печально улыбнулся в ответ на мою филиппику.

На улице послышались голоса. Скрипнула калитка. Государь изменился в лице.

– На чердак! Нельзя, чтобы вас здесь увидели!

Я бросился к лестнице за стеллажами и взлетел во тьму чердака, лег и замер – в горницу уже вошел кто-то.

Снизу пробивался полосками свет. Я нашел щель с хорошим обзором и увидел Пожарова и нашего повара Харитонова, смущенного, потерянного.

– Вот взгляните, Николай Александрович! Хочу Иван Михалыча на роль Николашки Кровавого! – сказал Пожаров, весело поглядывая то на повара, то на Царя. – Как вы его находите? Кажется мне, что-то общее есть.

Государь посмотрел на бледного повара.

– Сходство, конечно, не очень, – продолжал Пожаров, – но если усы и бороду приклеить, то вполне, мне кажется, сойдет.

– Что ж … если усы и бороду, то пожалуй… – сказал Государь.

– Нет, я понимаю, что не идеал, но где ж его взять, идеал-то! Я бы поставил мистерию и с живым Николашкой. Затребовал бы его для такого дела под конвоем. Но скорый революционный суд положил конец династии. Вы ведь видели, кажется, живого царя?

Меня бросило в жар. Пожаров будто специально издевался. Только бы Государь и Иван Михайлович справились. Я услышал, как Государь сказал неуверенно, будто припоминая:

– Видел … как-то … на одном приеме … по случаю …

Пожаров продолжал как ни в чем не бывало:

– Портретов-то не осталось. Все изъяли и пожгли. Сравнить не с чем …

Иван Михайлович запричитал:

– Николай Александрович! Не я это … я тут никак! Да что же … я разве … Они говорят, чтобы я, значит … а я тут никак, никак!

Что он делает!

– Да, я понимаю, вам актерство в новинку, – сказал Государь.

Я слышал в его голосе попытку успокоить бедного повара. Но тот не мог остановиться:

– Да разве ж я бы мог подумать о таком! Чтобы царя изображать, чтобы ваше …

Он чуть не сказал «ваше величество», да прикусил язык. Черт!

Пожаров рассмеялся:

– Да что ж ты лебезишь, чудак-человек! С царизмом покончено, и ни перед кем ты оправдываться за роль царя не должен. Уж тем более – перед Николаем Александровичем, революционным сознательным профессором. Так ведь, Николай Александрович?

– Разумеется, – сказал Государь.

В словах Пожарова мне послышалась ирония. Неужели он догадывается? Нет, нет! Не может быть. Но вся эта ситуация? Неужели просто случайность, а не игра, не спланированное издевательство?

– А вы подумали о новой роли, Николай Александрович?

– Честно говоря, странно мне … Неужели я похож на Ленина? – осторожно сказал Государь.

– Не то чтобы прямо похожи, но у вас умные глаза, высокий лоб и культурная речь. К тому же вы честный человек – это сразу видно. То есть внутренние качества, присущие вождю пролетариата, – налицо, а лицо мы подправим: бородку приклеим ленинскую, вот и будет сходство.

– Но Ленин, насколько мне известно, выдающийся оратор. А я этого качества лишен, – сдержанно возражал Николай Александрович.

– Это ничего. Речи произносить я вас научу, – заверил Пожаров.

Я внутренне сжался, умоляя про себя Государя не возражать больше: Ленин так Ленин, а то вдруг Пожаров снова вернется к идее нарядить Государя Государем.

– Право не знаю … Способен ли я, достоин ли… – сказал Государь.

– Это все отговорки. Я только вас вижу в этой роли! Так что прошу – готовьтесь!

– Как же мне готовиться?

– Читайте газеты! У вас же есть подборка статей Владимира Ильича. Тут главное – политическая платформа.

Он уже считал дело решенным.

– Что ж, спасибо, Николай Александрович! Иван Михалыч, вы идете?

Мне было страшно смотреть на повара, вжавшегося между стеллажей, кажется, в глубоком обмороке.

– Я? Я тут хотел книжку какую-нибудь взять …

– Ну, ладно …

Пожаров вышел, я услышал жалобный голос повара:

– Ваше Величество! Ей-богу, я не виноват! Что делать, Ваше Величество?

– Оставьте вы это величество! Я же просил вас – обращайтесь ко мне только Николай Александрович, даже наедине. Не ровен час, проговоритесь при посторонних.

– Простите, Ваше Величество, ох … Николай Александрович! Виноват! Не знаю, как уже пережить эту напасть.

Я сбежал по лестнице вниз. Повар потрясенно глянул на меня:

– Леонид Петрович! Слава Богу! Мне сказала Мария Николавна …

– Здравствуйте, Иван Михайлович! Рад вас видеть!

– Ох, а мы уж думали … Слава Богу! Вот какая напасть, изволите видеть, просто форменный конфуз …

Государь продолжил вразумлять повара, стараясь не раздражаться:

– Да что уж так убиваться? Ну сыграете вы меня, велика важность. Мне вот Ленина играть придется, так что ж поделаешь? Возьмите себя в руки! Если не ради собственной безопасности, то хотя бы ради девочек. Я разрешаю вам сыграть меня. Благословляю вас на эту роль. Вы меня поняли?

Повар лишь покивал торопливо и ушел, прихватив какую-то книгу.

– М-да … Как вам эта комедия, вернее, мистерия господина Пожарова? – сказал Государь устало.

– Осмелюсь доложить, эта мистерия нам на руку. Если позволите, и Ивану Михалычу, и вам стоит согласиться на предложенные роли. Это поможет нам в подготовке побега.

Николай Александрович посмотрел на меня печально.

– Я исполню роль Ленина, – сказал он. – Но не ради побега, напротив – чтобы упрочить свое положение здесь.

Кажется, после визита Пожарова Государь окончательно утвердился в своем решении.

– Вижу, вы шокированы. Вы столько сделали для нашего освобождения и … выживания … Но сейчас для меня наиболее безопасным кажется именно это место. Уходите вчетвером … Донесите эту мою точку зрения до капитана Бреннера и остальных.

Я пытался найти слова …

– Идите, мичман, – неожиданно сухо и властно распорядился Государь.

– Слушаюсь, Ваше Величество!

Осенняя ночь накрыла меня, словно крышка гроба. Тьма и тишь – как в могиле. Во мраке лениво и бессмысленно брехала собака. Российский Государь – избач в красной коммуне, и другой судьбы не желает … А Маша ходит с комиссаром …

Из записок мичмана Анненкова

20 октября 1918 года

В сельсовете меня принял сам Шагаев.

– Что делать умеешь?

– Ничего … воевать.

– Это мы все мастаки. Дело нехитрое. А еще чего-нибудь делал в жизни?

Я задумался для приличия, но на самом деле думать было не о чем – ничего я в жизни больше не делал. И я сказал просто шутки ради:

– Ну … Стихи сочинял …

– Стихи?! – поразился Шагаев – Как Пушкин, что ли?

– Ну, не совсем как Пушкин, но в рифму.

Кадетом я бойко сочинял экспромты и эпиграммы, в основном, чтобы поразить воображение девочек Романовых. А еще издавал рукописную газету в кадетском корпусе.

Шагаев тут же нашел применение моим «талантам».

– Вот тебе задание: на каждом доме у нас должен быть стих про революцию, про красную гвардию, про красных партизан и сатира про черного барона!

– Про какого барона?

– Есть тут у нас под боком один. Унгерн по фамилии. Мы еще до него доберемся, а пока его нужно припечатать сатирой, и лучше с карикатурой.

Так я впервые услышал это имя – барон Унгерн.

Я стал поэтом коммуны, получил комнату-мастерскую в клубе, но художником не был, и мне прислали на подмогу Марию Александровну. Оказывается, она хорошо рисовала (о чем, к стыду своему, я не знал) и здесь занималась с детьми рисованием.

– Ну, как ты тут, братик? – сказала Маша, явившись ко мне в клуб.

Она одна называла меня «братик». Я не заметил, в какой момент мы перешли на «ты». Ни с Татьяной, ни с Ольгой я не мог себе этого позволить, и они сами явно к этому не стремились. Настя наверняка не была бы против, но тут я не хотел упрощения.

Маша привела с собой девочку лет восьми.

– Это Нина, дочь товарища Шагаева.

– Здравствуйте, – прошелестела Нина.

– У Нины большие способности к рисованию. Товарищ Шагаев попросил меня с ней позаниматься.

Мельком я подумал: хорошо, что дочь Шагаева на попечении Маши. Личные отношения с правителем могут быть нам полезны.

Маша посадила девочку в углу, дала ей бумагу, карандаш, и мы забыли о ней.

Шагаев распорядился сделать десяток карикатур со стихами на Колчака, Антанту, японцев и буржуев. Маша же, чистая душа, была совсем лишена той внутренней иронии, сарказма, которые необходимы для изображения людей смешными.

– Я не понимаю, кто такие буржуи. Как их рисовать?

Как же объяснить ей про буржуев?

– Помнишь делегацию финских промышленников, которых Государь принимал на яхте то ли в двенадцатом году, то ли в тринадцатом? Такие мордатые, во фраках и котелках …

– А! На жуков похожи.

– Вот! Это и были буржуи.

Или она говорила:

– Ну как Колчак может быть смешным? У него такое мужественное лицо. Он же адмирал.

– Сделай ему нос длиннее. Да, вот так, как у петуха, как клюв горбатый. А затылок меньше.

– Но это же неправда. Он же не такой, – смеялась Маша.

– Тебе же смешно? Так и делаются карикатуры. И нарисуй его верхом на деревянной лошадке.

– Зачем?

– Так надо. А помнишь министра двора?

– Графа Фредерикса? Как я могу его не помнить?

– Нарисуй его – и будет министр-капиталист.

– Но он же такой милый!

В конце концов вышла галерея отъявленных мерзавцев, припечатанных еще моими ядовитыми стишками. Когда мы выставили щиты с рисунками вдоль стены, мне это зрелище даже понравилось: дегенерат Колчак на деревянной лошадке, кривоногие карлики-япошки, мордатые чехи и прочие гнусные французы с англичанами.

– Боже мой, зачем это все? – смущалась Маша. Она сама не понимала, как у нее так получилось.

Маша … Она завораживала своей былинной красотой, околдовывала простотой и ласковостью. Кажется, она была расположена видеть во всем только хорошее, а мерзостей жизни не замечала вовсе. При этом она не была прекраснодушной дурочкой, уверенно чувствовала себя в любой компании, в любых обстоятельствах. На мужчин ее синие-пресиние глаза, вишневый рот, сахарная улыбка оказывали прямо-таки гипнотическое действие. Глядя на нее, всякий невольно рисовал себе тихий семейный вечер у очага, где она вышивала бы в окружении пяти-шести ребятишек мал мала меньше, а после – жаркую ночь под тяжестью ее блестящих каштановых волос. Всякий – пишу я, но здесь не стоит мне прятаться за каких-то «всяких». Это я мечтал о Марии Николаевне в те дни, в той комнатке, пропахшей красками, когда она улыбалась мне снисходительно, встретив мой настойчивый, неотвязный взгляд.

…Маша сидела на подоконнике у открытого окна, курила и, глядя на широкую разъезженную улицу, где проходили два партизана с винтовками, говорила:

– Знаешь, братик, когда я маленькая была, сказала мама́, что хочу выйти замуж за солдата и родить ему двадцать детей. Все смеялись. Теперь вот есть возможность.

Она повернулась ко мне все с той же мягкой улыбкой.

– А помнишь, как мы ходили в Румынию, в Констанцу?

– Еще бы! Последний мой поход на «Штандарте».

– Последнее лето перед войной, – улыбалась Мария. – Помнишь, как нас принимали? Как пышно была украшена гавань! А парад смешной. Эти румынские военные на игрушки были похожи. Нам с сестрами показалось, что офицеры напудрены были и нарумянены.

– Вам не показалось, – сказал я.

Мы смеялись. Это была попытка румынского королевского двора женить принца Ка́роля на Ольге.

Я бешено ревновал. Тогда уже мое чувство распространялось на всех четырех Принцесс, хотя я еще не признавался себе в этом. Обманывал себя, что влюблен то в одну, то в другую, никак не мог разобраться – в которую. И при этом уже был отлучен от них в тот мой последний год на Корабле. Издалека видел, что Ольгу не радовал тот визит. И никого не радовал. На ее счастье, Государь принцу отказал, а Ка́роль, не будь дурак, тут же попросил руки Марии, чтобы, как говорится, два раза не вставать. Слава Богу, Государь и тут согласия не дал, сославшись на ее еще юный возраст. В общем, к моей радости, ОТМА осталась единой и неделимой на моем Корабле. Хотя, казалось бы, какая в том была радость, если я не мог уже перемолвиться словом с Принцессами.

– А вот вышла бы за принца Ка́роля, жила бы сейчас в Бухаресте, далеко от всего этого.

– Нет, братик. Мне другой страны не надо.

– Я бы тоже не пошла за принца, – сказала Нина.

Тут только мы вспомнили о ее существовании. Она как раз закончила рисунок: дом с окном, дверью и трубой полыхал огнем. Нина рисовала только пожары. Горели избы, целые улицы. Языки пламени, нарисованные детской рукой, были похожи на лепестки подсолнухов …

Из записок мичмана Анненкова

23 октября 1918 года

Пожаров часто заходил к нам, иногда по три раза на день, восторгался нашим с Марией творчеством. Со своими цыганскими глазами и длинными курчавыми волосами он походил на итальянского шулера, каких мне довелось видеть в порту Неаполя.

Маша болтала с Пожаровым, раздражая меня. Расспрашивала о каторге, где он страдал пару лет, об анархизме. Особенно ее интересовали вопросы любви и брака в свете этих новых теорий. Я слушал вполуха и сочинял поздравление в стихах Ангелине Баранкиной, председательнице комитета освобожденных женщин. Ей исполнялось тридцать пять. Она тоже заходила к нам в клуб, как бы по вопросам наглядной агитации, и часто останавливала на мне взгляд серых выпуклых глаз.

Маша смешивала гуашь и вопрошала, с мягкой улыбкой поглядывая на Пожарова:

– Как же любить, зная, что возлюбленный в то же самое время может принадлежать другой женщине?

А Пожарову только в радость.

– Это и есть чистая любовь, бескорыстная, без ревности и собственничества!

– И вы могли бы делить любимую с другим или другими?

Я посмотрел на Машу. Лицо ее было так безмятежно, будто она говорила о самых обыденных для нее вещах.

– Разумеется! Я живу в полном соответствии со своими принципами, – отвечал Пожаров.

– Могу я задать вам личный вопрос?

Пожаров растаял. Что могло быть сладостнее личного вопроса от Марии Николавны! Его чертовы глаза маслянисто блестели. И убить его нельзя было при всем желании.

– Сделайте одолжение, – сказал он, чуть ли не облизнувшись.

– Вы … уже имели опыт таких отношений?

Кажется, его откровения Машу совсем не шокировали, а только забавляли.

– …Разумеется, у меня был подобный опыт, но не здесь. Здешние девушки еще не настолько развиты …

– Не настолько развратны, – не удержался я.

Вспомнили, что я все еще здесь.

– Я знаю, мичман, вы не разделяете передовых взглядов на отношения полов. Это потому, что у вас в печенке засело ваше кадетское воспитание, – сказал Пожаров.

– А что засело в печенке у товарища комиссара? Он тоже не разделяет ваших передовых взглядов.

– Не прячьтесь за товарища комиссара. Он человек другого поколения. Для него этот вопрос не стоит так остро. Нам же с вами предстоит жить в обществе, свободном от предрассудков. И вам, Маша, тоже.

Он пялился на Машу своими черными маслинами, улыбался, а она разглядывала его улыбку – именно разглядывала, будто примеряла на него роль того, кто мог бы быть с ней и одновременно – с другой.

Встала:

– Благодарю. С вами интересно, – будто закончила аудиенцию в тронной зале дворца.

Я заметил, улыбочка Пожарова поблекла. Самолюбив господин-товарищ Пожаров.

– Мария Николавна, позвольте отнять у вас еще немного времени. Покажу вам кое-что … И вам, – кивнул Пожаров мне.

Он потащил нас на площадь. С десяток крестьян уже вкапывали столбы для помоста впечатляющих размеров.

– Здесь разыграется наша мистерия! Вся коммуна будет участвовать!

Он прямо светился – демиург.

– По-моему, мы и так живем в мистерии, – сказал я и удостоился одобрительного взгляда Марии Николавны.

– Вы чертовски правы, Леонид! – воодушевился Пожаров. – Новый мир рождается на наших глазах! Но чтобы понять время, непременно нужно отразить его художественными средствами! Я назвал мистерию «Отречение».

– Почему «Отречение»? – насторожился я.

– «Отречемся от старого мира» – так ведь поется? Опять же Царь отрекся – это и будет первым действием революционной мистерии!

Я украдкой взглянул на Машу. Она слушала невозмутимо.

– Помост ставится так, чтобы церковь была как бы задником. Декорация – в виде эшафота, – расписывал Пожаров. – На первом плане плаха и топор – бутафорские, в увеличенном масштабе. По фону высокие столбы с кумачовыми полотнищами. Ночью зрители заполнят площадь перед сценой-эшафотом. Для освещения и обогрева разведем костры. И в их свете разыграется сцена отречения: с Царя сорвут корону и бросят ее с эшафота в костер. Хор, как в греческой трагедии, споет «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов». А потом царя положат головой на плаху.

– И что? – спросил я.

– Ну … Просто он полежит головой на плахе, пока хор поет «Интернационал», а потом его подхватят и унесут … Как вы думаете, справится с этой ролью наш повар?

– Не знаком с ним, – сказал я.

– Но ведь похож, особенно если бороду наклеить.

– А есть борода?

– Все уже готово. У нас тут кого только нет в отряде. Оказался и парикмахер из Иркутска. Он и смастерил уже бороды для Царя и Владимира Ильича.

Я выспрашивал детали в надежде пробудить в Маше отвращение к Пожарову, но она слушала с интересом и поглядывала на него благосклонно.

– А волосы откуда? – спросил я.

– Состригли косы у нескольких крестьянок в порядке борьбы с пережитками прошлого. Царские знамена уже шьются. После отречения Царя они полетят со сцены в костры вслед за короной.

– Грандиозно! – сказал я.

Демиург улыбался самодовольно.

– Мне нужна ваша помощь. Могли бы вы, Леонид, взять на себя надзор за строительством декорации? У меня много других дел. Чертежи и эскизы я вам передам.

Я удивился:

– Почему я?

– А почему нет? Вы деятельны, у вас есть вкус. А если бы Мария Николавна согласилась расписать некоторые детали декорации с вашей помощью, я был бы рад.

– Конечно, я готова, – сказала Маша.

– Очень хорошо! Генеральная репетиция тридцатого октября, а премьера – седьмого ноября, в годовщину революции по новому стилю!

Я посмотрел на мужиков, неспешно ковыряющихся в земле.

– Такими темпами не успеть.

– Сюда доставят часть рабочих со строительства Дворца труда.

Вот! Повод вызвать наших со стройки.

Я пошел провожать Машу в лазарет к сестрам.

– Ты должна уговорить Пожарова вызвать сюда нашу тройку.

Я не мог сам просить Пожарова, потому что по легенде я даже не был с ними знаком.

– Да, конечно. Я попрошу за них, – сказала Маша.

– Только осторожно. Расскажи что-то вроде того, что они были вашими попутчиками, не раз выручали и защищали вас. И что они никогда не служили у Колчака и ему не сочувствуют.

– Да-да… – отвечала рассеянно.

– Как ты можешь любезничать с тем, кто так отзывается о твоем отце? – не удержался я. – Выдумал о нем какую-то нелепую комедию …

– Да разве это об отце? Мой отец сейчас в избе-читальне. Пожаров симпатизирует ему, любит поговорить с ним. А тот, кого Пожаров называет Николашкой Кровавым, – это же маска. Этот Николашка никакого отношения не имеет к моему папа́. Потому-то его никто здесь и не узнает.

Из записок мичмана Анненкова

28 октября 1918 года

Каждый день эта девочка, Нина, рисовала с нами в мастерской, но не то, что обычно рисуют дети, – не цветы, не кошек и собак и не домик. То есть дома она как раз рисовала, но объятые пламенем. И деревья рядом с домами горели, и трава. А вот людей на пожарах не было.

Маша давала Нине задания нарисовать яблоко, или кошку, или букет, но она изображала горящий дом и клубы черного дыма.

– Бедная девочка, – говорила Маша. – Это ужасно. Не зря отец за нее беспокоится.

Как-то вечером ко мне зашел Шагаев. Бегло перетасовав ри-сунки Нины, он с досадой бросил их обратно на подоконник.

– Не знаю, что делать с дочкой. Думал, хоть Мария Николавна научит ее рисовать что-нибудь другое. Плохо с головой у дочурки моей … Сволочи …

Я не спросил, но он ответил на незаданный вопрос:

– Чехи. Как пришли в город, убивали всех сочувствующих советской власти. Ходили по дворам и стреляли активистов и простых служащих по указке соседей-доброхотов. Жену мою расстреляли. Дом сожгли. Нина видела … Меня не было, я уже партизанил …

Нина рисовала пожары, несмотря на все усилия Маши. Однажды я не выдержал:

– Хорошо. Огонь так огонь. Но нарисуй костер, а вокруг него людей. Пусть они танцуют …

– На пожаре не танцуют, – сказала Нина.

Тихое упрямство. Взгляд исподлобья.

– На пожаре нет, но у костра бывает. Ты видела, как люди танцуют или через костер прыгают?

– Говорите со мной как с маленькой …

– Ладно, давай по-взрослому. Ты хочешь сойти с ума? Хочешь сидеть у церкви в грязном тряпье, как те блаженные?

Молчала.

– Тогда хватит рисовать пожары!

Я взял из ее рук рисунок, разорвал и дал ей чистый лист.

– Нарисуй бабочку. Каких ты знаешь бабочек?

– Крапивницу …

– Нарисуй крапивницу. Если хочешь рисовать пожар, делай это где-нибудь в другом месте. Мне здесь этого не надо. Я видел столько пожаров, что с меня хватит.

Октябрь 1918 года

Забайкальский край

По приказу Пожарова Бреннера, Лиховского и Каракоева перевели на сооружение декораций. С утра они уже сколачивали помост вместе с крестьянами. Мушкетеры не знали, что Анненков жив, и буквально остолбенели, когда увидели его. Поговорить с ними на глазах у всех Анненков не рискнул: двое охранников с винтовками скучали поодаль у церковной ограды. Выглядели мушкетеры не очень – осунулись, обносились.

Только когда стемнело, Анненков смог под предлогом укрепления настила завлечь товарищей под помост, где их не могли видеть снаружи. Там и обнялись наконец …

Когда Анненков вошел в клуб, компания встретила его как родного – шутками-прибаутками и густым самогонным духом.

– Вот он, наш поэт революции! – закричал Шагаев.

– Наш трубадур, менестрель, к нам! К нам! – махал ему рукой Пожаров из-за стола. Рядом с ним сидела Мария.

Анненкову по-особенному улыбалась Ангелина Баранкина. Активисты коммуны отмечали день ее рождения.

На сдвинутых столах из напитков – белесый самогон в пузатых бутылках, из закусок – вареная картошка, соленые огурчики и домашняя птица. Немыслимая роскошь.

Чествовали Ангелину Шагаев, Пожаров, начальник ЧК Большак, командир отряда Коноплев, несколько активистов и активисток. Приглашены были также избач и доктор с дочерями, но пришли только избач и Мария. Столом занимался сам Иван Михалыч Харитонов, придворный повар его императорского величества. Если бы только коммунары знали об этом – и еще о том, что само «величество» тоже сидит за столом … Избачу не в радость было это застолье, но он пришел – нельзя отрываться от коллектива.

– Ну что ж ты опаздываешь, стихотворец! – поднялся Шагаев. – Ангелина вот заждалась! Давай хлопни штрафную и рассказывай!

– Что рассказывать? – не понял Анненков.

– Стишок, что ты сочинил для юбилярки нашей!

– Газета в сельсовете висит. Каждый может ознакомиться.

– Газета газетой, но что ж ты не расскажешь нам стих с выражением?

Ангелина смотрела на Анненкова большими красивыми глазами. Он выпил пару глотков под одобрительные возгласы публики и прочел посвящение в форме сонета, с рифмованным описанием всех прекрасных качеств большевички Ангелины.

Мгновение тишины, а потом все будто с ума сошли. Никто из коммунаров раньше не читал стихов и тем более никогда не слышал декламации, ну, за исключением Пожарова, конечно. А тут еще стихи про их товарища, их Ангелину, и написал их не какой-нибудь древний Пушкин, а опять же их товарищ, свой коммунар … Ангелина подошла к Анненкову и поцеловала смачно, хоть и в щеку.

В разгар праздника Пожаров открыл кладовку и показал реквизит, заготовленный для мистерии: имперские флаги, бутафорскую царскую корону, мундир императора и костюм Ленина. И вдруг до Пожарова дошло, что исполнители главных ролей здесь, и он стал уговаривать Николая примерить ленинский костюм, наклеить бороду и усы. Николай отказывался. Его упрашивали. За отца вступилась Мария: негоже издеваться над образом вождя революции в пьяном угаре. Опомнились, согласились и оставили избача в покое. Харитонов же отказался примерять костюм царя под предлогом занятости у стола.

Шагаев с восторгом разглядывал карикатуры, висевшие и стоявшие вдоль стен, смеялся, хлопал Анненкова по плечу, подмигивал Марии:

– Это же Колчак! Так его! А это япошки! Ох, потешно! И стишки прямо за душу берут. При старом режиме я сказал бы, что сам Бог нам тебя послал, товарищ Леонид. А теперь скажу: нужный ты для революции человек и для нашей коммуны.

– Оружие бы мне, товарищ комиссар, – тут же ввернул Анненков.

– Зачем тебе? У нас тут вроде все свои.

– Все свои и все при маузерах. Весь актив при оружии, один я хожу, будто голый. Выходит, я не такой, как другие товарищи, не достойный революционного доверия?

Анненков сам удивился, насколько уже приноровился к коммунарскому говорку, переходил на него автоматически в разговоре с начальством.

– Ну, прав, товарищ Леонид, прав, – сказал Шагаев. – Чтобы главный агитатор коммуны и без нагана – непорядок. Это мы исправим.

– Мне бы маузер, товарищ комиссар. Маузер как-то представительней.

– Маузер, гм … Ну, будет тебе маузер. – И он тут же обратился к начальнику ЧК: – Большак, выдай товарищу маузер!

Большак ухмыльнулся.

– Вот спасибо, товарищ комиссар! Вот уважили! – благодарил Анненков.

– А что же в самом деле! Какой же авторитет без маузера? Лёня, дорогой мой человек! Стихотворец ты наш народный! Ты даже не представляешь еще, как тебе повезло! Ты думаешь, мы тут просто пережидаем, шкуру свою спасаем! Нет! Мы строим новый мир, прямо сейчас, прямо в этой богом забытой деревне! Наша коммуна имени Ленина станет зародышем нового общества. Ты понимаешь?

– Понимаю! – отвечал Анненков, стараясь воспроизвести ту же степень комиссарского восторга.

– Нам такие нужны – как ты, как избач, как доктор, как девчата их боевые! Я и Большаку говорю: ты не копай под них сильно … Не копай. Мало ли что ты там откопаешь, а люди-то хорошие.

Анненков улыбался, стараясь скрыть удар паники, чуть не сваливший его при этих словах.

Шагаев посмотрел на Машу.

– А Марию за Пожарова выдадим. С такой-то красотой вся его дурь из головы-то повыветрится, – подмигнул Пожарову и закричал Маше: – Спасибо тебе за Нину мою! Она сегодня бабочку нарисовала! Бабочку!

Шагаев еще раз окинул взглядом галерею карикатур, будто искал что-то.

– А где же барон? Черного барона-то и нет! Надо изобразить эту гниду – барона Унгерна!

– Как он выглядит? – спросил Анненков.

– Никто не знает, как он выглядит, – подал голос командир Коноплев, сидевший в стороне от веселья. – Кто к нему попадет, обратно не воротится.

– Да на черта тебе знать, как он выглядит? Просто скажи Маше, чтобы нарисовала барона … ну, какие они бывают, эти бароны.

– Сделаем, – сказал Анненков.

– Вот и хорошо. Мы еще достанем эту суку. Завтра и достанем. Может, и поглядим, какой он из себя!

Пожаров потащил компанию смотреть декорацию. Все с удовольствием вывалились на улицу проветриться. Захватили факелы, заготовленные для мистерии, и бодрым факельным шествием под бешеный лай собак двинулись по центральной улице. Анненков смотрел на Машу и Николая, идущих под руку вместе со всеми. Государь сник и совсем потерялся в своем овчинном полушубке и заячьем крестьянском треухе. Кажется, он исчезал с каждым шагом. Маша бережно вела его, удерживая от полного исчезновения. Так и скажет Анненков государю: «Ваше величество, вы исчезаете! Прочь из этого места!» А на Анненкова поглядывала Ангелина, но не приближалась, а скрадывала издалека.

Декорация на площади и в самом деле выглядела внушительно. Сцена высилась на столбах эшафотом. Задник трепетал алыми полотнищами, меж которых, как символ старого мира, темнел в отдалении силуэт церкви. Компания окружила подиум, где Пожаров декламировал отрывки своей мистерии. Маша, держа отца за руку, не сводила с Пожарова глаз.

Закончил Пожаров под перестук копыт. Колонна всадников по четыре в ряд рысью пересекала площадь. Конники в свете факелов проявлялись из темноты и растворялись в темноте.

К подиуму верхом подъехал командир Коноплев, незаметно исчезнувший с вечеринки. Козырнул Шагаеву:

– Товарищ комиссар, отряд отбывает для выполнения боевого задания!

– Давай, Василий, давай! Приволоки мне барона на аркане!

– Вася, возвращайся с победой! – напутствовала Ангелина с чувством.

– Вперед, товарищи! Бейте врага! Да здравствует революция! – кричали вокруг нетрезво.

Отряд ушел, праздник остался. Товарищу Шагаеву хотелось радости и света.

– Пожаров! Говоришь, костры тут будут? А ну давай, ребята, жги костры! Жги!

Коммунары тут же бросились рубить доски и колья, заготовленные для стройки. В суете Анненкову удалось увести Николая в темноту за эшафот.

– Ваше величество, все готово. На рассвете уходим.

В сумерках четверка провела совещание под тем же самым помостом. Приняли план, предложенный Анненковым.

Ночью отряд Коноплева уходит из деревни на операцию. На рассвете Анненков отправит троицу за досками на лесопилку. Поедут на двух подводах, по две лошади в каждой упряжке. Двоих охранников легко устранить по дороге, завладеть их оружием. Лесопилку охраняют четверо. Неожиданно напав, тройка перебьет охрану и заберет еще четырех лошадей и оружие. Таким образом, в распоряжении беглецов окажется восемь лошадей и две подводы. Откопают бриллианты. У околицы уже будут ждать Николай с дочерями, доктор Боткин и Харитонов. Туда же придет Анненков. На телеги – и в тайгу.

Оставалось только уговорить Романовых. Они все еще отказывались ехать. Собственно, решительно против были только Николай и Мария, но без них Анастасия, Татьяна и Ольга, само собой, тоже не поедут …

– Все готово, ваше величество, мы захватим лошадей, оружие, заберем ценности, а потом подберем вас и великих княжон, – говорил Анненков.

– Нет. Мы остаемся. Желаю удачи!

– Рано или поздно Большак доберется до вас. Он уже подходит с вопросами разными. Вы в постоянной опасности.

– А бежать – это не опасность? Мы все бежим, бежим …

– И вы останетесь жить с этими людьми?

Коммунары как раз ломали забор и бросали в костер.

Из записок мичмана Анненкова

30 октября 1918 года

– И Ленина играть будете?

Это было невозможно дерзко, но я уже перешел все границы, чтобы только привести Государя в чувство.

Он ответил тихо:

– Это уж как Бог даст …

Подошла Маша, схватила меня за локоть, оттащила в сторону:

– Оставьте папу в покое! Он сделал свой выбор!

– А вы? Сделали свой?

Я думал, она залепит мне пощечину. Мы перешли на «вы», а ведь еще днем она звала меня братиком.

– Маша, я люблю вас!

У костров играли на гармошке, горланили частушки.

– Вы с ума сошли?! – Она испугалась, резко отвернулась и пошла к кострам. Я за ней.

– Что вы в нем нашли? Он же все вам объяснил про свободную любовь!

– Это просто поза!

– Ну да! А вы его измените! Конечно! Излечите своей любовью!

– Это не ваше дело!

Я преградил ей дорогу – бегать от меня у всех на виду она опасалась.

– Я люблю вас!

– Оставьте меня!

– Вы думаете, он просто не встречал еще такой, как вы. И он этим пользуется! Он не знает, что такое любовь к одной женщине!

Она посмотрела на меня с невыразимым сарказмом.

– А вы? Знаете? Да вы сами волочитесь за четырьмя сестрами! Думаете, никто этого не видит?

Из гущи праздника послышался нетрезвый голос Пожарова:

– Мария Николавна! Маша! Куда вы пропали!

И она пошла на зов!

Я поискал глазами Государя и увидел его сутулую спину. Он медленно уходил от света. Исчезал. И исчез.

Передо мной возник Большак.

– Маузер тебе, значит, понадобился. – И усмехнулся в мое настороженное лицо. – Ну держи …

Он протянул мне маузер в кобуре с портупеей, но не отдал, когда я взялся за кобуру, а потянул к себе:

– Ну-ну, ручонки!

Он был сильно пьян.

– Сами сказали – это для меня.

– Для тебя, если сделаешь дело – пристрелишь одну контру.

Я ожидал чего-то в этом роде – что белобрысый упырь рано или поздно устроит мне проверку на крови.

– Нет.

– Что ты сказал?

– Нет.

Белобрысый уставился водянистыми глазками.

– Я не состою в ЧК, я стенгазету выпускаю, – сказал я.

– Стенгазету выпускаешь? А если я тебе кишки выпущу?

Я молчал.

– Говоришь, партизанил? На Ангаре? Врешь, сука. Контра ты, я чувствую. И эта хрень у тебя на спине ничего не значит.

– Да? А вы попробуйте, сделайте себе такую.

– Если бы у меня было задание к белякам втереться, да я бы на себе и не такое изобразил. Так что дело-то простое: если ты свой, партизан, подпольщик, убей врага, исполни приговор революции. Или я тебя самого исполню.

Он вполне мог пристрелить меня. Назавтра, протрезвев, Шагаев поругал бы его, постыдил, тем бы дело и кончилось. Я мог бы придушить Большака прямо тут голыми руками, но тем самым поставил бы под удар всех наших.

– Кто тебе этот избач?

– Никто.

– А чего ты за ним бегаешь, как за родным? По ночам в читальню ходишь …

Я похолодел. Заходил к Государю два раза со всеми предосторожностями, и все равно кто-то углядел.

– Чего мне за ним бегать?

– Вот и я думаю – чего? И чего это дочки доктора его по имени-отчеству величают? Мне раненые все доносят. И тоже бегают к избачу по два раза на день, будто за книжками. Но и неграмотному ясно, что книжку так быстро не прочитать, – буравил меня Большак белесыми зенками навыкате.

Мы так и стояли, вдвоем держась за кобуру, а вокруг пели и плясали.

– Ладно. Пойдем, – сказал Большак и вырвал маузер из моих рук. – Казнишь арестованного, может, и поверю тебе.

– Кто арестованный? – спросил я.

– Я же говорю, контра, – сказал Большак. – Ходил по деревне и баламутил крестьян, рассказывал байки про царя – что царь живой, что он тут, у нас …

– Царь?

– Ага … Говорил – царь Николашка в деревне должен быть, покажите мне его … Монархист проклятый!

И тут я увидел грузную фигуру в длинном кафтане. Это был Кошкин – болтался возле Маши и Пожарова, изображая пьяного. Среди разудалого гульбища никто не обращал на него внимания.

– Дайте маузер! Дайте!

Большак проследил за моим взглядом:

– Мать твою! Это он! Он же под охраной!

Кошкин нас заметил и уходил в темноту.

– Стой! – крикнул Большак.

Я вырвал кобуру из его рук и выхватил маузер.

Кошкин на глазах растворялся во мраке, удаляясь от костров. Я прицелился, задержал дыхание и выстрелил, когда широкая спина уже почти не различалась в ночи. Кошкин сделал еще два шага и исчез. Крики, выстрелы, вопль Большака:

– Не стрелять!

Кошкин лежал лицом вниз с двумя дырками в спине.

– Ну ты стрелок, – сказал Большак уважительно.

Коммунары сходились к телу, пошатываясь. Я перевернул Кошкина на спину, смотрел в лицо. Нагнулся, вгляделся. Он был мертв. Пощупал пульс на его потной шее – точно мертв.

– Прикажите закопать его поглубже, а лучше – сжечь, – сказал я Большаку.

Октябрь 1918 года

Забайкальский край

Николай вошел с холщовой сумкой через плечо. В горнице лазарета, служившей и процедурной, и приемной, разложил на столе яства: полбутылки самогона, пирожки, сало и четыре куриные ножки. На вопросительный взгляд доктора ответил:

– С праздничного стола реквизировал. – Улыбнулся, собрав вокруг глаз морщины со всего своего худющего лица: – Доппаек в честь праздника выдали.

Доктор кивнул невозмутимо и присовокупил полкраюхи хлеба и две кружки.

Выпили по глотку, будто коньячок.

– Как прошло? – спросил доктор.

– Весело, – сказал Николай.

– Танцевали?

– И это тоже …

– Я слышал выстрелы, – сказал доктор.

– Не знаю. При мне все еще мирно было.

– Может, так, для салюта? – предположил доктор. Какая-то пара выстрелов никого здесь не могла особенно встревожить.

Николай сделал еще глоток из своей кружки. Закурил папиросу.

– Можно мне посидеть у вас?

– Разумеется, ваше величество!

– Вы ложитесь, если хотите, я так посижу …

Доктор не спрашивал, но Николай пояснил:

– У Маши рандеву.

– Этот еврейский юноша?

Николай кивнул.

– Им нужно побыть вдвоем … Просто поговорить.

Доктор не осмелился высказать свое суждение, лишь опустил глаза.

– Что я могу дать им? – сказал Николай. – Ничего у меня нет. Это объяснение, если хотите.

– Что вы, ваше величество, я не жду объяснений.

– Этот молодой человек, он … не глупый, кажется, и не подлый.

– Семь лет каторги. Отбыл два, бежал.

– Ну что ж, Достоевский тоже отбывал, – сказал Николай невозмутимо.

Все в деревне знали о подвигах Пожарова из его собственных красочных рассказов.

– Стрелял в киевского обер-полицмейстера, – сказал доктор.

– Декабристы тоже стреляли… – пожал плечами Николай.

– А эти его теории свободной любви?

– Глупость, поза …

Помолчали.

– Анненков… – сказал Николай. – Пристал ко мне с планом. На рассвете офицеры уходят. Я отказался. А вы?

– Разумеется, я остаюсь с вами …

– Анненков измучил меня. Просил, требовал …

– Я всегда говорил, он – обуза. Надо убедить Бреннера избавиться от него.

– Избавиться? – Николай посмотрел на доктора.

– Услать его куда-то, что ли.

– Он всегда возвращается.

Доктор подлил самогона. Выпили по два глотка …

– Поешьте, – сказал Николай. – Это я вам принес.

– Благодарю, – сказал доктор, но к еде не притронулся. – Николай Александрович, что же будет?

– Будем жить … надеюсь …

На стенах вздрагивают большие тени от маленького пламени в стекле. Книги отступают из круга света в полумрак.

Они сидят у лампы, держатся за руки.

– Я вас люблю, – говорит он.

– Любите? – Она смотрит внимательно. – Вы другое говорили совсем недавно.

– Разве?

– Вы говорили, что любви нет.

– Я говорил, что можно любить многих.

– Это одно и то же.

Он говорит страстно и складно:

– Это было раньше! Теперь я знаю, как можно любить одного человека! Могу смотреть на вас бесконечно. Могу слушать вас бесконечно. И думать могу только о вас.

– Я вам не верю.

Но она верит.

– Я вам докажу. Освобожу вашего отца от роли Ленина.

– Правда?

– Я отменяю его участие в мистерии.

– Как вы это объясните?

– Кому? Как я решу, так и будет. Я понимаю, как Николаю Александровичу неприятно все это, потому что знаю, кто он.

Она смотрит внимательно.

– Это не тайна. Все знают, кто он.

– Я знаю, кто он на самом деле, и кто вы, Мария Николаевна … Романова.

Она усмехается панически, обозначая нелепость такого предположения, но он смотрит неотрывно, и ее усмешка гаснет. Она не в силах противиться – слишком неожиданным был выпад.

– Что вы теперь сделаете?

Пожаров и сам потрясен: одно дело догадываться, а другое – получить признание! Это она, царевна! Его царевна!

– Попрошу вашей руки у Николая Александровича. Будьте моей женой!

– Это ваше условие?

– Это не условие. Если вы мне откажете, я умру и вашей тайны не выдам.

– Оставьте, мне не до шуток.

– Я не шучу.

– Как вы узнали?

– Сначала я узнал доктора Боткина. В пятнадцатом году я видел его в Петрограде. На улице. Он выходил из экипажа. Мой приятель просто показал мне его и сказал, что это лейб-медик самого царя. До вчерашнего дня я не видел доктора близко, а вчера лицом к лицу столкнулся с ним. И тут у меня словно пелена с глаз упала: я узнал вас всех.

Она молчит.

– Я люблю вас, – говорит он и ищет ее руку. Находит на коленях, сжимает холодную, обмякшую ладонь.

– Я не могу… – говорит она. – Не могу быть вашей …

– Потому что я еврей? – кривится он.

– Нет …

– Ну конечно! Русская царевна с евреем – что это я себе вообразил!

– Мне все равно, кто вы. Я люблю вас.

Он садится на пол лицом в ее колени. Она гладит его волосы.

Огонек, мерцающий за ламповым стеклом, две тени, склоненные друг к другу и восходящие по стенам к потолку …

– Я не могу быть вашей.

– Потому что ваш отец император?

– Нет.

– Потому что я беден?

– Нет. Вы никогда не сможете любить меня одну.

– Забудьте! Нет никого, кто мог бы сравниться с вами!

– Я видела ее сегодня на площади.

– Кого?!

– Мою соперницу …

– Да кто это?

Она молчит.

– Вы про Ангелину, что ли? Да боже мой!

Она молчит и смотрит.

– Вам и про Зину рассказали? Да это ничего – деревенская девчонка! С ней все закончилось еще до вашего появления! В самом деле, какие у вас могут быть соперницы?!

– Ваша революция, – говорит она. – Вы же не бросите ее ради меня?

Он щурится на огонек в стекле, будто это пламя пожара.

– Вы ее любите… – говорит она.

– Дайте мне минуту.

Он выходит на улицу.

Тьма и собаки … Заведется одна – и подхватывают во всех уголках тьмы. Пожаров стоял у крыльца избы-читальни, смотрел на звезды, густые и высокие; смотрел на окно, желтое и мутное. В жиже жирного света плавали пыльные корешки книг. Неужели там ждет его принцесса, прекраснее которой нет на свете? Бросило в жар: это самогонный бред. Не было там никого и быть не могло …

Он расстегнул кобуру и достал маузер. Лучше не входить – сразу покончить с этим, со звездами и окном, раз ее там нет … Но даже если она там, что с этим делать? Вселенская буря, которую он призывал всю свою жизнь, теперь обрушится на них. Он был демиургом нового мира, неустрашимым, неистовым, и вот сделался робким влюбленным посреди войны. Принцесса права, революция не простит. Их убьют, это неотвратимо, как крах капитализма.

Он стоял с маузером под звездами. Дверь скрипнула, открылся желтый далекий свет.

– Что вы делаете?

Пожаров глубоко вздохнул, вернул маузер в кобуру и сказал:

– Пойдемте …

– Куда?

Он взял ее за руку. Было уже часа четыре, и во всех концах тьмы заголосили петухи.

Пожаров и Мария сидели на скамейке у церковной ограды. Часовые на охране декорации приняли ночью самогону и спали под эшафотом.

– Не торопите меня, – сказала Мария. – Давайте посидим немного.

Они держались за руки, уже не опасаясь, что кто-то их увидит.

– Ненавижу костры, – сказала Мария. – А теперь все время костры. Мы едем и едем, и все костры, костры, будь они неладны.

Перед ними лежала безлюдная площадь, усеянная тлеющими головешками.

Пожаров не сводил с Марии глаз с тех пор, как они ушли от избы-читальни.

– …Ночью мама́ и я вышли к кострам охраны. Некоторые части уже ушли от дворца …

– От какого дворца?

– Нашего дворца в Царском Селе, Александровского … Но и те, что оставались на позициях, волновались. А тут еще сообщили, что к нам подходят мятежники. Убили городового в полуверсте от дворца. И вот мы пошли к кострам. Мама́ говорила с солдатами. Просила их не стрелять в мятежников и в то же время умоляла не уходить, не бросать нас. А дома сестры и брат лежали в беспамятстве – корь. И папа́ не было. Мы шли от костра к костру. Солдаты смотрели на нас по-разному: кто – сочувственно, кто – настороженно, а кто – с насмешкой. От костра к костру …

– А где теперь мама?

– Умерла. И брат …

Пожаров обнял Марию.

– Идемте в церковь.

– Но ведь она закрыта.

– Ничего, откроем.

Коммунары закрыли церковь, но попа не тронули. Он жил в избушке прямо за церковной оградой.

Через полчаса заспанный священник зажигал свечи в холодном храме.

– Зачем, зачем? – шептала Мария в который раз.

– Я все решил, – говорил Пожаров. – Я должен быть одной с вами веры.

– Она проклянет вас.

– Революция? Проклянет.

– Она убьет вас.

– Бог мне в помощь. Я попрошу вашей руки у вашего батюшки, и мы обвенчаемся, если, конечно, вы скажете «да» …

Священник испуганно крестил Пожарова, бормотал торопливо, лишь бы успеть до рассвета, пока еще спят коммунары, а то ведь и к стенке могут поставить вместе с этим коммунистическим отступником, который сам же эту церковь и закрывал.

– Отрицаешилися сатаны, и всех дел его, и всех ангелов его, и всего служения его, и всея гордыни его? – спрашивал священник.

– Отрицаюся, – отвечал Пожаров.

Мария плакала и молилась. Священник все задавал вопросы на языке, давно забытом за стенами церкви. Пожаров отвечал. Священник, взяв на два пальца елея, крестообразно помазывал лоб Пожарова:

– Помазуется раб Божий Михаил елеем радования во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, аминь.

Трижды погружая голову Пожарова в тазик с водой, священник читал торопливо:

– Крещается раб Божий Михаил во имя Отца, аминь. И Сына, аминь. И Святаго Духа, аминь.

Они шли по улице, держались за руки не скрываясь, но никто на них не смотрел. Медлительный рассвет воскресил из мрака серый мир дощатых заборов и бревенчатых срубов. Они побежали под уклон улицы, все быстрее и быстрее, и в конце ее, над речкой, взлетели в серое небо. Уже на высоте сделали круг над деревней, над спящими коммунарами с их кумачовыми грезами, над пробудившимися крестьянами с их козами, коровами и петухами. Летели, смеялись и держались за руки …

Из записок мичмана Анненкова

30 октября 1918 года

Я шел к избе-читальне, едва сдерживаясь, чтобы не бежать. Уже рассвело, во дворах копошились крестьяне, и бегущий спозаранку агитатор коммуны привлек бы внимание. Я уже успел побывать в школе, где плакала Настя, и в лазарете, где доктор, Ольга и Татьяна в панике метались из угла в угол. Марии нигде не было, и Пожарова тоже. Бабка, у которой он квартировал, сказала, что не видела его со вчерашнего дня. Ситуация усугублялась еще и тем, что Бреннер, Каракоев и Лиховский затемно выехали на лесопилку за досками, как и планировалось. То есть они уже действовали, и просто отменить операцию было невозможно.

До читальни оставалось несколько домов, когда на другом конце деревни затрещали винтовочные выстрелы, застучал пулемет.

Я остановился. Это было что-то непонятное, ни с чем не сообразное. Кто стреляет? В кого? Неужели в мушкетеров? Нет! Не может быть! Такая мощная перестрелка не могла быть с нашими. К тому же они уехали в другую сторону. Я вскочил на ближайший забор, но ничего, кроме столбиков дыма, занимавшихся уже на окраине, разглядеть не мог. Что это? Какого черта? Я бросился к читальне, не разбирая дороги, перепрыгивая через плетни и сминая заросли сухого репейника. Читальня была ближе всего, и там ждал Государь. Кто бы ни стрелял сейчас, прежде всего нужно было соединиться с Государем, а потом собирать остальных.

Поднявшись выше по улице, я увидел, как на дальнюю окраину входит конница. Словно мутные потоки, серые колонны всадников заполняли улицы. Сабель триста, не меньше. В первый момент мелькнула дикая мысль, что это вернулся отряд Коноплева. Но почему они стреляют по своим? Нет, это была вражеская атака. Но кто атакует? Издали невозможно было разглядеть кокарды или ленты на папахах, да их, скорее всего, и не было.

Побежал дальше огородами, но услышал выстрелы впереди – орда приближалась. Из-за угла я смотрел вдоль домов. Бешено лаяла собака, рвавшаяся с цепи в двух шагах от меня. Сквозь собственное дыхание я слышал, как война затопляет деревню, будто селевой поток: стрельба, дикий посвист и ржание коней …

Ни души впереди – и вдруг всадник из-за поворота. Он несся галопом – казак с карабином поперек седла – и что-то тащил за собой на аркане. Привязанное за ноги тело было Пожаровым. Голова в окровавленных кудрях билась о дорогу. Сапог и кожаной куртки на нем не было, грудь и живот в крови. Тело Пожарова пронеслось мимо меня и исчезло в облаке пыли. К несчастью, я успел разглядеть его лицо, вытаращенные глаза и рот, разинутый в безуспешной попытке закричать. Забыть о Пожарове! Нет больше Пожарова! А в следующее мгновение я увидел: ниже по улице верховые гнали двух мужчин и женщину – Машу. Конвоировали, подстегивая нагайками. Я бросился следом, наперерез через огороды и дворы, шарахаясь от кидающихся на меня цепных псов.

Еще пара заборов с разбегу – и я во дворе Шагаева перед его горящим домом. И – мимо, мимо … вижу дверь в избу, она уже занимается огнем … у крыльца вижу мертвую собаку, а дальше … сын Шагаева. Сабельный удар почти отделил голову от тела, и она лежит, свернутая на сторону … я уже у забора …. Над крышей рвется пламя, и дым стелется над землей, и в окнах дым и пламя … А в конце улицы я снова вижу их – Машу и двух казаков, всего двух. Всего два выстрела … И я оставляю дом за спиной, с маузером в руке бегу за ними через кусты и сухой бурьян.

Перемахнув плетень, я оказался на улице и тут же упал в канаву. Казаки неслись мимо галопом – шашки наголо, на головах мохнатые папахи. Я потерял Машу из виду, но все двигались к площади, где в дыму мельтешили перебегающие фигурки и неубедительно хлопали одиночные выстрелы. Я побежал к площади, прячась за заборами …

Лазарет … На пороге убитый санитар. В процедурной на полу красноармеец с перевязанным плечом и доктор Боткин. Зарублены. Я наклонился над Боткиным. Мертв. В палате на койках тела еще двух добитых раненых … Княжон нет – ни живых, ни мертвых. Если не убили, то увели к площади, откуда слышалось больше всего криков и команд …

Свернув в пустынный переулок, я услышал за плетнем женские визги и голоса мужиков. Сомневаться, чем они там занимались, не приходилось. Вдруг над плетнем возник всадник в офицерской фуражке и кавалерийской длинной шинели. На груди Георгиевский крест, на плечах погоны, но не разглядеть, какого звания. Что-то странное было в его облике, я не сразу понял – что. А странность была в том, что у офицера не было оружия – ни шашки, ни револьвера, ни карабина. В руке только длинный не то хлыст, не то стек.

Вздыбив коня над плетнем, офицер бешено заорал:

– А ну па-а-а-ш-шли! Мать вашу! – и стал хлестать там кого-то стеком.

Из-за плетня выпорхнули, как перепуганные петухи, трое в лохматых папахах, на ходу натягивая штаны. И женщина, голая, прикрывая грудь и пах ворохом одежды, выскочила и побежала по улице, противно так повизгивая. Офицер повел себя странно: догнал тетку и хлестал ее стеком по спине и голым ягодицам, обзывая шлюхой и тварью. Крестьянка верещала и с бесстыдным проворством мелькала телесами …

Я метнулся в другую сторону. Обернувшись, увидел, что всадник оставил голую бабу и гонится за мной. Я выстрелил в него и промахнулся. Всадник несся прямо на меня, нацелив свой стек как копье. Я отчетливо видел его лицо, и образ этот навсегда запечатлелся в моей памяти: рыжие жесткие волосы, рыжие усы и синие, глубоко посаженные глаза … Я снова выстрелил и снова промахнулся. Бежал между банями и сараями, недоумевая, чего же я бегу, ведь нет у него ни шашки, ни нагана. Перемахнул через плетень, а всадник пронесся мимо.

Бросок через огороды – и вот уже от площади меня отделяет только дощатый забор. Я прильнул к щели между досок. Увидел в дыму суетливые фигуры: казаки, верховые и пешие, вели и тащили людей со всех сторон к помосту. На нем уже сколачивали три виселицы …

Под крики командиров казаки спешно сортировали народ на крестьян и коммунаров. Охотников указать, кто есть кто, было достаточно. В загоне у помоста среди арестованных я увидел Княжон. Всех четырех. Господи! Они жались друг к другу, неподвижные, будто стояли там всегда – от сотворения мира. Ни Государя, ни повара Харитонова с ними не было.

За дымовой завесой я смог подобраться к арестованным довольно близко. Выйти и заявить, что эти четыре девушки – Романовы? Неизвестно, какой будет реакция солдатни. Я бессильно наблюдал за чистилищем, ожидая, что каким-то невероятным образом Господь укажет мне план спасения Царевен. Если их не убили сразу, значит, куда-то поведут, где-то посадят под замок, будут какие-то допросы … И в какой-то момент возникнет возможность … Нужно только быть рядом и не прозевать ее.

Площадь бурлила. Конные и пешие казаки и буряты кружили под разноголосые команды офицеров в разномастной белогвардейской форме. По доносившимся до меня обрывкам фраз я наконец понял, что это орда барона Унгерна. Его самого я пока не видел. А на эшафоте тем временем те же плотники, с которыми я его строил, уже заканчивали сколачивать виселицы.

Вдруг что-то изменилось. Адская кухня, бурлящая, чадящая, орущая, поумерила кипение. Раздались команды: «Становись! Строиться!» Казаки, пешие и конные, побросали подушки и самовары и образовали подобие строя на половине площади. В другой половине теснилась толпа согнанных крестьян, а в стороне, у эшафота, – группа пленных коммунаров.

От горящего сельсовета показалась вереница всадников. Позади верховых казаков маячили пешие фигурки со связанными руками – трое. Длинными арканами они были привязаны к седлам и бежали за лошадиными хвостами на подгибающихся ногах. Из-за дыма я не сразу разглядел их, но скоро узнал Шагаева, Большака и Ангелину. Их распухшие лица сочились кровью.

В голове процессии ехал тот самый офицер со стеком. При его появлении раскатилась команда «Смир-р-рно!» на разные голоса. Он только небрежно махнул рукой. Я понял, что это и есть барон Унгерн. Я два раза стрелял в черного Барона и промахнулся!

Шагаева, Большака и Ангелину поставили перед эшафотом лицом к народу. Жалости к ним у меня не было, не осталось, даже к Ангелине. Все мои душевные силы были отданы Царевнам. Закусил до крови губу – только чтобы не выскочить с маузером на площадь или не застрелиться, что то же самое.

Генерал Унгерн, сидя на коне, смотрел через головы людей на столбы дымов над деревней – безмятежен и неподвижен. И скоро смолкли голоса, остановилось движение, все замерло. Только тогда он заговорил. Именно заговорил – лишь немного громче, чем говорят в дружеской компании за бутылкой вина.

– Крестьяне! Сегодня Азиатская конная дивизия освободила вас от большевистского рабства. Я мог бы всех вас повесить за то, что вы позволили расплодиться красной заразе в вашей деревне! И это было бы справедливо. Почему вы не сражались? Не убили их? Почему безропотно отдались во власть советам? Разве вы не русские? Разве не православные? Да! Я мог бы расстрелять вас всех! Поставить вот сюда пулемет – и дело с концом, но я этого не сделаю. На первый раз я прощаю вам вашу глупость и трусость. Повешены будут только комиссары… – он кивнул на тех троих, кого привели на арканах, затем указал стеком на арестованных, – …и их пособники!

Я почувствовал, как капля холодного пота медленно катится по спине между лопаток. Их никуда больше не поведут, не будет никакой тюрьмы, никаких допросов. Их повесят. Прямо здесь. Сейчас!

– А что, виселицы только три? – спросил Унгерн одного из офицеров.

– Так точно! Прикажете сколотить еще?

Унгерн посмотрел на группу коммунаров.

– А то! Они построили себе эшафот, так надо его украсить. Каждому по виселице!

Бросились исполнять приказ, выдергивать мужиков из толпы и тащить к эшафоту, собирать доски и жерди, заготовленные для декорации. Шагаева, Большака и Ангелину поволокли к уже готовым трем виселицам. Я посмотрел на Княжон, на площадь. Вот здесь все и случится. Это оно, место, которое я часто пытался себе представить. Здесь все и кончится для меня. Государь и Харитонов наверняка уже мертвы. И мои товарищи мертвы, иначе они уже были бы рядом. Я и ОТМА еще живы … пока … Я хороший стрелок, но с моего места даже из маузера не достать Барона. Значит, встану, пойду вперед и буду стрелять. Восемь патронов. Перезарядить не успею. Надеюсь, Барон сдохнет, но ОТМА это не спасет …

Ангелина с петлей на шее запела высоким дрожащим голосом: «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов». Шагаев и Большак подхватили. Казаки, стоявшие рядом с каждым смертником, посмотрели на Унгерна, но он не давал знака. Невозмутимо слушал. Смолкли молотки плотников, в полной тишине трио звучало жалко. Было в этом, по сути, героическом акте что-то неловкое, неуместное. Они допели до «Кто был ничем, тот станет всем …» и замолчали. Кажется, их остановило молчание площади. Замолчали от молчания. Будто перед лицом смерти поняли бессмысленность утверждения своей веры, как и утверждения уже чего бы то ни было. Ангелина заплакала громко.

Казаки смотрели на Барона – приказа он все не давал. Выдержав паузу, выкрикнул распевно:

– Вранье!

У него был неприятно высокий голос. Конь под ним вздрогнул и заплясал.

– Вранье! – еще раз выкрикнул Барон, удерживая коня и обращаясь к крестьянам. – Кто был никем, останется никем!

Он указал стеком в сторону смертников. Казаки толкнули ящики, повешенные задергались, закачались на веревках.

– Продолжайте, – кивнул строителям Барон.

Снова застучали молотки. Задача нешуточная – построить еще двадцать виселиц.

Теперь. Я сжал маузер – рука не дрогнет. Прежде чем встать, я все же покрутил головой – нет ли наших? Где мушкетеры? Будто их появление что-то изменило бы, будто они могли совершить что-то большее, чем самоубийство, что задумал я. Кавалерии моей не было, но я увидел Государя с охотничьим ружьем. Он пробирался к площади через заросли сухого бурьяна. И тут я понял! Ему нельзя сюда! Никак нельзя! Пригибаясь, я побежал навстречу. Мы столкнулись и упали под забором. Я знал: Государь увидит дочерей и непременно выстрелит из этого дурацкого ружья. Тогда конец, а у меня как раз появилась идея. И я уже приготовился вырвать ружье из рук Царя, придавить к земле, зажать ему рот, чтобы предотвратить катастрофу.

– Умоляю, не ходите туда! У меня есть план …

План взорвался в моей голове фейерверком, как только я увидел Государя.

– Не так! Не так! Вы должны явиться по-другому!

Перед собой я видел сухонького старичка в овчинной телогрейке, стоптанных сапогах и кроличьем треухе. Если бы он назвался царем, его бы высекли …

Забайкальский край

Октябрь 1918 года

Плотники уже заканчивали украшать эшафот новыми виселицами, когда ветер отогнал клубы дыма и на площади заметили приближающихся всадников. Несмотря на синюю дымку, фигура царя в полковничьей форме на белом коне была узнаваема. За царем следовали четыре всадника в офицерских шинелях и фуражках без знаков различия. Они держали флаги, упирая древки в стремена, – императорский штандарт и знамена гвардейских полков. Их специально сшили из легкой материи и увеличенного размера, чтобы они эффектнее развевались на сцене в революционной мистерии. И они развевались.

Всадники шли рысью, в дымном мареве торжественно надвигались. Огнестрельного оружия у них не было – только шашки.

Навстречу кавалькаде развернули пулемет на тачанке – Барон скомандовал: «Отставить!». Он с интересом разглядывал всадников и знамена. Это был какой-то неожиданной поворот в мистерии, порядком ему уже наскучившей.

Всадники уже въезжали на площадь. Кто-то крикнул в толпе:

– Царь!

И еще голоса подхватили:

– Царь! Царь! Царь едет!

Николай на белом коне проезжал перед казачьим строем совершенно как на смотрах прошлых времен и выглядел, как на своих портретах, которыми еще недавно была завешана вся Россия: аккуратная борода, усы, короткая стрижка под офицерской фуражкой, полковничий мундир с иголочки, c собственными вензелями на погонах …

– Царь, царь… – шелестело в толпе.

Перестали стучать молотки. Все смотрели на всадников, остановившихся недалеко от эшафота.

И вдруг крестьяне в первых рядах стали опускаться на колени, а за ними – шеренги стоящих в пешем строю казаков.

– Отставить! Держать строй! Смирно! – заголосили командиры, но казаки, шеренга за шеренгой, волна за волной, опускались на колени, стаскивали с голов папахи.

Барон не смотрел на толпу и войско – только на царя.

– Не стрелять! – скомандовал он снова, но никто и не собирался.

Унгерн подъехал ближе и остановился против царя в нескольких шагах.

– Не может быть… – Барон улыбался. – Это комиссары нас морочат?

Бреннер отдал честь и отчеканил:

– Ваше превосходительство, его императорское величество требует освободить дочерей, великих княжон, которых вы удерживаете, несомненно, по недоразумению.

Это был какой-то совсем уж неожиданный поворот. Унгерн даже рассмеялся от удовольствия.

– Что это значит? – обратился он с веселым изумлением к своим офицерам. – Кто-нибудь понимает?

– По показаниям пленных, они на этом помосте собирались какую-то мистерию разыгрывать, – доложил один из офицеров.

– Да это избач ихний. Книжками заведует! – подал голос один из крестьян, стоявших на коленях.

– Так какого хрена ты на коленях? – сказал барон.

Он по-прежнему смотрел только на царя. А тот молчал. Пауза затягивалась.

– Ваше величество, это вы? – спросил Унгерн. Он все еще улыбался недоверчиво.

Коленопреклоненная площадь ждала ответа. Николай молчал, и это было верно, потому что ответить «да, это я, самодержец российский» было бы совсем уж нелепо. В тишине только позвякивали удила да потрескивали бревна догоравшей неподалеку избы.

Наконец Николай произнес:

– Вы барон Унгерн?

– Да, это я.

– Извольте освободить моих дочерей, великих княжон Ольгу, Татьяну, Марию и Анастасию.

– И где же они?

– Там, среди большевиков, но это ошибка. Прикажите остановить казнь, – сказал Бреннер вместо царя.

Барон развернул коня, подъехал к пленным и уставился на четырех девушек, вцепившихся друг в друга. Он смотрел на них, когда сходил с коня, смотрел, когда подходил, смотрел, остановившись напротив в трех шагах. Он узнавал их, но не верил своим глазам.

– Этих отпустить! – приказал наконец.

Сестры из-под конвоя бросились к отцу. Царь сошел с коня, обнял дочерей … Казаки и крестьяне поднимались с колен, но напряженное молчание все еще висело над площадью. Теперь уже все узнали Романовых. Приговоренные тянули шеи, чтобы получше разглядеть настоящую мистерию, на фоне которой даже их собственная казнь не выглядела драматичнее. Наверно, им казалось, что это чудесное явление все изменит. Смертники надеялись на перемену участи.

Барон уже снова сидел на коне и наблюдал за Романовыми. Никто в этот момент не мог бы предугадать его дальнейших действий. Он повернулся к своим офицерам:

– Доставить Романовых со свитой в церковь. Немедля! Лучших казаков на охрану. Готовиться к маршу домой!

Два десятка верховых казаков окружили Романовых и четверку и повели к церкви. Николай шел пешком вместе с дочерями.

– А с этими что делать? – спросил кто-то из офицеров, указав на приговоренных.

– Повесить! И неделю не снимать! – бросил барон и поскакал со свитой следом за Романовыми.

Толпа крестьян потянулась было за царем, но казаки преградили им путь:

– По домам! Идите домой! Домой пошли!

Люди в молчании разбрелись по задымленным улицам. Царь и царевны на их глазах воскресли из мертвых, восстали из пламени горящих изб – и в то самое время, когда лишались жизни другие. В этой точке времени и пространства сошлась вся чудовищная нелепость мироздания, и люди не могли понять этого сердцем и охватить умом. В свинцовом оцепенении они брели к своим разоренным домам, где у порогов лежали их мертвые собаки.

Часть пятая

Ольга

Из записок мичмана Анненкова

12 ноября 1918 года

Волки зазвенели цепями, лениво поднялись мне навстречу. Три пары глаз уставились заинтересованно, но вилять хвостом никто не собирался. Я двинулся от двери ровно по линии, недосягаемой для волков при полностью натянутых цепях. Каждому бросил из ведра по куску тухлой конины, которой они тут же и занялись. Машка была еще молода, и оба самца искали ее благосклонности, но лишь издалека, потому что дотянуться до нее не могли. По той же причине они не могли до конца выяснить отношения между собой по поводу Машки. Так и проходил их платонический роман втроем: переглядки, ласковые поскуливания или угрожающее рычание. Волка, что постарше, звали Марс, младшего – Монгол. Так нарек их сам Барон. На имена, впрочем, они не откликались.

Как три волка оказались на чердаке штаба Азиатской конной дивизии под командованием барона Унгерна, никто объяснить мне не мог. Барон-то, наверно, знал, но задавать ему вопросы не хотелось. Я сам вызвался кормить зверей и убирать за ними, как только услышал их вой в первую ночь нашего заключения. На фонаре недалеко от штаба еще висел заледенелый труп моего предшественника на этом посту: Барон заподозрил его в шпионаже то ли в пользу Колчака, то ли в пользу красных. И меня он предупредил, что повесит, если я буду шпионить. Но дело-то в том, что волки жили на чердаке штаба, а штаб – двухэтажное здание, где квартировал и сам Барон, где, проходя по лестнице, можно было услышать любой его разговор с офицерами. Так что при желании обвинение в шпионаже мне пришили бы просто за то, что я там бываю.

Станция Даурия – захолустный ад. Темная вотчина черного Барона. На чердаке штаба зверинец, а напротив – застенок, где держали узников дивизии, в том числе и нас четверых. Лишь мне дозволялось выходить раз в день без конвоя, чтобы покормить волков и убрать за ними. Штаб провонял псиной и дерьмом, и я боялся, что меня повесят и за это. К счастью, Барону на запахи было наплевать.

Я сгребал дерьмо с помощью совка и веника, привязанных к длинным палкам. Требовалась немалая сноровка, чтобы выполнить эту операцию, не заходя в зону досягаемости волков. Впрочем, звери занимались мясом и не смотрели на меня.

Покончив с уборкой, я сел на солому. Куда торопиться? Лучше я тут посижу, с волками, чем в камере, где все стены исцарапаны мольбами и проклятиями тех, кого убили до нас.

Над головой я услышал шаги по железной кровле – и не удивился. Там уже несколько суток обитали двое арестантов. Такое дисциплинарное наказание применялось в дивизии за мелкие проступки. Вместо гауптвахты Барон назначал несколько суток сидения на крыше. Раз в день сидельцам поднимали еду на веревке – и все. Так и куковали они в своих шинелях на железе.

Я подошел к слуховому окну и выглянул наружу. Оба арестанта примостились у трубы, как нахохленные вороны, и играли в города:

– Пенза.

– Архангельск.

– Константинополь.

– Русские города, поручик.

– Константинополь – почти что русский город. Если бы не февральский переворот, проливы были бы наши.

– Если бы – не считается.

– Ну, Калязин.

– Новониколаевск.

Я смотрел в их согбенные спины и думал, что в нашей камере с душераздирающими надписями на стенах сидеть все же приятнее.

Я вышел с чердака на лестницу, внизу загрохотали сапоги, и высокий голос запричитал бешено:

– Сука! Где Резухин? Найдите мне Резухина!

Кто-то торопливо затопал прочь и на улицу.

Никак я не мог привыкнуть к голосу Барона. Каждый раз, когда он матерился, казалось, это прыщавый гимназистик строит из себя гвардейского поручика в публичном доме. Однако подчиненные Барона бледнели и разбегались, услышав его даже в отдалении.

И я не стал рисковать. Подождал, пока все стихнет, и спустился на первый этаж с ведром волчьего дерьма. Вообще-то в штабе по большей части было тихо. Как я заметил, генерал не проводил совещаний, не собирал собраний и сам редко показывался там. Странное запустение для штаба целой дивизии – как в склепе.

– Эй! – услышал я голос «гимназиста».

Дверь в кабинет Барона оказалась открыта. Он сидел на письменном столе с ногами по-турецки, на нем был монгольский желтый халат с генеральскими погонами и Георгиевским крестом на груди. Я не удивился, поскольку уже видел генерала в таком наряде.

– Ко мне! – приказал Барон.

Когда он говорил негромко, голос его звучал мужественнее. Видимо, поэтому он редко срывался на крик.

Я оставил ведро на лестнице, вошел в кабинет и встал по стойке смирно. В комнате не было ничего, кроме стола и одного стула. В углу у стены прямо на полу сидели три буддийских монаха в пурпурных хламидах и овчинных тулупах поверх них. Это были личные ламы Барона, которых он держал при себе и, по слухам, пользовался их гаданиями, принимая важные решения.

– Как тебя? – буркнул Барон.

– Мичман Анненков, ваше превосходительство!

– Анненков? Не родственник атаману Анненкову?

– Никак нет!

Он вперил в меня синие стеклянные глаза. Точно так он смотрел, когда несся на меня верхом с ташуром своим, а я стрелял … С самого начала плена я все ждал, когда он меня узнает.

– Как там Машка?

– Здорова, ваше превосходительство.

– Мясо воруешь?

– Виноват? – Я в самом деле не понял сразу.

– У волков воруешь мясо, спрашиваю.

– Никак нет!

– А что так?

– Кормят сносно.

Барон усмехнулся:

– Так ты всем доволен?

– Так точно, ваше превосходительство!

– Можешь идти.

– Дозвольте вопрос.

– Ну …

– Как мне поступить в Азиатскую конную дивизию?

– Хочешь служить?

– Так точно, ваше превосходительство!

– Воевал?

– Так точно! Юго-Западный фронт. Отдельный пехотный батальон Гвардейского его Императорского Величества флотского экипажа.

– Моряк в пехоте?

– Так точно! Нас так и называли в шутку – морская пехота. Имею Георгиевский крест.

– Почему не носишь?

– Как-то неловко в заключении.

Ламы невозмутимо жевали табак.

Несмотря на бойню в деревне, на убийство доктора Боткина, на недобрую славу и безумие здешнего ада, несмотря на все это, не трепетал я перед его превосходительством и, как ни странно, не испытывал к нему ненависти. Даже когда он пообещал, что скормит волкам моих товарищей, если я попытаюсь бежать, а меня повесит за яйца, как поймает, я подумал, что на его месте сказал бы то же самое, выпуская пленного без конвоя.

– Идите, мичман. Посидите пока, – сказал Барон.

Ишь ты – перешел на «вы».

Я выскочил с ведром на улицу. Навстречу рысцой бежал заместитель начальника дивизии полковник Резухин. Ходить пешком в Даурии было не принято, когда вызывал командир.

Каптер, у которого я получал конину для волков, – пожилой нестроевой казачура с рябым мясистым лицом, – боготворил командира. Ему доставляло удовольствие рассказывать мне страшные сказки о местных диких нравах. В первый раз он поведал с гордостью, что у Барона есть в лесу любимый филин. По ночам его превосходительство имеет обыкновение скакать на коне по окрестностям в одиночестве и слушать уханье своего филина. А случилось так, что однажды филин промолчал, и Барон решил, что его любимец болен. И тогда он отправил гарнизонного врача найти филина и вылечить его. Я живо представил себе доктора в пенсне, блуждающего с саквояжем по окрестным сопкам. Каптер посмеивался в усы. В другой раз он рассказал, как Барон приказал выпороть перед строем дивизии офицерских жен, заподозренных в измене своим мужьям. Казаки уже предвкушали зрелище дамских оголенных задниц, но были разочарованы. В приказе Барон распорядился «не снимать портков, если таковые обнаружатся». Так что дам секли через круженые панталоны – генерал всесторонне заботился о нравственности личного состава.

И наконец, каптер дохнул мне в ухо:

– А знаешь, куда вас всех отправляют после гауптвахты? А туда же, на сопки, там стреляют и не закапывают даже. Собаки подъедают.

– Это где филин? – спросил я.

– Ага, где филин, – ухмыльнулся он. – Ну, бывай. А то, может, и не свидимся боле.

Сволочь толстомордая. Как в воду глядел. Через неделю Барон приказал его повесить за украденные полмешка муки.

Ну вот, я вышел из штаба. У входа топтался часовой-бурят в овчинной дохе до земли и лисьем малахае, с винтовкой, опоясанный пулеметной лентой, хоть пулемета поблизости не наблюдалось. На доске объявлений трепалось несколько приколотых бумажек – приказы по дивизии. Я ознакомился. Самый свежий гласил:

«Приказ по Азиатской конной дивизии № 125 от 10 ноября 1918 года.

На солдатском спектакле 9 ноября произошел возмутительный случай: сразу же по приходе на спектакль несколько офицеров напились и затеяли скандал, который потом перешел в драку. На первый раз я ограничился арестом поручика Глинки и хорунжего Лаптева с водворением их на крышу на пять суток. Предупреждаю, что в дальнейшем буду привлекать виновных к суду по всей строгости военного времени. Нужно понимать, как должны быть теперь оберегаемы от всяких нареканий офицерские погоны.

Подписал начальник дивизии генерал-майор барон Унгерн-Штернберг».

Твою мать! И тут театралы! Сплошная мистерия, а не гражданская война. Что у них там в репертуаре? «Ромео и Джульетта»? «Три сестры»? Я представил себе этот солдатский спектакль, где женские роли, должно быть, тоже исполняют солдаты. Вот за что сидели те двое на крыше.

Рядом еще листок:

«Приказ по Азиатской конной дивизии № 120 от 21 сентября 1918 года.

Уроки по изучению монгольского языка господами офицерами посещаются нерегулярно. Вчера, 20 сентября, на уроке было всего лишь два офицера. Предписываю преподающему зауряд-есаулу Солдатову вести дневник, отмечая отсутствующих на уроке. Предупреждаю, что за непосещение уроков буду преследовать, как за уклонение от службы.

Подписал начальник дивизии генерал-майор барон Унгерн-Штернберг».

Были еще несколько листков, пожухлых, с неразличимым уже машинописным текстом. Приказы печатала одним пальцем Агриппина Филимонова, экономка Барона. Редкие удары по клавишам ундервуда грохотали в пустом штабе.

Я подошел к выгребной яме, раскинувшейся между штабом и станцией, и вывалил содержимое ведра. На путях стоял пассажирский состав. Там что-то происходило, что-то гадкое. На насыпи лежали выброшенные из вагонов чемоданы, сумки, узлы, в них рылись солдаты. Рядом суетились пассажиры. До китайской границы оставалось верст тридцать – Барон устроил на станции собственный пограничный пункт со своими таможенными правилами.

За вагонами хлопнул выстрел. Заголосили, запричитали. Кто-то побежал с другой стороны состава – не разглядеть, что там. Паровоз дал гудок, запыхтел. Пассажиры бросились в вагоны, но не все – некоторые остались стоять на насыпи под конвоем. Состав набирал ход, кто-то еще бежал следом … Я увидел на той стороне насыпи распростертое тело. Мужчина в черном пальто. Два солдата взяли его за ноги и поволокли. Один пнул в сторону его свалившуюся шляпу. Группа задержанных пассажиров поплелась вдоль насыпи под конвоем. Куда их?

Я посмотрел вслед поезду. Каких-то тридцать верст – и Китай. А через двое суток – роскошный Шанхай. Оттуда – куда угодно, хоть в Нью-Йорк, хоть в Париж …

Паровоз дал последний свисток, и поезд скрылся в распадке между сопками.

Я шел к гауптвахте и думал о тех счастливцах, что преодолели последний и, наверно, самый страшный рубеж на пути к жизни. Истинно, они родились второй раз. А еще думал о тех, кому не повезло. Вот едет человек в уютном мягком вагоне, и все у него хорошо. И вдруг он узнает, что на его прямом и ясном пути из пункта А в пункт Б есть такая станция Даурия, а там какой-то Барон – самодержец вонючих бараков. И никак не объехать того Барона и те бараки – рельсы прямые, чугунные. И там говорят человеку: слазь. Домашний вагонный мирок уплывает безвозвратно, легонько постукивая колесами. И остается человек – еще теплый, мягкий, еще верящий в разум, логику и божескую справедливость – остается на этих рельсах, на насыпи, у серого заплеванного сарая, именуемого вокзалом; а вокруг свинцовая расстрельная тоска, и он, теплый вагонный человек, понимает: здесь его путь окончен.

Ноябрь 1918 года

Станция Даурия

Романовых поселили в добротном просторном доме, принадлежавшем раньше начальнику станции. Вокруг дома поставили усиленный караул с пулеметами, не только охранявший Романовых, но и карауливший.

Сразу после явления царя барону в горящей деревне Пустылихе Романовых препроводили в церковь, где состоялись переговоры. Барон принял сдачу царя на почетных условиях, обещал охрану, относительную свободу и приличные условия содержания. Тогда же пришли к соглашению по ценностям. Царь указал место тайника. Выкопали «клад». Значительную часть барон экспроприировал, остальное оставил у себя на хранении до тех пор … Вот этот момент остался в тумане – до каких именно пор. «До лучших времен», – отрезал барон. Царю также пришлось признать, что царицы и наследника нет в живых. Скрывать это уже не имело смысла. Никакой ясности не было и по срокам пребывания Романовых «в гостях» у барона. «Сообразно с политической ситуацией», – сказал барон и больше к этому вопросу не возвращался.

Четверку поместили под арест на гауптвахте. Кормили и обращались сносно, но Романовым видеться с ними запретили. Николай протестовал, требовал, однако барон вежливо, но твердо отказал. Говорил, что не уверен в благонадежности офицеров, нужно время, чтобы их проверить. На вопрос, как их можно проверить здесь, в Даурии, Унгерн лишь усмехался: есть мастера.

Барон Роберт Николас Максимилиан фон Унгерн-Штернберг, прибалтийский немец, русский генерал, принявший для простоты имя Роман Федорович, собрал под своим началом воинство, которое сам же и назвал Азиатской конной дивизией. Формально дивизия входила в состав Забайкальского казачьего войска атамана Семенова, а тот, в свою очередь, вроде бы подчинялся Колчаку, но на самом деле это было личное войско барона. Он не признавал ничьей власти, красных и белых ненавидел одинаково, сидел на станции Даурия и грабил поезда, проходящие по Китайско-Восточной железной дороге. Ему было тридцать три года, но подчиненные за глаза звали его Дед и боялись больше самой смерти.

Азиатская конная дивизия состояла по большей части из забайкальских и даурских казаков, бурятских и монгольских конников. Еще к ней прибивались белые офицеры, по разным причинам оказавшиеся в этих краях. Если им удавалось доказать барону, что они не колчаковские и не большевистские шпионы, они принимались в дивизию, если же нет – их вешали, рубили шашками, топили в проруби или выставляли голыми на мороз.

С царем и его дочерями барон старался быть любезным, насколько он вообще был на это способен, вел с ними беседы о судьбах России и мира. Он все не мог решить, как с наибольшей выгодой использовать доставшийся ему бесценный приз – российского самодержца, хоть и низложенного. Сцена, когда половина его войска опустилась перед царем на колени, произвела на Унгерна впечатление. Он видел, что, несмотря на две революции, на отречение, на Распутина и империалистическую бойню, царь для народа остался царем. И те самые солдаты, что проклинали его в окопах мировой войны, а потом плевали на его портреты, все равно склонили перед ним головы, стоило только явиться ему перед ними под имперскими знаменами. И этот царь теперь сидел у барона под домашним арестом.

По стране тем временем со скоростью телеграфного перестука разлетались слухи, что Романовы живы, жив и наследник. Из уст в уста передавался рассказ о явлении царя барону Унгерну. Рассказ обрастал фантастическими подробностями, и событие, невероятное само по себе, приобретало совсем уж мистические краски: чуть ли не как явление Христа народу или его въезд в Иерусалим.

Ноябрь 1918 года

Омск

Лубочные картинки с явлением царя барону рассматривал Верховный правитель России адмирал Колчак. Литографии были в самом трогательном народном стиле. Адмирал передавал их полковнику Пугачеву, а полковник – британскому агенту Сиднею Рейли. На двух рисунках были изображены четверо всадников в огненном ореоле, сопровождавших царя.

– А это всадники Апокалипсиса? – спросил Колчак.

– Россия горит в адском пламени, так почему бы и не явиться этим всадникам и не следовать за помазанником божиим, уничтожая народ, который предал своего царя, – сказал Пугачев.

Колчак и Рейли посмотрели на полковника.

– Ну, это по их логике, – поспешил пояснить Пугачев.

– И что это доказывает? Это просто чьи-то бездарные каракули. Где вы это взяли? – Колчак передал Пугачеву последний лист.

– На рынке продают из-под полы. Дыма без огня не бывает. Уже поступило более полусотни свидетельств встречи царя и барона Унгерна в деревне Пустылихе, в семидесяти верстах от станции Даурия.

Колчак встал и прошелся по кабинету.

– Этому мерзавцу все-таки невероятно везет. Почему именно к нему явился царь?

– Барон Унгерн занял Пустылиху и стал вешать коммунаров, тут-то и обнаружились среди них Романовы.

– Почему красные их не расстреляли?

– Вероятно, Романовы скрыли, кто они на самом деле.

– Но как это возможно? Черт знает что!

За последние две недели Рейли и Пугачев несколько раз выезжали проверять сведения о беглецах. Из разных мест подконтрольной Колчаку территории поступали донесения, что там видели Романовых. Всякий раз это оказывалась ложная тревога. И вот теперь – что это? Очередная пустышка?

– Ваше высокопревосходительство, разрешите мне выехать к барону Унгерну и все проверить на месте, – сказал Рейли по-русски с характерным одесским акцентом.

Колчак поморщился:

– Говорите лучше по-английски.

– Но полковник по-английски не понимает.

– Ничего, я переведу.

Рейли не моргнув глазом перешел на английский, а Колчак переводил.

– Разрешите мне выехать на станцию Даурия и проверить эти слухи.

Полковник Пугачев покачал головой:

– Унгерн вас расстреляет.

– У меня будет мандат от вашего высокопревосходительства и от британского атташе генерала Нокса.

– Потому и расстреляет. Он никому не подчиняется, – сказал полковник.

– А меня так просто ненавидит, – добавил Колчак. – Развел там партизанщину в своей этой Азиатской дивизии. Чистая банда, а не воинская часть.

– К тому же вы… – Полковник Пугачев вежливо улыбнулся.

– Еврей, – окончил фразу Рейли. – Я помню об этом, полковник.

– Реакция барона непредсказуема. Он и моих офицеров расстреливает, – сказал Колчак и снова покосился на рисунки. – Разве только обратиться к атаману Семенову. Формально он непосредственный начальник Унгерна, хотя тоже сволочь порядочная.

Рейли посмотрел на Колчака. Его немного удивляла такая недипломатичная прямота.

– О, ни для кого не секрет, что мы не жалуем друг друга, – пояснил Колчак. – Но можно попробовать поехать сначала к Семенову в Читу, а уж вместе с ним – к Унгерну. Но только кто это сделает?

– Я не поеду, – сказал полковник Пугачев. – Простите, ваше высокопревосходительство, не хочу совать голову в петлю.

– Разумеется, вам нельзя ехать, – согласился Колчак и кивнул Рейли: – И вам тоже. Он отъявленный антисемит.

– И все же я готов выехать к Унгерну с атаманом Семеновым.

Колчак впервые глянул на Рейли с уважением.

– А вы смелый человек, мистер Рейли.

Ноябрь 1918 года

Станция Даурия

Паровоз с одним вагоном прибыл на стацию Даурия в полдень. Встречали его скромно: к вагону подошли только двое – командир Азиатской конной дивизии генерал-майор Унгерн и его заместитель полковник Резухин. Из вагона тоже вышли двое – походный атаман Забайкальского казачьего войска Семенов и британский агент Сидней Рейли. Семенов и Унгерн коротко по-свойски обнялись, Резухин и Рейли кивнули друг другу.

– Господа, позвольте рекомендовать представителя наших британских союзников при омском правительстве Сиднея Рейли, – сказал Семенов.

Унгерн посмотрел мимо и руки не подал.

– Прошу, – сказал он, ни к кому не обращаясь, и зашагал к вокзалу.

Семенов догнал Унгерна и пошел рядом.

– Еврей? – спросил Унгерн, не потрудившись понизить голос.

– Мистер Рейли хорошо говорит по-русски, – сказал Семенов.

– Значит, еврей, – констатировал Унгерн.

Рейли, шедший следом вместе с Резухиным, внешне никак не реагировал, но внутренне улыбнулся: эта настойчивость русских военных непременно определить его национальность была ему хорошо знакома еще по Русско-японской войне, по Порт-Артуру, где он блестяще проявил себя, в отличие от тех же русских военных.

– Роман, это правда? – не выдержал Семенов.

– Что?

– Император у тебя?

– Правда, – буркнул Унгерн.

Семенова аж передернуло от возбуждения, а он не принадлежал к легковозбудимым натурам. Коренастый, с квадратными плечами и большой головой, в огромной белой папахе из выдры-альбиноса, подаренной ему бурятскими ламами, с подкрученными кверху кончиками усов на круглом лице, он был похож на запорожца, пишущего письмо турецкому султану. Трудно было поверить, что этому грузному, мятому и тертому мужику недавно исполнилось двадцать восемь лет.

Рейли был разочарован. После всех страшных сказок о безумном бароне ему явилась долговязая фигура в поношенной шинели с обтрепанными полами, с мятыми генеральскими погонами, пришитыми кое-как. Вылинявшая фуражка, старые нечищеные сапоги, недельная рыжая щетина на щеках, грозящая перерасти в бороду; ни портупеи, ни кобуры, ни шашки – и это Белый Бог Войны? Пожалуй, только взгляд синих глаз – неподвижный и пустой – намекал на незаурядность.

На привокзальной площади ждал автомобиль, которым Унгерн пользовался в торжественных случаях, и конвой из двух десятков казаков.

По пустынным улицам поселка проехали мимо бараков и остановились у здания бывшей конторы по железнодорожным перевозкам. Теперь здесь располагалась контрразведка дивизии. Два офицера остановились возле машины, козырнули.

– Мистер Рейли, вы должны пройти с нами, – предложил по-русски капитан.

Рейли посмотрел на сидевшего рядом Семенова.

– Роман, что это значит? – спросил Семенов у затылка Унгерна.

Барон промолчал и даже не пошевелился. Вместо него ответил капитан:

– Это простая формальность. Вам надлежит ответить на несколько вопросов.

– Каких вопросов? – Рейли заговорил по-английски, чтобы не раздражать офицеров еврейским акцентом. Он сохранял спокойствие, хотя, по слухам, нежеланного гостя тут могли просто пристрелить посреди улицы.

– Это не займет много времени, – сказал капитан и демонстративно расстегнул кобуру.

Позади автомобиля переступали на месте и позвякивали удилами казачьи лошади. Тихо урчал двигатель авто на холостом ходу. Семенов заерзал на месте.

– Роман, зачем это? Прикажи ехать дальше.

Унгерн не ответил. Капитан и второй офицер тоже не двигались и смотрели на Рейли.

– Что ж … если это необходимо, – сказал Рейли по-английски и вышел из авто. – Надеюсь, господа офицеры прояснят все интересующие их вопросы до начала встречи с его величеством.

Неизвестно, понимали его офицеры или нет. Да им и не обязательно было понимать.

– Я уверен, недоразумение сейчас же разъяснится, – сказал Семенов, в то время как авто уже тронулось с места.

– Роман, какого хрена ты творишь! – дал себе волю Семенов.

– С ним просто поговорят.

– В твоей контрразведке! Ты понимаешь, что это представитель наших союзников?

– С каких пор англичане тебе союзники? Они тебя за бандита держат.

– Роман, не нарывайся на скандал!

– А чего ты хотел? Чтобы английский шпион свободно разгуливал по расположению дивизии? Не волнуйся. Ему просто зададут несколько вопросов.

Семенов пожалел, что приехал к другу без свиты и собственного конвоя. По одному только жесту Унгерна казаки конвоя зарубили бы шашками атамана Забайкальского казачьего войска, если б их командиру пришла такая фантазия.

Торжественный обед с Романовыми был назначен на три часа в их резиденции. В зале уже накрывали столы. Деликатесы для обеда реквизировали с продовольственного эшелона, адресованного Колчаку. Поваров выписали из Читы: ресторанов в Даурии не было, а армейские кашевары могли приготовить в лучшем случае кулеш.

Семенов в возбуждении прохаживался по комнатушке, называемой кабинетом командира дивизии. На единственном стуле сидел Унгерн. На столе в одиночестве пылился высохший чернильный прибор без пера, и нигде не было видно ни клочка бумаги. Командир дивизии явно не был бюрократом.

– Роман, ты бы хоть книгу учета личного состава завел, – сказал Семенов, но мысли его явно занимало другое.

– Где-то была, – сказал Унгерн.

Не было никакой книги учета личного состава. Более того, никто, включая командира и начальника штаба, не знал точного числа военнослужащих в дивизии.

– Все-таки что они делали у большевиков?

– Царь книжками заведовал в библиотеке, а царевны учили детей и ухаживали за ранеными. Я их чуть было не повесил вместе с большевиками, – сказал Унгерн.

– И никто их не узнал?

Унгерн покачал головой.

– Твою же мать! – изумился Семенов. – Так, может, это не они?

– Сам увидишь, – сказал Унгерн.

В штабе было пусто, как обычно. Через открытую дверь кабинета голоса отчетливо слышались на лестнице, где на верхней площадке у выхода на чердак замер с ведром волчьего дерьма мичман Анненков.

Семенов прошелся по комнате.

– А как они освободились в Екатеринбурге? – спросил Семенов.

– Их отбили офицеры. Они тоже у меня сидят.

– Зачем ты их держишь? Ждешь, пока они еще один побег устроят?

– Они на гауптвахте под охраной. Оттуда не сбегают.

– Зачем они тебе? Избавься от них.

– Царь поставил условием нашего сотрудничества сохранение им жизни. И я не хочу начинать совместное дело с раздоров. Добиваюсь доверия и держу слово.

– Угу. А ты не понимаешь, зачем они Николаю? Он хочет сохранить себе опору для интриг в будущем. Устрани их.

– Вот сразу – «устрани», – проворчал Унгерн. – Они такие же служаки, как мы с тобой были еще год назад.

В самом деле, еще прошлой осенью Семенов и Унгерн – два сослуживца по Первому Нерчинскому полку – объявились в Забайкалье в званиях войскового старшины и есаула. И вот – оба генералы, вершители судеб. Кому война, а кому мать родна.

– Может, я их к себе возьму, – сказал Унгерн.

– А это не те бойцы, что разбили Колчака на Байкале?

– Те самые.

Семенов расхохотался:

– Вот порадовали! А этот … адмирал хренов, флотоводец, ети-во-мать!.. Тем более советовал бы тебе убрать их, пока они поезд у тебя не угнали.

– Уберу, успокойся, – отрезал Унгерн. – Как только договоримся с царем. После драки он не станет кулаками махать.

– Ну, ты не рычи на меня, – нахмурился Семенов. – Я же ради общего дела. Это же удача! Это же мы с тобой сорвали банк! Панмонгольское государство с самим Романовым во главе! Ну, разумеется, он – только ширма. Можно найти подходящую форму. Я – премьер, ты – министр обороны и главнокомандующий …

– Да-да, возможно… – без энтузиазма буркнул Унгерн.

– Слушай, у тебя тут дерьмом воняет.

Наверху Анненков с ведром тихо попятился к волкам …

Николай был одет, как обычно, в мундир с полковничьими погонами, тот самый, в котором явился Унгерну во время налета. Трехнедельная собственная бородка и отросшие волосы вернули ему всем известное лицо. Царевны в поношенных простых платьях выглядели замученными горничными. Семенов, стоявший рядом с Унгерном у накрытого стола, узнал Романовых и изо всех сил старался не пялиться.

– Николай Александрович, позвольте вам представить походного атамана Забайкальского казачьего войска Семенова Григория Михайловича, – сказал Унгерн.

Семенов вытянулся во фрунт. Царь кивнул, глянул без интереса:

– Мои дочери.

Царевны, выстроившиеся по две справа и слева от него, не кивнули, а только посмотрели в направлении Унгерна и Семенова.

– Ваше величество, большая честь для меня приветствовать вас на вверенной мне территории, в краю забайкальского казачества! – отрапортовал Семенов.

Царь еще раз кивнул.

– Прошу к столу! – Унгерн, как умел, играл роль гостеприимного хозяина.

На обеде присутствовали также заместитель командира дивизии полковник Резухин и три офицера. Романовы сели по одну сторону стола, офицеры – по другую. Оправившись от первого шока, Семенов шепнул на ухо Унгерну:

– Где Рейли?

– Думаю, он уже в твоем вагоне.

– Прикажи доставить его сюда.

– Не уверен, что он сможет сидеть.

Семенов все понял и тут же забыл о Рейли. Он, атаман Семенов, а еще год назад никому не известный войсковой старшина, сидел за столом напротив императора Николая Второго, виденного им раньше только на портретах.

Семенов встал и поднял рюмку:

– За здоровье вашего императорского величества и ваших императорских высочеств! Забайкальское казачество всегда было опорой трона, и теперь, в эти смутные времена, мы стоим за монархию. Многие лета вашему величеству!

– Спасибо, атаман, – сказал Николай негромко и сделал глоток шампанского.

Великие княжны тоже пригубили и едва притронулись к еде. Обед прошел в молчании, прерываемом только тостами Семенова, становившимися все длиннее и извилистей.

После обеда царь, Унгерн и Семенов перешли в кабинет. Подали коньяк и сладости. Семенов и Унгерн рассказывали о своей любви и преданности монархии, которой уже не было, и о своей вере в монархию, которая будет.

– Только монархи способны сохранить правду, добро, честь и обычаи, попираемые проходимцами-революционерами, – говорил Унгерн. – Только они могут охранять религию и возвысить веру на земле.

– Мы видим свою задачу в восстановлении монархии здесь, в Забайкалье! Есть силы, способные объединить Бурятию, Баргу и Внешнюю Монголию в единое государство – Великую Монголию, – говорил Семенов. – И разумеется, это будет монархия.

Николай с удовольствием пил коньяк, затягивался папиросой, посматривал заинтересованно то на одного энтузиаста, то на другого. Спросил как бы серьезно:

– Монгольская монархия? И кто же будет хан?

Унгерн и Семенов переглянулись.

– Мы думали предложить вам, вашему величеству то есть … престол – сказал Семенов.

– Хан всея Монголии, Барги и Бурятии? – переспросил Николай вроде бы совсем-совсем серьезно, только у глаз собрались насмешливые морщинки.

– Э-э-э … насчет титула мы еще не думали …

– Великая Монголия – государство, способное стать преградой на пути красных орд в Восточную Азию, – сказал Унгерн. – А титул … Титул найдется, ваше величество. Но Великая Монголия – это только начало. Мы пойдем дальше! На запад! Желтолицые конники сметут красную орду и разрушат прогнившую Европу. Только кровью можно смыть грех европейского либерализма, породившего коммунизм!

– Что же, всю Европу до основания? – Николай с удовольствием сделал глоток коньяку.

– Совершенно! Европейская цивилизация зашла в тупик.

Но Семенову явно претил вселенский масштаб планов барона.

– Ну, все же нашей первейшей задачей является создание монархии здесь, в Забайкалье, а там посмотрим …

Наконец атаман откланялся, пригласив Николая в скором времени быть его гостем в Чите.

Когда Семенов вошел в свой вагон, Рейли лежал на диване лицом вниз. Сквозь рубаху и брюки проступали пятна крови. Его выпороли. Лицо бугрилось багрово-синей маской.

Из записок мичмана Анненкова

15 ноября 1918 года

Караульный обыскал меня и открыл камеру.

– Попросился к Унгерну на службу, – сказал я, дождавшись, пока за мной закроется дверь.

Сверху и сбоку двухъярусных нар высунулись головы. Камера была на четверых, с нарами, сколоченными из грубых досок. Я занимал нижнее место.

– И что? Тебя можно поздравить? – спросил Лиховский.

– Пока нет.

Они отвернулись.

– Разве помешает, если я освобожусь и получу оружие?

Похоже, такая возможность никому до сих пор не приходила в голову.

– Почему бы нам всем не поступить в дивизию? – фантазировал я.

– А Государя выдвинем в завхозы или в коменданты, – сказал Бреннер.

– Тебе, похоже, понравилось в каждой банде своим становиться, – ухмыльнулся в усы Каракоев.

– Прикидываться, – поправил я его. – Прикидываться своим … А что, это нам повредило у коммунаров?

Никто мне не ответил.

Мои друзья меня третировали. Я чувствовал это в каждом слове, взгляде. Чем больше я делал для Семьи и для всех нас, тем явственней мушкетеры отдалялись от меня. Это была какая-то странная ревность к той решающей роли, которую я сыграл уже в нескольких критических ситуациях.

Разумеется, если бы мушкетеры не приехали верхами к клубу и не привели с собой еще двух лошадей как раз в тот момент, когда туда добрались Государь и я, мы не смогли бы так эффектно явиться перед Унгерном. Но ведь идея была моя! Это я дрожащими руками наклеивал бороду и усы Государю, когда там, на площади, счет шел на минуты. А они орали, что я сошел с ума, что я убиваю Княжон. Это я потребовал, чтобы Государь надел новый мундир. Это я умолил их взять знамена, построиться и следовать за Государем, как на параде. И эта мистерия, задуманная бедным Пожаровым, но поставленная мною, нас всех спасла – ну, кроме доктора Боткина. Государь потребовал похоронить доктора там же, у церкви. А повара, Ивана Михайловича нашего, так и не нашли, ни живого, ни мертвого. Надеюсь, он бежал …

Друзья не простили мне нашего спасения. Оказывается, так бывает.

– Сегодня приезжал Семенов. Барон показывал ему Государя. Они говорили о новом государстве, какой-то Панмонголии, где Государь может быть провозглашен монархом.

Все трое снова подняли головы и посмотрели на меня.

– Панмонголия – это что еще за хрень? – спросил Каракоев.

О том, что Семенов уговаривал Унгерна нас уничтожить, я друзьям не сказал. Какой смысл?

Ноябрь 1918 года

Даурия

Две недели под арестом четверка спорила, как вырвать семью из этого нового плена. И хотя между царем и бароном как будто был заключен союз, все же это был плен.

В голове барона варилась адская смесь из статей кавалерийского устава, паназиатских теорий, буддийских верований и сказаний о рыцарском прошлом его рода. Легенды о безумствах генерала Унгерна впечатляли даже на фоне всех дикостей Гражданской войны, творимых и белыми, и красными.

Уже через пару дней после визита Семенова газеты во Владивостоке, Чите и Омске растиражировали весть о Романовых, нашедших убежище на станции Даурия. Видимо, утечка произошла из окружения Семенова, а может, и из дивизии Унгерна. И хотя новость эта обросла множеством фантастических подробностей, теперь вся Россия знала, где искать царя. Это была катастрофа. Николай так и сказал барону, но тот лишь пожал плечами: Романовы у него в полной безопасности. Николай, однако, так не думал.

Семенов слал в Даурию телеграммы с требованием новых переговоров, с новыми фантастическими планами, приказывал Унгерну отправить Романовых в Читу под его крыло. Унгерн не отвечал. С чего бы ему отпускать от себя царя?

Николай настоял, наконец, на встрече с четверкой. Барон уступил, надеясь, что это как-то приглушит все возрастающее раздражение царя. Оставшись в камере наедине с офицерами, царь выслушивал их соображения.

– Теперь всей России известно, где находится государь. Колчак, Семенов, местные большевики и их вожди в Москве знают, каким путем мы попытаемся уехать из России, – докладывал Бреннер. – Этих путей всего два: по Транссибу вдоль Амура на Владивосток и по КВЖД на Харбин. Дорогу на Харбин контролирует Семенов. Пограничная станция Манчжурия вообще его вотчина.

– Откуда такие сведения? – удивился Николай. – Вы же сидите под арестом.

– На строительстве Дворца труда были пленные офицеры со всех концов Дальнего Востока. По их рассказам и была составлена политическая карта. На западе Колчак, на востоке и севере Семенов.

– Так, может, сдаться Семенову? Он же монархист, – несмело выступил Каракоев.

– Быть марионеткой при атамане Семенове? Благодарю покорно, – сказал Николай. – Тем более что его финансируют японцы. То есть в конечном счете быть марионеткой японцев.

Николай заметно воспрянул после ухода из коммуны. Держался уверенно, по-царски, как раньше. Неужели так подействовало зрелище коленопреклоненного при его появлении народа?

– Позволю себе заметить, ваше величество, мы обсуждаем пути отхода так, будто уже свободны, – сказал Лиховский. – Но мы в плену. И барон не намерен передавать нас даже своему начальнику Семенову, не говоря уже …

– Ваше величество, разрешите? – сказал молчавший до сих пор Анненков.

– Говорите, мичман.

– Оставаться здесь невозможно. Барон пока держится, но вряд ли сможет долго противостоять натиску Семенова или Колчака. Рано или поздно ему придется нас выдать.

Анненкова слушали рассеянно и терпеливо.

– Вырваться из плена барона вооруженным путем вряд ли возможно, особенно учитывая, что с нами великие княжны …

– Мичман, все это понятно. У вас какое-то предложение? – нетерпеливо буркнул Бреннер.

– Так точно, – невозмутимо отчеканил Анненков и сделал паузу.

Теперь уже и Николай посмотрел на мичмана с некоторым раздражением.

– Нужно идти туда, где нас никто не ждет, – на юго-запад.

– Это куда же? В Монголию? – усмехнулся Бреннер.

– Через Монголию и Китай в Тибет.

– В Тибет? – переспросил Николай.

– Так точно! Позвольте пояснить. Нынешний правитель Тибета Далай-лама Тринадцатый в свое время был настроен дружелюбно к России и к вашему величеству …

– Откуда вам это известно? – удивился Николай.

– «Известия Русского географического общества» из вашей библиотеки на яхте, ваше величество.

– Из моей библиотеки?

– Так точно, с вашего разрешения Анастасия Николаевна приносила мне книги и журналы из вашей библиотеки.

Николай, конечно, не помнил этого.

– Я читал отчеты об экспедиции Петра Кузьмича Козлова в Тибет, – пояснил Анненков. – О его встречах с Далай-ламой Тринадцатым …

– Да-да … Это верно. Продолжайте.

– В этом направлении нас никто не ждет. Если бы мы вышли скрытно, то еще недели две никто не догадался бы, куда именно. Передвигаться в тех местах можно только караваном, а значит, у нас было бы две недели форы как минимум, прежде чем кто-то сможет организовать за нами погоню …

– Позвольте, – перебил царь, – вы что же – предлагаете идти караваном в Тибет?

– Именно!

Бреннер опустил глаза, всем своим видом показывая, как ему неловко перед царем за нелепую выходку подчиненного.

– Туда более трех тысяч верст, – сказал Николай.

– Около того, но, как мы могли убедиться из доклада капитана, это единственный путь. Удаленность, труднодоступность Тибета и благосклонность его правителя обеспечат надежное убежище для вашего величества и великих княжон. А оттуда уже можно двинуться в Британскую Индию. При условии публичности вашего прибытия в Индию британские власти вынуждены будут вас принять.

Все смотрели на Анненкова: Николай с интересом, Бреннер – с брезгливым раздражением, остальные двое – с недоумением.

– Ваше величество, это безумие, – сказал Бреннер и тут же обратился к Анненкову: – Вы представляете, что такое четыре тысячи верст по степям, пустыням и горным массивам? Сейчас к тому же зима, и это ледяные пустыни и ледяные горы.

– Я понимаю, Александр Иванович, но если нет другого выхода …

– Ваше величество, господа, позволю себе еще раз напомнить, мы в плену, – сказал Лиховский. – Лёня, как ты думаешь уйти от барона?

– От барона нам не уйти. Надо, чтобы барон сам доставил нас в Тибет.

Все снова воззрились на Анненкова.

– Послушайте, мичман, обуздайте уже свою фантазию, – сказал Бреннер.

– Могу пояснить …

– Увольте! И пояснять здесь нечего! – оборвал его Бреннер.

– Поясните, мичман, – сказал Николай.

Анненков продолжил:

– Барон – мистик, имеет склонность к буддизму. Ламы у него в советниках. Что, если предложить ему экспедицию в Тибет с целью создать тройственный союз: российский император, Белый Бог Войны, коим себя считает Унгерн, и великий Далай-лама. Это должно понравиться барону.

– Мичман, вы с ума спятили? – выпалил Бреннер. – Ваше величество! Прошу прощения, наш мичман что-то сегодня в ударе.

Каракоев расхохотался, будто от скабрезного анекдота. На чердаке штаба в три голоса завыли волки.

– Черт знает что, – сказал царь. – Барон не кормит их, что ли?

Мушкетеры смотрели на Анненкова и ухмылялись.

Из записок мичмана Анненкова

18 ноября 1918 года

Когда мы вошли в дом бывшего начальника станции, а ныне – дом Романовых, горькое печное тепло окутало и горячие объятия закружили нас. Обнимались по установленному порядку: сначала каждый обнимал «свою» Царевну, а потом уже все обнимали всех в полном беспорядке. И Государь обнял каждого из нас.

Свобода явилась через два дня после визита к нам Государя. Пришел начальник контрразведки и передал приказ генерала Унгерна: мы свободны в пределах станции Даурия. Посещать Романовых не воспрещалось. С гауптвахты нас перевели в офицерское общежитие.

Нечего и говорить, с каким нетерпением мы дожидались вечера, чтобы воссоединиться с Семьей. Товарищи мои все еще удивлялись нежданному освобождению. Мне же удивляться не приходилось, но я не торопился раскрыть мушкетерам цену нашей свободы, чтобы они не прибили меня еще до свидания с Царевнами.

Пили чай. Тихо говорили ни о чем – уютным вечером в теплом доме, будто бы без войны и плена. Не заметили, как Государь ушел в спальню. Он за весь вечер не сказал и десятка слов. Маша говорила еще меньше. Настя совсем не разговаривала. Обняла меня крепко при встрече и больше не смотрела в мою сторону. Бреннер пытался развлекать Ольгу, но безуспешно. Татьяна и Лиховский, единственные, были счастливы, держались за руки и жались друг к другу. Радостно мне было видеть мою Отма живой и здоровой после всех потрясений, но в то же время я чувствовал ее отчуждение. Настя окончательно замкнулась в себе. Смерть Государыни и Алексея, ужасная гибель доктора Боткина, исчезновение Харитонова и тот кошмар, что пережили мы все в Пустилихе, – наши потери тлели внутри нас и жгли. Между мной и Машей стоял Пожаров, убитый на наших глазах …

И ничего прежнего, кажется, не могло уже быть между нами. Но как это принять?! Невозможно, никак невозможно было потерять мне рай: взгляды, разговоры, шалости Принцесс, их насмешки и даже их презрение. Все что угодно, только не та дежурная приветливость и не те поблекшие голоса будто издалека …

Настал момент, когда все замолчали. Я вышел на воздух. Третий день падал снег. Часовые прятались в натянутой за забором палатке. Я стоял на крыльце в темноте. Кто-то вышел за мной. Думал – Ольга, но это была Настя.

– Как хорошо – снег, – сказала она. – Я рада вас видеть.

– И я очень рад. Как вы?

– Тяжело. Каждую ночь кошмары.

– Это пройдет со временем.

– Да … конечно …

Я взял ее за руку. Она будто и не заметила, сказала тихо:

– Простите мне мое молчание.

– Я понимаю.

– Просто нет сил и нет слов …

– Ничего. Мы уедем от этой войны, и все пройдет. Нас ждет волшебная страна.

– Да, волшебная страна, – повторила она эхом.

– А потом и другие страны. Большое путешествие!

– Да, большое путешествие …

Где-то хлопнул винтовочный выстрел, возвращая нас к реальности. Еще один … Крики … Несколько казаков проскакали мимо с гиканьем и свистом.

– Эй, что там? Куда? – закричали наши часовые.

– Эве-эй-гэй-эй, – загукало в ответ невнятное сквозь уносящийся топот копыт.

Мы вернулись в дом.

Все сидели по углам, каждый сам по себе, только Лиховский с Татьяной шептались, поглощенные друг другом.

На улице застучали копыта, загомонили голоса. Дверь отворилась, и вошел Барон. Он был один, в запорошенной снегом шинели, с Георгиевским крестом на груди, в белой папахе и, как обычно, без оружия.

Мы, все четверо, встали. Он кивнул небрежно.

– Добрый вечер! Мне необходимо переговорить с Николаем Александровичем.

– Боюсь, уже поздно, папа́ у себя, – сказала Ольга.

– Потрудитесь пригласить его, дело важное, – сказал Барон.

– Но он уже … в постели.

– Разбудите, – сказал Барон невозмутимо, и все поняли, что дальше возражать не стоит. Ольга кивнула и ушла в комнату Государя.

Барон сел на диван и жестом предложил всем садиться. Он ни на кого не смотрел, молчал. Ночной визит Барона не предвещал ничего хорошего.

Вошел Государь в полном обмундировании, будто и не ложился, за ним Ольга.

– Дело важное, Николай Александрович, я принял решение, – сказал Барон.

Бреннер сделал нам знак выйти, но Барон остановил нас:

– Останьтесь … И, Ваши Высочества, вас тоже прошу остаться. Дело касается всех. Прошу садиться.

Все сели, кроме Барона. Он прошелся по гостиной, остановился, глядя в пол.

– Николай Александрович, я принял решение идти в Тибет.

Бреннер сразу посмотрел на меня. Да, это я подкинул Барону идею о посольстве его и Государя к Далай-ламе. Втайне от остальных я дождался Барона в штабе во время своей волчьей повинности. Он выслушал меня невозмутимо. Спросил только: «А вам-то зачем это нужно?» Я честно ответил, что мы, офицеры, взявшие на себя заботу о Семье, хотели бы увести ее как можно дальше от гражданской войны и опасностей, грозящих со всех сторон, и этот путь представляется нам наиболее реальным. Барон ничего не ответил и отослал меня, а через два дня нас освободили из-под ареста.

При общем напряженном молчании Барон продолжал:

– План такой: с небольшим отрядом – сабель в двести – идем караваном через Монголию, пересекаем Гоби, далее через Амдо к Тибетскому нагорью, а там уже и до Лхасы рукой подать.

Все молчали. Наконец Бреннер сказал:

– Ваше превосходительство, это же четыре тысячи верст.

– Три с половиной …

– Зимой, через пустыни и горы …

– Что с того? Паломники-буряты вон ходят поклониться святыням Тибета – и ничего, полгода туда, полгода обратно. У нас будут лучшие верблюды и лошади, соорудим вагон для Николая Александровича и Княжон. При бодром движении – а его я обеспечу – будем делать сорок – пятьдесят верст ежедневно. Четыре месяца – и мы у Далай-ламы.

Все молчали, потрясенно глядя перед собой, будто обозревая всю немыслимую протяженность ледяного пути. А Барон – напротив – чуть ли не улыбался.

Государь нарушил молчание:

– Почему вы думаете, что Далай-лама нас примет?

– Насколько мне известно, вы состояли с ним в переписке. Обменивались посланиями через доверенных лиц.

– Да, но это ни к чему не привело. Далай-лама ожидал от меня политической поддержки и даже военной помощи против Британии, которой я на тот момент не мог ему оказать. С чего теперь ему принимать меня?

– А мы не будем его спрашивать.

– Не будем? – удивился Государь.

– Это не имеет смысла. С Тибетом нет телеграфной и телефонной связи. Гонец, посланный вперед, лишь ненамного опередит нас. В лучшем случае он доберется туда за два месяца, и столько же времени ему понадобится на обратный путь с ответом. Я не могу ждать четыре месяца в неизвестности. А если придет отказ?

И Барон сам себе ответил:

– Отказ меня не устраивает.

– То есть мы пройдем четыре тысячи верст, чтобы узнать, примет ли нас Далай-лама?

– Мы пройдем этот путь, чтобы в любом случае войти в Лхасу. Если Далай-лама не соизволит нас принять по доброй воле, я просто захвачу Лхасу и заставлю его пойти на переговоры. Для этого я и беру две сотни лучших моих бойцов.

– Вы полагаете взять Лхасу силами двух сотен? Но британский корпус в четыре тысячи штыков захватил Тибет лишь после ожесточенных боев и все равно не смог там удержаться.

Барон упрямо мотнул головой.

– Ничего не значит. Я знаю, как воюют британцы. Две сотни моих казаков при двух орудиях и десяти пулеметах развеют первобытное тибетское войско за полчаса. Кроме того, вам должно быть неизвестно, что Далай-лама прислал мне письмо, в котором благословляет на борьбу с большевиками. Так что никакого штурма не понадобится. Я уверен, Далай-лама Тринадцатый с радостью примет у себя Великого Белого Царя, то есть вас, и Белого Бога Войны, то есть меня. Так зовут меня монголы.

Он назвал себя Богом совсем буднично, будто есаулом представился.

– Решено, мы идем в Тибет. Я уже приказал начать приготовления, не раскрывая цели похода. О дате выхода вам сообщат.

Кивнув всем и никому, Барон покинул резиденцию Государя.

Как только он вышел, Бреннер накинулся на меня:

– Мичман! Вы разболтали Барону свои идиотские фантазии! А он взял да и принял их к исполнению!

Я молчал.

– Ваши действия иначе как предательством я назвать не могу!

– Александр Иваныч, это уж слишком, – сказал Лиховский.

– Я не приказывал мичману разглашать содержание наших дискуссий! – выкрикнул Бреннер.

От столь же резкого ответа меня удержал голос Государя.

– Господа! Я готов идти с Унгерном в Тибет.

Он ушел в свою комнату, вслед за ним Ольга. Мы, оставшиеся в зале, молчали, осознавая неожиданную определенность нашей жизни на ближайшие полгода. Однако Бреннер не мог успокоиться:

– И тем не менее, мичман, вы ведете себя непозволительно!

Это меня взбесило.

– Разрешите следовать обратно на гауптвахту, господин капитан?! Сколько суток ареста мне объявите?

Лиховский и Каракоев испуганно глянули на меня.

– Не сметь разговаривать со мной в таком тоне! – взвился Бреннер.

– Позвольте узнать, какого корабля я мичман и какого полка вы капитан? Нет больше армии, нет больше флота, где мы служили. Вы мне не начальник! Я служу Государю и отныне выполняю только его приказы. И оставьте этот тон! Жаль, не могу вызвать вас.

Все в комнате буквально остолбенели. Бреннер подошел ко мне вплотную.

– Что же вам мешает?

– Господа! Господа! – встал между нами Каракоев.

– Александр Иваныч, Лёня, прошу вас, – сказала Мария.

Сестры обступили нас, Лиховский сжал мой локоть. На другом локте повисла Настя. Мария и Татьяна теснились за спиной Бреннера. Все пребывали в таком волнении, будто мы с Бреннером уже стояли у барьера с пистолетами. Все хотели, чтобы я промолчал, и это было бы разумно, но я уже не слышал голоса разума.

– Хотите знать, что мне мешает? Извольте! Мне мешает то обстоятельство, что вы можете убить меня, а моя жизнь мне не принадлежит. Я не могу оставить Государя и Княжон в такой момент из-за дурацкой ссоры с вами.

– Господа! Господа, прошу вас! – воскликнула Татьяна.

– А вы не преувеличиваете свою значимость? – кипятился Бреннер.

– Нисколько. Моя полезность в нашем походе вам хорошо известна.

– Молокосос!

– По прибытии в Лхасу я к вашим услугам!

– Хватит!

– Прекратите!

– Это глупо, господа!

Из комнаты Государя вышла Ольга, и ее голос, звенящий от возмущения, заставил всех замолчать.

– Как вы можете? Александр Иваныч, Леонид! Что же вы делаете, господа офицеры! Вы – наша единственная защита! В такой момент вы ведете себя как мальчишки! Как может папа́ доверять вам после этого? Как можем мы доверять вам?! Стыдитесь, господа!

Бреннер посмотрел на Ольгу. Взглядом он просил прощения и поддержки, но не получил ни того, ни другого. Кивнул Ольге – только ей – и вышел.

– Леонид, вы очень меня огорчили, и папа́ тоже, – сказала Ольга.

– Мне жаль, если я своим демаршем огорчил Государя и вас, Ольга Николавна, но я не жалею о своих действиях, подтолкнувших Барона к нужному нам решению. Это решение одобрено Государем. Для меня только это важно, а не истерики господина Бреннера. С этого момента я подчиняюсь лишь приказам Государя и не потерплю более нотаций ни от кого, включая и вас, Ольга Николаевна.

Получилось резче, чем я хотел. Ольга, конечно, не заслуживала такого. Она отвернулась и удалилась в свою комнату.

– Ты с ума сошел? – сказал Лиховский.

– Зачем же так? – сказала Мария.

– Я не хотел так с Ольгой Николавной, – сказал я. – Передайте ей мои извинения. Но я остаюсь при своем мнении. Бреннеру я больше не подчиняюсь.

– Ну-ка пойдем, – сказал Лиховский.

Мы вышли в сени, за нами Каракоев.

– Нам ехать четыре тысячи верст – возможно, с боями. И как вы теперь с Бреннером? – сказал Каракоев.

– Обыкновенно, как равные подчиненные Его Величества. После «Святителя Николая» с ним что-то случилось, разве вы не видите? – сказал я.

– Что ты имеешь в виду? – не понял Каракоев.

– Он потерял кураж. Не может ни действовать, ни принимать решения.

– Ну, хватит, – сказал Каракоев. – Он спланировал операцию освобождения Семьи. Тебе надо напоминать об этом?

– Да, он спланировал, но мы тоже там были. А что потом? Скажите мне, кто нашел и ликвидировал сатанистов? Кто подал идею идти в Красноярск по Ангаре на их пароходе? Кто выполнил миссию у Колчака? Кто придумал выезд Государя под знаменами?! Все это Бреннер? Бреннер?

– Так нам встать во фрунт перед тобой? – сказал Каракоев.

Мне захотелось дать ему в морду, но я сдержался. Видно было, что и он сдерживается с трудом. Вышел на улицу.

Я сказал Лиховскому прямо:

– Почему ты не поддержал меня?

– А чего бы ты хотел? Чтобы я сказал, что больше не подчиняюсь Бреннеру и перехожу под твое командование?

Признаться, именно этого я и ждал – и от Лиховского, и от Каракоева. Они должны были признать меня мозгом и движущей силой нашего квартета, а значит, признать командиром.

Будто угадав мои мысли, Лиховский сказал с улыбкой:

– Ты самонадеян, неуравновешен, тщеславен. Может, это возрастное, может, со временем пройдет, и ты станешь хорошим командиром, а пока … лучше тебе побыть подчиненным. Не обижайся, это ради твоей же пользы и ради нашей безопасности.

Вот что обо мне на самом деле думал мой якобы друг. Я самонадеян? Почему же? Потому что быстро соображаю и действую решительно? Я неуравновешен? Потому что позволяю себе спорить и доказывать то, в чем потом оказываюсь прав? Я тщеславен? Потому что осмелился напомнить о моих спасительных для всех нас действиях?

Но ничего этого я не сказал. Лиховский же попытался перевести все в шутку:

– Только не вызывай меня на дуэль.

– Оставьте этот шутовской тон, поручик, – сказал я так холодно, как только мог. – С этой минуты мы с вами на «вы», и с Каракоевым тоже.

Лиховский перестал улыбаться.

– Что ж, я действительно вас недооценивал в некотором смысле, господин мичман.

– Что здесь происходит? – вошла в сени Ольга.

– Не волнуйтесь, он жив, – сказал Лиховский и вышел.

– Что вы устроили?

– Прошу простить меня за резкость, но это назрело. Я больше не подчиняюсь Бреннеру.

Ольга кивнула устало:

– Я вам верю. Верю, что вы знаете, что делаете.

– Я хотел бы быть ближе к Государю и к вам. Поговорите с Его Величеством. Возможно ли мне придумать какую-то должность при нем? Секретарь? Адъютант? Да хоть денщик!

Ольга впервые улыбнулась:

– Я скажу папа́.

– Можно мне лечь здесь, в сенях? Не хочется идти в барак к моим бывшим друзьям.

– Где же вы здесь ляжете?

– Ничего, я на полу. Шинель есть …

– Вот еще! Идемте! Ляжете на диване.

Мы вернулись в залу. Три сестры сидели по углам, как старушки на поминках.

– Господи, – вздохнула Мария, – неужели мы сможем вынести еще и это?

– Зачем вы это придумали, Лёня? Неужели нет другого выхода? – сказала Татьяна.

– Как бы я хотел, чтобы мы вышли из дома, дошли до станции, которая видна из этого окна, сели в поезд и через два дня вышли в Шанхае… – я сделал паузу. – Но это невозможно. Атаман Семенов, его японские друзья, агенты британской разведки, агенты Колчака, большевики и партизаны ждут Государя на этой дороге.

– Мы все это слышали, – сказала Татьяна. – Опасность плена … Но разве сейчас мы не в плену у сумасшедшего? И по вашей милости идем с этим сумасшедшим в поход за тысячи верст.

Я смотрел на сестер, а ведь они ожили! Обморок сметен волной тревоги и возбуждения, бодрящим предощущением новых испытаний. Слава Богу – мы снова живы!

– Да, Барон – сумасшедший, но именно поэтому он сможет привести нас к цели, – сказал я убежденно.

Декабрь 1918 года

Станция Даурия

Анненков вошел в штаб и сразу услышал гулкие удары – будто в глубине здания кто-то лупил молотком по наковальне. Это Агриппина печатала одним пальцем очередной приказ барона. В остальном было тихо и пусто, как обычно. Анненков продолжал прислуживать волкам, несмотря на свое освобождение из-под стражи. Это позволяло ему по-свойски заходить в штаб, да и к волкам он привязался.

Анненков дождался барона, прибывшего в сопровождении полковника Резухина.

– Чего вам? – буркнул барон.

– Осмелюсь доложить, ваше превосходительство, волки останутся без моего присмотра и вашего покровительства. Жалко их.

– С чего это? Без вас найдется, кому говно за ними подбирать.

– Опасаюсь, ваше превосходительство, – голодом заморят или пристрелят.

Унгерн посмотрел на Резухина. Тот сделал удивленное лицо.

– Да все в порядке будет с волками!

Унгерн усмехнулся:

– А он прав. Уморите вы волков. И что вы предлагаете, мичман?

– Выпустить.

– Ладно, пойдем.

Когда вошли к волкам, барон сказал:

– Ну, давай отпускай.

– Как?

– Не знаю. А как ты собирался?

Анненков никак не собирался. Он думал, позовут солдат, как-то выведут зверей на улицу и там отпустят.

Барон ждал. Но как расстегнуть ремешки ошейников, чтобы спустить волков с цепей? Анненков до сих пор не подходил к ним близко.

Барон выглянул с лестницы и крикнул вниз:

– Резухин, откройте все двери и скажите часовому, чтобы отошел и не вздумал стрелять!

Внизу заскрипели, захлопали входные двери.

– Ну что? Боишься?

– А вы? – спросил Анненков. – Не боитесь?

– Хамишь? – удивился барон. – Давай отвязывай.

Марс заворчал, обнажил клыки, приподняв дрожащую верхнюю губу, вздыбил шерсть на загривке, когда Анненков протянул руку к его шее. Попятился, широко расставил лапы, готовый к драке. Анненков отдернул руку и медленно сделал шаг назад.

– Видно, придется пристрелить, – сказал барон. – Все равно уморят их без меня. Резухин!

– Минуту, ваше превосходительство! Сейчас …

Анненков стал на четвереньки и медленно двинулся к Марсу, пригибаясь к полу, низко наклоняя голову и как бы подставляя шею, как это делают собаки перед вожаком. Волк перестал скалиться и ждал не двигаясь. Барон наблюдал с интересом.

– Жаль, хвоста у тебя нет, мичман, чтобы поджать.

Анненков осторожно подползал к зверю. Марс немного попятился, смотрел внимательно. Анненков протянул руку к ошейнику – волк снова обнажил зубы, но только на мгновение. Анненков убрал руку и снова протянул, убрал и протянул и только на пятый раз взялся за ошейник, расстегнул ремешок и сбросил цепь на пол. Секунду волк стоял неподвижно, потом отряхнулся, будто вышел из воды, и сделал несколько неуверенных шагов к открытой двери. Остановился недалеко от барона и оглянулся на собратьев. Анненков снял ошейники с Монгола и Машки – они не скалились и не щетинились, а Машка даже лизнула Анненкову руку.

– А хорошо у тебя на карачках выходит. С такими талантами до больших чинов дослужился бы при дворе, – сказал барон.

Освобожденные волки кружили по чердаку, словно вспоминая, как это – двигаться на свободе. Вожак посмотрел на барона и прошел мимо, Монгол и Машка за ним. И вот уже по ступенькам застучали их когти.

Через слуховое окно барон и Анненков вышли на крышу. Смотрели на волков, скакавших по глубокому снегу к синим сопкам. Барон засунул пальцы в рот и громко свистнул. Волки пересекли железнодорожные пути – три бегущие черные точки на белом. У вокзала стоял поезд, суетились солдаты и бесприютно жались к вагонам высаженные пассажиры.

Барон покосился на две согбенные фигуры, маячившие за трубами на другой стороне крыши.

– Марш вниз! Хватит с вас!

Фигуры радостно заковыляли к слуховому окну, как два циркуля. Барон обернулся и посмотрел на Анненкова.

– Ты сам это придумал – в Тибет идти?

– Сам, ваше превосходительство!

– А может, подсказал кто?

– Никак нет, ваше превосходительство!

Барон смотрел не мигая, и Анненкову вспомнилась легенда про то, как он определял шпионов. Не чинил допросов, а просто проходил вдоль строя пленных и смотрел в лица. Он был уверен в своей способности с первого взгляда постичь сущность любого человека. Не прошедших испытание тут же отправляли в расход без дальнейших проволочек.

– Ежели ты по чьему-то наущению играешь со мной – шкуру сдеру, натурально. Но мне, по правде говоря, плевать. Кто бы чего ни плел, ни путал против меня, я все узлы шашкой разрублю.

Барон не умел ничего откладывать на потом. Сразу после ночного визита к Романовым он приказал готовить экспедицию, и через двенадцать дней сумасшедших сборов уже выступали.

Первого декабря в девять часов утра Азиатская конная дивизия выстроилась на плацу. Отдельно стояли две конные сотни экспедиционного отряда. А за строем конников восточным базаром раскинулся обоз: полевые кухни, вьючные верблюды и лошади, погонщики-монголы и два вагона на санных полозьях. Николай и царевны стояли на ковре перед строем дивизии вместе с ее командиром.

Унгерн обвел шеренги длинным, цепким взглядом.

На нем был овчинный полушубок с генеральскими погонами, на голове – лохматая белая папаха. Он сделал несколько шагов вперед к войску, набрал воздуха и стал швырять слова в сторону строя, выталкивая изо рта облака пара. Глаза его слезились от ветра, и это придавало речи особенную звенящую высоту.

– Воины! Сегодня я оставляю вас! Оставляю надолго! Я и император российский Николай Второй отбываем в сердце Азии, в Тибет, для установления союза с Далай-ламой. Этот союз необходим, чтобы объединить все силы для борьбы с красной заразой. Сила буддийской Азии в соединении с силой белого рыцарства – вот что сокрушит не только большевиков, но и всю прогнившую, жадную и бессильную Европу, породившую их! Азиатская конная дивизия – это ядро будущей непобедимой армии, что возникнет под сенью тройственного союза великого Далай-ламы, Великого Белого Царя и Белого Бога Войны! Подобно войску Чингисхана мы пойдем все дальше на Запад, сметая все на своем пути, разрушая старый мир, чтобы на его руинах построить новый – справедливый и очищенный от скверны западной цивилизации! Мы воины света! С нами небо! Да пребудет Будда Шакьямуни в просветлении своем, в вечном сиянии Майтрейи! Ура!

Троекратное «ура!» прокатилось вдоль строя. Большинство кавалеристов Азиатской конной дивизии были монголами и бурятами. Унгерн прекрасно знал, что они понимали по-русски только военные команды. И тем не менее он должен был сказать все это, декларировать, провозгласить – и неважно, что кто-то чего-то не понял, неважно, даже если никто ничего не понял. Он провозгласил – и это запечатлелось где-то на скрижалях мироздания.

Николай не хотел участвовать в церемонии. Дикие идеи барона не вызывали в нем сочувствия. Но что было делать? Ведь идти к Далай-ламе барон решился благодаря как раз этим идеям. От предложения произнести речь Николай отказался самым решительным образом – и дочерей потребовал освободить от этой повинности.

Потерянные и подавленные, стояли царевны перед туземным войском. На холодном ветру жались друг к другу, кутались в собольи шубы, подаренные Унгерном. Меха, конечно, сняли с кого-то в проходящем поезде, но отказаться от ворованного у царевен не было возможности.

На своем недолгом веку они повидали немало парадов и смотров. Все они были шефами кавалерийских полков, но это войско и его предводитель наводили на них тоску и ужас.

Наконец все закончилось. Отряд прошел в парадном строю мимо Унгерна и Николая и перестроился в походную колонну. К ней присоединился обоз, вагоны, верблюды с погонщиками, и вся эта армада двинулась по улицам Даурии, будто бродячий цирк с факирами, канатоходцами и дрессированными животными вооружился и выступил на войну. Даже редкие и до крайности запуганные местные обыватели рискнули показать свои головы над заборами.

Унгерн остановил коня на окраине и наблюдал движение войска. Уже на выходе из села оно растянулось почти на версту. Один за другим проследовали два вагона – Николая и царевен, – утепленные, с железными печками, со спальными местами, скамьями и столами. Это, конечно, были не салоны императорского поезда, но все же. И двигались вагоны, запряженные шестью верблюдами, вполне себе бодро, не менее шести верст в час.

Каравану предстояло пройти почти четыре тысячи верст по заснеженным степям, горам и пустыням, по безлюдным местам, сквозь метели и морозы, достигавшие в иные дни минус тридцати градусов. Кто угодно посчитал бы этот поход безумием, только не барон Роберт Николас Максимилиан фон Унгерн-Штернберг.

Из записок мичмана Анненкова

1 декабря 1918 года

На окраине Даурии я придержал коня полюбоваться нашим табором: кони, вагоны, монгольские лица и бородатые лица казаков под папахами. Верблюды – мохнатые драконы со сложенными на спине крыльями – казались несокрушимыми. Их мощь и царственная безмятежность давали надежду, что мы не останемся лежать под снегом где-то на краю бесприютного мира, – дойдем, дойдем …

В полусотне шагов я увидел Барона, он тоже обозревал колонну командирским оком. В эту минуту я хотел бы быть на его месте. На мгновение представил себе, что это войско – мое, что это я веду Императора с дочерями через горы и пустыни в таинственную страну. Но ведь так и было! Почти. Разве не я двинул всех этих людей силой своей мысли? И вот они катятся куда-то – к победе или к погибели. Восторг и волнение! Я уже знал, что совершу в этом походе подвиг, который возвысит меня и приблизит к моим Царевнам. Никакие узы товарищества меня больше не сдерживали. Где оно, товарищество? Мои Царевны! Отма – моя!

Декабрь 1918 года

Забайкальский край

Унгерн рассчитывал, что о его уходе из Даурии Колчаку и Семенову станет известно недели через две, но он ошибся. Уже через три дня и тому и другому донесли, что барон с небольшим отрядом ушел в Монголию, прихватив с собой Романовых. Колчак вызвал к себе полковника Пугачева и британского агента Рейли.

Несмотря на приглашение Колчака, Рейли сесть в кресло отказался. После порки он уже мог ходить, но не сидеть.

– Унгерн ушел в Монголию с отрядом до двухсот сабель, – докладывал Пугачев. – Объявленная им цель – Тибет.

– Это чушь! Бред сумасшедшего!

– Ну … он и есть сумасшедший.

– Даже безумец должен руководствоваться какими-то, пусть и бредовыми, мотивами. Что ему делать в Тибете?

– Вот стенограмма его речи перед отрядом, – передал Пугачев Колчаку листок бумаги.

Пробежав речь глазами, Колчак в раздражении бросил листок на стол.

– Бред! Вы считаете – это его действительная цель?

– Других сведений не имею.

– Рейли, что думаете вы?

Рейли заговорил по-английски, но Колчак махнул рукой:

– Говорите по-русски.

И Рейли заговорил-таки по-русски. Вкрадчивый одесский говорок и некоторые тамошние словечки, употребляемые неосознанно, сделали изложенный им план похожим на рассказ тети Цили, как надает она по шее этому бандиту Мише, что бросает с балкона окурки на ее незабудки. Полковник Пугачев невольно ухмылялся, заслушавшись, а Колчак сидел с лицом «я выдержу и это ради спасения России». По существу же план Рейли заключался в следующем: он во главе небольшого отряда выходит налегке, догоняет Унгерна, обходит, не вступая в контакт, и в Западном Китае, гдето в районе озера Кукунор, склоняет тамошних бандитов-тангутов к нападению на караван Унгерна.

Колчаку план понравился, особенно тем, что в этом случае Романовы должны погибнуть от рук азиатских разбойников вдали от России и безо всякой ответственности за это ее Верховного правителя. Рейли получил приказ немедленно готовить экспедицию, а полковник Пугачев – оказать ему всемерное содействие.

Атаману Семенову доложили об исходе барона в тот момент, когда он обедал со своими японскими друзьями – двумя полковниками. Семенов выскочил из-за стола и на кухне ресторана шашкой изрубил буфет…

Из записок мичмана Анненкова

8 декабря 1918 года

Пока я затягивал подпругу, караван прошел мимо.

– Эй! – раздался с неба окрик.

Я выглянул из-под брюха коня. Надо мной высился всадник, и палка уже занесена была для удара – знаменитый ташур Барона. Унгерн узнал меня и с силой опустил ташур на круп моего коня, а не на мою спину. Конь завертелся на месте, и я едва удержал его за поводья. А если бы Барон ударил меня? Если бы все-таки ударил? Я бы убил его …

– Какого дьявола!

– Седло сползает, ваше превосходительство!

– Сползает, твою мать! Живее! Не задерживать движение! – верещал Унгерн своим мальчишеским голосом.

Движения я не задерживал – стоял на обочине – и вообще ехал вне строя. Несмотря на официальную должность адъютанта Его Величества, в мои обязанности еще входило собирать топливо для вагонов Семьи, то есть кизяки – засохшие коровьи лепешки и конские яблоки. Барон лично определил мне эту повинность, видно, в память о моем прислуживании волкам. В этом, конечно, чувствовалась издевка.

В сотне шагов позади колонны на снегу билась лошадь. Казак тащил ее за поводья, безуспешно пытаясь поднять. Барон уже гарцевал там, что-то кричал перепуганному казаку. Тот снял с плеча винтовку и выстрелил – лошадь перестала дергаться. Барон отхлестал ташуром стоявшего по стойке смирно казака и проскакал мимо меня в голову колонны. Безлошадный казак поплелся пешком. Если не замерзнет по дороге, то к полуночи догонит нас на стоянке. Отставших, лишившихся лошадей не подбирали. Приказ барона: бросать их на произвол судьбы. Не задерживаться ни под каким видом, ни по какому поводу – впереди сотни и сотни верст чужого бесприютного мира.

Пустив коня вверх по склону, я отъехал от каравана. Ветер выдул снег с этой стороны холма, и среди камней могло оказаться поваленное деревце, высохший кустарник или островки сухой травы – все, что можно бросить в печь. С небольшой высоты караван казался змеей, извивавшейся между холмами. Лошади, подгоняемые всадниками, шли быстрым шагом, переходя на рысь; широко шагали верблюды, от их мохнатых шкур поднимался пар. Я видел дымок над трубами вагонов Государя и Царевен. Чтобы он не иссяк, я каждый день должен был отмахать верхом десятки верст.

Вдоль извилистой ползущей ленты все метался всадник в белой папахе. Говорят, лет десять назад, когда Барон служил в Аргунском казачьем полку, он на спор проехал верхом четыреста верст до Благовещенска, один, через дикую тайгу, без дорог. Да, он умел покорять пространства. И теперь гнал и гнал свой табор вперед, не давая никому ни минуты покоя. Движение, движение … Я посмотрел в сторону брошенного казака. Он полз черной мухой по белой плоскости. Нет, не догонит. Никогда.

Я направил коня к нему. Казак еле ковылял, опираясь на винтовку.

– Садись!

– Никак нет, ваше благородие!

– Что?!

– Его превосходительство приказали отстающих не брать.

– Ты что, твою мать! Замерзнешь на хрен!

– Бог даст, не замерзну.

– Что с ногой?

– Зашиб, когда лошадка пала.

– Куда ты с больной ногой! Садись!

– Не … Благодарствуйте, ваше благородие, но я лучше уж так как-нибудь, чем его превосходительство палкой забьет или разденет.

– Как разденет?

– Очень даже просто. Прикажет всю одежу снять, да и отпустит на все четыре …

Он едва переставлял ноги. Сквозь ткань его вещмешка проступила и капала кровь.

– Что в мешке?

Казак смутился.

– Это … от моей лошадки, ваше благородие! А что ж делать? Ей уже не нужно, а мне пригодится.

– Садись! Государь послал за тобой.

Казак остановился, посмотрел недоверчиво и с надеждой:

– Сам Государь?

– Сам! Заступится за тебя перед генералом.

– Ну, если сам …

Конечно, умирать ему не хотелось. Вдвоем на моей лошади мы догнали караван.

– Если наткнемся на Барона, я доложу, что Государь приказал мне тебя доставить. Понял?

– Так точно, ваше благородие. Вы уж не оставьте, не погубите. – Казаку явно было не по себе.

Я усадил его на заднюю площадку Царского вагона, где была топка печи, в которую монгол-истопник подбрасывал кизяки. Доложил Государю, и он приказал определить казака вторым истопником.

Вечерами в вагоне Царевен собиралось общество: Государь, мы четверо и Унгерн, который завел привычку являться на чай. Романовы не скрывали своего прохладного к нему отношения, но Барону, казалось, было все равно. Иногда он приводил с собой кого-нибудь из офицеров отряда, которым тоже хотелось погреться у очага в прямом и переносном смысле. Царевны, однако, не стремились никого обогреть. Они почти не участвовали в разговоре, если считать разговором сумбурные монологи Барона, просто ждали, когда же все уйдут и можно будет лечь. Они совсем перестали улыбаться. Усталость накапливалась, а впереди по-прежнему зияла бесконечность.

…Унгерн протиснулся на свое обычное место в углу. Ольга сразу подала ему кружку чая. Все знали, что Барон не выносил женщин, но к Царевнам он был на удивление благосклонен. Особенно симпатизировал Ольге. Всегда кланялся ей почтительно, пару раз даже руку поцеловал. Если не знать Барона, можно было подумать, что он ухаживает за Ольгой. Нас четверых Унгерн не жаловал – особенно меня. Почему-то я раздражал его самим своим существованием. И это при том, что именно мне он был обязан идеей этого похода, а может, как раз поэтому.

Барон сделал глоток обжигающего чая.

– А хорошо идем, – сказал он, ни к кому не обращаясь.

– Сколько прошли? – спросил Государь.

– Триста двадцать верст – почти по плану.

– Ваше превосходительство, сейчас мы идем по ровной степи. Сможем ли выдерживать такой темп в горах? – сказал Бреннер.

– Сможем, – буркнул Унгерн, – а кто не сможет, пусть катится к чертям.

Он помолчал и заговорил официально, будто на совещании:

– Принятые мною строгие меры имеют целью поддерживать непрерывное движение с постоянной скоростью. Поэтому казаки, потерявшие лошадь, не могут получить другую. Недопустимо сажать безлошадных на других лошадей или верблюдов, потому что количество груза и всадников строго рассчитано по количеству лошадей и вьючных животных. Вот, например, у вас там, возле печки, новый истопник сидит – казак, у которого лошадь пала. Согласно моему приказу, его надлежало оставить. Но теперь он занимает место на площадке, а значит, это дополнительный вес для верблюдов. Кто нарушил мой приказ?

– Я, ваше превосходительство! – я встал по стойке смирно.

Он посмотрел на меня, и мне показалось, что он все-таки вспомнил мой выстрел тогда в деревне.

– Барон, это я распорядился, – сказал Государь.

– Вы … Николай Александрович … Позвольте напомнить вам, что здесь я – царь, бог и воинский начальник. Никому не позволено нарушать мои приказы, даже вам, при всем моем уважении, – отчеканил Барон, по-прежнему глядя на меня.

– Я приму это к сведению, – невозмутимо ответил Государь.

Я ждал, выставит меня Барон голым на мороз или изобьет своим ташуром.

– Садитесь, мичман, – сказал Барон.

– Какая, однако, тоскливая эта степь, эта страна… – сказала Ольга.

Царевны тихо сидели рядком на лавке. Унгерн бросил на них быстрый взгляд. Он будто только теперь вспомнил, что они здесь и что дисциплинарный разнос Государю он устроил в их присутствии.

– Как вам здесь в движении? – спросил Барон у всех четырех сразу. – Есть жалобы?

– Все хорошо. Бывает, качает сильно, но этого же не избежать… – сказала Ольга за всех. – Мы очень благодарны вам, Барон.

– Топят достаточно?

Барон снова посмотрел на меня. И я снова встал.

– Это затруднительно, ваше превосходительство! Не хватает топлива.

– Но ведь это вы занимаетесь дровами.

– Так точно! Но в степи нет деревьев, а сухая трава быстро прогорает …

– Это все отговорки, – буркнул Унгерн. – Мы идем караванными путями, здесь везде полно верблюжьего и лошадиного навоза. Вся Азия топит кизяками. Или вы ручки испачкать боитесь, мичман?

Бреннер и Каракоев смотрели на меня с откровенной насмешкой, Лиховский и Царевны – с сочувствием.

– Никак нет, ваше превосходительство!

– Ну то-то же. Не мешало бы подбросить дровишек.

Я вышел. Большой радости от этих вечерних посиделок я не испытывал и видеть своих бывших товарищей совсем не жаждал; говорить с ними теперь мне было не о чем, но и оставлять их с моими Царевнами я тоже не собирался. Не дождутся.

Мой монгол-истопник сидел в пристройке, закутавшись в тулуп и прижавшись спиной к остывающей печи. Тут он и жил, другого пристанища в этом походе у него, как и у меня, не было.

– Давай-ка подбрось что там у нас осталось, – сказал я и прошел к вагону Государя.

Там на задней площадке сидел мой казак. Встал неловко, оберегая больную ногу.

– Живы, ваше благородие?

– Жив …

– И слава Богу! Благодарность вам моя по гроб жизни, ваше благородие …

– Отдыхай.

Я сел у печной топки, надвинул папаху на лицо и тут же заснул.

Декабрь 1918 года

Восточная Монголия

В день маленький отряд Сиднея Рейли проходил по восемьдесят верст. Сумасшедшая скорость достигалась тем, что шли на верблюдах. Рейли предпочел кораблей пустыни, зная, что в тех местах они имеют несомненное преимущество перед лошадьми. Бактриан способен нести всадника рысью со скоростью до десяти верст в час. При этом он почти не нуждается в еде и питье и защищен от холода длинной шерстью.

Отряд Рейли состоял всего из семи самураев. Ему предлагали на выбор казаков, бурят, команду опытных офицеров-кавалеристов и даже мадьярских гусар из австро-венгерских пленных, которые служили у Колчака. Но Рейли потребовал себе семерых японских офицеров. По его мнению, именно японцы – с их пониманием чести и долга, с их преданностью начальнику и самоотверженностью в службе – более всего подходили для бешеной гонки в заснеженных пустынях.

При непростых отношениях с японцами Колчаку пришлось обратиться к ним с просьбой. Союзники пошли навстречу Верховному правителю и командировали отборных офицеров. Японские кавалеристы восприняли пересадку с коней на верблюдов с самурайской невозмутимостью. Сам Рейли не мог ехать верхом после порки в контрразведке Унгерна, и для него соорудили волокуши. Он лежал на животе, волокуши тащили два верблюда с погонщиком – этот способ передвижения командира японцы тоже приняли как должное. Ночевали в снегу, замотавшись в попоны и привалившись к шерстяным бокам верблюдов.

Рейли гнало вперед неутолимое желание убить царя; оно сжигало его изнутри и питало в то же время. То, чего не сумели большевики, совершит он – величайший шпион всех времен и народов. В цареубийстве добудет он невиданную силу и возвысится до таких сфер и пределов, каких и вообразить пока не может. Влачась за верблюжьими хвостами, он чувствовал себя смертоносным снарядом, неотвратимо летящим в цель.

Из записок мичмана Анненкова

23 декабря 1918 года

Мы поднялись на холм. Впереди на серой рослой лошади Татьяна, за ней на гнедом монгольском жеребчике Анастасия, я – на низкорослой вороной лошадке. Поперек седла у меня болтались два мешка, набитых кизяками. Лошади Царевен бежали налегке.

Они помогали мне время от времени – Татьяна и Анастасия: гоняли со мной верхом, выковыривали из-под снега окаменевшие коровьи лепешки и лошадиные яблоки. Навоза под ногами хватало.

Ольга и Мария нашли себе другие занятия. Казаки и инородцы со своими болячками предпочитали обращаться к Ольге, хотя в отряде был врач. Мария коротала тоску дневных переходов с помощью вязальных спиц. Шерсть ей покупали в стойбищах монголов, и уже к концу первого месяца несколько наших кавалеристов удостоились чести носить варежки и шарфы, связанные ручками Царевны. Воспрянула духом моя Отма. Укатила от прошлых кошмаров в безмолвие и безбрежность.

Нечего и говорить, что, как только Царевны показывались из своего вагона, каждый – от последнего погонщика до франтоватого Лиховского – старался попасться им на глаза, погреться в сиянии их улыбок. Присутствие Царевен напоминало нам, что где-то еще есть просто жизнь и улыбаются женщины. Они убедили Барона не бросать отстающих на произвол судьбы: у местных монголов покупались лошади вместо павших.

Государь тоже время от времени покидал свой вагон и ехал верхом в компании Барона и офицеров. Все участники похода относились к нему с большим почтением и любовью, видя его простое обращение и всегдашнее дружелюбие.

…Вслед за Царевнами я погнал свою лошадку на гребень холма. Перед нами расстилалась песчаная равнина, покрытая крупными пятнами снега. Внизу послышались радостные крики, и мы увидели впереди сверкающие золотом крыши храмов. Все знали, что монастырь Хамарын-хийд близко, и все же он возник внезапно и висел в туманной дымке, как мираж. Царевны в восторге обнимали и целовали меня, не сходя с коней, в голове каравана Барон и Государь рассматривали мираж в бинокли.

Декабрь 1918 года

Восточная Монголия

К Рождеству, оставив позади тысячу верст, караван достиг монастыря Хамарын-хийд в самом сердце Гоби. Восемьдесят храмов, не считая жилых домов, и пять тысяч монахов, не считая торговцев и обывателей, – целый город, зажатый в долине между скалистых холмов. После безлюдных диких просторов он казался центром вселенной.

Слухи о движении каравана непостижимым образом опережали его, хотя в пустыне не было ни телеграфа, ни телефона, ни железной дороги, а только все те же лошади и верблюды.

Настоятель монастыря сердечно приветствовал Великого Белого Царя и Белого Бога Войны, но впустить караван отказался. К удивлению Анненкова, барон спорить не стал.

После недолгого обмена любезностями вышли из шатра, где велись переговоры, и тут настоятель увидел две развернутые полевые пушки с боевым расчетом. Барон кивнул артиллеристам. Снаряды, просвистев над крышами храмов, взорвались за монастырскими стенами. Это был скромный салют в его честь, сообщил барон настоятелю, но его артиллеристы могут устроить настоящий фейерверк. Настоятель понял и разрешил войти в монастырь; попросил только отсрочки до следующего дня, чтобы подготовиться. И на одну ночь отряд разбил лагерь в поле.

Из записок мичмана Анненкова

23 декабря 1918 года

Не хотелось мне идти к Сестрам на вечерний чай. Опять сидеть в углу, выносить общество моих бывших товарищей – увольте. Конечно, они уже были там: из вагона слышались возгласы Лиховского, хохоток Каракоева и занудное бормотание Бреннера. Пусть скоротают вечерок без меня.

Я бродил по лагерю без цели от костра к костру.

– Ваше благородие, пожалуйте к нам!

Казаки уступили мне почетное место у огня и сразу сунули в руки железную кружку. В нос ударил пьяный сивушный дух. Барон разрешил сегодня всем выпить, и казаки уже разжились рисовой китайской водкой в лавчонках на окраине монастыря.

– Спасибо, братцы!

Меня любили в нашем маленьком народе – это без ложной скромности, – а вот Бреннера не очень.

В темноте замаячил женский силуэт – я тотчас узнал:

– Ольга Николавна!

Ольга вышла на свет. Казаки вскочили, засуетились, усадили ее рядом со мной. Тут же явилась ей на плечи бурка, хотя она была в полушубке и платке.

– Не изволите ли водочки? – робко предложил кто-то.

– Нет-нет, благодарю, – улыбнулась.

«Сбежала из вагона от зануды Бреннера», – мстительно подумал я.

– Вечер сегодня такой хороший … все радуются, – сказала она, улыбаясь казакам.

– Как не радоваться, Ваше Высочество! Отдых будет. Хоть под крышей какой-никакой поспать, – сказал кто-то.

Она смотрела на огонь и улыбалась. Ольга – сероглазый ангел, тихий, как море в штиль, когда мягкое сияние и гладь на поверхности, а под ней глубина – бездонная, таинственная.

– Как там наши? – спросил я.

– В карты режутся. А папа́ у себя.

– Наскучили вам карты?

Ольга только улыбнулась. Мы с ней оказались по одну сторону костра, казаки – по другую: лицами и голосами отступили от огня, деликатно оставили нас.

– Вы что-то редко к нам заходите последнее время.

– Мне кажется …

– Что?

– …Что никто особенно не обращает внимания на мое отсутствие.

– Неправда. Мы все это замечаем. И Настя тоже. Поговорите с ней.

– С той ссоры с Бреннером мы ни разу не оставались наедине, да она и не стремится к этому.

– Знаете, почему я ушла? Александр Иваныч бросил какую-то фразу вскользь относительно вас. И я подумала, что мы к вам ужасно несправедливы. Мы все …

Мне стоило труда не расплыться в счастливой улыбке.

– …мы все должны быть вам благодарны, но … никто не сказал вам спасибо.

Она нашла мою ладонь и пожала.

– Что бы ни было там у вас с мушкетерами, хочу, чтобы вы знали: я и сестры – мы все помним и любим вас …

Она встала.

– Доброй ночи! – сказала всем.

– Доброй ночи, Ваше Высочество! Доброй ночи, Ольга Николавна! – загалдели казаки.

Я еще глотнул водки и тоже ушел от костра. Не мог усидеть на месте – все во мне пело и подрагивало. В темноте поднялся на холм. Десятки огней, десятки палаток и юрт, глыбы верблюдов, темнеющие в снегу, табун лошадей – будто орда завоевателей вторглась в пустыню.

Бесконечно давно, в своем корабельном детстве, я видел себя героем, покоряющим дикие пространства, бьющимся с драконами, спасающим принцессу и погибающим за правое дело, – да, смерть героя тоже была частью мечты.

И вот я здесь. В далеком краю сплю под звездами. Спасенные Принцессы улыбаются мне. Я герой, я посредине мира. Не сбылась только смерть, но в наших обстоятельствах это дело поправимое. Слава Богу, есть за кого умереть. Только что нежное лицо Ольги сияло мне в отсветах костра, и в душе еще мерцали и теплились ее тихие слова.

23 декабря 1918 года

Восточная Монголия

Николай не спал. Куда ведет их судьба? Что будет с девочками? С одной стороны, эти его спасители преданы ему, с другой – нацелились на дочерей. При всей любви к офицерам, с которыми он прошел уже огонь и воду, Николай вовсе не видел их мужьями своих дочерей. А между тем Татьяна влюблена в Лиховского до сумасшествия. Слава богу, Ольга равнодушна к Бреннеру, а Маша откровенно издевается над Каракоевым. Но Настя без ума от Анненкова, а он волочится за всеми царскими дочерями, будто не может остановиться ни на одной.

Эти четверо выбили судьбу Романовых из намеченной колеи. Сейчас они жизнь отдадут за царя и царевен, но что они сделают, когда все, наконец, подойдет к счастливому финалу? Ведь для них счастливый финал – женитьба на царевнах. Что они сделают, когда в Лхасе Николай скажет им: «Спасибо, господа, вы столько сделали для нас, прощайте»? Что сделает Анненков? Он, при всей своей молодости и какой-то даже диковатой наивности, самый опасный из них. Он такой же прирожденный убийца, как и барон.

Николай встал на колени: нужно было отмолить всю эту дрянь, весь этот ворох недостойного мусора, который ему пришлось разворошить в душе.

…В своей палатке, укрывшись шинелью, спал генерал Унгерн. Сон его был глубок и спокоен, как и должно быть, когда человек в ладу с собой и с миром.

…Из вагона царевен вышли Каракоев, Лиховский и Бреннер.

– Как же хорошо, когда нет ни безумца барона, ни юродивого мичмана, – сказал Каракоев.

– Угу. Анненков просто бесит, когда сидит в углу, надувшись или ухмыляясь неизвестно чему, – сказал Бреннер.

Лиховский промолчал. Он давно оставил попытки защищать приятеля, который уже и приятелем ему не был.

А над лагерем, на скале, стоял Рейли со своими семью самураями. Свершилось! Он догнал царя и на рассвете уйдет дальше, вперед, чтобы подготовить их последнюю, решающую встречу.

24 декабря 1918 года

Восточная Монголия

Оставив казаков внизу, Анненков с топором за поясом забрался на скалу и оказался среди кривых кустиков – очень дальних родственников елки. Долго выбирал куст поровней. Срубил самый высокий, но и тот не доставал ему до подбородка. И все же это была удача – в пустыне можно было проехать десятки верст, не встретив не только деревца, но и пучка травы. А что за Рождество без елки?

Анненков сбросил казакам кустик, назначенный на главную роль в сегодняшнем празднике, но спускаться не торопился.

Сказочное море пенилось вокруг скалы: белые волны снега набегали на желтые волны песка, а на горизонте в дымке плыл монастырь, тяжелый и древний, как Ноев ковчег.

Вдали, среди желтых барханов у синих холмов, Анненков заметил всадника. Сначала подумал – монгол, но разглядел барона в оранжевом монгольском халате. Привычка Унгерна скакать в одиночку без цели и смысла была всем известна. И вот он – без охраны и, скорее всего, без оружия. Казаки внизу не могли его видеть.

Анненков распорядился:

– Ребята! Отвезите дерево государю, а я еще посмотрю. Может, настоящая елка попадется

…Утром отряд вошел в монастырь. Колонны конников, вереницы верблюдов и мулов заполнили узкие улицы меж храмов и базаров. Толмач-бурят представил настоятелю Анненкова, и тот, как адъютант царя, провел переговоры об условиях размещения Романовых. Николаю с дочерями предоставили богатый по здешним меркам дом китайского купца. Анненков тоже получил там угол. Бреннер, Каракоев и Лиховский попытались истребовать себе жилье вместе с Романовыми, но барон запретил. Он упорно противился совместному проживанию с семьей всех четверых, хотя посещениям не препятствовал.

Поселив царя и царевен, Анненков с двумя казаками выехал в пустыню на поиски елки. А к полудню казаки с деревцем уже подъехали к дому Романовых. Царь сам налил им по стопке. Оба воевали на германском фронте, расчувствовались, ушли счастливые.

После полудня царевны в сопровождении мушкетеров пошли осматривать монастырь. Улицы чистотой не отличались, но расписные пагоды радовали яркостью красок и изысканными орнаментами фронтонов. Царевны и их кавалеры шли пешком, сопровождаемые толпой обывателей и монахов. Мало того, что белых женщин в европейском платье здесь никогда не видели, так они еще были дочерями Великого Белого Царя, о прибытии которого все уже знали. Царевны улыбались зевакам и болтали со своими спутниками. Их радовал солнечный день, яркие краски и резкие запахи и свобода – впервые за несколько месяцев.

На рыночной площади продавцы и покупатели, оставив лотки с товарами, глазели на светлоликих дев, ослеплявших улыбками и удивлявших странным звучанием русской речи. В мелочной лавке китаец чуть не приплясывал, показывая всякую дребедень, – от воздушных змеев до дешевых стеклянных бус, от свечей до разноцветных тибетских молитвенных флагов. А еще фигурки из бронзы и олова, серебряные серьги и цепочки, посуда, шкатулки, табак и сахар, опий, краски и кисти …

– Ой, смотрите, какая вещица! А это какая прелесть, – звенели голоса царевен.

Ольга набрала цветных шелковых полотнищ.

– Что это за платочки?

Два толмача с русского на монгольский и китайский объяснили, что это молитвенные буддийские флаги, их развешивают на веревках, чтобы они трепетали на ветру во славу богов.

– Я возьму с десяток, – сказала Ольга. Из них можно нарезать лоскуты на елку. Навертеть райских птиц.

– А позволительно ли рождественскую елку украшать предметами языческого культа? – усомнился Бреннер.

Ольга подумала.

– Но … пока они не использованы по назначению, это ведь просто платки. Ну, как свечи, которые, если не стоят перед иконами, просто свечи. Разве нет?

– И эти бусы как раз на елку! – Мария взяла несколько ниток стеклянных бус. – Можно сделать гирлянду.

Двери и окна лавки были плотно залеплены любопытными темными лицами …

Ближе к вечеру доставили от барона несколько бутылок вина и сумки с провизией. Удивительно, как ему удалось сохранить все это за двадцать три дня похода. Царевны настригли ленточек из цветных платков, купленных Ольгой, навязали из них бантов. Из цветной бумаги навертели райских птиц, золотых рыбок. Потом всей семьей наряжали елку. Николай сидел с папироской, привязывал нитки к птичкам и рыбкам и давал советы, какую игрушку куда. Дочери спорили и тоже покуривали, рискуя поджечь елку. К приходу гостей елка была наряжена, и царевны со служанкой-монголкой и кухаркой-китаянкой накрывали на стол.

Заходили офицеры отряда с поздравлениями. Всем наливали, всем улыбались царевны, но на ужин никого не оставили, кроме Бреннера, Каракоева и Лиховского. Царь со всеми был любезен и излучал поистине рождественское благолепие, будто святой Николай.

Из записок мичмана Анненкова

24 декабря 1918 года

Час оставался до темноты, а я не нашел даже его следов. Я уже не гнал лошадь, а ехал шагом, переваливая с холма на холм, с бархана на бархан.

Чего, собственно, я хотел? Убить его? Да! Нет! Убить Барона сейчас было бы безумием. Кто поведет нас дальше?

За время перехода через Гоби я иногда ловил себя на том, что подражаю его манерам, его посадке в седле. Мне говорили об этом, я спорил, но в конце концов согласился. И Барон в последнее время уже не раздражался при виде меня и смотрел скорее с иронией, чем с издевкой. Если бы я не был предан Государю, то, наверно, остался бы при Бароне. Жестокость его на самом деле диктовалась обстоятельствами – жестокость вожака волчьей стаи, где надо показывать зубы, чтобы тебя не сожрали. После нескольких стычек с кочевниками, где я хорошо показал себя, Барон перестал меня третировать.

Темнело, и я повернул обратно к монастырю. Вдруг на гребне холма передо мной возник Барон. Шашки у него не было, кобуры я тоже не заметил. Поперек седла он держал свой хлыст-ташур. Я, конечно, был при оружии.

– Мичман, что вы здесь делаете?

– Ваше превосходительство …

Я запнулся. Мне в голову не пришло заранее придумать что-то на случай, если он спросит.

– …за елкой для Государя.

– За елкой? Почему один?

– Казаков я отпустил. Повезли куст хвойный. А я решил настоящую елку поискать.

– Зачем вы гоняетесь за мной?

Я растерялся еще больше.

– Ваше превосходительство …

– Убить меня хотите… – сказал Барон безучастно. – Это ведь вы в меня стреляли в деревне …

Он подождал чего-то. Чего? Попытки снова в него выстрелить? Его конь был крупнее моей лошадки и стоял выше по склону, и я смотрел на Барона снизу вверх. Если бы он сейчас отхлестал меня ташуром, я бы не удивился.

– Я принял решение относительно Романовых и сейчас сообщу его вам, а вы сохраните это в секрете.

Я ждал.

– На днях я сделаю официальное предложение Великим Княжнам.

– Какое предложение?

– Руки …

– Простите …

– Мичман, напрягите мозги. Я намерен жениться на Великих Княжнах и в ближайшее время сделаю им предложение.

– Им? Простите, я не понимаю. Которой из Княжон?

Барон отчеканил:

– Я намерен сделать предложение всем четырем Великим Княжнам Романовым.

Я не верил своим ушам.

– Разве это возможно?

– По законам христианским невозможно, но традициям буддизма многоженство не противоречит.

– Но зачем вам это?!

– Мне нужно породниться с Николаем по некоторым политическим соображениям. И если уж жениться, так на всех четырех …

Он помолчал. А я так и вовсе обратился в камень.

– Знаете, почему я сообщаю вам это заранее? Чтобы у вас было время свыкнуться с этим и вы не наделали бы глупостей. Вы имеете влияние на Романовых. Используйте его правильно. Убедите их принять мое предложение, но не ранее, чем я сам его сделаю. Отказа я не приму.

Он пришпорил коня и поскакал в сторону монастыря.

Минуту я не двигался. Потом расстегнул кобуру, достал наган и поскакал вслед за Бароном. Он мчался во весь опор среди песчаных холмов. Я пришпоривал и погонял свою лошадку, она рвалась, но увязала в песке. Барона я видел уже в версте впереди.

Что же это?! Сердце взорвалось и застряло в горле – я задыхался. То, что было табу для меня, чего я не позволял себе даже в мыслях, Барон намерен был осуществить. Ему хватало на это безумия. Он украл мои мечты, хоть я и не смел мечтать … Я не смел, а он …

Баронесса Отма! Почему я не убил Барона?

Я гнал бедную конягу, бешено стегал плеткой и терзал шпорами ее бока. Она храпела, вязла в песке, с трудом перебиралась с бархана на бархан. И чем больше мы рвались, тем дальше отставали. Барон уже едва виден был впереди, то проваливаясь, то снова взлетая над барханами. Черный злой ветер нес его по песчаным волнам, а меня теснил упруго.

Барон исчез. Взмыленная лошадь подо мной шаталась. Я спешился, дал лошадке отдышаться, напоил, выливая воду в ладонь из фляги, и повел в поводу. Брел, потерянный, в темном пространстве. Плакал. Тевтон дикий ограбил меня в пустыне. Вынул душу, раздел и бросил голого во мраке. Ничего не оставил – только жизнь, бедную и бессмысленную. Предо мной покоились черные барханы, резко очерченные на форе звездного сияющего неба.

До дома я добрался поздно вечером, так ни разу и не сев на лошадку. Слава Богу – она отдышалась. Привел себя в порядок в своей комнате и вышел к праздничному столу, потому что Рождество, потому что не хотел обижать Принцесс. А еще потому, что был в отчаянии и мне необходимо было их видеть.

– Помолимся за упокой души наших дорогих… – сказала Ольга.

Все встали – Государь, Сестры, мушкетеры и я. Каждый молился про себя. По щекам Княжон катились слезы. И Государь тихо плакал. А я все выплакал в пустыне.

Выпили не чокаясь. Ольга сидела напротив. Она, как и все Царевны, похудела и как бы еще подросла при ее и так немалом росте. Все они будто вытянулись, даже Анастасия, самая невысокая и неуклюжая, стала выше и стройнее. Она уже не выглядела гадким утенком среди сестер-красавиц. После почти месяца пути они расцвели на свободе … Невесты Барона!!! Настя глянула на меня удивленно, будто услышала этот немой возглас. Я отвел глаза и выпил. Почему я не мог сказать им? Не мог нарушить запрет Барона? Я не мог понять его замысла. Почему он рассказал мне заранее?

Сестры запели рождественский псалом. Я слышал их, видел их, но благодать не сошла на меня, как это случалось всегда при звуке их ангельских голосов. Приступы паники мне пока удавалось маскировать молчаливой флегмой, но Настя что-то подозревала.

– Что с вами сегодня?

– А что такое?

– Вы так смотрели на меня, когда мы пели, будто я … в гробу, а вы прощаетесь со мной.

– Что за странные фантазии?

– Вы кого-то встретили в пустыне?

– Нет. С чего вы взяли?

– Утром вы уехали в прекрасном рождественском настроении, а вернулись – будто вас там ведьма заколдовала.

Я заставил себя улыбнуться.

– Вы знаете, как пустыня вгоняет в тоску.

Настя недоверчиво покачала головой.

– Я бы хотел осмотреть монастырь, храмы и как тут все у них устроено, – сказал Государь.

– Завтра же доведу до сведения настоятеля, – сказал я.

– Сделайте одолжение, – кивнул Государь.

Горничная-китаянка ввела вестового.

– Здравия желаю, Ваше Величество! Депеша от генерала Унгерна, – отрапортовал казак.

Я встал и взял пакет.

– Дозвольте идти? – сказал вестовой.

– Постой.

Я передал пакет Государю, он его распечатал, спросил казака:

– Водки выпьешь, братец?

– Как прикажете, Ваше Величество!

Лиховский налил стопку и подал казаку с куском овечьего сыра на блюдце. А я с волнением наблюдал за лицом Государя, читающим письмо. Неужели это уже предложение Барона …

Государь сказал казаку:

– Вот что, братец, передай генералу мой ответ – я согласен.

– Слушаюсь, Ваше Величество!

Грохоча сапогами, казак вышел. Государь улыбнулся, сделал глоток чаю.

– Барон приглашает нас завтра на прогулку. Где-то в окрестностях есть особая буддийская святыня. Какая-то не то пещера, не то … В общем, вход куда-то.

– Опять в пустыню… – простонала Мария.

– Это недалеко. Всего версты три.

– Кто еще едет? – спросил Каракоев.

– Приглашены я и дочери. Разумеется, господа, вы тоже должны поехать, – посмотрел Государь на нас четверых.

– Я не поеду, – сказала Мария.

– Я тоже не поеду, – сказала Ольга.

– Вряд ли у нас есть возможность отказаться, – сказал Государь.

– Не нравится мне это, – сказал Бреннер.

– Не думаю, что Барон планирует какую-то каверзу, – сказал Государь. – Он может сделать с нами все что угодно в любой момент. Для этого не надо ехать куда-то.

Надо было убить Барона в пустыне, потому что он ничего не откладывает на потом. Он хочет там, в каком-то сакральном месте, сделать предложение Сестрам, ошеломить их, ослабить возможное сопротивление …

– Может, партию в железку? – предложил Лиховский.

Царевны промолчали.

– Пожалуй, я пас, – сказал Государь. – Счастливого Рождества! Прошу меня извинить. Завтра мы выходим в девять утра.

Он ушел в свою комнату. Я тут же вышел на улицу.

В сыром воздухе висел все тот же густой смрад пережженного кизяка, от которого мы мечтали избавиться на протяжении всего перехода. Я пошел по узкой улице в гору, не имея понятия, куда и зачем. Над крышами храмов простирался черный бархат с серебряными блестками. Лаяли собаки, далекие пьяные голоса наших казаков тянули что-то тоскливое. Я поднялся до ближайшего храма и остановился. Внизу теснились крыши, словно панцирь гигантской черепахи.

Он понял, что я люблю всех четырех. Конечно, понял, он же дьявол. Он убьет меня как соперника. Потому что они, мои Царевны, тоже любят меня. Может, они еще этого не знают, а он уже понял. Почувствовал, что, пока я жив, они не будут принадлежать ему. Я нагнулся, зачерпнул пригоршню снега и приложил ко лбу. Это уже бред. Надо остудить голову. Я глубоко дышал и растирал лоб снегом, но это не помогало. Завтра в пустыне Барон сделает Царевнам предложение, потому что он никогда ничего не откладывает. Сегодня придумал, завтра помолвка и расправа со мной. Ему нет закона. Белому Богу Войны можно все.

Я услышал голоса – мужской и женский – по-русски. Две фигуры, повторяя мой путь, поднимались по улице – Бреннер и Ольга. Никого я не хотел видеть, вошел под колоннаду храма и встал за колонной.

Бреннер что-то мямлил просительно. Ольга отвечала раздраженно и устало. Быстро поднялась по ступенькам и прошла в открытую дверь храма, не заметив меня. Бреннер поплелся обратно – жалкий, жалкий Бреннер. Когда он успел стать таким?

Я вошел в храм вслед за Ольгой. Внутри было неожиданно просторно. Два ряда массивных, багряного цвета колонн, подсвеченных желтым язычками масляных светильников, держали высокий, невидимый в темноте свод. Большое, в человеческий рост лицо Будды с круглыми вытаращенными глазами казалось живым в колеблющемся свете, в клубах синего дыма от курилен. Оно будто висело в воздухе, медленно плыло в глубине среди колонн.

У подножия невесомого лица стояла тонкая фигурка в черном платье и полушубке. Она оглянулась – и не удивилась.

– Подслушивали?

– Невольно. Я пришел сюда раньше вас.

– Вы вездесущи и … неистребимы.

– Неистребим – на ваше счастье. А вам хотелось бы меня истребить?

Ольга покачала головой насмешливо. Отчего такая вдруг перемена ко мне?

– А вчера вы сказали, что любите меня …

– Вы неправильно поняли. Я говорила в общем смысле, от всех нас …

– А Бреннер? У него нет шансов?

– Боже мой! Каких шансов? О чем вы? Кто придумал это распределение? Что я – и Бреннер, Маша – и Каракоев …

– …Татьяна и Лиховский.

– Ну, здесь-то как раз все определенно.

– Да, мне тоже претит это деление на пары.

Запрокинув голову, Ольга смотрела в большое лицо, парящее над нами. А я смотрел на нее. Скоро она станет баронессой фон Унгерн-Штернберг. Сказать ей? Зачем, если я не могу этому помешать?

Ольга покачала головой.

– Как можем мы говорить все это глупое, мелкое перед этим лицом? Мы вторглись в чужой мир, чужую тысячелетнюю веру и оскорбляем это лицо нашей суетной болтовней.

– Вы ощущаете сакральность этого места?

Не ответила.

– Завтра Рождество, и в понимании нашей православной веры это лицо не более чем языческий идол.

– Не говорите так. Посмотрите вокруг. Разве вы не чувствуете – здесь тайна …

– Эта религия признает реинкарнацию, новое рождение душ.

– Зачем вы это сказали? – Ольга горестно покачала головой. – Это больно. Нам не суждено быть в другой вере, и незачем думать об этом. В нашей вере есть надежда увидеться там … в раю, если не грешить. Они ведь в раю?

– Конечно. Они в раю.

Мы смотрели в лицо над нами. Потрескивали светильники, и где-то за стеной слышалось тихое бормотание. Пойти и убить Барона? Кажется, ничего другого не оставалось. Он не ждет этого. Застать врасплох. А если напротив – ждет? Если он нарочно провоцировал меня: приду, а там засада? Тогда полетит не только моя голова …

Из боковой двери вышел монах в пурпурном хитоне. Это был толмач, что переводил на моих переговорах с настоятелем. Он остановился и довольно бесцеремонно уставился на нас. Ольга кивнула ему, улыбнулась, но толмач не шевельнулся и не улыбнулся в ответ. Просто стоял и смотрел на нее, как на стену. Я вспомнил, что и во время переговоров он держался дерзко – не кланялся монаршим особам и смотрел на них, не опуская глаз.

– Любезный, вы что-то хотите сказать?

Толмач не ответил, не пошевелился и не отвел взгляда.

– Вы вошли в храм с оружием. Наверно, в этом дело, – сказала Ольга.

Конечно, я был при шашке и револьвере.

– И не сняли головного убора.

– У буддистов это не обязательно.

– Кажется, нам лучше уйти, – сказала Ольга.

– Одну минуту. Это же толмач настоятеля. Мне нужно с ним кое-что обсудить. Можно вас на два слова? – Я подошел к толмачу и указал на боковую дверь.

Он захлопал глазами.

– Будьте так любезны …

Я взял его под локоть и почти выволок за дверь. Мы оказались на заднем дворе храма.

– Что … что вы делаете?!

Он вырвался и попытался уйти, но я схватил его за шиворот и закатил пощечину, потом еще и еще. Он скулил и закрывался руками, а я хлестал его по щекам, по ушам и голове, затем притиснул к стене и приставил ствол револьвера под его подбородок. Во дворе не было ни души. В бешенстве я прибил бы его, если бы он вздумал сопротивляться.

– Ты меня понимаешь?

– Да… – проблеял он.

– Не да, а так точно, ваше благородие! Повторить!

– Так точно, ваше благородие …

– Ты в русской школе учился?

– Так точно …

– «Так точно, ваше благородие» надо отвечать!

– Так точно, ваше благородие …

– Где учился?

– В Верхнеудинске, ваше благородие …

– В русской школе тебе, подданному русского Царя, рассказали, как следует именовать Его Императорское Величество и членов Августейшей Фамилии! Так?

– Так, ваше благородие!

– И на кого ты пялил зенки свои, скотина! На ее Императорское Высочество Великую Княжну Ольгу Николаевну!

– Так точно, ваше благородие!

– Повтори!

– Ее Императорское Высочество … Ольга Николаевна …

– Сейчас ты пойдешь и поклонишься в пояс Ее Высочеству, а потом исчезнешь с глаз!

– Боже мой! Это мерзко! – раздался голос Ольги за моей спиной.

Я обернулся, схватил толмача за шею и нагнул в поклоне. Ольга замотала головой и попятилась, будто увидела дикое непотребство.

– Зачем! Господи! – быстро скрылась в храме, бежала.

– Простите, Ольга Николавна!

Я оттолкнул толмача и бросился за ней. И в тот момент меня осенило. Я вернулся во двор. Толмач стоял у стены и всхлипывал. Да, он плакал! Удивляться, однако, мне было некогда.

– Эй, ты!

Толмач смотрел испуганно.

– Передай настоятелю, что адъютант Его Величества просит аудиенции по важному вопросу, касающемуся безопасности Императора. Немедленно! Передай и жди меня здесь. Я вернусь через четверть часа. Если не придешь, я найду тебя и выпорю на площади. И никто меня не остановит! Ты понял?

– Понял… – прошелестел он.

– «Понял, ваше благородие» нужно отвечать!

– Понял, ваше благородие …

Я догнал Ольгу на улице.

– Оставьте меня! – она сердилась.

– Ольга Николавна, он хам. Он пялился на вас!

– Вы его били!

– Отвесил оплеуху, как любому другому хаму, посмевшему вас оскорбить.

– Но я не нахожу ничего оскорбительного …

– Вы знаете, что он хотел вас оскорбить! Хотел! И был наказан за это! И пусть благодарит своего бога, что я его не пристрелил!

Ольга замедлила шаг.

– Вы … необузданный, несносный! Дикарь какой-то!

– Мы с вами в дикой стране, в дикое время, с дикими людьми. И да – я теперь дикарь, но ваш дикарь. Глотку перегрызу за вас любому.

Я сказал «ваш» и «за вас» как бы про всех, но так, будто только о ней. Она это поняла и еще замедлила шаг. Я взял ее за руку. Она выдернула ладонь, но я снова поймал, и Ольга больше не сопротивлялась. Так мы дошли до дома, держась за руки. Когда входили во двор, она мягко высвободила руку.

Мы поднялись на террасу.

– Постойте здесь. Не нужно нам входить вместе, – сказала Ольга.

– Ольга Николавна, завтра что-то случится …

– Что?

– Что угодно … Когда угодно может случиться что угодно … Я хочу, чтобы вы знали – я люблю вас.

Я не видел ее лица в темноте. Медленно она отвернулась и вошла в дом.

25 декабря 1918 года

Монастырь Хамарын-хийд

Барон тотчас прошел через ворота и вернулся обратно, как только настоятель сказал, что это вход в Шамбалу и пройти через них может лишь праведник.

Настоятель растерялся на секунду, но тут же продолжил через толмача:

– Конечно, можно пройти через эти ворота, но этого недостаточно, потому что в Шамбалу попадают только люди безгрешные, чистые, высокодуховные, то есть единицы из живущих.

Ворота эти – деревянная, грубо покрашенная арка в степи в окружении невысоких субурганов. Еще здесь стояла беседка с колоколом.

– Шамбала – центр мира, источник, дающий жизнь всему сущему на Земле, – пояснил настоятель. – Всего есть три входа в Шамбалу: один в Тибете, другой на Алтае, а третий – вот он. Здесь, на этом святом месте, можно медитировать, можно поднять белый камушек и, зажав его в кулак, прошептать ему свое имя, чтобы напомнить богам о своем существовании. Можно также ударить в колокол и тем самым возвестить о своем прибытии к вратам Шамбалы.

Анастасия тут же прошептала свое имя какому-то камню. А барон вошел в беседку с колоколом и ударил в него один раз; помедлив, ударил еще раз … и еще … Настоятель замахал руками: полагается только один удар. Барон оставил колокол в покое и сказал громко и требовательно:

– Прошу подойти ко мне Николая Александровича и великих княжон. Я имею сообщить нечто важное. Остальным оставаться на месте.

Остальные – это настоятель со своими ламами, мушкетеры, офицеры из свиты барона и конвой в полсотни верховых казаков, выстроившийся поодаль за пределами святилища.

Барон будто командовал на строевом плацу. Николай и девушки подошли к беседке.

– Николая Александрович, прошу, подойдите ко мне.

Николай поднялся по ступеням под своды беседки. Унгерн сказал негромко, чтобы слышал только царь:

– Николай Александрович, здесь, на этом священном месте, у входа в вечную Шамбалу прошу благословения на брак с вашими дочерями.

Николай посмотрел на Унгерна с изумлением:

– Что, простите?

– Вы слышали. Я намерен сделать предложение вашим дочерям здесь и сейчас.

– Вы намерены жениться на моей дочери? – переспросил Николай.

– Именно.

– На которой?

– На всех четырех.

– Я не понимаю, – пробормотал Николай.

– Мы проведем церемонию по буддийскому обряду, допускающему многоженство. В Тибете, куда мы идем, это обычная практика. Этот брак укрепит наш союз и поднимет престиж Белого Бога Войны во всей Центральной и Юго-Восточной Азии, да и во всем мире, что нам с вами крайне необходимо.

– Но как же – на всех сразу? – только и смог вымолвить Николай.

– Это же эффектно. Вы лучше меня знаете, насколько важны бывают в политике внешние эффекты. Кроме того, если моей женой станет только одна из ваших дочерей, останется возможность для трех других выйти замуж неизвестно за кого. Это грозит дроблением власти, состояния, престолонаследия и прочими неприятностями. Зачем нам это?

Николай молчал. Его будто оглушили, и он замер – уже в беспамятстве, но еще на ногах. Дочери, стоявшие перед беседкой, не могли слышать разговора и с тревогой вглядывались в лица отца и барона. Свита в молчании смотрела туда же.

– Что там происходит? – тихо пробормотал Лиховский.

– Ничего хорошего, как я вижу, – сказал Бреннер.

– Ты знаешь, о чем там речь? – спросил Каракоев Анненкова.

– Нет.

Все четверо разом обернулись на казачий конвой. Казаки ждали в седлах у самой границы святилища. Там же стояли в шеренгу четыре паланкина с носильщиками.

В беседке все длилось молчание, и барон не выдержал:

– Николай Александрович, вы поняли, что я сказал?

– Роман Федорович, вы … шутите? – спросил Николай и вдруг улыбнулся.

Эту улыбку, странную, неуместную, могли видеть только дочери, и она их напугала. Ольга решительно направилась к отцу, поднялась по ступенькам.

– Папа́, тебе нехорошо?

Отец глянул на нее так, что она испугалась еще больше.

– Ольга Николаевна, я прошу вашей руки, – сказал барон.

– Как? – Ольга тоже улыбнулась.

Сестры подошли и встали рядом с отцом. Унгерн посмотрел каждой царевне в глаза и проговорил негромко и внушительно:

– Прошу вас, выслушайте меня, не перебивая. Ольга Николаевна, Татьяна Николаевна, Мария Николаевна, Анастасия Николаевна, имею честь сделать вам предложение руки и сердца. – И добавил для ясности: – Каждой …

Сестры молчали, и барон счел нужным повторить предложение, перефразировав:

– Прошу вас стать моими женами… – Нелепость этих слов, произнесенных вслух, ощущалась и самим бароном, тем не менее он выговорил их довольно уверенно. – Бракосочетание пройдет по буддийскому обряду, допускающему брак с несколькими женщинами. Эта акция имеет чисто политический характер и призвана усилить наш союз и поднять его престиж во всем мире – союз Великого Белого Царя и Белого Бога Войны. В остальном будем считать наш брак формальным, не предусматривающим исполнение так называемых супружеских обязанностей. Я намерен теперь же объявить о нашей помолвке. Прошу дать согласие немедленно.

Царевны молчали. Барон повторил:

– Прошу вас немедленно дать согласие. Отказ повлечет за собой трагические для вас последствия …

Романовы молчали. Барон отчеканил:

– Николай Александрович, благословите, или я пристрелю вас сейчас же, прямо здесь. Даю вам десять секунд.

Он расстегнул кобуру и положил руку на рукоять маузера – как ни странно, именно сегодня он был при оружии. За спинами Романовых никто из свиты этого видеть не мог, и потому казаки, офицеры, монахи стояли поодаль в молчании, не понимая, что происходит.

Кажется, прошел час или день, прежде чем Ольга произнесла:

– Я согласна.

– Согласна, – сказала Татьяна.

– Согласна, – сказала Мария.

– Согласна, – сказала Анастасия.

– Благословляю… – произнес Николай.

Барон застегнул кобуру и ударил в колокол, потом еще раз и еще, делая долгие паузы, чтобы низкий гул успевал долететь до синих холмов на горизонте и вернуться. Когда отгудело, выступил вперед.

– Господа, здесь, в этом священном месте, на пороге Шамбалы, счастлив сообщить, что я только что сделал предложение руки и сердца великим княжнам Романовым, и оно благосклонно принято. Ольга Николавна, Татьяна Николавна, Мария Николавна, Анастасия Николавна согласились стать моими женами. Церемония бракосочетания пройдет завтра в главном храме монастыря. Да здравствует его величество император российский Николай Второй! Ура!

– Ура! Ура! Ура! – грянули казаки.

Лиховский потянулся к кобуре, но Бреннер и Анненков схватили его за руку.

– Нет! Не сейчас! Завтра церемонии не будет! – сказал Анненков.

– Вам что-то известно? – сдавленно прохрипел Бреннер.

– Потом поговорим, – сказал Анненков.

– Говори сейчас, черт тебя возьми! – прошипел Каракоев.

– Я не ваш подчиненный, ротмистр, – процедил Анненков сквозь зубы. – В свое время узнаете.

И Анненков демонстративно отошел в сторону и встал в свите настоятеля.

Барон продолжал:

– После бракосочетания мы продолжим путь в Лхасу к его святейшеству Далай-ламе, который, без сомнения, благословит наш союз.

Настоятель улыбнулся и подтвердил свое согласие учтивым поклоном. Эта помолвка не была для него сюрпризом.

– Носилки моим невестам! – скомандовал барон.

Носильщики уже бегом несли к беседке паланкины. Унгерн подал руку Ольге и проводил ее, потерянную и покорную. Одну за другой посадил в паланкины всех своих невест, и носильщики засеменили к монастырю. За ними тронулась и вся процессия.

Барон, едущий верхом бок о бок с Николаем, глянул ему в лицо:

– Ваше величество, этот брак необходим.

Никогда до сих пор Унгерн не обращался к Николаю «ваше величество».

– Но не с четырьмя же …

Барон пожал плечами:

– Азия …

Под слоновий рев труб и дребезжание литавр процессия вошла в монастырь. Адская какофония, которую здесь почитали за музыку высших сфер, заполнила степь до гор и неба.

Настоятель объявил Николаю и барону, что на три часа дня назначил служение в храме, во время которого оракул должен дать благословение духов на завтрашнее бракосочетание. Барон удивился: что еще за благословение? Он не заказывал никакого благословения. Но настоятель объяснил: так полагается, это всегда делается перед свадьбой. Ну, раз надо, барон согласился.

Как только ламы отошли от военных, Анненкова и остальных мушкетеров окружили казаки конвоя.

– Сдать оружие! – приказал есаул.

– Что это значит?! – возмутился Бреннер.

– Сдайте оружие, Бреннер, вы арестованы, – приказал Унгерн, – все четверо.

– В чем дело, барон? Мы же с вами договорились о моей охране, – негодовал Николай.

Барон подъехал к царю:

– Да, у нас был договор насчет ваших офицеров, но теперь все изменилось. Постоянное присутствие четверых молодых мужчин возле моих невест компрометирует их. Ни для кого не секрет, что эти офицеры питают к вашим дочерям далеко не дружеские чувства. Это порождает ненужные сплетни. Я намерен положить этому конец.

– Но это моя личная охрана!

– Я ваша личная охрана. И даже более того – я теперь член вашей семьи.

– Господин генерал, – произнес царь со всей твердостью, на какую был способен, – это мои люди. Они должны находиться со мной, или все наши договоренности отменяются.

Барон выдержал паузу, кивнул:

– Они будут находиться при вас после бракосочетания – при вас, но не при моих женах. И оружие они больше не получат. Без четверти три я пришлю за вами. Присутствие ваше и великих княжон в храме обязательно.

На почетных местах сидели царь, царевны и барон. Настоятель восседал на высоком троне главного жреца. Царь был мрачен, барон невозмутим, а царевны, казалось, приготовились к собственному жертвоприношению.

Взревели дунгчены – пятиметровые медные трубы, будто заурчало в кишках голодного великана. От их рева мелко вибрировали внутренности, и внизу живота зарождалось сладкое томление, как от падения в пропасть. Центральный зал храма утопал в пурпуре с золотым шитьем. Пурпур – хитоны сотен монахов, золото – орнаменты на ритуальных одеждах, диковинных головных уборах, циновках, стенах и колоннах. В синем дыму плыл над людьми золотой лик Будды с драконьими круглыми глазами.

Вокруг трона настоятеля сновали ламы, подавали ему один за другим разные предметы, которые он прикладывал ко лбу. Предметы эти – платки, коробочки и непостижимые на взгляд европейца вещицы – тут же у настоятеля отбирали и подавали новые.

Несколько лам ввели под руки оракула, наряженного в расшитый золотом кафтан и высокую островерхую шапку, усыпанную самоцветами. Он дрожал, извивался, будто хотел вырваться и улететь. Его долго водили по залу в водовороте пурпурных хитонов, пока не подвели к настоятелю. Сидя на троне, настоятель задавал вопросы бьющемуся в конвульсиях оракулу, получал краткие ответы – и все это под непрерывный хор сотен голосов, повторявших мантры.

Наконец обессилевшего оракула унесли. Взвыли трубы, монахи забормотали мантры с удвоенной скоростью. Настоятель обратил свой взор на царя и царевен, затем сделал знак барону подойти и склонился с высоты трона к уху Унгерна. Шептал что-то, втолковывал через толмача … Барон вдруг резко развернулся и быстро вышел из храма. Вслед за ним, как преданные псы, побежали его ламы, которых до того трудно было различить в море пурпура.

Николай смотрел на дочерей. Они были бледны и неподвижны и казались античными статуями, не к месту воздвигнутыми в чуждом для них храме …

Анненкова и его недавних друзей посадили в сарай под охрану казаков. Вроде и не тюрьма, но и не свобода. Кажется, это было жилище, хотя выглядело сараем. Судя по запаху, принадлежало оно торговцу жиром и овчиной.

– Анненков, вы знали заранее об этом безобразии? – выпалил Бреннер, как только казаки закрыли за арестантами дверь и оставили их в просторной пыльной зале с маленькими окошками, затянутыми остекленевшим на морозе бычьим пузырем.

– Что вы имеете в виду? – Анненков высокомерно вздернул подбородок.

– Что я имею в виду? А вот все это свинство с предложением руки и сердца!

– О планах барона я узнал вчера. – Анненков старался держаться уверенно, но голос подрагивал и подламывался.

– Ты знал?! – в один голос вскрикнули Лиховский и Каракоев.

– Да, знал! Но не имел понятия, когда …

– Почему же молчал? – Если бы у Каракоева был револьвер, он бы уже ни о чем Анненкова не спрашивал.

– И что бы вы сделали?

– Что … Что бы мы сделали?! – взвился Лиховский. – Да сбежали бы или убили бы барона!

– Вот именно! Потому и не сказал! Вы бы всех нас угробили!

– Ты уже принимаешь решения за всех? – кипел Каракоев.

– Я принимаю решения за себя!

Бреннер схватил Анненкова за грудки, притиснул к стене.

– Из-за тебя, самодовольный ты болван, барон завтра женится на наших девочках!

– Завтра свадьбы не будет, – сказал Анненков.

– Откуда ты знаешь? – подошел Каракоев.

– Я принял меры.

– Меры?! Какие меры?!

– Это мое дело. Свадьбы не будет, не должно быть. Скоро нам сообщат об этом.

Бывшие друзья надвинулись на Анненкова, притиснутого к стене.

– Какие меры, Лёня? – сказал Лиховский. – Я убью тебя, если барон женится на Тане.

Анненков прорвался сквозь кольцо блокады, лег в дальнем углу на циновку и закрыл глаза.

Вскоре он заснул, будто сознание потерял. Провалился куда-то и на глубине задохнулся. Что-то навалилось на него, сковало руки и ноги неподъемным грузом. Воздуха не стало, он силился открыть глаза, но и веки словно склеились. Он умирал в безвоздушной глухой шахте, придавленный тяжестью геологических пластов …

Бреннер держал Анненкова за руки, Лиховский за ноги, Каракоев душил его подушкой, навалившись всем телом. Анненков бился, извивался, но друзья держали крепко. Приговор был вынесен шепотом на совещании после того, как Анненков заснул. Сомневался только Лиховский, но недолго. Анненков продался барону – это было очевидно. Бегал за ним, как собачонка. Предал государя и виновен во всей этой чертовой женитьбе. Более того, он знал о намерениях барона и молчал …

Анненков дергался все реже и слабее, когда дверь распахнулась и вошли двое казаков. В тусклом свете масляного фонаря казаки увидели три фигуры, склонившиеся над распростертым телом и разом отпрянувшие в разные стороны.

– Это что здесь такое? – спросил казак с фонарем.

– Анненков захворал, будим, не просыпается, – нашелся Бреннер.

Казаки смотрели недоверчиво: возня подозрительная, подушка зачем-то.

– А чего с ним? – спросил казак с фонарем, вглядываясь в арестантов. – Тиф?

– Неизвестно. Еще днем был на ногах. Доктора надо, – сказал Бреннер.

Казак с фонарем пошел к телу, второй двинулся за ним, положив руку на эфес шашки. Карабины у обоих висели на плечах.

– А ну отойдите к стене! К стене говорю!

Арестованные отступили.

– Чегой-то у него? – сказал казак, склонившись над телом.

Из раздавленного носа Анненкова сочилась кровь. Вдруг он захрипел и закашлялся. Казак отпрянул и уронил фонарь. И тут же на голову ему обрушилась табуретка, и он без звука рухнул на пол. Второй казак попытался выхватить шашку, но Лиховский той же табуреткой перебил ему руку. Бреннер и Каракоев повалили казака на пол, не давая сдернуть с плеча карабин, а Лиховский размозжил ему голову. Табуреточка, выточенная из цельного куска черного дерева, была небольшая, но тяжелая, с резными массивными ножками в виде драконов.

Когда Анненков пришел в себя, снаружи доносились выстрелы, крики и топот копыт. Он ничего этого не слышал. Все внимание его сосредоточилось на простом действии, которого люди обычно не замечают: вдох – выдох, вдох – выдох …

Через четверть часа Анненков уже стоял перед бароном в его резиденции.

– Разыграли как по нотам?

– Не могу знать, ваше превосходительство! Я спал. Проснулся оттого, что не могу дышать. Потерял сознание. Пришел в себя, когда уже никого не было и два казака лежали на полу.

– Значит, ваше удушение не было частью плана?

– Может, и было, но не моего. Они меня в свои планы давно уже не посвящают.

Барон смотрел в чашку зеленого чая, которую держал двумя руками. Он сидел на низком китайском диване в китайском красном халате, расшитом золотыми драконами.

– На ваше счастье, один из казаков пришел в себя. Он подтверждает, что вас душили и в нападении на охрану вы не участвовали. С чего же ваши друзья так на вас взъелись?

– Думаю, они сочли меня вашим шпионом, ваше превосходительство!

Барон усмехнулся без улыбки:

– А на самом деле?

Анненков помолчал секунду и отрапортовал со всей солдатской прямотой, на которую только был способен:

– Так точно! Я предан вашему превосходительству!

Барон смотрел на Анненкова с иронией.

– Так что же мне делать с ними, с вашими друзьями? Повесить?

– Не могу знать, ваше превосходительство!

– Ну как же – они подняли руку на преданного мне человека. Достойны смерти.

– Не могу судить …

– Они хотели убить вас и попытаются снова. Вы это понимаете?

– Так точно! Но не мне их судить!

– Ну да. Всех приходится судить мне … И мой приговор – повесить.

Анненков молчал, стоя перед бароном навытяжку. Он знал, что троица сбежала, захватив лошадей, – слышал, как казаки обсуждали это, когда вели его через двор.

– А что мне делать с вами?

– Прикажите вернуться к обязанностям адъютанта его величества!

– Что ж, пожалуй. Но жить вы будете отдельно – с другими офицерами. И больше никаких дружеских посиделок с моими невестами. Свадьба откладывается до прибытия в Лхасу. Завтра выступаем.

– Слушаюсь, ваше превосходительство!

Анненков едва сумел подавить радостную ухмылку под изучающим взглядом барона.

Из записок мичмана Анненкова

24 декабря 1918 года

…Когда Ольга скрылась в доме, я еще постоял, переживая ее молчание после моего «люблю». Расскажет она сестрам? Я ведь уже признался всем четырем …

Потом вошел в дом. Тихо потрескивали угли в печи и багровели в темноте сквозь щели чугунной заслонки. Где-то в дальней комнате слышались голоса Царевен. Я прошел в кладовку, где хранился чемодан с вещами Семьи. Достал туфельку Ольги, ножом отковырнул набойку каблука и вынул три некрупных бриллианта, которые сам же туда упаковал, как и в каблуки других туфель, когда вместе с Принцессами готовил экспедицию. Бриллианты завернул в носовой платок, приладил кое-как набойку на место …

Толмач ждал меня в храме. Поклонился неуклюже, в лицо мне не смотрел. Мне даже жалко его стало немного.

– Говорил с настоятелем?

– Так точно, ваше благородие! Он вас ждет. Прошу за мной.

– Ты из каких будешь?

– Из Верхнеудинска. Родители лавку там держали.

– А ты? Сбежал? Бунтовщик? Большевик?

Толмач смотрел в пол.

– Думаешь, надел пурпурную хламиду и монаршим особам можешь не кланяться?

Толмач молчал, не поднимая глаз.

– Веди.

Мы прошли через несколько залов и оказались в тесной комнате с невысоким потолком. Настоятель стоял на коленях, молился.

– Ваше преосвященство, простите, что осмеливаюсь прервать вашу молитву.

– Слушаю вас, – сказал настоятель, не вставая с колен.

Мне было неловко стоять над ним, но опуститься рядом с ним на колени было бы совсем уж нелепо.

– Генерал Унгерн намерен объявить о помолвке и провести свадебную церемонию с четырьмя дочерями российского Императора здесь, в монастыре. Мне это хорошо известно, так же как и вам.

Пока толмач переводил, я следил за выражением лица настоятеля. Но не было никакого выражения. Я продолжал:

– Этот брак имеет большое значение для судеб России и всего мира. Последствия его трудно предугадать. Так же сложно предвидеть последствия для монастыря, если свадьба состоится здесь.

Снова я сделал паузу, пока толмач переводил, и снова не увидел никаких знаков на лице настоятеля.

– Государь поручил мне, своему адъютанту, передать вам его пожелание. Его Величество считает более приемлемым, чтобы свадьба состоялась в Лхасе. Государь высоко ценит ваше гостеприимство, но для него важно, чтобы свадьба прошла под покровительством Его Святейшества Далай-ламы.

Как только переводчик замолчал, я с поклоном протянул платок Настоятелю, развернул на ладони и показал три камушка. При этом я встал спиной к толмачу, чтобы заслонить ладонь от его взгляда.

– Здесь скромное подношение в знак любви и уважения к месту, приютившему Императора и его воинов.

Настоятель глянул на камни, свернул и взял платок. Коротко, едва заметно кивнул, давая понять, что аудиенция окончена. Я поклонился, отступил на два шага, поклонился снова и лишь после этого позволил себе повернуться к настоятелю спиной и уйти в сопровождении толмача.

Снова мы прошли сквозь золото, пурпур и синее дымное марево. У выхода из храма я сказал толмачу:

– Скажешь кому, убью.

Когда я вошел в дом, голоса Принцесс все еще звучали в дальней комнате. Всегда любил слушать их – не слова, голоса, когда они вчетвером болтали, спорили, пересмеивались. Слова были не важны, пока я не услышал свое имя. Зайти к ним? Но удобно ли? Ведь и так провели целый вечер вместе, а потом еще с Ольгой … Но тут я опять услышал свое имя и пошел к Принцессам, но не прямо, а через кладовку, откуда был еще один проход к ним.

В темной кладовке светилась узкая щель приоткрытой двери и явственно слышалось каждое слово.

– Потому что ты смотришь на него, – раздраженно говорила Настя.

– Я смотрю? – Удивленный голос Татьяны. – Да зачем мне твой Леонидик? У меня Павлик есть.

Через щель я увидел … китайских принцесс. В долгополых халатах и платьях – ярких, разноцветных, с широченными рукавами – они кружили по комнате райскими птицами. У стены стояли два открытых сундука – хозяин дома опрометчиво оставил их незапертыми.

Я хотел уже открыть дверь и сделать шаг в комнату, но что-то меня удержало.

– Попадет нам от папа́, - сказала Татьяна, делая оборот в кумачовом длинном платье с золотым шитьем. Подол закружился вокруг ее бедер красно-желтым вихрем.

– Мы же только примерить! Сложим все обратно, никто не заметит, – сказала Настя, выступая важно в желтом платье с оранжевыми крупными хризантемами.

– Вечно ты впутаешь нас в какую-то историю, – сказала Татьяна.

– Тебе же самой нравится, – сказала Настя.

– Жаль, нет зеркала, – сказала Маша. Она была в зеленом и синем.

– Я положу в сундук пару монет, – сказала Ольга. Она была в бледно-салатовом с желтыми цветами.

Порхали в просторной комнате.

– А знаете, о чем мы не подумали? – Ольга остановилась, разглядывая рисунок на своем платье. – А если в них какая-нибудь зараза?

– Зараза? Какая еще зараза? – Настя кружилась, выделывая руками что-то китайское, по ее представлению.

– Ну, оспа или холера, – сказала Ольга.

– Может, и к лучшему, – вздохнула Маша. – Я так устала.

Она закрыла сундук и села сверху.

– Я тоже хочу умереть, – сказала Ольга и села рядом. – Зачем они это сделали?

– Ты о чем?

– О наших мушкетерах. Зачем они нас увезли?

– Нас убили бы в том скучном доме, – сказала Настя.

– Ну и что! И убили бы! Мама и Бэби все равно умерли. А мы? По миру пошли… – Ольга опустила голову, сдерживая слезы.

– Ну, ну … Все не так уж плохо… – сказала Татьяна.

– Не так? А как? Мы вроде бы живем, но разве это жизнь? Я едва вынесла сегодня весь этот бесконечный вечер, все это Рождество!

– И пение это – уже просто невыносимо, – сказала Настя.

– А потом еще пришлось вынести Бреннера, едва отделалась от него… – продолжала Ольга.

Она не сказала обо мне! Значит, я не то что Бреннер. И, кажется, ни одна из них не рассказала сестрам о моем признании. Эту тайну каждая хранит, оберегает. Для каждой это что-то важное, личное. Моя Отма!

И тут же я получил отрезвляющую оплеуху.

– …Но и это было еще не все… – добавила Ольга. – Пришлось выдержать Леонидика.

– Леонидика? – удивилась Настя. – Когда ты его видела?

– Сразу после Бреннера, – сказала Ольга обреченно. – Душевная беседа с нашим трогательным Плаксой-морячком.

У меня прямо-таки повысилась температура. Так вот каким Ольге виделся наш разговор! Мир съежился и будто обветшал, износился, осыпался кучей мусора. Еще секунду назад я был героем, а обернулся назойливым болваном, от которого некуда деться. Там, в храме, я виделся себе таким бравым, легким. Выходит, она меня просто терпела – и мою руку!

Но это было только начало.

– О чем вы беседовали? – заволновалась Настя.

– Ни о чем, господи! Я вошла в храм, и тут он явился, как всегда … прятался где-то.

– Вы все время сталкиваетесь случайно, – сказала Настя.

– Мы уже полгода тащимся в одной упряжке, если ты не заметила! Думаешь, я на твоего Леонидика покушаюсь? Это смешно!

– В самом деле, Швыбз, ты уже всем надоела со своим морячком, – сказала Татьяна.

Я уже не подглядывал, только слушал. Меня били, душили, резали и топили – я подыхал ради них, я признался им в любви. Отма-а-а, Отма-а-а-а, ты ли это? Надо было уйти, но я боялся выдать себя. Если бы они меня застукали, я бы умер.

– Заткнитесь! Заткнитесь! Заткнитесь! – Настя чуть не плакала.

– Тихо ты! Папа́ разбудишь, – сказала Мария.

– Вы завидуете мне! Вы, Олька и Машка! Ваши Бреннер с Каракоевым – старые зануды. Вот вы и беситесь!

– Хватит! Давайте спать! Завтра еще ехать куда-то… – сказала Татьяна.

– Будет исполнено, госпожа гувернантка! – прошипела Настя.

– Как я устала от вас, от вас всех! От мужиков этих некуда деться, и от вас тоже, – сказала Ольга с тихим бешенством.

– Оля, зачем ты это говоришь? – печально протянула Маша.

– Нет сил, нет больше сил жить в этом нескончаемом таборе. Вечная казарма! Негде помыться! Нас везут в клетке, как животных, – все больше распалялась Ольга, хотя голос ее при этом звучал все глуше. – Некуда деться, некуда! Кто мы? Зачем мы? Лучше бы меня расстреляли большевики!

Больше я не мог этого слышать. Эти курицы – мои Принцессы? Я многое мог бы им простить – да все что угодно, – кроме заурядности. Этой пошлой водевильной сценой они разбили мне сердце. Я даже подумал в приступе безмерного разочарования, ну и пусть Барон возьмет их в жены. «Баронесса Отма»! Конечно, это было жестоко, и я тут же пристыдил себя.

Рискуя быть пойманным на месте преступления, я выбрался из кладовки, прокрался в свою комнату, упал на лежанку и моментально заснул …

Из записок мичмана Анненкова

26 декабря 1918 года

Уже несколько дней, как мы вышли из монастыря, а я не видел Государя и Царевен после сцены у ворот в Шамбалу. Меня не допустили к ним даже во время сборов в дорогу. Разумеется, после всех последних событий мне необходимо было с ними объясниться.

Я ехал рядом с вагоном Государя с четверть часа в надежде, что он появится в дверях, но он не показывался. Надо было решаться. Я спешился, на ходу встал на подножку и постучал.

– Войдите! – услышал я голос Государя.

Я вошел и встал по стойке смирно.

– Ваше Величество! Мичман Анненков для исполнения обязанностей адъютанта Вашего Величества прибыл!

Государь смотрел отчужденно.

– Не нуждаюсь более в ваших услугах. Подите вон и не показывайтесь мне на глаза, – сказал он негромко.

Я почувствовал, как вспыхнули мои щеки, будто их отхлестали перчаткой. Низвергнутый, я падал в пропасть, и где-то там, в душной глубине, уже кипела и чадила смола. Вагон качался и скрипел, и мне трудно было устоять по стойке смирно. Я вынужден был то и дело хвататься за стену, чтобы не упасть, и это лишало меня последних крох достоинства. Снаружи кричали погонщики, ревели верблюды, звенела поводьями и перестукивала копытами конница, а в отдалении, в середине колонны, два десятка голосов с посвистом горланили казачью песню.

– Ваше Величество, позвольте объясниться! – Голос противно дрожал. – В этом походе нет более преданного слуги Вашего Величества, чем я! Я здесь последняя Ваша защита – Ваша и Великих Княжон! У Вас более нет никого в целом свете!

Это была неслыханная дерзость, но в ту минуту я должен был заставить Государя выслушать меня. Вагон качало и кидало из стороны в сторону, и я приплясывал на месте, как паяц на проволоке. Более всего я боялся, что Государь расхохочется мне в лицо, но он безучастно смотрел мимо меня в стену, и я понял, что могу продолжать.

– Ваше Величество! Я узнал о помолвке Барона накануне от самого Барона.

Государь воззрился на меня в крайнем изумлении.

– Что?! Вы знали?!

– Так точно!

– Вы знали и ничего не сказали ни мне, ни остальным?

– Я боялся опрометчивых действий со стороны тройки и не хотел беспокоить вас понапрасну.

– Мичман, вы не только наглец, но … вы сумасшедший!

Государь всматривался в меня, силясь разглядеть признаки поразившего меня безумия.

– Государь, позвольте изложить все события того вечера и следующего дня.

И я рассказал все по порядку. Как я встретил Барона в пустыне, как он рассказал о своих планах жениться на Великих Княжнах, как я пытался его догнать, чтобы убить … Рассказал, как принял решение пойти к настоятелю и предложить ему сделку.

– Вы взяли бриллианты? И давно вы распоряжаетесь нашим имуществом?

Ни осуждения, ни презрения – только вопрос. Доверие между Семьей и нашей распавшейся теперь четверкой было столь полным, что никому, а тем более Государю, не приходило в голову, что кто-то из нас может просто взять ценности из тайников, о которых все знали.

– Ваше Величество, я сделал это исключительно ради спасения Великих Княжон от безумства Барона. Эти бриллианты я передал настоятелю и намекнул ему, что в его интересах сделать так, чтобы свадебная церемония не состоялась у него в монастыре. Как вы знаете, на следующий день в храме оракул провозгласил, что свадьбу лучше отложить до Лхасы из-за неблагоприятного предзнаменования.

Государь встал, желая, видимо, пройтись. Но в вагончике идти было некуда, и его шатало из стороны в сторону, как и меня, так что Государь сел снова и спросил:

– Но почему вы предложили настоятелю отложить свадьбу, а не запретить ее совсем?

– Я знаю Барона. И вы его знаете, Ваше Величество. Если бы ему сказали, что свадьба совершенно невозможна, он непременно тут же приказал бы начать церемонию. Отложить – другое дело, тем более до Лхасы, где свадьба может пройти с благословения самого Далай-ламы. А до Лхасы у нас будет время придумать, как избежать этого брака.

– И вы все это рассчитали?

Да, я действительно все это спланировал, но почел за лучшее скромно промолчать, изобразив смущение.

– Почему вы не сказали ничего ни мне, ни вашим товарищам?

– Не было времени, Ваше Величество! И потом, они недееспособны, мои бывшие товарищи. Бреннер уже не тот. Каракоев никогда умом не блистал. А Лиховский – шалопай.

– Вот как вы всех по ранжиру построили! – Государь разглядывал меня теперь с интересом. – Ваша самонадеянность поражает. Ваши действия были безрассудны! Наверняка и у них был свой план!

– О да! Их план: бежать. Увезти вас и Княжон в ледяную пустыню без подготовки, без провизии, с отрядом Унгерна на хвосте! Вот где безрассудство! Даже если бы удалось выйти живыми из монастыря и уйти от погони, дальше-то что?!

В горячке я даже позволил себе повысить голос и тут же сам испугался. Я стоял перед Государем и кричал на него.

– Простите, Ваше Величество!

Государь усмехнулся печально:

– Ничего. Спасителю и благодетелю позволительна некоторая горячность. Как вы сказали – вы единственная наша защита в целом свете?

Я смутился, хотя это была чистая правда.

– Ваше Величество! Разрешите приступить к обязанностям вашего адъютанта!

– Хорошо. Идите. И … благодарю …

– Рад стараться!

Я повернулся кругом настолько четко, насколько это было возможно в качающемся вагоне, и вышел.

Когда садился в седло, спиной почувствовал чей-то взгляд. На ступеньке вагона, идущего следом, стояла Ольга и смотрела на меня странно, будто хотела рассмеяться, но подавляла это желание. Как только я встретился с ней взглядом, она спряталась в вагоне. Мои Принцессы презирали меня, винили в этой чертовой помолвке и особенно – в бегстве тройки. Не пойду к ним! Хотя уже простил им тот подслушанный разговор и уже скучал … Ничего. Полюбят меня снова. Кого же им еще любить?

Караван вился темной лентой среди заснеженных холмов, уходивших к горизонту. Где-то там, за дымкой, нас ждали горы, до которых мы дойдем через месяц. Еще за месяц пройдем перевалы и плоскогорья, пока на высоте трех тысяч метров не воздвигнется похожий на скалу дворец Потала – обитель Далай-ламы Тринадцатого. Там мы схлестнемся с Бароном, и я убью его.

15 февраля 1919 года

Монастырь Гумбум

Татьяна пробежала по переходу с женской половины на мужскую, вырвалась из темного коридора на открытую галерею второго этажа. Пролетали мелкие снежинки. Засеменила по ступенькам лестницы на первый этаж в китайских туфлях без задников на босу ногу, поскользнулась, ухватилась за перила, но ноги съехали за край террасы, и туфли улетели вниз, на дно грязного двора. Ворвалась в залу – в лес деревянных столбов, подпирающих низкий закопченный свод, где у сказочного очага из массивных камней сидели Николай, барон Унгерн и Анненков.

Глянули на ее босые ноги.

– Они живы! Я поеду с Леонидом! – выпалила Татьяна.

…На крыльцо дома, где расположились Романовы и офицеры экспедиции, кто-то подбросил записку. При том что дом охранялся казаками, почтальона никто не заметил. Неровными крупными буквами, похожими на иероглифы, было написано по-русски: «Ваше Величество, готовится нападение на отряд. Нужно встретиться. Ждем Анненкова завтра в полдень на пятой версте южной дороги». Подписи не было, но кто еще здесь, на пороге Тибета, мог это написать?

Почти два месяца прошло, как тройка сбежала из отряда. С тех пор от них не было вестей, хотя слухи о русских, идущих где-то рядом, доходили до Унгерна. И вот догнала записка в Гумбуме – главном в этих местах монастыре, где отряд остановился на отдых.

– Я поеду с Леонидом! – упрямилась Татьяна.

– Потом поговорим, – сказал Николай.

– Татьяна Николавна, позвольте мне решать… – сказал барон.

– Нет, не позволю! Я хочу видеть Павла! Слышите! Я хочу его видеть и поеду с Леонидом!

– Позволю себе напомнить, вы моя невеста, – сказал Унгерн.

– Я? Ваша невеста? – вскипела Татьяна. – Я ваша пленница! Господин генерал, я требую уважения ко мне, к моим сестрам и папа́. Вы держите нас в плену. Чем вы лучше большевиков?!

Николай встал.

– Прошу, иди к себе. Мы все обсудим.

Татьяна посмотрела на него мокрыми глазами, метнулась взглядом к Анненкову и вышла, хлопнув дверью. Прошла по галерее босая, не замечая тающего снега под ногами …

Экспедицию разместили в жилом крыле главного храма, где обитали около сотни монахов, выселенных теперь по требованию Унгерна. Двухэтажное просторное строение походило на казарму, и офицеры быстро в нем освоились.

Большая зала была и столовой, и кают-компанией. В очаге плясали языки пламени, отражались в бутылке рисовой водки, в чашках, стоявших перед Анненковым и Николаем. Унгерн, не употреблявший спиртного, сидел на низкой скамейке с обычным своим отсутствующим видом. Колени длинных ног торчали высоко, шинель с натянутым поверх нее желтым монгольским халатом он не снял, а лишь расстегнул, и полы ее распластались по полу. Под шинелью френч с оторванной пуговицей.

Анненков теперь тоже носил монгольский халат, но другого цвета, на плечах погоны, на груди Георгиевский крест – все как у барона.

– Извините ее, барон. Она еще не вполне отошла от перехода, – сказал Николай. Он был одет безо всяких восточных изысков в солдатскую гимнастерку без погон и пояса. Он еще больше похудел и сгорбился, гимнастерка висела на нем мешком.

Барон будто не слышал. Николай продолжал:

– Я считаю, моих офицеров можно снова взять в отряд, принимая во внимание преданность, с которой они следовали за нами все это время, и их желание предупредить об опасности …

Барон посмотрел на Анненкова:

– Вы согласны, мичман, принять обратно ваших убийц?

– Не держу на них зла, ваше превосходительство.

– Если они вернутся, я их повешу. Но против встречи мичмана с ними не возражаю. Анненков, я могу на вас положиться?

Анненков поставил чашку с водкой и встал.

– Так точно, ваше превосходительство!

– По возвращении немедленно ко мне с докладом.

– Слушаюсь!

Барон ушел. Собрался и Анненков.

– Ваше величество, разрешите идти?

– Сядьте, Леонид.

Анненков сел. Николай налил из бутылки ему и себе.

– Вы влюблены?

Анненков ошарашенно глянул на Николая и отвел глаза. Забормотал:

– Ваше величество, я … Татьяна Николавна для меня … я всегда счастлив быть рядом …

Николай усмехнулся и сделал предостерегающий жест.

– Я имел в виду, что вы, как бы это сказать … тенью следуете за бароном.

Анненков совсем потерялся.

– Вы же знаете, кто он. Вы же видели, на что он способен. Не поддавайтесь обаянию зла, – внушал Николай отечески.

– Я … ваше величество …

– Вы все еще мой адъютант? Все еще на нашей стороне?

Анненков вскочил.

– Всегда, ваше величество! Всегда …

– Хорошо. На сегодня вы свободны, – сказал царь официально.

– Слушаюсь, ваше величество!

Мотнув головой, Анненков выскочил. На галерее, присыпанной снежком, увидел следы босых ног …

Николай налил себе из бутылки. Засмеялся тихо и конфузливо. Выпил.

– Эй! Любезный!

Вошел слуга-китаец.

– Позови ко мне Татьяну … Дочь мою …

Слуга ничего не понял, улыбался.

– Ох, черт бы побрал все это… – сказал Николай.

…Царские вагоны пришлось бросить. Пустыня с ровным песочком кончилась, караван обступили горы, и по каменистым тропам можно было проехать только верхом. На краю песков вагоны застыли, как два баркаса на дне отступившего моря. На ночь Романовым ставили монгольскую юрту. Анненков видел их мало. Ел и спал у другого костра.

Никто, включая барона, уже не помышлял о стремительных бросках и бодром покорении пространств. Движение стало ежедневной изматывающей повинностью: просто вставать, сворачивать лагерь, идти, ставить лагерь, разводить огонь и спать, и снова вставать, и идти, идти.

Из записок мичмана Анненкова

15 февраля 1919 года

Я пулей вылетел от Государя. Лицо горело так, что, кажется, отбрасывало красные блики на стены домов. Шагал по тесным улочкам, натыкаясь на оборванцев, на лам, на женщин, завернутых в покрывала … Что же я наделал! Как это случилось?! Как вообще может случиться с человеком столько нелепого и постыдного всего за пару минут! Попался с поличным сразу на двух влюбленностях – в Татьяну и в Барона! В первом грехе я признался сам, а во втором меня уличил Государь.

Был и третий грех – мое отдаление от Семьи. Не зря же Государь спросил меня, на их ли я стороне. И я так позорно растерялся – потому что это было правдой: я избегал Царевен и Государя. После разговора, подслушанного в кладовке, что-то во мне надломилось. Конечно, я ни минуты не жалел, что посвятил свою жизнь служению Романовым, но … внезапно их сияние поблекло … Я простил Отма минуту слабости, но не толику заурядности. Переход до Гумбума еще больше разъединил нас – было так холодно, так пусто. Позади осталась вереница ночных костров, огненным пунктиром отмечавших наш путь.

Скучал ли я по сестрам? Очень! Но сдаваться им на милость не собирался. Они сами должны были позвать меня.

Барон … Весь этот двухмесячный переход я и в самом деле больше времени проводил с Бароном, чем с Государем. Я стал тенью Унгерна и практически его адъютантом. Как-то так вышло само собой. В пути Барон присмирел. Не махал уже своим ташуром направо и налево, не орал. Не то чтобы его огонь угас, но не полыхал буйно, а тлел, притворно подернутый пеплом. Он вообще стал похож на Дон Кихота – на его восточный вариант в монгольском халате. Мог бы я его полюбить? Да, черт возьми! Я бы мог уже простить ему все, если бы не его дьявольский план жениться на Царевнах.

Как-то я задался вопросом, хочу ли быть похожим на Его Величество, и честно себе ответил – нет. Я люблю Государя, но похожим на него быть не хочу. А хочу ли походить на Барона? Да! И тысячу раз да! Когда он скачет верхом под пулями, прямой, безоружный; когда вполголоса отдает приказ, которого невозможно ослушаться; когда стоит перед строем неподвижный и несокрушимый – да, хочу быть таким! Но за Государя я жизнь отдам, а Барона … Барона я убью.

Сегодня Государь заговорил со мной. Что это? Предложение вернуться в Семью? А Отма? Она отменила свой необъявленный бойкот?

Я брел куда-то, потерянный в бесконечной Азии. Над улицами и площадями тянулись канаты с разноцветными молитвенными флагами. От этого казалось, будто цирк приехал, и стоит повернуть за угол, как обнаружится там шатер шапито.

Кто-то положил мне руку на плечо. Я оглянулся и увидел Лиховского. Он улыбался.

– Пойдем поговорим …

Одет, как паломник, лицо перемазано сажей и прикрыто капюшоном. Я посмотрел вниз, ожидая увидеть ствол, направленный мне в живот, но его не было. Лиховский усмехнулся и, ссутулившись, заковылял по тесной улочке – оборванный долговязый бродяга.

Куда он меня ведет? Где остальные? Ждут где-то в закоулке, чтобы опять душить? Нет, второй раз этот номер у них не пройдет. А ведь я их уже не ждал … Никто не ждал, а они явились. Вот он, Павлик. Татьяна плакала о нем, бежала босая по снегу … Я рад был видеть Павлика живым и ненавидел его …

Мы долго петляли по грязным переулкам, больше похожим на щели. И везде копошился кто-то, что-то дымилось и жарилось.

У низенькой двери, похожей на лаз в нору, Лиховский остановился.

– Ночлежка. Не пугайся. Все здесь.

Мы вошли. Тесный проход и клетушки с людьми. Два оборванца сидели на нарах с грязным тряпьем. Я едва узнал в них Бреннера и Каракоева.

– Здравствуйте, мичман, – сказал Бреннер так, будто мы с ним расстались вчера после дружеской попойки.

– Здравия желаю, господин капитан!

Вот они, мои друзья. Последний раз я видел их лица перекошенными от ненависти.

Все трое с брезгливым любопытством разглядывали мой халат. Конечно, я выглядел экзотично, но и в них уже невозможно было распознать русских офицеров. Одеты в какое-то тряпье: шаровары, монгольские сапоги и стеганые халаты. Весь путь до Гумбума мы встречали их следы: стоянки, костровища, обглоданные бараньи кости. Доходили слухи о русских, нападавших на стада и караваны. Но как еще им было выжить зимой в горах?

– Садитесь, – кивнул мне Бреннер. – Вам нечего бояться, убивать вас не входит в наши планы.

– Не обольщайтесь, Александр Иваныч. Вы все живы и здоровы только потому, что напали на меня спящего.

– Ну-ну, господа, – сказал Лиховский. – Мы же не для этого собрались.

– А для чего? – спросил я. – Для чего мы собрались?

– Сядьте, мичман, – сказал Бреннер невозмутимо. – От лица всех нас приношу вам извинения за покушение на вашу жизнь. Произошло недоразумение. Понимаю, конечно, это звучит глупо, но ничего другого я вам предложить не могу. Если хотите, можете вызвать меня на дуэль, но только мы ее отложим до лучших времен, когда Государь и Великие Княжны будут в безопасности.

Все трое смотрели на меня.

– Я принимаю ваши извинения, – сказал я.

– Вот и хорошо, – сказал Бреннер.

– Спасибо, брат, – сказал Лиховский с облегчением. – Ты не держи зла. Сам ведь тоже виноват …

Я видел, что у Лиховского гора с плеч. Мучила его совесть все это время. Каракоев безмолвствовал и смотрел в сторону. Да и наплевать на него.

– У нас к вам предложение. Убейте Барона, – сказал Бреннер.

– А почему вы сами его не убьете? Он ездит по улицам один, без оружия. Вы же знаете, – сказал я.

– Вот и убей, – сказал Каракоев. – Тебе же это проще. Подойдешь к нему, ткнешь ножиком в печень – и все дела.

– И что дальше? – спросил я.

– В тот момент, как вы убираете Барона, мы вывозим Государя и Великих Княжон из монастыря.

– Куда?

– Какая разница – куда?! – взбесился Каракоев. – Ты что, хочешь, чтобы Барон женился на них?! Ты уже совсем обаро́нился!

– Спокойно, ротмистр, – сказал Бреннер. – Вы правы, мичман, это важный вопрос – куда. У нас есть план …

– Ты собираешься раскрыть ему наш план? А ты уверен, что он нас не продаст?! – не унимался Каракоев.

– Спокойно, ротмистр, спокойно… – Бреннер уже терял терпение.

Каракоев помотал головой и уставился в пол.

– По нашим сведениям, – продолжил Бреннер, – в окрестностях монастыря объявился английский агент, некто Рейли.

– Рейли? – Я поразился. – Я его знаю! Он был тогда у Колчака и на Байкале. Но как он здесь?

– Догнал и обогнал и подбил местных тангутских князьков напасть на отряд, пообещал им добычу – сокровища русского Царя.

– Откуда вам это известно?

– Данные разведки, – усмехнулся Бреннер. – Судьба Государя и Великих Княжон, сами понимаете, в этом случае предрешена. Мы знаем, где нападут тангуты. Наш план: в неразберихе боя вы убьете Барона, мы в это время выведем в безопасное место Государя и Великих Княжон. Оставшись без командира, казаки будут дезорганизованы. Тангутам тоже будет не до нас. Мы уйдем и от тех, и от других.

– В горы? Без жилья и продовольствия?

– Есть убежище – хижина в горах. Перезимуем до весны и пойдем в Лхасу.

Убить Барона … Да, я понимал, живой Барон не оставит нас в покое. Из-под земли достанет.

– Чья это хижина?

– Неизвестно. Сейчас там никого. Возможно, это сезонное жилище охотников, – сказал Лиховский.

– Мне нужно посмотреть хижину.

– Зачем? – спросил Лиховский.

– Ну как же, его превосходительство главнокомандующий должен сам во всем убедиться, – кривлялся Каракоев.

– Ты нам не доверяешь? – спросил Лиховский.

– Я должен увидеть хижину, чтобы, по крайней мене, знать туда дорогу и подходы.

– Что ж, в этом есть резон. Можем туда съездить. Это верст двадцать от монастыря в горы, – сказал Бреннер. – Завтра.

Я кивнул.

– Еще одно. Устройте нам свидание с Великими Княжнами, – сказал Лиховский.

Это было совсем не ко времени.

– Но … вы же увидите их потом, после побега.

– Может, кто-то и не увидит… – сказал Лиховский.

– Романовы под охраной. Если попадетесь, все дело провалим.

Помолчали.

– Я согласен с мичманом, – сказал Бреннер. – Я уже говорил: сделаем дело и сможем наслаждаться обществом наших Царевен сколько угодно …

– Дело такое … Не хочу поймать пулю, не повидав Татьяну, – сказал Лиховский. – Ты же там свой. Тебя пропускают любые караулы. Придумай что-нибудь.

Я посмотрел на Лиховского прямо:

…И все же ставить под удар серьезную операцию только из-за эмоций …

Лиховский вскочил.

– Ты! Ты мне смеешь говорить это! Из-за тебя мы в таком положении!

– Тихо, тихо… – встал Бреннер между нами.

– Хорошо, – сказал я. – Завтра, пока едем к хижине, обсудим план вашего свидания с Княжнами.

Я вышел.

Лиховский нагнал меня. Мы снова шли в какой-то щели, все вниз и вниз, оскальзываясь на помоях, капустных листьях. Он кричал мне в ухо на ходу, задыхаясь:

– Ну прости! Прости! Черт попутал! Затмение нашло! Когда уже мы сбежали и где-то в горах остановились, тогда только догнало, накатило – что же это мы, как же это!.. И ты не смотри, что Каракоев ерепенится, он тоже переживал. Страшно вспоминать это. Страшно представить, каково тебе! Прости, брат, если можешь …

Мы катились вниз по извилистому переулку в гуще низкорослого, оборванного люда.

– Не могу я умереть, не повидав Таню. Не могу! Чувствую, убьют меня. Умоляю, придумай что-нибудь. Одичали мы совсем. Нам их видеть нужно, чтобы решиться на безумие, что мы придумали. Ты-то все время с ними! Твоя Настя с тобой, а я …

Во мне что-то хрустнуло, что-то сместилось в мозгу. Я остановился и заорал ему в лицо:

– Настя моя?! Кто это решил?! А Татьяна – твоя?! Кто распределил?! Ты не решаешь, которая моя! Никто не решает!

– Ты чего? – оторопел Лиховский. – Что значит – решил …

Я быстро пошел, почти побежал. Боялся, он увяжется за мной, чтобы опять причитать мне в ухо, но он отстал.

Следы Таниных босых ног на снегу – вот что стояло у меня перед глазами …

15 февраля 1919 года

Монастырь Гумбум

Первую ночь в теплых постелях сестры плакали – оттаивали. А над ними во тьме уже высилось Тибетское нагорье, устрашающее, подавляющее даже после того, что им уже пришлось преодолеть. Неприступная крепость, возведенная гигантами изо льда и камня на тысячу верст, еще одну тысячу верст …

Монастырь Гумбум – ворота Тибета. Грязноватый и сверкающий позолотой сгусток жизни, центр обитаемого мира на том краю ойкумены.

Ольга вышла из своей комнаты. Холодный коридор казался бесконечным. Она прошла несколько дверей, свернула, еще раз свернула, прошла по узкому переходу в другую часть здания. Здесь были комнаты старших лам, в которых жили теперь Унгерн, Николай и офицеры. Тут же была комнатка Анненкова. Мимо его двери Ольга прошла, встав на цыпочки, чтобы приглушить шаги. Меньше всего ей хотелось, чтобы сейчас открылась дверь и Анненков посмотрел на нее, и пришлось бы придумывать, что она здесь делает, и врать, что идет к отцу …

Она прошла мимо комнаты отца и еще мимо нескольких дверей и свернула за угол, в тупик. Здесь была только одна дверь – комната старшего над ламами этого храма, пока ее не освободили для Унгерна.

Ольга остановилась перед дверью, глубоко вздохнула и постучала. Было часов десять вечера. В «казарме» все уже стихло. Барон запретил водку и карты, и от нечего делать спать ложились рано. И запрет этот на самом деле никого не раздражал, потому что после двух месяцев похода даже просто лежать в постели и смотреть в потолок было блаженством.

Тихий стук отозвался эхом во всех концах коридора. Дверь открылась, и барон посмотрел на Ольгу.

– Простите, я хотела переговорить с вами.

Барон посторонился. На нем был его неизменный желтый халат с погонами и Георгиевским крестом на груди. Кажется. он так и спал – в халате и с крестом.

В комнате не было другой мебели, кроме лежанки с матрасом, скамейки и низкого столика с циновкой перед ним. На столике лежала трубка для курения опиума.

Ольга прошла и села на скамейку.

– Ольга Николавна, что-то случилось? – спросил барон.

– Нет … То есть ничего нового, кроме того, что уже случилось с нами … Но я хотела вам сказать …

– Слушаю.

– Я люблю вас.

Она подняла голову и посмотрела в синие глаза барона. Того же цвета были глаза у ее отца – той же когда-то яркой синевы, теперь разбавленной и поблекшей.

– Я согласна быть вашей женой, – сказала Ольга.

– Но ведь это уже решено, – сказал барон.

– Я на самом деле согласна. Понимаете? По доброй воле, в здравом уме и твердой памяти.

Она помолчала, и барон молчал. Он не понимал, зачем все это.

– Только у меня условие: отпустите сестер. Я согласна выйти за вас и … любить вас, быть преданной женой, только если вы возьмете меня одну … Отпустите сестер, прошу.

Барон понял. Сел на скамейку рядом с Ольгой.

– Значит, вы пришли собой пожертвовать?

Ольга подбирала слова. Она хотела быть честной, но в то же время честность привела бы к провалу ее миссии. Ну не любила же она барона на самом деле – только убеждала себя, что сможет полюбить. Весь почти двухмесячный путь от Хамарын-хийда, где барон сделал сестрам предложение, и до Гумбума Ольга приглядывалась к нему, искала в нем крупицы хорошего, крохи доброго. Ведь нужно же за что-то зацепиться. И нашла не так уж мало: смелый, решительный, умный и даже обаятельный на свой диковинный манер. Мог быть галантным, если давал себе труд. Бывал по капризу великодушен, по привычке жесток. Подчиненные боготворили его, но и боялись. Наблюдая каждый день, как этот человек командует, ест, спит, скачет верхом, матерится, Ольга пыталась понять, в чем его сила, и не понимала.

– Вы самая невероятная женщина из всех, кого я встречал, – сказал барон.

– Роман Федорович, вы же знаете, сестры никогда не полюбят вас. А я полюблю. Зачем вам четыре нелюбви, если может быть одна любовь, искренняя?

– Так вы еще не любите меня, а только собираетесь? – уточнил барон без эмоций, просто для сведения.

– Отпустите сестер, сделайте предложение мне одной, и я навсегда ваша.

– Это благородно. Вы и меня благородным почитаете? А если вы ошибаетесь? Если мне нужно совсем не благородство ваше и не любовь?

Он сидел рядом, близко, смотрел на нее сбоку особенно. Ольга встала и потянулась рукой за спину расстегнуть платье…

Из записок мичмана Анненкова

15 февраля 1919 года

Забавно, что она встала на цыпочки, проходя мимо моей двери, будто могла обмануть меня. Я научился узнавать их по шагам еще в детстве, на Корабле. Я слышал, что Ольга свернула за угол и постучала в ту дверь. Зачем?

Я встал с лежанки, положил револьвер в карман халата. Ольга пришла к Барону? Она сейчас там, с ним! Почему? Он вызвал ее? Все замечали, что Барон как-то выделял Ольгу и даже, казалось, смущался в ее присутствии – насколько это вообще возможно для Барона. Так что же? Вздумал соблазнить? Угрожает ей?

Особенность здешних дверей в том, что они без запоров. Пинком открыть дверь, выстрел – и все. Револьвер если и есть у Барона, то не под рукой. Он ничего не успеет. Выстрел … А что потом? Плевать!

Я вышел в коридор. Пытаться ступать бесшумно в сапогах было бы смешно, я шел не скрываясь. Свернул за угол. Остановился перед дверью. За ней слышались тихие голоса. Слов не расслышать, но интонации мирные. В кармане халата я сжимал револьвер. Уйти? Но они наверняка слышали мои шаги. Войти? А если … Если Ольга сама пришла? Если она по доброй воле с ним?

15 февраля 1919 года

Монастырь Гумбум

– Да нет, я не об этом, – сказал барон досадливо.

Ольга отдернула руку от застежки платья.

– Чего же вы хотите?

– Хочу? Ничего я не хочу. Мне нужно … Нужно ваше имя, родство с вами – вот и все.

– Ну так возьмите мое имя! Разве недостаточно только моего? От того, что вы возьмете четырех сестер Романовых, имя не умножится вчетверо. Ничего не изменится.

– Изменится, – сказал барон упрямо.

– Господи! Почему вы губите нас с таким упорством?

– Думаете, смогли бы полюбить меня?

Вопрос вселял надежду, и Ольга заговорила торопливо, горячо:

– Да, я смогу полюбить вас! Я смогу! Обещаю! Да и что мне помешает? Все равно у меня ничего нет. Никого нет. Бреннер? Анненков? Мне пришлось бы так же постараться, чтобы полюбить их … Никого нет. И завтра не будет никого. Буду сидеть вместе со всеми и одна, смотреть на счастливую Таню и мучиться завистью …

В коридоре послышались тихие шаги, кто-то подошел к двери и остановился.

Из записок мичмана Анненкова

15 февраля 1919 года

– Какого черта?! – раздался голос Барона.

Я постучал.

– Кто?

– Мичман Анненков, ваше превосходительство!

– Чего вам?

Я придумал в то же мгновение:

– Есть соображения по поводу завтрашней встречи с тройкой.

– Завтра, все завтра, – сказал Барон.

Почему он меня не пускает? Обычно он готов говорить по делу в любое время. Ольга, она с ним … Я представил себе – представил и взвел курок револьвера в кармане …

Дверь резко распахнулась. Барон уставился на меня. Я инстинктивно вынул руки из карманов и вытянул их по швам. За спиной Барона я увидел Ольгу, сидевшую на скамейке. Она была одета, спокойна … Посмотрела на меня с мольбой и быстро помахала рукой, будто прощалась на вокзале.

15 февраля 1919 года

Монастырь Гумбум

– Какого черта, мичман?! – рявкнул барон.

– Ваше превосходительство… – пробормотал Анненков… – я … беспокоюсь. Как завтра? Вы не дали никаких указаний.

– Потом – я же сказал.

Мичман тянул шею, заглядывая через плечо барона в комнату.

– Что еще?

– Разрешите идти?

– Идите! И не лезьте ко мне, пока не вызову!

– Слушаюсь!

Анненков повернулся кругом и ушел. Его шаги стихли за углом. Барон закрыл дверь.

– Так что вы говорили насчет завтра?

– Завтра … завтра я буду так же одинока, как сегодня, как всегда … Только Татьяне будет радость …Я смогу полюбить вас. Кто-нибудь вас любил? Я имею в виду – женщина?

Барон не ответил.

– А вы? – спросила Ольга, – могли бы полюбить меня?

Барон прошелся по комнате, рассеянно оглядывая стены, потом посмотрел на Ольгу внимательно.

– Клопы одолели. Спасенья нет от них, – сказал он. – У вас, поди, то же?

– Да. Клопы.

– Пошлю на рынок купить средство от клопов на всех. Анненкова пошлю. – Барон усмехнулся. – Он приходил посмотреть, что я с вами делаю.

Ольга не знала, как продолжить разговор. Кажется, все уже было сказано. Повторяться не хотелось, и так все происходило на редкость нелепо. Барон сам продолжил:

– Дорогая моя Ольга Николавна, вы вот ко мне по-человечески и с человеческим чувством. А я не человек.

Ольга не удивилась, подумала, что это фигура речи.

– А кто же вы?

Барон пожал плечами.

– Вы себя за бога почитаете?

– Бог, черт – это все тоже человеческое. А я совсем, совсем вне этого. Вы вот смотрите на меня, видите, что я выгляжу, как человек, говорю, как человек, потею, как человек, и думаете, что я человек.

– Но кто же вы? Зверь?

Барон покачал головой, и оба задумались. Искали определение.

– Я комета, – сказал барон.

– Комета?

– Комета …

– Это красиво. – Ольга даже улыбнулась.

Помолчали. Космос разверзнулся перед ними.

– Но ведь вы же вот говорите мне «дорогая Ольга Николавна», и говорите это с каким-то чувством, – начала Ольга новый раунд. – Ведь вы родились. У вас была мама. Вы живете среди людей и по законам человеческим …

Барон слушал внимательно, будто до того никто ему такого не говорил.

– …И судят вас люди по-человечески …

– Судят? – переспросил барон.

– …и Бог будет судить вас как душу человеческую.

Барон наморщил лоб, потер ладонью. Ему наскучил этот разговор.

– Значит, вы нас не помилуете? – Ее губы дрожали.

Барон сидел на скамейке и смотрел в угол. Ольга вышла.

Из записок мичмана Анненкова

15 февраля 1919 года

Не знаю, сколько я там простоял, сжимая наган в кармане. Но вот хлопнула дверь, Ольга вышла из-за угла и натолкнулась на меня.

– Что вы здесь делаете?! – воскликнула она шепотом.

В глазах ее блестели слезы.

– Что он с вами сделал? – зашипел я.

– Ничего! Идите к себе!

– Я же вижу …

– Ничего он не сделал!

Мы шипели друг на друга.

– Зачем вы к нему ходили?

– Не ваше дело!

– Зачем, Ольга Николавна?!

– Оставьте меня в покое!

– Я должен знать!

– По какому праву?

Она быстро пошла по коридору. Я не отставал.

– По праву того, кто рисковал ради вас жизнью и рискует каждый день, черт возьми!

– Вот как вы заговорили! Это был ваш выбор! И если вам наскучило, делайте что хотите!

Мы вышли во внутренний двор на галерею, припорошенную снегом. Над нами темной горой возвышался храм на фоне чуть менее темного неба. Я преградил Ольге путь.

– Нет! Так не пойдет! От вашего поступка может зависеть жизнь ваших сестер, Государя, всех нас. Пусть на меня вам наплевать, но о родных вы должны подумать!

– О них я и думаю! И разберусь как-нибудь без вас!

– Зачем вы ходили к Барону?! Вы скажете мне сейчас же, или я отменю завтрашнюю встречу! Доложу Государю! Я не позволю вам сделать какую-нибудь глупость, о которой вы сами будете жалеть! – Я был в такой ярости, что напрочь забыл о субординации.

Ольга бежать больше не пыталась, а, зло сощурившись, отчеканила:

– Ну что ж, если вам интересно, я приходила отдаться Барону. А он пренебрег!

Я не поверил.

– Зачем вы так?

– Боже мой, Анненков! Вы идиот!

– Это вы чертова дура, Ваше Высочество! Если это правда, вы невозможная, невыносимая дура! Чего вы хотели добиться? Я был на волоске от того, чтобы убить Барона! Я уже взвел курок, когда увидел, что вы сидите как ни в чем не бывало на той скамейке. Каждый день я рискую жизнью ради вас! И чем же вы мне отвечаете? Презрением и бойкотом!

Ее глаза потемнели.

– Так вы герой?

Мне захотелось влепить ей пощечину.

– Да, черт возьми! Я герой! И вы обязаны мне жизнью и свободой!

– И вы смеете говорить мне о моей свободе! Мы в плену у чудовища! Оно терзает нас, глумится над нами! А что же вы? Вы ему служите! Вы геройствуете, но что толку? После каждого вашего подвига мы оказываемся в еще более глубокой яме – все глубже и темнее. Иногда я думаю – лучше было бы остаться в Ипатьевском доме!

Она побежала по галерее, потом по лестнице наверх. Я глотнул холодного воздуха. Все было кончено. Все, ради чего я мчался, сражался, все рухнуло. Я обозвал Ее Императорское Высочество Великую Княжну Ольгу Николавну чертовой дурой. Я чуть не ударил ее! Я закрыл глаза, чтобы увидеть Корабль и их, сияющих. Но Корабль не явился мне, я больше не видел его ясно, только размытый силуэт. Его палубы, мачты, чистые линии корпуса растворились в сумраке. Где мой Корабль?

Я стоял на задворках чужого храма, зажатый глухими каменными стенами, и думал, что моя жизнь кончена. Но это было только начало конца.

16 февраля 1919 года

Монастырь Гумбум

– Павлик! Александр Иваныч, боже мой! Владимир, как вы похудели! А пальцы? Отморозили?

Сестры обнимали пришельцев, вчетвером кружились вокруг трех закутанных фигур, явившихся с холода после полуночи. Николай пожал руку каждому. Последним вошел Анненков и стал в стороне.

Расселись по лавкам парами, кроме Анастасии и Анненкова.

– Господа, я рад вашему примирению. Рад, что вы снова можете действовать вместе, – сказал Николай. Он говорил это четверке.

– Ваше величество, мы счастливы снова видеть вас в добром здравии, – сказал Бреннер, – но уверяю, ни на день мы не теряли вас из виду. Мы всегда рядом, ваше величество.

– Рад, рад… – Николай действительно был растроган. – Но вам здесь опасно находиться …

– Мы ненадолго, повидаться… – сказал Лиховский. Он держал Татьяну за руку.

– И поговорить о наших планах, – добавил Бреннер.

– Что ж, давайте обсудим, – сказал барон Унгерн.

Он стоял дверях.

Бреннер, Лиховский и Каракоев выхватили револьверы. Унгерн не пошевелился.

– Отставить! Дом окружен. Не стоит подвергать риску его величество и великих княжон.

Мушкетеры так и стояли с револьверами в руках.

– Ваше превосходительство, я все объясню, – заторопился Анненков.

– Давайте, мичман, объясняйте.

Не торопясь, Унгерн подошел к столу, где была приготовлена выпивка и закуска. Налил водки в чашку, понюхал и поставил.

– Мы просто совещались, как нам …

– Как вам убить меня?

– Никак нет! – Анненков не нашелся, что еще сказать.

– Мы пришли сдаться, – сказал Бреннер. – У нас есть сведения о противнике …

– Вы лжете, капитан, – сказал Унгерн. – Сдайте оружие, господа.

– Генерал, давайте объяснимся, – сказал Николай. – Мои офицеры …

– Оставьте, Николай Александрович, с вами будет отдельный разговор, – отрезал Унгерн.

– Сволочь! Предатель!

Лиховский вскинул револьвер и выстрелил два раза в сторону Анненкова, но именно в сторону, потому что Ольга, стоявшая рядом, ударила его под локоть. Лиховский попятился и снова вскинул револьвер … Когда пороховой дым рассеялся, барон и царь стояли на прежних местах, сестры жались в углу, офицеры целились в казаков, направлявших на них карабины …

Лиховский лежал на полу. Сестры бросились к телу.

– Сдать оружие! – приказал барон.

Казаки забрали револьверы у Бреннера, Каракоева и Анненкова.

– Умер, – сказала Ольга.

Татьяна зарыдала в голос рядом с телом. Сестры теснились вокруг, всхлипывали.

– Этих на улицу! – приказал барон.

Казаки потащили офицеров к выходу.

– Куда? Куда их? Оставьте! – кричали сестры.

– Барон, что вы делаете? Остановитесь! – встал Николай перед Унгерном.

– Вас и княжон тоже попрошу на выход, – сказал барон.

Улица освещалась факелами в руках всадников. Пламя рвалось с ветром, но не могло оторваться. У длинного глинобитного забора стояли двенадцать разоруженных часовых. Их караулили пешие казаки.

– Вот видите, мичман, до какой беды вы довели солдат? – Унгерн указал Анненкову на часовых.

Казаки держали Анненкова за своего. Ночью он подошел к часовым, охранявшим дом, угостил водкой, отвлекая внимание от черного хода. В темноте тройка и проскользнула в дом.

Барон махнул рукой в сторону Каракоева, Бреннера и Анненкова.

– Поставьте этих троих туда же, к стенке. Нет! Двоих! Анненкова в сторону!

Бреннера и Каракоева поставили к обезоруженным часовым.

– Что это значит – к стенке? – спросил Николай.

– А вы как думаете? – невозмутимо отозвался барон и тут же скомандовал: – Расстрелять!

Напротив арестованных уже стояла шеренга казаков под командой хорунжего.

– Как? – переспросил хорунжий.

Те, что стояли у стенки, конечно, ожидали от командира наказания, и даже довольно жестокого, ведь они пили водку на посту, но все же не думали, что их за это убьют. Бреннер и Каракоев с ненавистью смотрели на Анненкова.

– Прочистите уши, хорунжий, – повысил голос Унгерн. – Арестованных расстрелять!

– Ваше превосходительство! Нет! Нельзя! – закричал Анненков. – Они предоставили сведения! Они знают, где нападут тангуты!

Он рванулся к барону, но стоявший рядом солдат ударил его прикладом в спину. Анненков упал и остался лежать на снегу. Никто из сестер не шевельнулся, чтобы помочь ему.

– Командуйте, хорунжий! – повторил барон.

Среди приговоренных пронесся не то вздох, не то всхлип. Никто ничего внятно не произнес и, кажется, вообще не открывал рта, и все же этот стон как-то вырвался и отлетел.

– Вы с ума сошли? – выкрикнула Ольга. – Остановите это!

– Прекратите! – подхватила Мария.

– Командуйте, хорунжий! – сказал Унгерн совсем тихо, что говорило о крайней степени его бешенства.

– Готовьсь! – скомандовал хорунжий.

Казаки нехотя подняли карабины к плечу.

– Ребята! Да вы чего, ребята! Господин генерал! Ваше превосходительство! – раздались голоса приговоренных.

– Отставить! – громко и твердо приказал Николай.

– Что вы сказали? – удивился барон.

Николай будто не слышал, встал рядом с хорунжим и заговорил громко, размеренно, будто читал с листа:

– Мы, Божиею поспешествующею милостию Николай Вторый, император и самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; царь Казанский, царь Астраханский, царь Польский, царь Сибирский, царь Херсонеса Таврического, царь Грузинский; государь Псковский и великий князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский; князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных …

Расстрельная команда слушала, опустив стволы карабинов. Все знали наизусть это титулование Государя Императора Российского, потому что каждый военнослужащий еще два года назад обязан был заучить его. Слушал и Унгерн. Почему-то он не отдавал приказа убрать со сцены этого разжалованного монарха.

– …Государь и великий князь Новгорода низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полотский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский и всея северныя страны повелитель; и государь Иверския, Карталинския и Кабардинския земли и области Арменския; Черкасских и Горских князей и иных наследный государь и обладатель, государь Туркестанский; наследник Норвежский, герцог Шлезвиг-Голштейнский, Стормарнский, Дитмарсенский и Ольденбургский и прочая, и прочая, и прочая… – Царь сделал паузу и отчеканил громко: – Всемилостивейше повелеваем помиловать приговоренных.

Все посмотрели на барона.

У себя в Даурии Унгерн уже поставил бы хорунжего к стенке и сам бы скомандовал «пли!», но здесь … Он хорошо помнил, как эти казаки встали на колени при появлении царя в сожженной деревне. Никогда раньше генерал Унгерн не задумывался, выполнят ли солдаты очередной его приказ, и вот теперь … Если он прикажет, а приказ не будет исполнен … здесь … после двух тысяч верст пути и перед еще тысячей …

– Отставить! – скомандовал барон. – Его величество помиловал, и я, ваш командир, уважаю сей акт милосердия. Но это не избавляет вас от наказания. Часовых на трое суток в холодную на хлеб и воду. Офицеров посадить отдельно!

Царю он сказал негромко:

– Не вздумайте повторить этот фокус еще раз …

И обратился к подчиненным:

– Слушать приказ! Выступаем через три дня! По прибытии в Лхасу будет совершен обряд бракосочетания. Великие княжны Романовы станут моими женами. Его величество и я вступим в тройственный союз с его святейшеством Далай-ламой с целью завоевания мира!

Он подошел к царю и царевнам и сказал тихо, только для них:

– И оставьте эти иллюзии – не поедем, не пойдем. Поедете и пойдете – или потащу вас на аркане до самого главного храма в Лхасе и прямо к алтарю … или как у них это называется …

Помолчал и снова обратился к солдатам, неожиданно ободряюще:

– Не дрейфь, ребята! Суворов перешел Альпы и Ганнибал. И мы перейдем эти тибетские горки! Доставить Анненкова в лазарет, если живой …

20 февраля 1919 года

Северный Тибет

Старый князь Лу-Хомбо, несмотря на свои шестьдесят пять, молодецки проскакал вдоль вереницы всадников и осадил коня перед Сиднеем Рейли, восседавшим на белом яке в окружении самураев на мохнатых бактрианах. В облике японцев ничто уже не напоминало о щеголеватых императорских офицерах: меховые шапки, овчинные бурки. И сам Рейли в белой бурке и меховом монгольском малахае сошел бы за местного князя, если бы не форма носа и не разрез глаз, характерный для совсем иных земель.

Князь Лу-Хомбо расхохотался. Но не потому, что его рассмешило что-то в облике Рейли, просто утро было такое веселое, и войско шло веселой рысью, и веселая битва была впереди. Этот чужестранец говорит, караваном идет Великий Белый Царь с казной. Царя убить, казну взять – вот это весело!

– Эй! Что за лицо! Будто не ел два дня! – закричал князь.

Рейли, конечно, не понял ни слова, но подоспел отставший толмач-монгол, немного говоривший по-русски. Рейли покосился на мрачные заснеженные скалы, на свинцовое низкое небо. Трое суток падал снег – в распадках лошадям по брюхо. А если Унгерн опоздает к намеченному месту и времени или вообще не выйдет из монастыря?

– Говорят, дочери царя – стройные, как тростинки, белые, как снег! А волосы у них золотые! – кричал князь возбужденно.

Он облачился и вооружился для битвы: поверх стеганого халата – кольчуга и бронзовые латы, доставшиеся ему, видимо, еще от прапрапрадеда. Сабля в кожаных ножнах с серебром явилась из тех же времен, но карабин за спиной английский, последней модели, и два шестизарядных кольта в ковбойских кобурах. На голове железный островерхий шлем, отороченный лисьим мехом и увенчанный петушиным пером.

– Говорят, они еще девственницы?! Возьму себе в наложницы! Царевен у меня еще не было!

– Четырех? Не много ли вам?

– И то верно, – хохотнул князь. – Одну, так и быть, отдам сыну, а то обидится!

– Князь, мы с вами обо всем договорились, – как можно внушительнее сказал Рейли.

– Ладно-ладно, я помню – убить всех! Ну, может, не сразу… – Князь подмигнул и умчался.

Войско во всем блеске Рейли увидел только сегодня на рассвете. Конечно, он знал, что вооружение тангутов несколько отстало от века, но такого не ожидал. Собранные со всех окрестных кочевий триста всадников имели в основном кремневые ружья, с которыми воевали их предки чуть ли не с Тамерланом. У некоторых не было и того – только сабли и пики. Куда они с этими пиками против пулеметов Унгерна? Рейли знал, что пулеметы у барона есть, но не знал – сколько. Надежда была только на внезапность и численное превосходство.

Из записок мичмана Анненкова

20 февраля 1919 года

Лиховского нет. Невозможно. Лиховский убит, убит …

Кто предатель? Они думали, что я, и до того были в этом уверены, что Лиховский стрелял в меня. И не отмыться теперь. Не оспорить последние слова погибшего героя …

Утром вышли из Гумбума. Барон сократил отдых с десяти дней до трех. Уверенный, что в монастыре полно тангутских шпионов, он не заботился о секретности. Напротив, приготовления делались у всех на виду и о дате выхода сообщалось везде и всем. Нужно было, чтобы тангуты успели собраться и перехватить отряд именно там, где они и планировали, потому что именно там был приготовлен им сюрприз.

За три дня продали всех верблюдов, вместо них купили яков, так что наш караван снова изменился. Но казаки остались при своих конях, хотя местные предупреждали: кони вряд ли переживут переход через Тибетское нагорье. Барон уперся – кавалерия была его страстью. Что же, ему казаков на быков пересаживать – рогатых, лохматых? Срамота.

Я, Бреннер и Каракоев ехали на яках, связанных друг за другом, вел их на длинном поводу верховой казак. Положение наше было незавидное: без оружия и со связанными руками при атаке противника мы совершенно беспомощны. Так повелел Барон. Наша безопасность заботила его в последнюю очередь, да и нас самих – тоже. Мы беспокоились о Государе и Царевнах. Они ехали верхом на лошадях где-то в голове колонны. Кто их охраняет? Надежно ли? Все ли возможное сделал Барон для отражения атаки? Но никто нам диспозицию, конечно, не докладывал.

После удара прикладом я пришел в себя в походном лазарете. К счастью, позвоночник уцелел, но спина ныла и отзывалась тупой болью при каждом движении. Два дня я пролежал, а на третий уже копал могилу. Унгерн приказал бросить тело Лиховского в степи шакалам, но Государь и Великие Княжны потребовали похоронить. Нас троих и отправили хоронить под конвоем. Выбрали холм в окружении гор. Бреннер, Каракоев и я копали могилу, сознавая, что копаем пропасть, навсегда разделяющую нас. Поставили деревянный крест с табличкой: «Здесь лежит Лиховский Павел Васильевич, авиатор». Если бы не конвой, Бреннер и Каракоев закопали бы и меня в той же могиле. Во всяком случае, попытались бы.

А ведь целый день перед катастрофой мы провели вместе: проехали тем же путем на юг, по которому после шли караваном. Там, на плато, со всех сторон окруженном обрывами и отвесными скалами, стояла хижина, вполне пригодная для зимовки. Туда мы планировали доставить Романовых, вырвав их из боя. Пройти к хижине можно было лишь через узкие «ворота» между скал, так что в случае преследования мы втроем могли бы держать оборону против превосходящих сил противника. По дороге к хижине и обратно много говорили и, казалось, простили друг друга, казалось – мы снова вместе, вчетвером, как в начале …

20 февраля 1919 года

Северный Тибет

Князь Лу-Хомбо отдал приказ, и все пришло в движение. Туча всадников взошла на гребень холма. На холме напротив заклубилась еще одна туча – вторая половина отряда, которой командовал сын князя. Обе тучи замерли на мгновение, а потом с воем ринулись вниз. Две лавины вниз, вниз – схлестнуться, смести, растоптать тонкую цепочку каравана … Только глубокий снег испортил гениальный план. Низкорослые местные лошади вязли и скакали в снегу, как зайцы. Это скомкало начало движения. Лава набирала скорость неуклонно, но медленно. Русские, метавшиеся внизу, строившиеся в боевой порядок, получили драгоценную минуту или даже две …

Рейли наблюдал за атакой с вершины холма. Японцы за его спиной привставали в стременах на верблюдах, с завистью глядя вслед уходящей коннице.

При всей своей воинственности Рейли впервые видел войну близко. Мельком подумал: лишь бы японцы не слышали, как у него стучат зубы. Ему казалось, что конница идет невыносимо медленно, вязнет, а казаки каравана – напротив – мельтешат внизу с нечеловеческой резвостью. Уже выстроились конными цепями навстречу противнику, уже выставили перед собой яков с поклажей – живой вал. Что-то громоздкое сгружают, расчехляют … Это пулемет. И еще один, и еще … Сколько же их? А конная лава тангутов катит … Сметет!

И тут где-то совсем рядом затарахтел пулемет и на другой стороне долины тоже. Тангуты повалились рядами. Нет, это не были пулеметы из каравана, с теми еще возились. Рейли посмотрел на звук – налево и наверх. На сопке, господствующей над долиной, виднелся едва заметный дымок. Пулеметное гнездо! Атаковать его с фронта невозможно: отвесная стена. И с другой стороны долины на другой сопке раздавались очереди. Как там оказались пулеметы?! Когда?!

Кинжальный фланговый огонь косил конницу. Лошади целыми шеренгами кувыркались на скаку через головы, и задние валились через них. Рейли уже видел, что это конец. Унгерн знал, где будет нападение, и накануне отправил пулеметчиков занять позиции на сопках!

А лавы катились и катились вниз, навстречу друг другу – слишком велика была инерция. И тут ударили пулеметы от каравана. Это был перекрестный огонь, действие его ужасало, но было уже поздно. Пулеметчики успели сделать лишь несколько коротких очередей, как лавины сомкнулись и захлестнули узкую нитку каравана, смешали ее и сами сшиблись и смешались. И это был звук странный – плотский шлепок, будто гигантские монстры с разбегу столкнулись нагими телами.

Пулеметы разом смолкли, и стали слышны крики и звон – тихий, мелодичный, будто дети расшалились, бегают среди битвы и звонят в колокольчики. «Откуда там колокольчики?» – оторопело подумал Рейли. Он видел блистающие молнии сабель над клубящейся массой, но не мог сразу соединить в своем восприятии звон и блеск. Где там Унгерн, где там царь, где князь Лу-Хомбо?..

– Банзай! – крикнул Рейли и пришпорил своего белого яка.

– Банзай! Банзай! – радостно подхватили самураи.

Рейли пустил быка галопом вниз по склону. Семеро самураев на верблюдах устремились за ним с обнаженными мечами. И Рейли выхватил самурайский меч, что получил от своих японцев в знак уважения. Но стремительной атаки не вышло – приходилось объезжать трупы лошадей, разбросанные по всему склону. Тела убитых и раненых тангутов они не объезжали.

От общей массы дерущихся отделились несколько всадников и вьючных яков и поскакали в горы. Под бурками и покрывалами угадывались женские фигуры – это могли быть только Романовы. Рейли погнал быка вслед, мечом указывая своим самураям направление.

По глубокому снегу лошади шли медленнее верблюдов и яков, и скоро Рейли почти нагнал беглецов. Но позади раздались выстрелы, близко, Рейли оглянулся и увидел, что за ним следуют только два самурая. Увидел и преследователей совсем рядом, узнал того, кто скакал впереди, – Унгерна. Это была уже не погоня Рейли, а погоня за Рейли, и он повернул яка в сторону. Черт с ними, с Романовыми!

Бык споткнулся и уткнулся мордой в снег. Рейли вылетел из седла, едва не напоровшись на рога …

Когда он очнулся, стреляли далеко. Он сел и увидел поле битвы, усеянное неподвижными телами людей, лошадей, быков и верблюдов. Ушибленное плечо ныло. Рядом лежал его мертвый белый бык, поодаль – двое японцев. Мертвы.

К Рейли подъехал князь Лу-Хомбо. За собой вел четырех быков, навьюченных тюками и чемоданами. Следом ехал молодой тангут в доспехах и шлеме, сын князя.

– Эй! Ты жив! – радостно заорал князь. – Какой день! Какая битва!

Рейли накинулся на князя:

– Где барон? Где царь?

Но князь его не слушал, тем более что и не понимал.

– Посмотри, что я нашел! Посмотри! – кричал он.

Князь открыл сундук, достал оттуда меховую шапку, из шапки мешочек, развязал его и с таинственной улыбкой высыпал себе на ладонь несколько золотых колец с самоцветами.

Сын князя подъехал ближе и не сводил с Рейли тяжелого взгляда.

– Глянь! Глянь! Не обманул ты старика! А вон в том ящике старые башмаки, так они в каблуки кольца и камни попрятали!

Рейли понял, не понимая ни слова.

– Я обещал тебе добычу за дело! Ты сделал дело? Сделал?! – заорал он на князя, но тот только смеялся:

– Смотри! Это же сокровища! Настоящие!

Рейли выстрелил из револьвера в сына князя. Тот свалился с коня, не успев вскинуть карабин. Князь Лу-Хомбо резко обернулся, получил пулю между глаз и упал на спину. Рейли поднял мешочек с украшениями и спрятал за пазуху.

Где-то стреляли. Когда Рейли на коне князя обогнул холм, он увидел бой вдалеке на возвышенности.

На фоне винтовочных выстрелов грянул гром. Пушка? Откуда? И где-то зарокотало, будто отдаленная гроза …

Из записок мичмана Анненкова

20 февраля 1919 года

…С двух сторон на нас катились лавы всадников.

Казак, к лошади которого были привязаны наши быки, сдернул с плеча карабин и растерянно крутил головой. Это был тот самый казак, которого я спас в начале похода.

– Братец, развяжи меня. Развяжи!

Я сидел на первом быке. За мной – Бреннер и Каракоев.

Вой с двух сторон нарастал. Орда приближалась. Казак выстрелил куда-то.

– Развяжи, брат! Пропаду!

Казак метнул в меня заполошный взгляд.

– Развяжи, мать твою! Вместе отобьемся, – заорал Бреннер.

– Не велено, – кричал казак, в страхе паля вперед, назад не целясь. Со всех сторон выло и гудело.

Каракоев слез с яка и со связанными руками побежал вперед, в голову каравана.

– Развяжи, убьют меня! – кричал я казаку.

На сопках затарахтели пулеметы. Еще накануне по приказу Барона там заняли позиции пулеметчики. Место нападения Барону указал Бреннер.

Из-за спин казаков мы не видели противника, но, судя по крикам и нарастающей ружейной пальбе, он был уже близко. Наконец казак выхватил шашку и перерезал веревки на моих руках. Освободил и Бреннера. Я побежал вперед, лавируя среди коней и быков. В плотном кольце конных казаков я увидел Государя и Царевен. Они спешились и укрылись за своими лошадьми.

– Государь! Уходим! По коням!

Рядом упал с коня казак. Из горла у него торчала … стрела! Я схватил его карабин, шашку и патронташ, вскочил на его коня. Теперь мне открылось поле боя. Пулеметы косили всадников-тангутов целыми шеренгами. Глубокий снег мешал тангутам разогнаться, и тропа впереди была свободна. Нужно было проскочить между двумя лавинами, пока они не схлестнулись.

Через минуту Романовы, Каракоев и я скакали за Бреннером. Он вел нас к проходу на плато к той самой хижине. Впереди белела гора, позади грохотало. Я оглянулся и увидел Барона, скачущего за нами с группой казаков. А с фланга приближались еще несколько всадников на верблюдах во главе с командиром на белом быке. Я узнал Рейли и выстрелил. Бык под ним упал и выкинул Рейли из седла.

Мы рвались к воротам в скалах. Я оглянулся – Барон догонял. Столько раз я хотел убить его и вот показывал ему спину. Какого черта!

– Бреннер, я задержу их! – заорал я и натянул поводья.

Меня никто не услышал. Никто не оглянулся, не проводил меня взглядом. Меня никто никогда не провожал. Я развернул коня и посмотрел вокруг на синие скалы, обступившие долину, на дальние белые вершины, на битву, еще гремевшую среди холмов, – подходящее место для смерти героя. Я обнажил шашку.

– Не стрелять! – услышал я мальчишеский голос Барона.

На скаку он выхватил шашку у казака. Своей у него, как обычно, не было. Я пришпорил коня ему навстречу. В морском кадетском корпусе учили фехтованию, но не «рубке лозы на скаку», и мне привычнее была винтовка со штыком, но сжимал я шашку против шашки Барона. Срубит он мою голову, как кочан капусты. Дуэль близнецов – успел я подумать: две долговязые фигуры в желтых халатах, белых папахах, с одинаковыми крестиками на груди сшибутся, и одна упадет с коня.

«Звезда их не знает заката, звезда их не знает заката», – всплыл в памяти родовой девиз тевтонских рыцарей Унгерн-Штернбергов, мне о нем рассказал как-то сам Барон. Казаки поотстали от командира из уважения к чистоте нашего поединка и вдогонку за Царем тоже не торопились. Я уже различал под нависающей папахой лицо злого мальчика с рыжими усами.

Но тут что-то случилось – земля сделала сальто и поменялась с небом местами. Я ощутил удар спиной и затылком и снова увидел небо над собой. Оно было неподвижно, и сам я не двигался, впечатанный в снег. По небу коричневой тучей проплывало брюхо лошади с маленькой далекой головой. Туча плыла медленно и низко, рискуя задеть меня копытами. С высоты вдруг ударила молния. Метила мне в голову, но попала рядом, взметнув брызги льда. И тут же приблизилось лицо Унгерна – словно карнавальная маска с небрежно прилепленными усами и аляповато намалеванными голубыми глазами. Лицо взмыло вверх и исчезло, и лошадь его улетела …

Когда я поднялся, живых вокруг уже не было. Моя лошадь лежала с пробитой грудью. Кто-то из казаков все же выстрелил в нее и тем, наверно, спас мне жизнь. Но и рука Барона отчего-то дрогнула, и удар шашки-молнии пришелся мимо моей головы. Неужели Барон меня помиловал?

Сознания я не терял, но пролежал в оцепенении какое-то время. За холмом стреляли, я заковылял наверх по склону в сторону белой горы. Взял лошадь убитого казака, его шашку и карабин с патронами.

Доехал до «ворот», не встретив живых. Ниже по склону остатки тангутов атаковали горстку казаков. Сверху мне были видны мечущиеся в снегу фигурки, но ни Барона, ни Романовых я там не разглядел и поспешил к хижине. Проскочив «ворота», я заметил позади всадника, прицелился в него из карабина и узнал Каракоева. Ему оставалось проехать узкий проход между отвесными стенами, когда где-то ударила пушка. Выстрел по кругу отразился от гор, и с каждым отражением он, кажется, грохотал все громче. Я почувствовал, как качнулась земля и сдвинулся воздух. Моя лошадь нелепо подскочила, вздыбилась и понесла. Я едва усидел на ней, осадил и удержал в двух сотнях шагов после «ворот», исчезнувших в облаках снежной пыли. Будто туча опустилась и скрыла горы и небо, и ничего невозможно было разглядеть в десяти шагах. Лошадь билась и шарахалась из стороны в сторону, я усидел на ней каким-то чудом.

Когда отгремело и снежный туман осел, я увидел, что лавина завалила проход, который я только что проехал. Там остался Каракоев…

Часть шестая

Небо и рай

Май 1937 года

Подмосковье

Свечей она насчитала сто пятнадцать – целый ящик. Имелся также примус, двадцать одна банка тушенки, галеты, макароны, мешок картошки. В одном углу бочка воды, в другом – ведро для надобностей. Он обещал вернуться через три дня, а прошло уже, кажется, пять. Как она определяла? Отсчитывала сутки по будильнику, который он ей предусмотрительно оставил, но чем дальше, тем больше ей казалось, что она где-то ошиблась, и, может, уже прошла неделя? Когда он уходил, она кричала, плакала, молила, обещала сидеть на даче, тихо дожидаться его, но все было напрасно – крышка погреба опустилась, лязгнула задвижка.

Она исследовала стены – кирпич. Потолок из крупных деревянных балок, плотно пригнанных друг к другу. Да и как до него добраться? Лестницы не было. Был стеллаж у стены, по нему можно подняться, но чем ковырять эти балки? Консервным ножом, который он оставил ей для тушенки? Нечего было и думать, чтобы выбраться самостоятельно. Кричать даже не пыталась: никто не услышит ее из-под земли. Только ждать и надеяться …

А ведь он готовился. Все продумал заранее, заготовил свечи, продукты. Это пугало. Что, если она не первая здесь? Что, если он просто сумасшедший?

А еще он оставил эту тетрадь.

Свечи, конечно, нужно экономить. Она пыталась сидеть в темноте, но уже через десять минут чувствовала себя похороненной заживо. Зажженная свеча едва рассеивала мрак, и просто смотреть на пламя – тоже не много радости. Приходилось читать его тетрадь, потому что больше ничего не было – ни старых газет, ни журналов, не говоря уже о книгах. О свечах позаботился, а о книгах не подумал … Случайность? Или ему было важно, чтобы она прочла странные записки какого-то юного монархиста, выдуманную историю: царя ведь расстреляли, это всем известно, а в тетради бегство и приключения царской семьи. Тема эта ее совсем не интересовала, но что было делать. Закрывая тетрадь, откладывая на время или засыпая, она каждый раз думала: зачем он заставил ее читать это?

Он не приходил, не приходил, не приходил. А если не придет никогда? Чтобы не свихнуться, она читала, не жалея свечей. Ей казалось, если читать, все будет хорошо, и когда она дочитает, он придет и выпустит ее на воздух, на свет.

Как только откладывала тетрадь, начинали роиться вопросы, словно черные мухи. Где он это взял? У арестованного врага? Или убил этого врага еще в Гражданскую? Зачем хранил тетрадь? Да он сам враг, этот Кривошеин! Конечно, враг, проникший в органы НКВД! Тетрадка эта – монархическая пропаганда чистой воды. Как здесь издевательски показаны большевики! Хотя колчаковцы изображены не лучше … И все равно он враг. И новый логический вираж: он шпион и хочет сделать ее своей пособницей, шпионкой. Воспользовавшись ее положением, захватил и мучает, чтобы сломить и склонить к предательству. Она отбрасывала тетрадь, металась в погребе – пять шагов туда, пять шагов обратно, – и пламя свечи металось вместе с ней. Набегавшись, кое-как усаживала себя и открывала тетрадь. И строчки бежали снова, и с ними бежала остановленная в них жизнь.

Записки чаще раздражали. Этот мичман со своей прямо-таки собачьей преданностью царизму и щенячьими восторгами по поводу царевен!.. Он, видите ли, влюблен в четырех сразу. Что это? Правы классики марксизма: монархия – темный, душный подвал, вместилище морального уродства. Разврат порождает разврат. Недаром у Романовых так прижился Распутин, тот, настоящий, а потом и этот – самозваный. Попытки Анненкова выставить царя и царицу добрыми и честными людьми, невинно пострадавшими, просто смешны. Пусть Романовы ходят, как люди, говорят, как люди, смеются и плачут, это еще не делает их просто людьми, невинными жертвами. История их осудила и приговорила, и точка, и нечего здесь лирику разводить. Не говоря уже о том, что ничего этого вообще не могло быть, потому что, по правде, с Романовыми произошло совсем другое, всем известно что.

И все же время от времени стены подвала исчезали, и она пробиралась через тайгу, поднималась в горы или плыла по реке. И хоть ненадолго забывала себя и плакала не о себе, пока буквально не обнаружила себя в этой тетради.

Перевалив за середину, Нина наткнулась на упоминание о какой-то «лесной» коммуне, в которую попали Романовы. Она даже погасила свечу, чтобы в темноте отдышаться и успокоиться, ведь она знала, что в Гражданскую отец руководил такой коммуной в Забайкалье. Возможно, на следующей странице ее ждет разгадка этого случившегося с ней погреба. Отдышавшись, зажгла свечу. Строчки побежали вприпрыжку. И вскоре она прочла, потом прочла еще раз и еще раз вслух: «Коммунары сначала думали определить интеллигенцию на строительство Дворца труда, но вмешался сам комиссар Шагаев. Коммуне нужны были доктор, учителя, библиотекарь …»

Сердце опять подпрыгнуло до горла. Он оставил эту тетрадь, чтобы она прочла об отце, а может, и о себе самой. И она бежала, задыхаясь, по строчкам, пока не добежала:

«Маша привела с собой девочку лет восьми.

- Это Нина, дочь товарища Шагаева.

- Здравствуйте, – прошелестела Нина.

- У Нины большие способности к рисованию. Товарищ Шагаев попросил меня с ней позаниматься.

Мельком я подумал: хорошо, что дочь Шагаева на попечении Маши. Личные отношения с правителем могут быть нам полезны.

Маша посадила девочку в углу, дала ей бумагу, карандаш, и мы забыли о ней».

Что это? Какая Маша, какой Анненков? Их не было в той деревне, не было в ее детстве! Конечно, она не могла помнить всех взрослых из своего детства, но все же не до такой степени, чтобы совсем забыть свою учительницу. Не было у них в школе никакой Марии Николаевны. И никакого Анненкова клубе не было, а он пишет:

«Каждый день эта девочка, Нина, рисовала с нами в мастерской, но не то, что обычно рисуют дети, не цветы, не кошек и собак и не домик. То есть дома она как раз рисовала, но объятые пламенем. И деревья рядом с домами горели, и трава. А вот людей на пожаре не было.

Маша давала Нине задания нарисовать яблоко, или кошку, или букет, но она рисовала горящий дом и клубы черного дыма».

Нина действительно брала уроки рисования у клубного художника, и он действительно отучил ее рисовать пожары, но это был пожилой человек, и звали его Прохор Васильевич.

Страницу за страницей штудировала Нина тетрадь, выуживая скупые строчки о себе. Об отце нашла гораздо больше, и многое из описанного совпадало с ее воспоминаниями. Например, отец в самом деле затеял строительство Дворца труда, но так и не достроил. И часть библиотеки Пермского университета отец отбил у белочехов и привез в деревню. Но в избе-читальне был другой человек, а вовсе не Николай Александрович, царь.

А уж когда она дошла до набега Азиатской конной дивизии, у нее даже зубы застучали и прошиб пот. Невыносимо читать о казни отца, о голове брата, отделенной от тела сабельным ударом, даже если точно знать, что этого не было. Но она прочла всю эту сцену до конца, в каждом абзаце ожидая найти описание собственной смерти. Но его не было. Анненков ни словом не обмолвился, куда делась Нина.

Когда эта чудовищная сцена отпылала, Нина отбросила тетрадь, погасила свечу и лежала в темноте несколько часов. Потом спала. И утром следующего дня заставила себя читать дальше в надежде, что Анненков вспомнит о ней. Он часто так делал: забегая вперед, что-то пропускал, а потом объяснял какие-то обстоятельства задним числом. Но про девочку Нину больше не упоминалось.

Был соблазн сразу заглянуть в конец, но что-то ее удерживало, и она покорно следовала за сюжетом и остановилась, только когда сошла лавина.

Из записок мичмана Анненкова

21 февраля 1919 года

Мы оказались в ловушке, размеры которой я хорошо себе представлял, потому что осмотрел это место еще два дня назад вместе с мушкетерами. Мы – это Государь, Царевны и я. Каракоев остался под лавиной, и Бреннера с нами не было. Ни Государь, ни Царевны не заметили, в какой момент он отстал и почему не проскочил «ворота» вместе с ними. Жив ли?

Оставив Княжон в хижине, мы объехали плато, и я за полчаса показал Государю его новые владения, да простится мне эта не слишком уместная ирония. Собственно, это был обширный каменный уступ между тремя отвесными скалами и пропастью. В длинную сторону наш мир простирался примерно на версту, а в короткую – на полверсты. В центре плато стояла хижина, в восточной части под высокой скалой прилепился хилый лесок, а в южной у края пропасти лежала заснеженная равнина. Обследовав плато по периметру, мы убедились, что обрывы непреодолимы, а единственный выход закрыт стеной – необозримым завалом из снега и льда вперемешку с валунами.

Вернувшись в хижину, Государь описал Княжнам наше положение: нас шестеро, и мы отрезаны от мира. Наши товарищи погибли – Каракоев точно. А Бреннер если и жив, не сможет пробиться к нам. Жилище вполне пригодно для зимовки. Провизии, заготовленной тройкой, хватит недели на две, а при жесткой экономии, может, и на месяц. Вырваться отсюда мы сможем лишь весной, когда растает завал и откроются «ворота». Это возможно в лучшем случае месяца через два, в худшем – через пять. Так заключил Государь, а я подумал про себя: в самом худшем – никогда.

А еще нужно было убить лошадей, пока они не пали от голода. Добыть им корма на нашей заснеженной площадке мы не могли. И шесть крупных животных представляли собой хороший запас мяса.

Я предъявил Государю весь свой арсенал: маузер с четырьмя патронами и карабин с двенадцатью. Каждый патрон на вес золота, и тратить их на лошадей было бы безрассудно. Только шашка и топор, благо топор имелся в хозяйстве. Совершить это преступление предстояло мне. Кому же еще?

Убийство лошади – совсем не то, что убийство человека. Тут ты не можешь найти себе никаких оправданий, совсем никаких: лошадь не в чем обвинить, не за что ненавидеть.

Как-то наш батальон наступал по следам лейб-гвардии гусарского полка. После конной атаки на пулеметы все поле перед нами было усеяно лошадиными телами. Раненых людей санитары собрали, а до раненых лошадей никому не было дела. Поле шевелилось – лошади бились и хрипели в агонии, приподнимали головы. Я потратил все патроны, достреливая их, и получил за это взыскание от ротного.

Переночевав в дровяном сарае, утром вышел к лошадям, простоявшим всю ночь на снегу. Государь ничего не сказал мне, и никто мне ничего не сказал, но тянуть больше было нельзя. Я думал, как убить первую на глазах у остальных, как убить вторую на глазах третьей и четвертой … И не мог я устроить бойню прямо под окнами хижины на виду у Романовых.

Какой-то докучливый шум стоял в моей голове, невнятный гомон сотен голосов, кричащих и спорящих, будто политический митинг или собрание. Слов не разобрать, но ощущалось явно в этом гвалте что-то низкое и склочное. С этим нарастающим шумом, давящим изнутри на барабанные перепонки, я пошел к лошадям при полной хрустальной тишине заснеженного мира.

Так все и было – непереносимо страшно. Отвел лошадей подальше в лесок, где их не видно было из хижины, привязал к поваленному дереву. Первую увел еще дальше, чтобы не видели остальные. Удар шашкой по горлу … Больше уводить по одной я уже не мог: когда вернулся к остальным, они все поняли и бились на привязи. Пришлось махать шашкой на месте. Секунд за десять все было кончено.

Весь день рубил топором, как дровосек. Закончил, когда уже темнело. Вокруг поваленного дерева кровавое месиво – кучи внутренностей вперемешку со снегом. Мясо – окорока и прочее – я затащил в нишу под скалой и забросал снегом и кусками льда. А еще нужно было убрать требуху, а то стервятники растащат кишки по всему нашему миру. Целый день они докучали мне – стая отвратительных летучих тварей. Клевали дымящееся мясо, пытались утащить то голень, то голову …

Уже стемнело, когда я соорудил волокуши из еловых лап, погрузил на них кишки и головы, из последних сил дотащил до обрыва и свалил в пропасть.

После ада сидел неподвижно в деревянном ящике – пристройке с дровами, пока мокрые от крови штаны и гимнастерка не затвердели на мне до железной несгибаемости. Еще немного – и я бы, наверно, замерз насмерть. Даже после первой рукопашной меня так не пришибало.

Тут в кривую, щелястую дверь постучали.

– Леонид, – услышал я непривычно жалобный голос Ольги.

– Нет! Не входите! Нельзя! – заорал я.

Не хватало еще, чтобы она увидела меня – кровавого вурдалака. Только лицо и руки как-то удалось оттереть снегом. Волосы – сплошной колтун запекшейся крови.

– Я принесла поесть, – сказала Ольга. – Мы приготовили тут как смогли.

Они приготовили … Слава Богу! Значит, и печь смогли растопить.

– Оставьте у двери.

– Как вы?

– Все хорошо. Но, пожалуйста, не входите.

– Вы не ранены?

– Нет. Идите в дом, простудитесь, – сказал я.

– А вы? Вы придете?

– Нет. Я здесь переночую.

– Почему? Мы приготовили вам место в доме.

– Ничего, я здесь. Идите в дом, пожалуйста!

Она ушла. За дверью я нашел котелок с баландой и огниво. Баланду съел, огнивом разжег костер прямо в дровнице.

Утром повалил, милостью Божией, снег и укрыл место моего преступления – кровавое пятно с цирковую арену. Кровь еще боролась, пробивалась на поверхность сквозь белое, но снег победил, на мое счастье.

Несколько дней я не заходил в хижину. После бойни не мог приближаться к девочкам – нечистый, неприкасаемый. Жарил конину на костре и спал в дровяной пристройке.

В лесу разделся догола, оттирал снегом кровавую коросту. Дрожал у костра в полушубке на голое тело, пока сохли гимнастерка и штаны.

А когда вышел из конуры, увидел Небо …

Нас окружали горы, но господствовало Небо. Раньше редко думал о Небе, хотя оно всегда перед глазами. Человек обычно видит больше Неба, чем земли, и даже на море неизмеримо больше Неба, чем моря. Земля и море – плоскости, устремленные к нитке горизонта, а Небо – необъятно и бездонно. Кто-то скажет – ну да, небо, и что? А ничего.

Я отказался жить с ними под одной крышей. Поселился в дровяном сарае – конуре, прилепленной сбоку хижины. Из камней соорудил очаг. Из веток и сухой травы свил гнездо, в котором спал. Сначала они спрашивали, почему я не живу с ними, но не слишком настойчиво. А как я мог спать в одном помещении с Принцессами и Государем? Мне приходилось читать у разных путешественников, что на грани жизни и смерти стираются всяческие условности, культурные, сословные … Нет. Не было у нас этого, слава Богу. Пока остаются условности, остаешься человеком …

Они не разговаривали со мной. И я это понимаю. И тогда понимал. Даже не знаю, о чем мы могли бы беседовать. Нет, конечно, мы обменивались самыми необходимыми фразами: «Я принесу воды», или «Где топор?», или «Обопритесь на мое плечо, Ваше Величество, вам нужно встать и пройтись, хотя бы до той сосны и обратно …»

Неужели мы ушли от расстрела большевиков, от безумств Барона, чтобы остаться под этим Небом?

Май 1937 года

Подмосковье

Он не придет. Нина дочитала до лавины и Неба и больше не могла, сидя взаперти без надежды, изводить себя историей про то, как они там сидят взаперти без надежды.

Но если не читать, остается только смотреть на пламя свечи. Хорошо, что записи с этим Небом краткие и отрывочные, а если еще немного хитрить и читать не каждую запись и не целиком … Но сразу заглянуть на последнюю страницу она по-прежнему опасалась. Чтение связывалось для нее с надеждой на освобождение. Ведь он хочет, чтобы она прочла, – значит, нужно читать честно, и тогда он придет. А еще она не спешила заглядывать в финал страшной сказки, потому что боялась обнаружить там свой собственный ужасный конец.

И все же им там было легче, чем ей. У них, по крайней мере, было Небо.

Оно повсюду лезло в глаза, если не смотреть все время под ноги. Только когда я входил в штольню, Небо отставало. Я долбил проход через завал. Не было ни лома, ни кирки, загубить топор на этом безумстве было бы преступлением. В моем распоряжении имелась только лопата и печная кочерга.

Лавина оказалась не просто снегом и льдом, а селевым завалом. Камни, корни деревьев и целые стволы вмерзли в лед. Я долбил, пока у нас было мясо, то есть силы. За месяц продвинулся шагов на двадцать. Сколько еще впереди – сто шагов или верста – определить никакого способа не было. Иногда помогали Татьяна или Мария. Больше никто.

Когда пришло тепло, лед поплыл, и находиться в штольне стало опасно. Камни сдвинулись и обрушили мой ход. Всю весну завал продолжал оседать и уплотняться по мере таяния снега, но эти подвижки не открывали нам путь на волю, а только спрессовывали стену.

Они вели долгие беседы – Царевны – поначалу. Сидя у себя в конуре, через тонкую стенку я отчетливо слышал каждое слово. Говорили о прошлой жизни, о знакомых и родственниках, потерянных навсегда. Много плакали и успокаивали друг друга. Часто вспоминали Ливадию – любимый свой крымский дом, прогулки над морем пешком и на велосипедах … О яхте нашей тоже говорили. И никогда о матери и брате. Государь в воспоминаниях не участвовал. Отвечал только односложно «да», «нет», когда к нему обращались.

Не успели мы съесть и третьей части конины, как зима кончилась. Я как мог собирал оставшийся снег и обкладывал им мясо в гроте. Но это уже не спасало … Снег таял, побежали ручьи, но мелели с каждым днем тепла. А что будет летом? Мы останемся без воды? Совсем без воды?

Государь подстрелил трех коз, скакавших над нами по уступам. Мясо свалилось к нам буквально с Неба … При еще двух промахах патронов к карабину осталось семь.

Я охотился на стервятников, приманивая кониной, которая совсем завонялась. Вытаскивал из грота куски гнилого мяса и ждал. Когда слеталась стая, выскакивал из укрытия и швырял в самую гущу тяжелые палки – как в городки. Стая взлетала, а на земле трепыхалась пара-тройка подбитых птиц. Мясо – жесткая индейка. Была, правда, одна закавыка. Похороны в Тибете называются небесными, потому что покойников оставляют в поле и скармливают стервятникам. А неподалеку от нас Гумбум – монастырь, где это как раз практиковалось … Но скоро кидать тяжелые биты не осталось сил. Пробовал смастерить бумеранг …

Государь перестал собирать всех на молитву и не вставал больше. И Оля не вставала. Они перестали разговаривать и выходить без надобности. Был еще порыв к жизни, когда зазеленели деревья. Тут я уже выводил и выносил их по очереди и усаживал в ряд на скамейку, которую соорудил возле хижины.

Когда все растаяло, я еще раз обошел по окружности нашу площадку и убедился, что всюду ее обступают отвесные стены, если не вверх, то вниз. Передвигаться по ним могли разве что горные козы.

На войне я был готов к быстрой смерти, но не к долгому отмиранию. Петляя по нашему «острову», я оставлял за собой след истончающейся жизни, как оставляет на земле слизняк полосу из себя самого. Я стирался как мел, как морковка на шершавой поверхности терки. Я чувствовал тяжесть Неба, будто носил его на плечах. Наше Небо не синело и не голубело. Оно темнело похоронным фиолетом, особенно по контрасту с белыми вершинами. Небо, в котором не было ничего небесного. Поджидая нас к себе, Небо не обещало нам лазури.

Нина читала все медленнее. Заставляла себя откладывать тетрадь и делать длинные перерывы, ведь, перевернув последнюю страницу, она закроет это призрачное окошко с мелькающими картинками и останется один на один со свечой.

8 августа 1919 года

Тибет. Лхаса

– Смотри, смотри, как скачут. Чисто демоны. Будто из ада восстали, – смеялся Бреннер.

– Нету здесь ада, Саша, – сказал Анненков.

– Как же без ада? – удивился Бреннер. – Без ада человеку нельзя.

– Без ада никак, – согласился Анненков.

По-слоновьи ревели трубы, гремели барабаны, и ярко размалеванные рогатые маски с летающими цветными лентами вертелись и скакали в бешеном ритме – тибетская опера давала представление на площади Баргхор перед храмом Джоканг. Толпа окружила актеров, бурно сопереживая перипетиям сюжета. Бреннер и Анненков сидели на крыше скобяной лавки, откуда было лучше видно.

– Вообще-то ад у буддистов тоже есть, – сказал Анненков. – Он здесь.

– Где? – спросил Бреннер.

– Здесь. Мы живем в аду. Тут верят, что грешники снова рождаются на земле – снова и снова. А вот праведники уже не рождаются тут, они попадают в Шамбалу.

– В ту самую?

– В ту самую – это вроде рая. Да мы же с тобой были у ворот Шамбалы. Помнишь? В том первом монастыре, где барон объявил о помолвке.

– Ну да… – сказал Бреннер как-то неопределенно.

– Саша, ты помнишь помолвку барона? – переспросил Анненков.

– Разумеется, помню. За кого ты меня принимаешь?

Бреннер улыбался беззубым ртом, щурился от солнца, морщил коричневый старушечий лоб. Анненков старался меньше смотреть на него. И после месяца жизни под одной крышей он все еще не мог привыкнуть к новому облику Бреннера: бритый наголо, без зубов, вырванных цингой, худющий и загорелый, он был одет в некое подобие пурпурного хитона, какие носят ламы, но еще и увешанного мелкими монетами, ракушечными бусами и прочей дребеденью.

И сам Анненков не слишком отличался от Бреннера. Он носил синий китайский халат и круглую тибетскую шапочку. И загар у него был такой же густой, и обрит он тоже был наголо. В таком виде проще было жить в этом городе, где за белым человеком в европейском платье ходят толпы.

– Видишь, Володя, он все время проверяет меня. Думает, я сумасшедший, – сказал Бреннер, повернувшись налево от себя, и сам рассмеялся своей шутке.

Налево от Бреннера никого не было, но он видел там Володю Каракоева.

Танцы масок сменялись пением других масок, акробатическими прыжками третьих, и снова пением, и снова танцами. Над толпой от крыши храма во все стороны протянулись канаты с разноцветными молитвенными флагами, придававшими площади карнавальный вид. Над флагами, как и над всем городом, парил дворец Потала – твердыня Далай-ламы, а за дворцом, как грозовые тучи, синели Гималаи.

– А кто тут жертвенное животное? – спросил Бреннер равнодушно. – Кого на заклание?

– Буддисты против любого убийства, – сказал Анненков.

– Против любого? Как же они живут?

– Выкручиваются как-то …

Бреннер снова посмотрел налево от себя и сказал:

– Видишь, Паша, наш морячок стал такой шутник … Иногда у него даже неплохо выходит.

Теперь Бреннер разговаривал с Лиховским. Каракоев и Лиховский были его постоянными собеседниками, но приходили и другие. Анненков уже привык, что за Бреннером таскаются покойники.

Гремела музыка и кружили маски – праздник йогурта. Две недели на всех площадях актеры тибетской оперы поют и танцуют, канатоходцы пляшут на канатах, ламы тянут свои мантры и выкладывают мандалы.

И тут Анненков увидел государя и великих княжон. Они ехали верхом, окруженные плотным кольцом стражников. Воины в средневековых доспехах и шлемах, вооруженные палками и мечами, кричали: «Разойдись!» – и подкрепляли призывы ударами палок. Толпа расступилась, и Романовы, не слезая с коней, продвинулись в первые ряды зрителей.

– Наши приехали, – сообщил Бреннер Лиховскому и Каракоеву.

Лиховский что-то сказал, потому что Бреннер ответил:

– Таня? Ничего она не располнела …

Видимо, Лиховский был не согласен, потому что Бреннер проворчал:

– Паша, мне такие интимные подробности неизвестны. Поговори с ней сам.

Анненков смотрел на Романовых. Государь был в обычном своем полковничьем мундире, а вот царевны нарядились по последней местной моде: парча, атлас и шелк, золотое шитье. Дорогие ткани так и сияли на солнце свежими яркими красками. Четыре белые девушки верхом на лошадях рядом с пожилым иноземцем привлекали внимание всей площади больше, чем само представление.

– Государь! Ваше императорское величество! – закричал Бреннер.

К счастью для Анненкова, гром барабанов заглушал его вопли.

Царевны похорошели, расцвели. Татьяна действительно поправилась немного, но это было ей к лицу. Настя еще повзрослела. Маша, напротив, сохранила приобретенную в снежном плену стройность и опаляла знойной красотой, тяжелой, как ее блестящие волосы. Ольга прозрачная, чистая. Анненков только скользнул по ним взглядом и отвернулся, будто обжегся.

– Я пойду, – сказал он.

– Куда?

– Приходи домой до темноты. Не надо тебе шляться по улицам ночью.

– Я приду, приду… – сказал Бреннер. – А ты все еще не хочешь видеть государя императора?

Анненков не ответил и спрыгнул с низкой крыши. Бреннер часто задавал ему этот вопрос. Сначала Анненков думал, что он издевается, иронизирует, но Бреннер просто забывал, что это государь не хотел видеть разжалованного адъютанта. И царевны не хотели его видеть.

Анненков смешался с толпой и побрел вверх по улице в сторону дворца Потала. Навстречу бежали карнавальные чудовища, украшенные лентами и бубенцами.

Он любил сидеть напротив главного фасада дворца, ближе к левому его крылу, у подножия субургана. Там, на пригорке под низкими деревьями, он проводил часы и дни и смотрел наверх на несокрушимую твердыню дворца Далай-ламы, такую же вечную и дикую, как недальние горы за ним. Дворец словно вырастал из утеса. Рядом паслись то козы, то яки, лежали на траве бродяги, паломники и пастухи. Они приходили, уходили, кричали, доили коз; облака сгущались или растворялись, а он сидел или лежал, разглядывая дворец, его окна, террасы, орнаменты фронтонов, каменную кладку и широкие бесконечные лестницы, взбиравшиеся по фасаду. Несколько раз он видел государя, поднимавшегося по этим лестницам в сопровождении тибетских чиновников. Государь ходил в гости к Далай-ламе.

Через три месяца под Небом, в середине мая, снежная стена превратилась в ледовую с густыми вкраплениями камня и песка, и не было никаких признаков, что она растает до конца лета.

Когда никто из пленников не говорил и не думал уже о том, чтобы пробить ход в завале, когда никто ни о чем уже не говорил, пришло спасение.

Как-то Анненков собирал траву на похлебку и вдруг увидел воинов в доспехах, с пиками, с кремневыми ружьями. Тангуты! Нашли сюда дорогу! Он побежал – то есть заковылял, засеменил, задыхаясь, в сторону хижины. Упал, поднялся и упал снова. И тут же услышал:

– Русский, русский, не бойся! Где царь?

Это был толмач-монгол. Отряд тибетской кавалерии пришел по приказу Далай-ламы, чтобы найти и доставить в Лхасу Великого Белого Царя. К хижине пробралась лишь небольшая группа: проводник, толмач, лекарь и несколько воинов. Тибетцы поднялись по едва заметным уступам на отвесной стене ущелья в обход завала. Основной отряд в сотню сабель с караваном ожидал внизу, в долине.

Неделю тибетцы выхаживали и откармливали русских. Затем с помощью системы страховочных веревок опустили их с плато. Оказалось, что отвесными были только саженей двадцать, а дальше начиналась вполне проходимая тропа, но без помощи опытных горцев и системы канатов совершить этот спуск пленники не смогли бы.

Еще месяц караван шел в Лхасу. Анненков пытался понять, как Далай-лама узнал, где находится русский царь, но никто не мог или не хотел ему объяснить. Начальник отряда через толмача повторял только, что их прислал его святейшество, что они должны доставить в Лхасу Великого Белого Царя и его спутников. Утешало только то, что начальник ничего не слышал о Белом Боге Войны Унгерне. Значит, барона в Лхасе не было. Если б он там появился, об этом знали бы все, и уж точно – военные.

Из записок мичмана Анненкова

30 июня 1919 года

Через тридцать пять дней караван спустился с перевала на плато, в центре которого высился на холме белый и красный дворец. Вокруг столпились домишки, а над ними парили разноцветные крыши пагод. Лхаса – праздник жизни после мертвых скал и ослепительных снежных вершин.

На закате караван вошел в город. Я ехал на быке и не мог отвести глаз от дворца Потала, мощно вознесенного к небу в красном свете низкого солнца. На въезде Государя с дочерями встречала делегация из нескольких десятков лам в парадных одеждах, в странно декорированных головных уборах. Главный лама произнес приветственную речь, преподнес Государю и Княжнам хадаки – платки, которыми принято обмениваться при знакомстве, и еще какие-то подарки. Затем ламы поменьше рангом взялись сопровождать Государя в назначенную ему резиденцию – Замок на Пруду в саду Норбулинка.

Ко мне подошел толмач-монгол и сказал, что лама отведет меня в дом, где я буду жить.

– Как я буду разговаривать с хозяевами?

– Там уже живет один русский.

– Русский? – удивился я.

– Русский, – пожал плечами монгол.

Когда я вошел в тесный внутренний дворик, из темной глубины дома появился худой бритый мужичок с поврежденными, будто обожженными ушами и кистями рук. Костюм его состоял из замызганного пурпурного хитона, какие носят ламы, и офицерских сапог. Бритая голова и странно знакомое лицо … Я уже понял, кто это, но отказывался верить.

– Леонид, Плакса-морячок! Как хорошо, как хорошо, – сказало лицо голосом Бреннера, но с интонациями, совершенно ему не свойственными.

– Александр Иваныч? – пробормотал я.

Он подбежал и крепко меня обнял.

– Лёня, Лёнечка… – сказал он тихо.

Это было так странно …

– А Государь здоров? – спросил Бреннер. – А Их Высочества?

– Все живы-здоровы, – сказал я.

Я отлепил от себя Бреннера, отстранил, посмотрел внимательно и понял, что он сумасшедший. Видимо, это понимание явственно отразилось на моем лице.

– Говорят, я с ума сошел, – сказал Бреннер безо всякой аффектации. – Я-то сам этого не замечаю …

Он улыбался.

– Не плачь, Плакса-морячок.

Я плакал.

Спасением мы были обязаны Бреннеру, и ему же – нашим пленом. Мы проговорили всю ночь. О ледяном одиночестве, которое оба пережили. О пустоте и холоде вселенной. О том Небе.

Я рассказал Бреннеру нашу эпопею, а он мне – свою.

Прикрывая отход Романовых, Бреннер с несколькими казаками занял позицию неподалеку от «ворот», а Каракоеву приказал догнать Семью и охранять. Отбиваясь от наседавших тангутов, Бреннер заметил лошадь, тащившую за собой одну из двух унгерновских пушек. На лафете был и ящик со снарядами. Бреннер приказал казакам поставить пушку на позицию и стрелять в наступавших тангутов. И грянул выстрел! Один только выстрел! И тут же он отозвался отдаленным гулом. Задрожала земля. Тангуты сразу поняли, в чем дело, и бросились вниз по склону. С большой белой горы сошла лавина и одним своим крылом засыпала «ворота», а другим – смела тангутов и казаков. И только Бреннера с его пушкой обошла. Непроходимая стена из снега и камней высилась перед ним гигантским надгробием. Он не мог знать, что там, за ней, – спаслись ли мы или погребены, но хотел верить, что спаслись. Он поймал коня и поехал в Тибет. Конь пал от голода через несколько дней. Бреннер шел еще недели две, отморозил уши, пальцы рук и ног, стал разговаривать с Лиховским и Каракоевым, но добрел до первого поста тибетской пограничной стражи. Как-то ему удалось объяснить тибетцам, что Великий Белый Царь, Император российский Николай Второй с дочерями замурован лавиной на крошечном плато. Он даже смог нарисовать план. Начальник пограничной заставы отправил Бреннера вместе с гонцом в Лхасу. Через три месяца гонец вернулся с приказом – послать отряд на поиски русского Царя и, если он жив, доставить в Лхасу. Бреннера в этот поход не взяли по причине слабого здоровья и помешательства.

В Лхасе Государь и Княжны поселились в саду Норбулинка – Драгоценном саду – летней резиденции Далай-ламы. Им предоставили Замок на Пруду – небольшой дворец, окруженный водой.

О нас, преданных слугах Царя, тоже позаботились. Бреннер жил в небольшом, но приличном по местным меркам доме, где нашлась комната и для меня. Кухарка и истопник выполняли обязанности прислуги.

Государь выплатил мне и Бреннеру щедрое вознаграждение. Оплачивал также квартиру и прислугу. Хотя весь багаж Семьи пропал на поле боя, основные драгоценности, зашитые по незыблемому правилу в корсеты и платья Царевен, сохранились и являли собой все еще приличное состояние, равное, наверно, половине годового бюджета всего Тибета. Бреннеру гонорар в руки не дали из опасения, что он тут же встанет на базарной площади и примется разбрасывать золото в толпу, так что его доля осталась на хранении у Государя. Мне же мешочек с золотом и камушками принес дворцовый скороход. Ни записки, ни приглашения показаться в резиденции к мешочку не прилагалось.

8 августа 1919 года

Тибет. Лхаса

Прошли две коровы, горестно вздыхая. Анненков лежал на спине и смотрел на облака сквозь листву дерева, названия которого не знал. Здешнее небо было подвластно дворцу: солнце и облака складывались над ним в неповторимые картины для единственного зрителя этого театра света – пастухи в небо не смотрели, а паломники толпились у подножия дворца под его громадой.

Анненков достал из-за пазухи револьвер. Подержал и сунул обратно. Бреннер неумело прятал от него оружие в доме, но Анненков находил и носил сюда, чтобы застрелиться. День за днем. А куда спешить? Время здесь текло как один бесконечный день или миг. Застрелиться сейчас, или завтра, или через год …

На последней стоянке перед Лхасой он решился поговорить с государем. За всю дорогу после Неба его величество и их высочества не сказали ему ни слова, не посмотрели в его сторону.

Перед царским шатром сидели два стража и монгол-толмач, служивший царю камердинером и посыльным. Он встал и преградил Анненкову путь.

– Доложи его величеству, – сказал Анненков. – Я прошу принять меня.

– Нет, – сказал монгол, глядя мимо.

– Что значит – нет? На меня смотреть!

Монгол посмотрел.

– Господин не велел тебя пускать.

– Меня? Государь сказал, не пускать меня?

– Да, тебя, ваше благородь.

– Позови госпожу Анастасию.

– Она тоже не хочет …

– Чего не хочет?

– Говорить с тобой, ваше благородь.

Подошел стражник встал рядом с толмачом. Анненков мог бы схватить их за шеи и столкнуть лбами, но ушел. Его догнала Анастасия.

– Лёня!

Они стояли среди лежащих яков, черневших на снегу замшелыми валунами.

– За что? – спросил Анненков.

– Прошу, не надо объяснений. Прежнего уже не будет.

– Я ни в чем не виноват. Предатель не я!

– Но кто?

– Не знаю. Почему это непременно должен быть я?!

– Папа́ думает, если ты и раньше входил в соглашения с бароном, то и в тот раз … это могло быть …

– Входил в соглашения? Но я делал это ради государя, ради вас!

– Я знаю … знаю. Папа́ думает, что и в тот раз ты сделал это ради нас, но вышло так, как вышло … и Павел погиб, и все это случилось …

– Господи!

– Только не думай, что папа́ велел сказать тебе это. Нет. Это я тебе говорю как есть. А он велел передать глубочайшую благодарность за все, что ты сделал для нас, и … просил больше не искать встречи с ним …

– А ты? А сестры? Гоните меня?

– Прости …

Она заплакала и убежала. Анненков брел через лагерь, думал: неужели то Небо, под которым они выжили вместе, не сплавило, не срастило их навечно? Разве можно просто оттолкнуть его после Неба?

Так он думал тогда, а теперь понял: дело вовсе не в том, что они подозревают его в предательстве. Нет. Они просто устали от него.

Жизнь никогда раньше не баловала мичмана Анненкова такой свободой: были деньги, еда и крыша над головой и много-много свободного времени. Впервые за последние годы, да что там – впервые в жизни Анненков был полностью предоставлен себе: никому не подчинялся, никуда не мчался, никого не спасал, никого не убивал. Когда время нечем заполнить, его не существует. Не было ни настоящего, ни будущего – осталось только прошлое, а в прошлом только война. Беспричинно и бестрепетно вспоминал он тех, кого потерял, и тех, кого убил: Юровского и Медведкина, государыню и Алексея, Тыманчу, Рысь, Лиховского и Каракоева, поручика Хлевинского и Пожарова, и того безымянного пассажира, которого волокли за ноги по насыпи на станции Даурия, – всех в одном ряду. И ни печали, ни сожаления, ни раскаяния – просто лица, голоса, застрявшие в памяти. Бесчувственность, а вернее, безмятежность, с какой он думал о погибших, не то чтобы смущала его, но занимала. Кого-то он любил, кого-то убил, а теперь все едино? Поначалу он объяснял себе это душевной усталостью, потом собственной подлостью, но скоро понял, что просто не отделяет себя от них. Он с ними в одном ряду. И неважно, что тело еще мается в радужной оболочке реальности. Этот мыльный пузырь легко протыкается одним выстрелом.

Еще он думал о девочке Нине, рисовавшей пожары, и о ее горящем доме …

Он встал и пошел от дворца среди карликовых горбатых деревьев.

Сегодня. Почему сегодня? А почему не сегодня?

Остановился и пошел обратно, привычно отмечая по пути: вот ветка кривая – оставляю ветку, вот камень – оставляю камень, коровья лепешка в траве и муравьи на ней – оставляю, и чьи-то грязные пятки в кустах – оставляю, оставляю …

Вот птица, вот небо …

Дворец вознесся бы над корявыми деревьями через десяток шагов, но Анненков их не одолел. Достал револьвер, взвел и выстрелил себе в сердце.

19 мая 1937 года

Ялта. Ливадия

Море синело над кипарисами, как небо. Среди цветущих рододендронов Кривошеин, весь в белом, шел к ливадийскому Белому дворцу.

Бывшая летняя резиденция Николая Второго превратилась в профсоюзную здравницу под названием «Климатический лечебный комбинат». В парке, где раньше прогуливался царь с царицей да порхали юные царевны, теперь организованно отдыхали трудящиеся. В беседках и на террасах сражались в шахматы и шашки, но никаких карт и домино. На царских теннисных кортах играли в волейбол.

Кривошеин вошел во дворец. Дама у прилавка регистратуры, полная достоинства, как метрдотель дорогого ресторана, остановила Кривошеина требовательным взглядом:

– Ваше направление.

– Я не по этому делу.

– А по какому?

– Где-то здесь проходит лекция товарища Юровского.

Настороженный, изучающий взгляд.

– Мне не известно ни о какой лекции. Вы по какому вопросу?

Кривошеин показал удостоверение. Лицо дамы, приобретавшее уже административную жесткость, смягчилось и застыло одновременно.

– Это в парке. Вы знаете, как пройти к полуротонде?

– Да, спасибо!

Кривошеин узнал, что группа ответственных товарищей, отдыхавших в бывшем царском дворце, пригласила Юровского выступить. Его регулярно звали рассказать о казни царя в узком кругу. И то, что этот рассказ звучал в том самом месте, где жили в роскоши и тунеядствовали те самые расстрелянные, особенно возбуждало слушателей. Заодно лектору предложили недельку отдохнуть в царских покоях. У Кривошеина не было времени ждать Юровского в Москве, и он приехал следом.

Снова он шел к морю. Синяя накипь глициний, белая пена акаций – головокружение и колкий озноб сердца … Кривошеин ждал и боялся припадка забытого счастья на царской тропе, но успел справиться, прежде чем впереди замаячили белые колонны над ослепительной лазурью. Он сразу увидел всю группу, живописно расположившуюся под колоннадой. Человек двадцать в больничных пижамах – только мужчины – сидели на стульях вокруг грузного лектора с густой седеющей шевелюрой и массивным профилем римского патриция. Кривошеин, конечно, узнал Юровского. Он единственный был одет не в пижаму, а в летний светлый костюм и белую рубашку с отложным воротником. Колонны, море и светлые свободные одежды – симпозиум античных философов, не иначе.

На подступах из куста выдвинулся страж, закамуфлированный больничным халатом.

– Товарищ, проходите, не задерживайтесь.

– Почему?

– Здесь спецмероприятие.

Кривошеин показал свое удостоверение, и страж ретировался за куст.

Юровский прервал рассказ на полуслове, глянув в сторону Кривошеина. Остальные тоже обернулись. Кривошеин втянул голову в плечи, сделал извиняющийся жест – продолжайте, товарищи – и сел поодаль на свободный стул. Пару секунд Юровский соображал, спросить или не спросить у новичка, кто он такой. И не спросил: ведь страж его пропустил. Юровский продолжил:

– …Погрузили, наконец, тела в грузовик. Распорядившись все замыть и зачистить, мы примерно около трех часов ночи или даже несколько позже отправились. Где предполагалось схоронить трупы, я не знал, это дело было поручено товарищу Ермакову, который и повез нас куда-то в Верх-Исетский завод. Там нас встретил целый эскорт верхом и в пролетках. Я спросил Ермакова, что это за люди, зачем они здесь, он мне ответил, что это его люди. Я услышал отдельные выкрики: «Мы думали, что нам их сюда живыми дадут, а тут, оказывается, мертвые». Они приехали расстреливать Романовых. Грузовик наш с телами застрял в грязи. Тут же некоторые из добровольцев стали расстегивать кофточки девиц, и снова обнаружилось, что имеются ценности и что их начинают присваивать …

Оглушительно звенели цикады, и Кривошеину приходилось напрягать слух, чтобы следить за повествованием прокуратора Ипатьевского дома, и все же он не придвигался ближе к группе, инстинктивно сохраняя дистанцию. Птицы тоже мешали. Мешало синее море за колоннами. Мешал буйно цветущий сад и весь этот день с безмятежным небом – все восставало против тихого рассказа о скорбном труде палача. Группа слушала, сплотившись. Время от времени появлялись отдыхающие – по одному и группами. Их отгонял страж всего несколькими словами вполголоса.

Юровский повествовал:

– …Тогда я распорядился приставить людей, чтоб никого к грузовику не подпускать. Да, товарищи, народ еще зачастую несознательный был. Приехали пьяные царя и царицу убивать, над царевнами покуражиться. Пришлось даже в воздух стрелять, чтобы образумить …

Пролетели на велосипедах две девушки и парень, отставший; девушка тренькнула звонком и крикнула:

– Давай, слоник!

Унеслись за поворот. Юровский подождал, пока развеется в эфире их легкокрылый след, и завел снова свою тоскливую шарманку:

– …Застрявший наш грузовик не двигался с места. Куда ни идем – все болото. Думаю: столько людей, лошадей, так хотя бы телеги были, но они на пролетках приехали. Стали разгружать с грузовика трупы и сажать в пролетки. То есть натурально сидя помещали тела, потому что иначе никак … Только когда уже рассветало, мы подъехали к месту. Но возле намеченной для погребения шахты сидели у костра крестьяне, очевидно, заночевавшие на сенокосе. Было совершенно невозможно продолжать работу на виду у свидетелей. А тут еще эти проклятые ценности. Нужно было на определенном расстоянии оцепить место, что я и сделал …

Постарел комендант Дома особого назначения. Повествовал не то чтобы печально, но утомленно, без энтузиазма, которого от него, наверно, здесь ждали.

– Я велел спускать трупы в шахту, но сначала снимать с них одежду, сжигать ее, чтобы убрать лишние наводящие доказательства, если трупы почему-либо найдут. Когда стали раздевать, то обнаружили на дочерях и Александре Федоровне лифы, в которых были зашиты бриллианты и другие ценности. Они были как защитные панцири. Вот почему ни пули, ни штык их не брали. Так что в их предсмертных муках, кстати сказать, кроме самих Романовых, никто не был повинен. Ценностей этих оказалось всего около полупуда. Одежду сожгли, а трупы, совершенно голые, побросали в шахту. Вот тут-то и началась новая морока. Вода-то в шахте чуть покрыла тела, что тут делать? Надумали взорвать шахту бомбами, чтобы завалить. Но из этого тоже ничего не вышло. Я увидел, что так оставлять нельзя и все надо начинать сначала …

Юровский перевел дух и налил себе воды из графина. Воспользовавшись передышкой, слушатели одновременно вздохнули и переменили позы.

– Товарищи, если что неясно или хочется уточнить, задавайте вопросы, – предложил Юровский.

Никто ничего не спросил. И тут раздался бодрый голос со стороны:

– Сюда, сюда, товарищи! Подтянитесь! Мы приближаемся к одной из главных достопримечательностей Солнечной тропы. Это так называемая полуротонда …

Царская тропа теперь именовалась Солнечной.

Высокая дама в панаме и с веером вела за собой группу. Тут же перед ней возник страж, тихо сказал ей что-то, но она ничуть не смутилась.

– У нас тоже мероприятие! Экскурсия для отдыхающих по линии профсоюза.

Страж пытался возражать, но дама отодвинула его корпусом и прошла в ротонду, не обращая внимания на сообщество под сенью колонн.

– Сюда, товарищи! Смелее!

Юровский кивнул стражу, чтобы оставил группу в покое, и улыбнулся своей аудитории, предлагая немного подождать. Группа – человек двадцать обоих полов и всех возрастов – заполнила ротонду.

– В 1843 году началось строительство царского дворца в Нижней Ореанде, – декламировала дама в панаме, – и в честь этого события была быстренько построена эта полуротонда – символ царского имения …

Экскурсанты подходили к балюстраде и смотрели на пейзаж.

– …Последний царь любил, гуляя этой тропой с царицей или всем семейством – с дочерями и сыном, остановиться здесь передохнуть и выпить чаю. Слуги накрывали столы для чаепития …

– Прямо здесь? – спросила круглолицая гражданка, водившая за собой мальчика лет семи.

– Да, вот прямо здесь, где сидят товарищи.

– Жили же люди, – сказала круглолицая дамочка. – Небось и теперь неплохо в Парижах проживают.

Всегда найдется кто-то, до кого почему-то не дошли общеизвестные факты. И все, кто был в ротонде, – экскурсанты и слушатели Юровского – покосились на круглолицую.

– Кто проживает? – спросила дама с веером.

– Царь, кто же еще, – усмехнулась круглолицая. – Небось кучу бриллиантов прихватил, когда от революции драпал.

– Царя казнили в восемнадцатом году, – сухо проинформировала дама с веером.

Круглолицая похлопала глазами.

– А, ну дак, конечно … Заслужил, кровопийца. Ну так семейка-то где-нибудь в Парижах да Версалях жирует.

Дама с веером на этот раз промолчала, но в группе нашелся длинный гражданин, который уточнил:

– Об этом не беспокойтесь, мамаша. Семейку тоже вместе с царем.

– Что «тоже»?

– Расстреляли, – сказал длинный невозмутимо. – Царицу, четырех дочек, сынка-наследника, ну и там еще из прислуги кого-то, кто с ними был.

Длинный явно наслаждался, открывая круглолицей историческую правду. Она посмотрела почему-то на сына, сосредоточенно пинавшего воздух одной ногой, и потащила мальчика по тропе дальше.

– Пройдемте, товарищи! – распорядилась дама с веером, и группа покинула ротонду.

Все это время Юровский сидел, глядя за колонны и еще дальше – за морской горизонт, будто разговор пришлых его никак не касался. И продолжил как ни в чем не бывало:

– В общем, нельзя было оставлять трупы в той шахте. Вытащить их оказалось не так просто, и с этим немало помучились. Работали всю следующую ночь …

Кривошеин подумал не без сарказма, что, вспоминая ад, люди всегда ужасаются участи грешников, но никогда не задумываются о нелегкой доле чертей.

– …Поехали на Сибирский тракт. Грузовик снова засел. Опять провозились часа два, вытаскивая его. Тогда я решил, что надо хоронить прямо там. Приказал натаскать шпал, чтобы покрыть яму и так замаскировать могилу под дорогу … Да, я забыл сказать, что до того мы еще два раза застряли …

«Когда же это кончится? – думал Кривошеин. – Он специально это делает, Юровский. Хитрая сволочь. Если он просто скажет: „Я убил царя, его жену, его дочерей и его сына, а потом облил кислотой и утопил в болоте“, если он так скажет, то даже эти глубоко партийные слушатели содрогнутся. А вот если бесконечно разматывать во всех подробностях эту рутину, то убийство и сокрытие трупов не то чтобы отменяется, но незаметно превращается в серию обременительных, но необходимых технологических действий».

– Нужно сказать, что все мы так дьявольски устали, что уж не хотели копать новой могилы, но, как всегда в таких случаях бывает, двое-трое взялись за дело, потом приступили и другие …

«Он сказал „дьявольски устали“ и даже не заметил этого. ДЬЯВОЛЬСКИ устали!» – Кривошеин усмехнулся, но тут же погасил усмешку. Никто, кажется, не заметил.

– …Развели костер и, пока готовилась могила, сожгли два трупа – Алексея и по ошибке вместо Александры Федоровны сожгли Демидову. Вырыли яму, сложили кости … Прежде чем сложить в яму остальные трупы, мы облили их серной кислотой, яму завалили, шпалами закрыли, грузовик пустой проехал, утрамбовали шпалы и поставили точку … В пять-шесть часов утра я собрал всех, поблагодарил за проделанную трудную, но важную работу и предупредил, что все должны о виденном забыть и ни с кем никогда об этом не говорить …

Юровский устало откинулся на спинку стула, будто опять копал, сжигал, грузил и разгружал. Подвел итог трудам:

– Так бесславно закончилось трехсотлетнее владычество Романовых. И я горжусь, что принял участие в этой акции. Но, как видите, прошло не без накладок. Есть вопросы, товарищи?

Вопросов не было. Поднялся самый солидный из слушателей:

– Однако как это символично, товарищи, что рассказ о конце деспотии Романовых мы прослушали в их собственном гнезде. А теперь здесь хозяин – советский человек, трудящийся человек! Поблагодарим товарища Юровского!

Аплодировали. Подходили, пожимали руку. Последним подошел Кривошеин. Руки не подал.

– Спасибо, товарищ Юровский. Очень впечатляет.

– А вы …

– Я не отдыхающий. Приехал специально, чтобы повидаться с вами. Капитан госбезопасности Кривошеин.

Юровский сощурился и выпятил подбородок.

– Чем могу помочь?

– У меня как раз по этой теме возникли вопросы. Вы не могли бы уделить мне немного времени.

– Да, разумеется.

Они пошли по Царской тропе среди юного буйства лета.

– Чудесное место, – сказал Кривошеин.

– Да, здесь хорошо. Романовы знали толк в красивой жизни.

– Я слышал, Николай просил Временное правительство дать ему возможность поселиться здесь с семьей после отречения, но ему отказали.

Юровский покосился на Кривошеина.

– Даже если бы временные разрешили, недолго бы царь тут прохлаждался. Только до октября.

– Ну конечно. От судьбы не уйдешь.

Юровский снова глянул в лицо Кривошеину с подозрением. Какая-то двусмысленность чудилась ему в замечаниях энкавэдэшника.

– У вас ко мне какие-то вопросы, – напомнил Юровский.

– Я вел дело Медведкина.

– Я давно уже не имел никаких отношений с Медведкиным. – Юровский будто ждал этого вопроса.

– Я знаю. Вы не встречались с ним после расстрела Романовых.

Кривошеин нарочно сделал паузу, и несколько шагов они прошли молча. Юровский не выдержал:

– Да, я не встречался с Медведкиным почти двадцать лет. В чем ваш вопрос?

– Медведкин проходил по делу троцкистско-зиновьевского подполья. Полностью признал себя виновным. Приговорен к расстрелу. Приговор уже приведен в исполнение.

Опять несколько шагов в молчании. Юровский остановился внезапно и всем корпусом развернулся на Кривошеина.

– Послушайте, я уже сказал, что ничего не знаю о Медведкине и не имею к его делам никакого отношения!

– Спокойнее, товарищ Юровский. Мы ведь пока беседуем неофициально. Следствию нужна ваша помощь. Вы ведь не против помочь органам?

– Разумеется, я всегда готов помочь нашим органам. Но не знаю чем.

– А я вам объясню. Как я уже сказал, Медведкин признал свою вину в троцкистско-зиновьевском заговоре, но во время допросов он проговорился и о некоторых обстоятельствах, связанных с расстрелом Романовых. Вот я и хотел кое-что уточнить.

Они стояли на Царской тропе под соснами.

– Я готов! Спрашивайте, – снова не выдержал паузы Юровский.

– Кому головы отвезли?

– Что вы сказали?

– Вы слышали. Кому передали головы Романовых? – повторил Кривошеин, четко выговаривая каждый слог.

– Если вы меня слушали сегодня, то слышали все о погребении тел. Головы у некоторых трупов действительно были отделены, но никто никуда не увозил их с места захоронения, – отчеканил Юровский с вызовом.

Но по его взгляду, панически метнувшемуся в сторону, Кривошеин видел, что он врет.

– В комнате, где вы их расстреляли, была надпись на стене из четырех каббалистических символов. Что они означают?

– Чего вам надо? – Юровский ощетинился и не вилял больше хвостом.

– Кто приказал вам совершить ритуал?

– Не было никакого ритуала! Белогвардейские бредни! Была казнь по решению Уралсовета …

– Почему на винтовках были трехгранные штыки?

– В чем дело?! Вы кто?

– Вы не стреляли. Зарезали их трехгранными штыками?

Юровский словно снял маску – так изменилось его лицо. Он теперь не был похож на старого прокуратора, меланхолично повествовавшего о своих прошлых не то подвигах, не то злодействах. Теперь это был старый гадкий черт.

– Я знаю, кто ты! – зашипел он. – Ты замордовал Медведкина. И Белобородов – твоя работа, и Сафаров, и другие. Думаешь, до меня добрался?..

– Это был ритуал?

– Убирайся! Я Юровский! А ты кто?..

– Ритуал? – Кривошеин сжал плечо Юровского железными пальцами.

– Я Юровский! Тебе меня не взять! – Он безуспешно пытался вырваться.

– Вы отрубили им головы?

– Пошел ты! Я царя убил! А ты кто?! Сволочь! Враг!

Кривошеин шлепнул Юровского ладонью по лицу. Хотел не сильно, но все же разбил нос.

– Отвечай на вопрос, сука! Кому ты отвез их головы?

Лицо Юровского сморщилось.

– Не было этого, товарищ, не было ничего. Все это слухи. Никаких ритуалов …

Измельчал, истаскался старый большевик. Такая же жалкая тварь, как и Медведкин. С годами революционеры любят жизнь больше, чем революцию.

Послышались голоса, вот-вот кто-то выйдет на тропу. Кривошеин схватил Юровского за шиворот и затащил в чащу хвои. Швырнул на землю, пнул, поставил на колени. Достал из-под пиджака маузер и приставил ствол к затылку черта. Восторг, упоение! Символично тебе было, сука, про их муки в их же саду рассказывать? А башку тебе здесь разнести не символично ли будет?

– Пожалуйста! Я не хотел! Нервы сдали. Я всегда с нашими органами. Я … всегда … У меня внуки … Пожалуйста …

Кривошеин взвел курок. Восторг убивать, убивать и убивать его – в каждом из миров!

– Пожалуйста… – хныкал Юровский, – ничего не было, никаких ритуалов. Мы просто стреляли. Да вы всё сами знаете …

Кривошеин медлил, держал палец на спусковом крючке, будто ждал знака. Вокруг высились веселые южные елки и синело море.

Нина … Если он выстрелит сейчас, то возьмут его уже на севастопольском вокзале. И тогда одно из двух: если Нину найдут в погребе, она погибнет в лагере, а если не найдут … Продуктов хватит недели на две, воды дней на десять, но сначала у нее кончатся свечи.

Палец на спуске. Неуместно-радостно звенели цикады. Он ждал – знака не было. Где мой корабль?! Где мои девочки?!

В просвете меж хвойных веток мелькнули белые платья. Он услышал смех, узнал голос Тани:

– Идем, идем! Где ты там!

Таня! Он не мог ошибиться. Толкнул Юровского ногой, и тот послушно повалился набок.

– Отдыхай. А как вернешься в Москву, явишься ко мне на Лубянку. Считай это официальным вызовом на допрос.

Юровский – на боку, с разбитым носом – радостно закивал.

– И смотри, сбежишь или вякнешь кому из твоей шайки, первой в лагерь пойдет твоя дочка-троцкистка. – Сорокалетняя дочь Юровского в прошлом действительно симпатизировала Троцкому. – Ты понял?

– Понял, понял! Спасибо вам, товарищ …

Юровский так и лежал скрючившись.

Кривошеин сунул маузер за пояс под пиджак и выскочил на Царскую тропу. Успел еще увидеть их впереди – четыре легкие фигурки в белом, – прежде чем они скрылись за поворотом. Бежал за поворот, бежал до самого Белого дворца. Не догнал. Ходил по парку еще часа два, зная, что это бессмысленно. Сидел на высоком берегу, смотрел вниз на пристань, где у подножия цветущего сада стоял когда-то его корабль и трепыхалась в тонких пальчиках царевен его маленькая душа …

Из записок мичмана Анненкова

18 августа 1919 года

Не проснулся – очнулся в темноте, будто сдвинули с меня могильную плиту. Горела свеча, ничего не освещая. Первая мысль – склеп? Но я лежал в кровати. На мне было исподнее, и грудь под рубахой, кажется, была забинтована. Шевельнулась мысль ощупать рану, но рука не шевелилась. Где-то рядом, за стеной, бубнил Бреннер:

– Послушайте, господин Юровский …

Пауза. Голоса Юровского я не слышал. И опять Бреннер:

– …Нет-нет, товарищем я вас назвать не могу. Ну какой вы мне товарищ! Так что, господин Юровский, позвольте мне продолжить. В какой-то момент происходит смещение смыслов …

Юровский. Значит, я в аду. И Бреннер тоже. Но его-то за что? Хотя … разве Бреннер святой? Сумасшедшим, видать, тоже ничего не сходит с рук. Я прислушался. Бреннер, как обычно, нес ахинею. Интересно, а Лиховский с Каракоевым тоже здесь? Им тоже многое можно предъявить. Хотя бы попытку моего удушения и убийство казака табуреткой.

Невидимый Бреннер все распалялся:

– Почему, господин комиссар, вы заготовили для казни Государя трехгранные штыки, хотя они уже лет тридцать как сняты были с вооружения?

Пауза. Видимо, Юровский что-то отвечал, но я не слышал.

– …То и значит, что сняты! В России последние трехгранные штыки были на винтовке, принятой на вооружение в 1869 году, и на первом варианте винтовки Бердана образца 1868 года. А потом уже пошли четырехгранные. Мне-то, офицеру, не рассказывайте!.. Так почему у вас оказались трехгранные? Их еще нужно было поискать … Да я сам видел их в Ипатьевском доме!

Бреннер спорил с комиссаром, но я слышал только Бреннера. К чему это? Разве ТАМ еще не все известно?

Глаза привыкли к темноте, и я уже видел, что лежу на кровати в пустой комнате с двумя дверями. Одна вела на улицу, другая в соседнее помещение. То, что ад похож на обычное жилье, меня не удивляло. Там уже поздно удивляться.

Голос Бреннера доносился из двери слева, а из двери справа – звон цикад и голоса ночных птиц. Птицы в аду?

Вошел Бреннер, в раздражении бросил назад во тьму дверного проема:

– Вы, господин комиссар, подлец! Да-да, и нечего ухмыляться!

В сердцах захлопнул дверь и посмотрел на меня.

– Проснулся?

– Что здесь?

Бреннер усмехнулся:

– Нет, это не ад.

– Где я?

– Во дворце, в Драгоценном саду.

– Это где Государь?

– Угу, – рассеянно кивнул Бреннер.

– Как я сюда попал? Я вообще … жив?

– А ты не помнишь? Я вчера тебе рассказывал. И позавчера, и третьего дня.

Я ничего не помнил.

– Мы разговаривали вчера?

– Да. Уже дней пять ты просыпаешься по ночам и задаешь одни и те же вопросы. Потом засыпаешь и все забываешь.

– Пять дней? Я здесь пять дней?

– Ты здесь десять дней, но очнулся не сразу. Каждый раз думаешь, что ты в аду.

Бреннер сел на кровать у меня в ногах и стал рассказывать все по порядку. Чувствовалось, что он действительно делает это не первый раз, будто читает заученный текст.

В общем, я узнал следующее. Часа через два после того, как мы расстались с Бреннером на площади, он пошел искать меня у дворца Потала, будто предчувствовал что-то. В роще увидел толпу: пастухи, дворцовые стражники, паломники. Они окружили меня, лежавшего в траве без памяти. Грудь моя была перевязана кровавыми тряпками, оторванными от моей же рубахи. Бреннер бросился ко мне и обнаружил, что, несмотря на дырку в груди, я жив. Кое-как он объяснил стражникам, что я слуга русского царя и меня надо доставить в Драгоценный сад.

В Замке на Пруду придворный лекарь самого Далай-ламы осмотрел меня и с недоумением сообщил, что выстрел был прямо в сердце. Рана не сквозная, следовательно, пуля должна быть там, но, судя по всему, ее там нет, сердце-то бьется. Лекарь отказался меня лечить, бормоча о демонах и колдовстве. Ни один врач в Лхасе не пришел ко мне. Так я и лежал в комнате под присмотром одного Бреннера.

Дышал я свободно и никаких болей в сердце не чувствовал. Только слабость и постоянный шум в голове.

– Но кто меня перевязал?

Бреннер пожал плечами.

– Нашли тебя уже перевязанного. Я не сказал никому, что рядом с тобой лежало это …

Бреннер пошарил под кроватью. Я приподнял голову и увидел в его руке черный гладкий камень величиной с кулак.

– Это же камень Распутина!

Бреннер кивнул и протянул мне раскрытую ладонь. Я едва разглядел на ней что-то мелкое. Это была пуля.

– Нашел под камнем, – сказал Бреннер.

– Это же он! Он здесь!

Я подскочил на постели, сел. Голова кружилась, перед глазами поплыли красные жаркие круги.

– Угу… – сказал Бреннер. – Похоже, он тебя оживил.

Лучше бы я умер.

– Зачем ты это принес? – Я отодвинул его руку с камнем.

– Откуда мне знать, может, ты жив, пока этот камень под кроватью.

– Выбрось! Выбрось! И пулю тоже!

– Ладно, ладно …

Бреннер бросил камень в угол комнаты, и тот запрыгал, загрохотал по полу. Я опять упал на подушку. Сердце билось, будто я бежал, хотя вообще уже не должно было биться.

– Значит, я десять дней здесь?

– Угу.

Я собрался с духом:

– Они приходили?

Бреннер понял, о ком я.

– Нет.

– Ни разу?

– Нет. – Бреннер смотрел в сторону. – Врать не буду. Никто не приходил, ни Государь, ни Княжны.

Напрасно меня оживили.

– Но Государь каждый день справляется о твоем здоровье, – спохватился Бреннер.

– Доложи ему, что этот Распутин-Кошкин здесь.

– Доложу, – сказал Бреннер.

…Снова я очнулся, когда уже пели дневные птицы. Бреннера не было, и не было черного камня. А были они – камень и Бреннер? Я встал, голова кружилась. На спинке кровати висел мой синий халат. В нем я вышел из комнаты и оказался среди цветов. Солнце еще не поднялось над деревьями, а только пробивалось сквозь прохладную листву длинными горячими нитями. Я вздохнул полной грудью и почувствовал себя здоровым и пустым, будто та пуля пробила во мне невосполнимую брешь. Я даже потрогал грудь под халатом, но нащупал лишь повязку. Шел по дорожкам сада среди запахов, птичьих голосов. Вышел к воротам. Сонные стражи посмотрели на меня с недоумением, но ворота открыли. Я побрел по улице мимо глинобитных стен без окон и тут только на колкой каменистой дороге понял, что иду босой.

22 мая 1937 года

Москва. ЦПКиО имени Горького

– Какую вы хотите маску? – спросил Кривошеин.

– А без маски нельзя? – зачем-то упрямилась Нина.

– Во-первых, без маски нас не пустят в парк, а во-вторых, это ведь нам на руку, как вы не понимаете? – терпеливо объяснял Кривошеин. – В критической ситуации, если она возникнет, маски могут нас спасти. Этот карнавал удачно нам подвернулся.

Они стояли у лотка с карнавальными масками перед входом в Парк культуры и отдыха имени Горького, где с утра уже гремел карнавал по случаю полной и окончательной победы весны. Кривошеин выбрал маску Пьеро. Нина оценила это досадливой гримаской и взяла себе маску Коломбины.

Они прошли в парк через громадную триумфальную арку, за которой толпа подхватила их и понесла по аллеям вдоль реки. Шумные компании ряженых энергично шагали, целеустремленно пробегали, громко перекликались, безудержно хохотали и неуемно жестикулировали, словно костюмированная массовка на оперной сцене. Марши из репродукторов сшибались над аллеями, перекрикивали друг друга. Осмелевшее майское солнце и дерзкая энергия счастья задавали лихорадочный темп движения. Нина и Кривошеин подчинились этому темпу и с бодростью, неуместной и раздражающей их самих, зашагали в общем потоке без лиц.

Парк культуры и отдыха с аттракционами и колесом обозрения незаметно переходил в Нескучный сад с высокими деревьями и тенистыми аллеями. Там, в Доме отдыха выходного дня, Кривошеин снял два домика с видом на Москву-реку. Поселиться отдельно пришлось потому, что они не состояли в браке.

Кривошеин извлек Нину из погреба после недельного заключения. Она молотила его кулаками куда попало, кричала, кусалась. Он показал ей копию приговора, по которому расстреляли брата. Показал список лиц, объявленных в розыск, в котором она значилась. Это лишило ее воли к сопротивлению, и она не мешала больше Кривошеину спасать себя.

Из записок мичмана Анненкова

18 августа 1919 года

С непривычки трудно было идти босиком по каменистой дороге. Да и куда торопиться? И куда идти? Домой, забрать свои пожитки и мешочек с царским жалованьем. А куда потом? Так далеко я не заглядывал. Хотелось просто идти куда-то, идти, идти … Не стреляться же опять.

Что же, я брошу их? Да, брошу. Сделал все что мог. Умываю руки. Пусто внутри. С этой пустотой его не победить. Может, он устранил меня таким хитрым способом: вынул мое сердце и вставил чужое, пустое? Нет, к чему такие сложности? Можно было просто не воскрешать.

За спиной я услышал удары гонга. Меня догонял паланкин на плечах восьми носильщиков, отделанный парчой и шелком. Впереди шел слуга и бил колотушкой в медь, а по сторонам и сзади шагали стражники с палками в руках и мечами в ножнах, не меньше дюжины. Носильщики семенили бодро, почти бежали. На всякий случай я перешел поближе к домам, чтобы не получить удар палкой. Подумалось лениво: «Куда спешит важный тибетский лама в такую рань?»

Носильщики опустили паланкин на землю прямо передо мной. Женская рука отодвинула полог, и я увидел лицо Татьяны под круглой тибетской шляпой.

– Леонид Петрович, у вас найдется минута для меня?

Она улыбнулась светски, будто мы встретились на променаде в царскосельском парке. Каблуков у меня не было, чтобы щелкнуть, но я наклонил голову с придворной грацией флигель-адъютанта.

– Всегда к вашим услугам, Ваше Императорское Высочество!

Носильщики в красных халатах до пят и стражники в кольчугах и шлемах с петушиными перьями застыли у паланкина, образуя мизансцену в духе «Тысячи и одной ночи».

Из-за красной с золотом драпировки явилась ножка Татьяны, обтянутая юбкой бирюзового шелка. Под суровыми взглядами стражей я подал Принцессе руку.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она, сразу же погасив неуместно-ослепительную улыбку.

Я пожал плечами:

– Слава Богу …

– И куда же вы идете?

Я снова пожал плечами:

– Куда глаза глядят.

Татьяна блистала в тибетских одеждах, пытаться описать которые напрасный труд. Но если в некотором приближении, то это было подобие сарафана с бирюзовым подолом до пят, шитым золотыми цветами, а поверх – что-то вроде длинного жакета с широкими свободными рукавами. На голове круглая черная шляпа с неширокими полями и с серебряными цепочками, свисающими с полей по окружности.

– Садитесь. Я отвезу вас обратно.

– Благодарю, я сам о себе позабочусь.

– Господи! Да куда же вы? И двух недель ведь не прошло после такого ранения!

– Я здоров. Вашими молитвами, – не без сарказма добавил я.

Татьяна смутилась.

– Пожалуйста, поедем. Тебе еще рано …

– Я не хочу больше лежать в той комнате.

– Мы тебя просим вернуться. И папа́, и все.

Горячая волна накрыла меня, смывая остатки политеса.

– Почему ты не пришла ко мне? Почему никто не пришел?

Она вспыхнула и тут же нахмурилась.

– Вот, я здесь! Настя увидела в окно, как ты бредешь через сад. Плакала. Мы все плакали. Меня послали за тобой! И папа́ …

– Почему ты не пришла?! Я подыхал там, в Небе, с вами и потом месяц в пути и месяц здесь. И вот подох наконец!

Я кричал. Стражники напряглись и положили руки на эфесы мечей. Вокруг уже собирались зеваки, но близко не подходили, опасаясь охраны.

– Ты ничего не знаешь!

– Так объясни мне!

Татьяна вздохнула, собираясь с духом:

– Папа́ … Он решил, что тебе лучше идти своим путем, жить своей жизнью без нас.

Вон что. Они беспокоились о моей судьбе, а я взял и застрелился.

– Так решил папа́. Неизвестно, что будет с нами. Ты и так претерпел за нас. Дальше тебе не обязательно …

Они послали ко мне Таню. Знали, кого послать! Я не видел ее глаз, потому что не отрывал взгляда от своих грязных ног и от кальсон с незавязанными тесемками, торчавших из-под халата.

Крепкие руки схватили меня. Стражники окружили, и оттеснили, и кричали, потому что она плакала. Прекрасная Белая Принцесса изволила обронить несколько драгоценных своих слезинок, и ее верные стражи готовы были выхватить из ножен дедовские мечи и отрубить мне голову. Зеваки загомонили радостно.

– Нет! Нет! – закричала Татьяна по-русски и по-тибетски и снова по-русски: – Отпустите его! Отпустите!

Стражи поняли интонацию и отпустили. Несмотря ни на что, я любовался ею, упивался ее слезами, ведь она плакала обо мне – она! Татьяна!

– Ваше Императорское Высочество, передайте Его Императорскому Величеству, я не приду, – сказал я и заковылял дальше.

– Это невозможно, Лёня … Невозможно… – сказала Татьяна мне в спину.

– Никогда! – добавил я не оглядываясь.

– Нет! Вернись! Мичман, я приказываю!

Я уходил.

– Лёня! Не смей бросать меня так!

И тут же я услышал ее смех за спиной, тонкий, истеричный. Оглянулся и увидел, что она вовсе не смеялась. Она рыдала, стоя с опущенными руками и вцепившись кулачками в подол платья. Стражи уже обнажили древние мечи, чтобы догнать и изрубить меня, дерзнувшего унизить Принцессу. Но она закричала по-тибетски все то же единственное слово, которое знала, – нет. Самое важное слово для монаршей особы.

Я метнулся в тесную улочку и ковылял так быстро, как только мог, оскальзываясь и наступая босыми ногами в какую-то дрянь, расталкивая низкорослый народ, который здесь не привык уступать дорогу. Меня тоже толкали. В голове грохотали какие-то чертовы барабаны, вломившиеся невесть откуда. Я старался перекричать их внутри себя: Ваше Имперррраторское Величество! Ваши Иперрраторские Высочества! Я носил вас на горшок, когда и сам уже еле ходил! Я простился с жизнью там, в фиолетовом Небе, и здесь, под Небесным дворцом. Ваше! Ваше! Величество! И Ваши! Ваши! Высочества! Я рубил для вас головы невинных лошадок!

22 мая 1937 года

Москва. ЦПКиО имени Горького

Как только она перестала вопить и выпрыгивать в окно, она спросила, кто это написал. Что это за дурацкие фантазии о ней, ее отце и брате? Кто этот Анненков, как его записки оказались у Кривошеина?

Кривошеин не делал из этого секрета. Рассказал, что родился и вырос в Харбине. В двадцать первом году там косила народ холера. Он заболел, в холерном бараке познакомился со своим ровесником, Анненковым. Держались вместе, пока держались, а когда Анненков почувствовал, что конец его близок, он попросил Кривошеина сохранить его записки. И хотя Кривошеин не понимал, для чего ему хранить чей-то дневник, но обещал умирающему. Вскоре Анненков скончался, а Кривошеин выздоровел. На руках у него осталась толстая тетрадь, которую он засунул на самое дно вещмешка и надолго забыл о ней: слишком много крутых поворотов в собственной судьбе переживал он в то время, чтобы интересоваться перипетиями чужой отыгранной драмы.

Лишь года через полтора, когда Кривошеин уже служил в читинской ЧК, получал усиленный паек и наладил свой быт в общежитии, он вспомнил о тетради. Показывать ее кому-то было бы самоубийственно, хранить опасно, но он сохранил.

– Но ведь ничего этого не было, – говорила Нина. – Да, мы с папой и братом жили в деревне, это я смутно помню. И отец там командовал партизанским отрядом, это я знаю. И рисовала я только пожары, когда была маленькая. Но не было никакого нападения на деревню, отца не повесили, брата не убили, и не помню я никаких царевен и Анненкова этого не помню. Зачем он это написал? Это роман? – недоумевала Нина. – Если ничего этого не было, откуда он знает столько о моем отце и обо мне! И зачем вы подложили мне это?!

– Ну, последнее просто. Я подложил вам это, чтобы вы поняли, почему я вас спасаю.

– И почему же? Может, я дура, но я не понимаю.

– Потому что двадцать лет назад я прочел в этой тетради о маленькой девочке, которая, скорее всего, погибла. И вдруг встретил ее, взрослую, в момент, когда она снова должна погибнуть.

– Ну и что?! Вы прочли когда-то фантастический рассказ, где упоминается мое имя, и этого для вас достаточно, чтобы теперь рисковать ради меня всем?

– Выходит, так, – отвечал Кривошеин терпеливо.

– Вы меня правда за дуру держите? Зачем я вам? Должна быть другая причина!

– Нет другой причины, – пожимал плечами Кривошеин.

Нина бесилась, грозилась сбежать, но угрозы были пустыми, потому что она уже верила в реальность своего ареста.

– Вы что же, влюбились? – пришло ей в голову.

– Нет, эти фантазии вы оставьте, – усмехнулся Кривошеин, чем взбесил Нину окончательно.

Этими разговорами она изводила Кривошеина еще на даче и продолжила в парке:

– Допустим, он был тогда в той деревне, этот Анненков, знал отца и меня видел, но зачем он придумал все остальное? Зачем освобождение и бегство царя, которого не было, да еще с такими подробностями? Зачем он придумал эту дикую казнь папы и остальных?

Они плыли над Москвой в люльке колеса обозрения. В верхней точке был виден Кремль: башни, будто зубья сталагмитов, торчали над рыжими крышами и зелеными пучками скверов. На высоте, как ни странно, было тихо, музыка и вопли с соседних аттракционов едва долетали туда, и это невозможно было объяснить расстоянием: звук непостижимым образом стелился низко над землей, и когда колесо снова проходило нижнюю точку, оно окунало их в поток оглушающего карнавального шума. Лишь снова возвысившись над праздником, они продолжали разговор.

– Значит, это случайность? – говорила она. – Случайно к вам попала тетрадь, в которой среди никогда не происходивших событий упоминают меня. Случайно рядом с вашим кабинетом оказался кабинет следователя, который допрашивал меня, и случайно вы зашли к нему и узнали, что фамилия моя Шагаева, как у девочки в той тетради?

– Ну да …

– И вы решаете спасать меня и бежать со мной, ломая свою жизнь …

– Не совсем так. Я еду вместе с вами потому, что моя судьба здесь уже предрешена. Моего начальника арестовали, значит, скоро и до меня доберутся.

– Не понимаю! Почему вас должны арестовать? Вы с вашим начальником совершали преступления?

– То, чем мы занимались с моим начальником, может быть истолковано и оценено по-разному, в зависимости от того, кто истолковывает. Такова специфика нашей службы.

– Но вы служите в органах НКВД. Вы советский чекист! Чем таким вы могли заниматься?

– О господи… – вздохнул Кривошеин. – Как вы собираетесь жить на свете?

– Только не надо вот этого! Я прекрасно жила на свете до вашего появления, – сказала Нина, скривившись презрительно.

– До моего появления? Или до казни отца и брата?

Глаза ее моментально наполнились слезами, и она на время замолчала. Колесо в десятый раз протащило их через поток голосов и маршей. На ходу Кривошеин оплатил карусельщику еще пару кругов. Когда они снова воспарили над деревьями, Нина сказала:

– Противнее всего, что я не понимаю, кто вы? Что вы такое?

– Что я такое? Вы все про меня знаете.

– Ничего я не знаю. Вы вроде бы чекист, а поступаете как враг.

– Как чекист, я должен отвести вас на Лубянку. Вы этого хотите?

– Может, так и надо поступить? Так было бы правильно. Вы сотрудник органов, член партии, а я комсомолка …

Кривошеин помолчал, щурясь на серебрившуюся поверхность реки внизу.

– Я спрошу еще раз: вы этого хотите?

– Да, я этого хочу! – глянула с вызовом. – Вам не обязательно сдаваться со мной. Я сама пойду, а вы идите куда хотите. Я вас не выдам.

Кривошеин рассмеялся:

– Не выдадите? В самом деле? А как же совесть комсомолки?

– Хватит! Я все решила!

– Как скажете. Когда эта чертова мельница нас опустит, я отведу вас на Лубянку.

Громадное колесо катится, будто по головам отдыхающей публики …

Злой Пьеро тащит сквозь карнавал Коломбину в бархатной полумаске. Она пытается вырвать руку, будто зажатую в тиски.

– Отпустите! Мне больно!

– Вы еще не знаете, что такое больно!

Пьеро шагает широко, Коломбина семенит. В суете масок их проход выглядит поставленным номером общего театрализованного действа.

– Не надо меня пугать! – кричит Коломбина.

– Молчать! Вы арестованы как участница троцкистско-зиновьевского центра!

Чем ближе к центральному фонтану, тем толпа гуще. А за фонтаном маячит уже триумфальная арка главного входа.

– За месяц следствия вас превратят в бессловесное животное, но это только начало. Потом лагерь. Десять лет!

Толпа расступается перед широко шагающей внушительной фигурой.

– Будете собирать объедки на помойке за лагерной кухней, выносить парашу, – кричит Пьеро, не беспокоясь, что кто-то может услышать. – Вкалывать кайлом и лопатой! Вас будут насиловать охранники и уголовники, или сами будете отдаваться за пайку, пока свежак, как там говорят …

Под маской не видно лица Коломбины, и кажется, что ей весело семенить за своим статным кавалером к новым карнавальным увеселениям.

– …Но скоро кожа полопается на морозе, волосы поблекнут, десны опухнут от цинги, руки огрубеют, вздуются суставы и вены, о вас станут вытирать ноги, отбирать еду и теплые вещи. Вы разучитесь улыбаться и плакать. Я еще не видел, кстати, как вы улыбаетесь, и уже не увижу …

Вот уже возвышается над головами клоунов, звездочетов и султанов гигантский портал, за которым кончается праздник. И тут Коломбина падает – то ли ногу подвернула, то ли оступилась, – падает на колени. При этом свою ладонь она так и не может вырвать из железной клешни, и Пьеро останавливается, не волочить же ее по асфальту.

– Стойте! Будьте вы прокляты! – кричит Коломбина.

К ней бросается пара масок. Кривошеин отодвигает их и сам поднимает ее.

– Хорошо, я поеду с вами! – плачет Нина. – Но не потому, что вы правы. Я напишу оттуда в ЦК партии, Берии или даже товарищу Сталину! Да, ему! И я уверена, это недоразумение разъяснится. Отца и брата оправдают!

– Пишите куда хотите, но чтобы до самого Стамбула никаких больше истерик!

В ресторане она все еще дула губы. На летней террасе назойливый галдеж публики совсем не замолк, но отодвинулся, отделенный полосой деревьев и кустов сирени.

– Выпейте вина, – предложил Кривошеин.

– А вы?

– Я не пью.

– Как? Совсем?

– Иногда приходится, когда отказаться невозможно. Но вообще, я к алкоголю равнодушен.

– Предлагаете мне пить в одиночестве? Нет уж, давайте напьемся вдвоем.

– Хороши мы будем конспираторы.

Кривошеин заказал бутылку вина. После второго бокала Нина повеселела.

– Какой он был?

– Кто?

– Анненков.

Кривошеин пожал плечами:

– Ну, крепкий, роста высокого, почти как я.

– Красивый?

– Обыкновенный.

– Ну что-то же было в нем?

Кривошеин снова пожал плечами:

– Ничего такого. Да мы и не говорили ни о чем …

– Вы чего-то недоговариваете. Я ведь знаю его, будто знакома даже. Что-то в нем должно было быть …

Кривошеин в третий раз пожал плечами и еще покачал головой для верности.

Нина выпила полбокала.

– Какой вы все-таки скучный тип. Судьба свела вас, может быть, с самым интересным человеком в вашей жизни, большим фантазером, а вы даже не поняли этого.

– Знаете, холера – это такая гадость, при которой особо не поговоришь о разных фантазиях. Но, может, он не был фантазером? Может, просто описывал, что видел?

– Вы это серьезно?

– Перед смертью он сказал мне, что в тетради все правда.

– Ну … это было, может быть, уже не в ясном уме.

– А если все правда? Если есть другие варианты реальности? Уже напридумывали разных теорий на это счет. Не слышали?

– О-о-о! А вы не так просты, как кажетесь! Прямо Герберт Уэллс. Кстати, я была на встрече с самим Гербертом Уэллсом и даже задала ему вопрос.

– Какой?

– Что ему больше всего понравилось в нашей стране. И знаете, что он ответил? Больше всего ему понравился Центральный парк культуры и отдыха имени Горького. Он сказал, что это «фабрика счастливых людей». – Нина сделала широкий и уже нетрезвый жест в сторону «фабрики», кипящей и гремящей.

– В самом деле? Он так сказал?

– А вы газет не читаете?

– Редко.

– Этого следовало ожидать. Но вы же не думаете в самом деле, что тот, другой мир существовал?

Кривошеин решил сменить тему.

– Значит, вам понравился Анненков?

– Ну уж он поинтереснее вас.

– Он же враг, монархист.

– Ну, это же придуманная история. Рыцарский роман. Как он описывает этих царевен – будто они такие необыкновенные. А ведь на самом деле – что в них особенного? Разве они сделаны из другого теста?

Нина захмелела. Улыбалась. Кривошеину нравилось смотреть на нее. «Надо же, как мало нужно, – думал он, – чтобы двое предателей родины забылись и болтали о воображаемых мирах под колпаком у мира реального».

– Помните, как он подглядывал за ними на реке? Прелесть какая! Помните?

Нина посмотрела на собеседника особенным взглядом, будто сравнивала его с тем сказочным мичманом. И сравнение это было явно не в пользу Кривошеина.

– Помню, – сказал Кривошеин. – Я помню всю тетрадь наизусть.

Из записок мичмана Анненкова

27 августа 1919 года

Я вышел на террасу Замка на Пруду и сел в бамбуковое кресло. На том берегу под высокими деревьями звенели голоса Принцесс. По специальному заказу Государя изготовили крокетные молотки, деревянные шары, воротца, а на лужайке Драгоценного сада скосили траву, и там теперь раздавался стук по дереву, победные вопли и стоны разочарования. Больше всех вопила, конечно, Настя, но не отставали и остальные.

Оттуда к пруду выкатился шар и упал в воду. Тут же выскочил смуглый мальчишка – подавальщик шаров. Я сразу заметил выражение его лица: абсолютное счастье – совершенное. Я знал это счастье.

В свои двенадцать, тринадцать, четырнадцать я выглядел вовсе не милым мальчиком-юнгой, а длинной неуклюжей жердью в тельнике и бескозырке. Мои погони за теннисными мячами неизменно веселили Государя и Княжон. По имени меня звала только Настя, другие кричали: «Морячок, морячок!» Теннисный корт был построен на лесном берегу в Виролахти неподалеку от пристани, где стоял Корабль. Мячи улетали далеко – ограждений не было. Чтобы августейшие игроки не скучали, я выделывал всякие коленца, пока бежал за мячом, – скакал, кувыркался через голову, падал по-клоунски. Они смеялись – Девочки-Царевны. На яхте уже были юнги и помладше, но я никому не уступал своей сладкой повинности.

Деревянный шар плавал в пруду. Следом за мальчишкой из-за стены зелени выбежали и Сестры, кричали, смеялись. Мальчишка медлил лишь мгновение. Перемахнул через балюстраду и прыгнул в воду прямо в одежде. Для них он бросился бы в бурлящий поток водопада. Визги, крики, суматоха на берегу …

Мальчишка шел по дну, воды было ему по плечи. Подобрал плавающий шар и бросил на берег. Принцессы подбадривали, звали героя. Саженная, обложенная камнем стенка пруда не пускала мальчишку обратно. Принцессы сняли кушаки своих тибетских нарядов, длинные цветные пояса забросили концами в воду. Мальчик ухватился за них, и Сестры вчетвером вытащили его на берег. Обступили, смеялись, тормошили мальчишку, трепали мокрые волосы, вытирали полами одежд. И он уже пребывал в Шамбале, уже познал блаженство Майтрейи. Нет, в его возрасте мне так не везло. Хоть и смеялись моим трюкам Принцессы, но не плясали вокруг меня.

– Ты наш герой! – кричала Настя.

– Ну, что ты хочешь за это? Какую награду? – В своих радужных одеждах они порхали вокруг мокрого мальчишки, как райские птицы. – Поцелуй! Поцелуй! Смотрите, какой он хорошенький!

С дурацкой блуждающей улыбкой счастливчик смотрел на Принцесс. Маша его поцеловала. Мальчишка вдруг сорвался и побежал.

– Ой! Куда это он? Куда ты? Куда?! – галдели пташки.

Мальчишка бежал что есть мочи. Должен был бежать, чтобы забиться в дальний дикий угол сада и там выплакать свое нестерпимое счастье.

– Как его зовут? Не могу никак запомнить, – весело сокрушалась Ольга.

– Ой, их имена выговорить совершенно невозможно, – говорила Мария.

Они вернулись к игре, растворившись среди зелени цветными пятнами.

– Теперь он пропал. Совсем пропал мальчишка. Не будет ему счастья в жизни.

Бреннер стоял за моей спиной, и, видимо, давно.

– Если пойдет в монахи, никакой Будда не снизойдет до него так, как они, – продолжал Бреннер. – А пойдет в крестьяне, так и подавно. Они разбили ему сердце. Вот взять хотя бы нас четверых. Мы ведь все погибли. Те двое погибли, и я погиб. И ты погиб, братец, и ты …

– А я-то почему?

Бреннер странно улыбнулся и сказал кому-то в сторону:

– Он не понимает, не понимает …

– Кто там?

– Неважно, – отмахнулся Бреннер. – Меня они больше не обнимают. Не хотят видеть. То есть терпят по доброте, улыбаются, но я знаю, что им в тягость. И стараюсь на глаза не попадаться. Приду, полюбуюсь издали и уйду.

Жил он по-прежнему в том нашем доме, но каждый день являлся «ко двору».

– Зато Государь каждый день тебе аудиенцию дает.

– Не ревнуй, – и тут же в сторону кому-то: – Ревнует, а сам в приближенные особы назначен.

Конечно, я вернулся во дворец после встречи с Татьяной, был принят с распростертыми объятиями и снова получил место адъютанта Его Величества с самыми широкими полномочиями. Мы жили одной семьей: обедали у пруда, допоздна сражались в домино (комплект изготовили по заказу Государя), в жаркие часы после полудня молчали на террасе, смотрели на сад и горы. Стремясь в Тибет, мы искали убежища, а нашли блаженство. Мечтали, что Государь купит землю на склоне и построит дворец с видом на долину, небольшой, уютный, и мы все там поселимся …

Они любили меня, я знаю, – в тот миг между летом и вечностью.

Можно ли любить четыре смеха, четыре голоса, четыре пары глаз – я перестал беспокоиться об этом. Проживал каждый шорох платья, каждую их нелепую прихоть как долгую счастливую жизнь. Мы чтили Закон Драгоценного сада: если ловить бабочек, то впятером, если петь на террасе, то квинтетом, если кому-то плакать, то в объятиях остальных.

Одно только омрачало мне райские дни – тайна моего воскрешения из мертвых. Я знал, что рука не дрогнула, – стрелял в сердце, и зарубцевавшееся входное отверстие на груди подтверждало это. Что же за сила выдернула меня с того света? И зачем? И черный камень к тому же … Я ходил по улицам, заглядывал в лица высоким тучным ламам, бродил вокруг дворца Потала, но Кошкина не встретил. Может, и не было его?

…Судя по хохоту и заполошным воплям, Принцессы забросили уже крокет и просто носились среди деревьев.

Бреннер забыл обо мне и о них и спорил со своими невидимыми визитерами, обращаясь к двум пустым креслам:

– Думаете, я тут свихнулся? Нет, еще тогда, на «Святителе Николае», когда прочел все это … Ну, то, что там было написано, как тут у нас все устроено …

Видимо, Лиховский с Каракоевым спросили – где?

– Где? На Земле, – сказал Бреннер.

Он снова послушал и ответил с раздражением:

– Да! Я скрыл от Государя эти бумаги! И сжег!

Видно, на него посыпались упреки.

– А что я должен был сделать? – Бреннер в волнении вскочил. – Показать Государю, чтобы он тоже сошел с ума? Он, конечно, и сам многое знает, но не настолько, нет, не настолько!

Тут Бреннер вспомнил, что я еще здесь.

– А ты не хочешь поговорить с нашими? – Бреннер кивнул на пустые кресла.

Я помотал отрицательно головой.

– Ну хоть Лиховскому скажи пару слов.

– Лиховский умер, Саша, – сказал я.

– А разве я говорю, что он жив? – Бреннер посмотрел на меня с недоумением. – Ну ладно, как хочешь. Я к Государю, – и добавил, обращаясь к Лиховскому и Каракоеву: – А вы посидите тут.

Пошел было, но вернулся, сказал мне со значением:

– Ты теперь свой, ты в Семье. Не мешай Царю, не мешай …

– Что значит «не мешай»? В каком смысле?

Бреннер не ответил. Ушел во дворец.

«Не мешай Царю» – что он хотел этим сказать? Впрочем, что с него взять? Но внутри росло беспокойство. Что это за ежедневные встречи Бреннера и Государя? О чем они могут говорить? И до моего возвращения в Семью, когда я целый месяц был в опале, Бреннер регулярно ходил сюда, во дворец. Я чувствовал, что чего-то не знаю, упускаю что-то важное …

Тут мои грации явились над сонным прудом. Увидели меня, замахали крыльями. Бежали вприпрыжку в летящих одеждах через мостик. Настя кружилась с деревянным молотком в руках, будто собиралась зашвырнуть его далеко в пруд.

– Леонидик! Леонидик! – кричала она. – Они меня дразнят! Я прибью их молотком!

– Отойди от меня, полоумная! – смеялась Маша.

Таня подобрала плоский камень и залихватским броском пустила его над водой, чтобы он попрыгал «блинчиком», но «блинчик» канул в зарослях кувшинок. Ольга перегнулась через перила, будто намереваясь броситься.

– Морячок! Спасешь меня из тины? Спасешь?

– Лёнечка, принеси мне папироску, будь добр! – Татьяна спустилась к самой воде и села на замшелых каменных ступенях.

Я взял ее сумочку со стола и пошел к ним. Оглянулся на два пустых кресла. Если в самом деле Каракоев и Лиховский там и смотрят на Принцесс, то они счастливее меня. Для них уже нет времени, и это мгновение может длиться вечно.

27 августа 1919 года

Тибет. Лхаса

– Я получил письмо от мистера Рейли, – сказал Николай.

Анненков даже вскочил за своим секретарским столом в кабинете царя.

– Он здесь. Прибыл вчера из Индии с отрядом сикхов, – сказал Николай невозмутимо.

– В каком качестве?

– В качестве специального представителя его величества короля Георга.

– Из Индии … Жив, значит …

Анненков быстро осознал масштаб нового бедствия. Он искал Кошкина, а удар нанесли с другого фланга.

– Вчера он попытался пройти сюда, но охрана на воротах его не пустила.

– Что он пишет?

– Общие фразы о благорасположении короля Георга ко мне и семье. Он не знает, что семья уже не вся … Обещает какое-то интересное предложение от британского правительства.

– Ваше величество, возьму на себя смелость предложить, чтобы сначала он встретился со мной.

Николай кивнул:

– Это разумно. Я сам об этом думал.

Они стояли у окна в кабинете дворца со стенами, расписанными красными и зелеными драконами, и смотрели в Драгоценный сад с поздними пышными цветами и перезрелой листвой. Николай курил.

– Нужно заставить Рейли передать свои предложения через меня, – сказал Анненков.

Он с болью заметил, что царь совсем исхудал, осунулся и даже немного сгорбился, чего раньше за ним не замечалось. Борода и усы выросли до своих обычных размеров, но при теперешней комплекции казались велики, будто с чужого лица. Голубые глаза осветлились почти до полной прозрачности и лучились глубокими морщинами. Обильно проступила седина. «Старик, – подумал Анненков, – совсем старик».

– На сегодня вы свободны. Желаю удачи с Рейли и жду с докладом.

– Слушаюсь, ваше величество!

Анненков повернулся по-военному. Уже у выхода царь его окликнул:

– Леонид!

– Ваше величество! – Анненков повернулся к царю лицом.

– Обращайтесь ко мне Николай Александрович.

– С вашего позволения, Николай Александрович, я предпочел бы обращение «государь».

– Эти церемонии давно уже неуместны.

– Дело не в церемониях. Просто так короче.

Николай посмотрел на Анненкова и рассмеялся:

– Хорошо. Идите.

Из записок мичмана Анненкова

28 августа 1919 года

Я ждал на лестнице дворца Потала, на нижних ступенях, но и с них уже открывался вид на крыши города и на рощу, где я застрелился. Пришел бурят-толмач – российский подданный родом с Байкала. Он прекрасно говорил по-русски.

Мы пошли вверх по лестнице. Потом – по многочисленным лестницам внутри дворца, пока на каком-то из верхних этажей не вошли в просторный зал с окнами на город, с частыми колоннами и стенами в красных коврах – свидание Рейли назначил именно там. Почему Далай-лама позволил ему? Или наши переговоры настолько интересуют Его Святейшество?

Мне указали на помост с диванными подушками.

– Подождите здесь, – сказал толмач и ушел.

Я сидел среди леса колонн, пронизанного солнечными лучами, будто лентами желтого шелка. Где-то ниже этажом длинно звучал гонг, и вместе с ним гудел хор, словно рой гигантских шмелей. Пятьсот монахов, населявших дворец, приступили к вечерней молитве.

Кто-то вошел и замелькал между колоннами. Рейли. Сел напротив меня среди подушек удобно, вальяжно. Улыбнулся. В руках у него был портфель.

– Я запомнил вас еще на Байкале, – сказал он. – Тогда на моих глазах вы совершили подвиг. И по дороге сюда, думаю, подвигов было немало.

– Я вас тоже помню на Байкале, – сказал я. – Тогда вы совершили подлость, а потом еще несколько по дороге сюда.

Рейли рассмеялся. Разумеется, мы говорили по-русски.

– Вы еще так молоды… – сказал Рейли.

– Почему мы встречаемся здесь?

– Ну, это просто. Во-первых, чтобы придать нашей встрече бо́льший вес. Согласитесь, переговоры во дворце Далай-ламы – это совсем не то, что где-нибудь в лачуге на базаре. Во-вторых, чтобы показать вам, что Далай-лама такой же мой друг, как и ваш. Полагаю, у вас лично и у Государя Императора возникло представление о каком-то особом к вам расположении Его Святейшества. Это иллюзия. Он так же расположен и ко мне, как персоне, представляющей британские интересы. Поймите, Его Святейшество политик. А за моей спиной вся мощь Великобритании, которую он уже имел случай испытать на себе в девятьсот четвертом году, когда ему пришлось бежать из Лхасы от наших войск.

Я не собирался обсуждать с ним Святейшего.

– Что вы хотели предложить Государю Императору?

– Мне нужно встретиться с ним лично.

– После того как вы два раза пытались его убить?

– О чем вы?

– О Байкале и нападении тангутов.

– Бог с вами! Я всего лишь хотел освободить Государя и Великих Княжон из плена этого безумного Барона.

Немыслимая наглость! Хотя я, конечно, не ждал, что Рейли засмущается и покраснеет.

– Вы стреляли в нас!

– Вы тоже стреляли в меня и убили подо мной яка, но я же не в обиде, – сказал Рейли. – Все меняется. Вчерашние враги становятся друзьями и наоборот. Примите это как взрослый.

Он улыбнулся по-доброму. Хотел задеть меня моей молодостью.

– Я уполномочен передать личное послание короля Георга Пятого его двоюродному брату Николаю Второму без посредников.

– Ваша личная встреча с Государем Императором невозможна. Это решение Его Величества. Если у вас есть письмо от вашего короля, можете передать через меня.

– Это исключено. Только личная встреча.

– Ну что ж… – я поднялся. – В таком случае никакие предложения Государя не интересуют. Это собственные слова Его Величества, которые он повелел мне передать.

Когда я уже почти достиг выхода из зала, услышал голос за спиной:

– Постойте!

Рейли догнал меня. Достал из портфеля довольно пухлый пакет, запечатанный сургучом с оттиском какой-то печати.

– Это личное послание Георга Пятого к Государю Императору. Внутри письмо и некоторые бумаги. Но сейчас я его не отдам. Завтра в девять утра я буду у ворот Драгоценного сада. Вы выйдете ко мне, получите этот портфель и немедленно доставите Его Величеству.

– Договорились.

На выходе из зала нас ждали толмач и лама.

– Извольте следовать за мной, – сказал мне толмач и обратился к Рейли: – А вас досточтимый лама проводит к выходу.

Я поймал на себе внимательный взгляд уходящего Рейли. Он явно не ожидал такого. Да я и сам не ожидал.

– Куда мы идем? – спросил я.

– Вас примет Его Святейшество Далай-лама.

– Меня? Почему?

– Мне это неизвестно. Вам все объяснит первый советник Его Святейшества Чжишаб-Хамбо.

Меня хочет видеть Далай-лама! Сам вызывает! Чудо уже то, что он вообще знает о моем существовании. Но что это значит? Не из желания же побеседовать со мной о смысле бытия призывает меня к себе властитель Тибета. Его Святейшество наверняка пожелает говорить со мной о Государе, но Его Величество не давал мне таких полномочий.

Мы шли через бесконечные анфилады просторных комнат с низкими потолками. Красное закатное солнце сквозь бойницы окон окрашивало и без того красные стены в совершенно невозможный красный – будто мы петляли в сочащихся кровью внутренностях дворца.

– Вы хорошо говорите по-русски, – сказал я толмачу.

– Я же из России.

– Среди вашего народа немногие говорят так.

– Я учительствовал, преподавал как раз русский язык бурятским детям.

– А потом нашли себя здесь?

– Можно и так сказать. Служу Его Святейшеству …

– Вы знаете полный титул Его Святейшества?

– Вам не придется именовать его полным титулом.

– И все же мне хотелось бы знать.

– Зачем?

– Чтобы ощутить его величие.

Толмач помолчал, то ли сомневаясь, то ли переводя титул на русский язык. Мы как раз вышли на очередную лестницу и снова поднимались. Шагая со ступеньки на ступеньку впереди меня, толмач проговорил медленно, с расстановкой:

– Его Святейшество Далай-лама, Победоносный Владыка в Его тринадцатом воплощении Нагван Лопсан Туптэн Гьямцо, является воплощением бодхисатвы Авалокитешвары, который отказался от полного просветления, чтобы осуществить на земле миссию по спасению всех живых существ.

Из центра земли поднимался гул гонга вместе с гулом голосов, будто погребенные там титаны напоминали о себе беспечным жителям верхнего мира. Я шел предстать перед тринадцатым воплощением вечности. От голосов из глубины вибрировали стены, лестница под ногами и сердце в груди.

Наконец мы вышли на террасу последнего этажа Красного дворца. Она была окружена решетчатой стеной, в которой виднелись двери, массивные, украшенные резьбой.

– Там приемная зала Его Святейшества, – кивнул толмач на одну из дверей.

Откуда-то появился пожилой лама в желтом халате и невообразимой шляпе.

– Это первый советник Его Святейшества Чжишаб-Хамбо, – представил толмач.

Советник едва заметно наклонил голову, не взглянув мне в лицо, и объяснил, опять же глядя куда-то мимо, что сейчас меня примет Его Святейшество и как я должен себя вести. Передал мне хадак – дарственный платок, который я должен вручить Далай-ламе.

Я думал, мы сразу войдем, но нет, мы стояли у входа и ждали чего-то.

Наконец тяжелая резная дверь отворилась, и вышел лама высоченного роста. Несмотря на традиционную одежду и внешность – бритая голова, пурпурный хитон, босые ноги в сандалиях, – я сразу узнал Кошкина. Надо сказать, он основательно поработал над новым своим воплощением: кожа потемнела, округлилось лицо, и даже разрез глаз немного изменился нужным образом. И все же это был он. Лицо его излучало довольство.

Поравнявшись со мной, он сказал по-свойски.

– Рад видеть вас в добром здравии, мичман!

Нисколько не удивило меня явление дважды убитого мною. Я ведь ждал, искал его. Неприятно поразило только, что Кошкина принимал Далай-лама.

– Жду вас в роще у субургана сразу после аудиенции, – добавил Кошкин, проходя мимо.

– Кто это? – спросил я своего толмача.

– Не знаю.

Мы вошли в небольшую залу, освещенную десятком лампад и свечей. Красное и золотое, как и везде во дворце, заполняло здесь все пространство.

Прямо перед собой я увидел высокий трон. На нем, скрестив ноги по-восточному, восседал Далай-лама. Одет он был во что-то желтое, сияющее, ниспадающее крупными складками вокруг трона, – не то хитон, не то мантия. На желтом пестрело разноцветное затейливое шитье. Желтая остроконечная шапка венчала голову властителя Тибета. Рядом с троном стоял рослый страж с мечом в ножнах и с палкой в руках.

Выполняя инструкции советника, я приблизился к подножию трона, поклонился и протянул хадак Его Святейшеству. Далай-лама принял подарок, тут же передал его советнику, взял у него другой хадак и с легким наклоном головы передал его мне. Я принял платок с поклоном и отступил назад на несколько шагов. Его Святейшество жестом предложил мне сесть на лавку. Толмач встал за моей спиной, а советник сел на небольшой помост в стороне у стены.

Далай-лама возвышался надо мной, и приходилось задирать голову, чтобы видеть его. Чистый, правильный овал лица, брови, будто нарисованные четкими дугами над широко расставленными миндалевидными глазами с полуприкрытыми веками, усы, узкими шнурками опускавшиеся ниже уголков рта … Властитель Тибета выглядел неожиданно молодо, в первый момент я даже немного разочаровался. Но уже через минуту я понял, что он не молод, он вне возраста. Простотой и какой-то непостижимой ясностью черт лицо его напоминало лики статуй самого Будды.

Советник предупредил меня не глазеть на Его Святейшество, но я смотрел ему в глаза и не мог отвернуться. Почему-то мне казалось, что отвести взгляд невежливо, хотя по восточному этикету как раз это и следовало сделать. Его Святейшество улыбнулся и что-то сказал.

– Его Святейшеству известно, что вы живете вместе с его Величеством в Драгоценном саду. Вы хорошо устроились? – перевел толмач.

– Благодарю, Ваше Святейшество! Я очень доволен. Это лучшее место на земле, – сказал я совершенно искренне.

– Я рад. Мне известно, какой трудный путь вы прошли из России, каким опасностям и испытаниям вы подвергались. Путь, достойный праведника.

Я посмотрел на толмача – верно ли он переводит. Кто праведник? Я не знал, чего ждать от встречи с Его Святейшеством, но уж точно не комплиментов.

– Страдания просветляют душу, готовят ее к принятию вечного, – невозмутимо продолжал Его Святейшество. – Все мы гости в этом странном мире.

Я не знал, что ответить. Святейший продолжал:

– Так случилось, что я и ваш Государь давно стремились друг к другу, но разные события мешали нашей встрече. И вот она состоялась. Государь Император – великий человек, в этом я имел счастье убедиться во время наших с ним бесед.

– Вы совершенно правы, Ваше Святейшество, Государь – великий человек, – согласился я.

– Мир течет. Суть его неуловима.

Зачем он говорит мне это?

– У меня к вам просьба, – сказал Далай-лама.

– Просьба? – удивился я.

– Просьба, – повторил толмач.

– Готов выполнить любую просьбу Вашего Святейшества, если только это в моих силах, – сказал я.

– Я знаю, как вы преданы Императору и как близки к нему. Он высоко ценит ваше мнение. Поэтому я хотел бы просить вас не мешать вашему Государю принять решение. Не пытайтесь влиять на его выбор, что бы он ни пожелал сделать.

Как странно.

– Не угодно ли Вашему Святейшеству пояснить, что вы имеете в виду?

– Мы много беседовали с Императором … И я прошу вас не мешать ему в любом деле, которое он задумает. Разве не в этом заключается добродетель воина, преданного своему Государю?

Странно и тревожно.

– Я служу моему Государю и ничего не делаю против его воли.

Далай-лама кивнул удовлетворенно. Я понял, что аудиенция окончена, и встал. И это все? И тут меня ударило то, о чем я совсем забыл, представ пред Его Святейшеством. Кошкин!

– Сердечно благодарю Ваше Святейшество за оказанную мне честь, но, осмелюсь заметить, тот, кто вышел от вас, – плохой человек.

Почему-то я так и сказал по-дурацки – плохой человек.

Советник чуть не лопнул от негодования. Далай-лама ответил невозмутимо:

– Не могу с вами согласиться. Возможно, он был бы плохим человеком, если бы был человеком.

Вот оно как.

– Кто бы он ни был, он враг моего Государя.

– Уверен, вы способны защитить своего Императора.

Способен ли я? Нечеловек поджидал меня прямо за стенами дворца, а у меня не было даже револьвера – я не взял оружие на встречу с Далай-ламой. И я позволил себе немыслимое:

– Нижайшая просьба к Вашему Святейшеству.

Советник заерзал на своей лавке, испепеляя меня взглядом. Святейший кивнул.

– Я безоружен. Мне нужен меч. Он необходим мне сейчас для защиты Государя.

Меч телохранителя во время всей церемонии маячил у меня перед глазами.

Когда отзвучал перевод, все в зале застыли восковыми фигурами: я с преклоненной головой, толмач со сгорбленной спиной, советник с выпученными глазами, воин с рукой на эфесе меча …

– Хорошо, – сказал Далай-лама через какое-то бесконечное время. – Вам передадут меч, когда выйдете из дворца. Здесь гостям нельзя с оружием.

Но против нечеловека мне нужно не просто железо.

– Я хотел бы получить меч из рук Вашего Святейшества.

Тут уж советник вскочил и что-то выкрикнул мне, тараща глаза.

– Это дерзость! Аудиенция окончена! – перевел толмач шепотом, согнувшись чуть не до пола.

Святейший сделал советнику едва заметный знак рукой, и тот сел на место.

– Я не беру в руки оружия. Но с этим хадаком вам мое благословение.

Я подошел и с поклоном принял от Его Святейшества еще один платок …

Снова толмач вел меня по бесконечным залам и лестницам вниз, но теперь нас сопровождал телохранитель с мечом. Я вспомнил слова Бреннера: «Не мешай Царю, не мешай». Я даже остановился. Толмач, шедший впереди, оглянулся.

– Когда Государь Император приходил к Его Святейшеству, с ним был сумасшедший?

– Господин Бреннер? Да, приходил, – сказал толмач невозмутимо. – Он и один приходил.

– Бреннер?! Куда приходил?

– К Его Святейшеству.

– Его Святейшество беседовал с Бреннером?

– Да. Пойдемте. Нельзя останавливаться.

Мы пошли дальше. Я не мог успокоиться.

– О чем они говорили?

– Я не могу вам сказать.

Конечно. Черт возьми! Государь ни словом, ни намеком не дал мне знать, что Бреннер тоже бывает у Далай-ламы. Что-то происходило, а меня намеренно держали в неведении. Плелся какой-то заговор. Против кого? Против Государя конечно! Но кто заговорщики? Бреннер? Далай-лама? А тут еще и Кошкин явился …

Мысли о странностях происходящего захватили меня, и очнулся я только на нижних ступенях внешней лестницы. Воин протянул мне свой меч в ножнах. Лицо его ничего не выражало, и смотрел он мимо меня, но каким-то неведомым образом демонстрировал мне свое оскорбленное достоинство. Я взял меч и ощутил его тяжесть. Прямой клинок длиной в полсажени и шириной чуть более, чем наша кавалерийская шашка … Тут же, не сходя с лестницы, я повязал дарованный Святейшим хадак на гарду меча.

За спиной темной скалой высился дворец Потала, передо мной чернела толпа низкорослых деревьев. Меч в ножнах я пристроил под свой долгополый халат. Никакого движения впереди возле рощи. Обманул Демон?

Он вышел из-за темных стволов такой же темный, почти неразличимый. Я узнал его только по росту и характерной «распутинской» манере двигаться. С самого того момента, как увидел его во дворце, я ни разу не задался вопросом, почему он жив, и он начал как раз с этого:

– Эти деревенщины не сожгли и даже не закопали меня, а просто бросили в овраг.

– Но ведь я попал тебе в сердце.

– Попал. Ты и себе попал в сердце. При определенных навыках это поправимо.

– Это ты меня воскресил?

– Кто же еще? Я следил за тобой несколько дней. И вдруг вижу, ты решился наконец …

– Зачем я тебе?

– У меня к тебе просьба – помоги Государю.

Что это он?

– Помочь тебе убить Государя?

– Напротив! Уговори Его Величество и девочек остаться здесь – и они будут жить долго и счастливо. Ты ведь и сам этого хочешь?

– Ты убьешь их …

– Был такой план, но теперь все изменилось. Теперь у меня другая цель – счастливая и спокойная жизнь бывшего царя с дочерями в райском саду. Помоги мне в этом. Это же и твой рай.

Разве Государь собирается в дорогу? Я ничего не знал об этом. В любом случае, мог ли я верить Кошкину? Убить его – чего бы он там ни хотел – самый верный способ переговоров с ним.

– Помоги мне или хотя бы не мешай. Ты здесь один. Святейший на моей стороне.

– Опять врешь!

– Ну, может, преувеличиваю немного. Святейший – хитрец, политик. Что бы он тебе ни говорил, не принимай за чистую монету. Никто не знает, что у него на уме.

– Как ты находишь Государя?

Кошкин фыркнул. В темноте я не видел его лица.

– Я не его нахожу – тебя.

– Меня?

– Ты оставляешь след. Ты – меченый.

– Что это значит?

– Кто-то тебя выбрал, кто-то ведет тебя.

– Кто?

– Не знаю. А ты думал, ты сам собой такой удалец-молодец? Нет. Кто-то ведет тебя, куда ему надо, а ты ведешь их. И приведешь …

Ну хватит! Слушать демона дальше было бессмысленно и опасно. Он заговорил бы меня, загипнотизировал. Что бы он ни говорил, лучшее, что он мог сделать для Государя, – подохнуть.

Я достал меч из-под халата, будто родил. Клинок сверкнул, отразив звезды. При всей своей инфернальной проницательности Кошкин этого не ожидал и при всей своей надчеловеческой силе попятился – и слился с темной стеной деревьев. Я пошел вперед, сжимая меч двумя руками. Я слышал его голос где-то впереди:

– Ты думаешь, спасаешь их? Ты их погубишь …

Но я не слушал. Его нельзя было слушать.

Что-то вело меня в темноте, под низкими кронами деревьев, куда не пробивался свет звезд. Это было то самое место, где я выстрелил в себя. Шел вперед и рубил вслепую перед собой, и по сторонам, и назад с разворотом, но только рассекал воздух. Кошкин молчал, он был где-то рядом, лишенный зрения, я непостижимым образом чувствовал его присутствие. Он опять куда-то вел меня, и надо было достать его, пока не привел …

Меж деревьев замаячили огни. Стало светлее. Я побежал вперед. Внезапно роща кончилась, и я оказался в поле с кострами до горизонта. Опять эти чертовы костры! Впереди широко шагал Кошкин в пурпурном хитоне, оглядываясь на меня с опаской.

Меж костров черные люди волокли обнаженные тела. Неспешно рубили их топорами, без суеты раскладывали на огне. Чадила адская кухня до горизонта. Повсюду в рыжем полыхающем свете шевелилось черное. В бесконечности множилось одно и то же гадкое действо.

Кошкин шагал впереди и кричал:

– Это они! Это будет с ними! Было, или есть, или будет!

– Не будет! Я их спас!

Кошкин усмехнулся – я знал это, хотя видел только его затылок.

– Не спас, но еще можешь спасти! Только теперь! Уговори Царя жить в Драгоценном саду!

Нельзя, нельзя его слушать. Нельзя смотреть на него. Я шел за ним, бежал, глядя себе под ноги. Кажется, догонял, но не мог догнать.

– Ты не понимаешь! Энтропия нарастает! Это неизбежно!

Что он говорит, что это за слово, я не понимал.

– Дурак! Тупица! Тебя не должно было быть! Ты чертова песчинка, попавшая в прецизионный механизм меж шестеренок … Ты вирус в программе главного компьютера!

О чем он? Что за бессмыслица? А он кричал уже издалека:

– Иди в Драгоценный сад, люби своих Царевен, играй с Царем в домино! К чему им мир с его ложью и кровью? Разве они мало страдали?

Я шел вперед, сжимая меч. А он замолчал, исчез … И костры погасли, будто кто-то, как свечу, задул вселенский пожар. В свете звезд я увидел темный вал, катившийся на меня, как шторм восьми баллов. Земля дрожала и гудела. Я слышал топот копыт, видел рога и шерстистые загривки. Некуда бежать и спрятаться негде. Предчувствуя удар, я закричал. Повернулся лицом к урагану и выставил перед собой бесполезный меч. Вал накатил. Увернувшись раз-другой от мохнатых чудовищ, махнув мечом, я ощутил сокрушительный удар в бедро. Летел над стадом, будто парил над колыхавшейся шерстистой лавой, утыканной рогами, и лава эта катилась быстрее, чем я летел …

Упал, когда быки уже промчались. От удара о землю потерял сознание, а когда очнулся, рядом бился в конвульсиях бык, которого я зацепил мечом. Я чувствовал его горячий бок, дрожь его тела, но не было сил отползти. Надо мной склонился великан – это Кошкин смотрел мне в лицо, тяжело дыша, будто был одним из тех быков. И снова, как тогда в тайге, внутри меня свился и расправился пучок каучуковых нитей. Я схватил Кошкина за шею и изо всех сил дернул на себя и в сторону – туда, где по моим расчетам находилась голова быка …

Меч я нашел сразу. Клинок блеснул в траве, отражая звезды, будто подмигнул мне.

Мертвый Кошкин лежал на мертвом быке, насаженный горлом на рог. Одним ударом не удалось, но со второго я отрубил Кошкину голову.

Когда я вышел к костру с мечом в одной руке и головой в другой, трое пастухов с воплями разбежались. Вокруг спокойно паслось стадо яков. Кто же топтал меня? Я швырнул голову в огонь, до утра подбрасывал дрова и распалил костер до настоящего пекла … На рассвете пепел развеял по ветру.

23 мая 1937 года

Москва. ЦПКиО имени Горького

Кривошеин проснулся от дикого вопля, будто на кошку наступили. Еще не открыв глаз, он заученно сунул руку под подушку, скатился с кровати на пол с маузером в руке и открыл глаза. Нина забилась в угол, завернутая в простыню. В свете ночника Кривошеин наткнулся на ее панический взгляд.

– Что? – спросил он шепотом: вдруг кто-то за дверью или даже в доме.

Нина не отводила от него широко раскрытых глаз, и он понял, что дело не в ком-то, а в нем. Он опустил маузер.

– Ты! Это ты! – всхлипывала Нина.

Кривошеин встал с пола голый. В этом все дело. Идиот!

Вчера они выпили в ресторане. Нина учила его танцевать танго. Еще выпили. Смотрели фейерверк, кричали «ура!». Целовались в темноте под деревьями. И оказались в ее постели непреднамеренно и закономерно.

И вот проснулись.

– Это ты! Ты! – Она будто покойника увидела.

– Да, это я, – согласился он. – Но это ничего не меняет.

Как он мог забыть? Разделся догола … В темноте Нина звезду не заметила, но когда включила ночник, увидела его спину …

– Это та звезда? Как это может быть? – бормотала она.

– Пожалуйста, успокойся. Да, это та звезда. Ну и что?

Он взял ее на руки и перенес на кровать. Она безропотно позволила себя уложить и укрыть и все смотрела, смотрела на него, пытаясь, видимо, разглядеть в этом еще недавно Кривошеине того самого сказочного Анненкова.

– Значит, вас зовут Леонид? – уточнила она с панической деловитостью.

– Когда-то звали. Мы снова на «вы»?

– Не знаю … Вы же теперь другой человек. Был один человек – и вдруг …

– Я все тот же. Перестань выкать, раздражает.

– Ты убил его?

– Кого?

– Того – Кривошеина?

– Нет.

– Как же ты им стал?

– В точности, как я рассказывал, только наоборот. В двадцать первом году в Харбине я слег с холерой. В больнице познакомился с Кривошеиным, ровесником из местных, тоже холерным. Когда он умер, я взял его документы. Там каждый день умирали, врачи не успевали запоминать пациентов, так что никто подмены не заметил. Я сразу же уехал в Россию, как только выздоровел. Вот и все.

За окном светало. Четыре утра. Кривошеин, завернутый в простыню, сидел на стуле. Нина тихо лежала, укрытая по горло одеялом. Привыкала.

– И там, в Харбине, ты написал этот роман?

– Это не роман.

– Ты хочешь сказать, все это было?

Кривошеин помолчал, будто сверяясь внутри себя: было – не было.

– Было.

– То есть ты приехал в Харбин, после всего того … что было?

Кривошеин кивнул. Нина еще подумала, вытянувшись под одеялом, словно по стойке смирно.

– Зачем ты врешь? Хочешь поразить меня? Зачем? Ты меня пугаешь!

– Ты права. Прости. Я сочинил это.

Еще подумала.

– А звезда? А все, что ты знал о нас с папой и братом? Ты не мог этого знать … Голова идет кругом.

– Поспи.

– А ты не превратишься в кого-нибудь еще?

– Нет.

Она смотрела на него изучающе, требовательно.

– Если все правда, ты страшный человек. Но почему-то я не боюсь тебя.

– Потому что я – твой спаситель.

– Кто бы ты ни был, ты теперь все, что у меня есть …

Кривошеин сел на кровать и взял ее за руку. Нина отвернулась к стене и скоро засопела. Он сидел тихо, боясь разбудить. Зачем он рассказал ей? Зачем показал тетрадь? Это было лишнее. Можно было сказать, что он спасает ее, потому что любит. И она поверила бы, и все было бы проще. Но – нет. Эгоизм, потребность признания. Потребность прощения – осознанного, осведомленного. «А может, я все-таки люблю ее?» – предположил Кривошеин и тут же внутренне рассмеялся. Нет! Красива, но не умна и не так уж обаятельна. Но дело не в этом. Любовь свою он потерял. Единственную. Отма.

Он лег рядом, прижался к ее голой спине и осторожно обнял. Думал: «Бедная, бедная девочка; бедный, бедный я».

Из записок мичмана Анненкова

30 августа 1919 года

Вошла. Шаги, шум платья. Кто она? Запах ни о чем не говорит. Аромат один на всех – тот единственный парфюм, купленный у китайца еще в Гумбуме. Вот шаги говорят, но невнятно – по глиняному полу босиком. У нас так условлено: они снимают туфли, прежде чем войти. Я сижу в пустой комнате в полной темноте – в той самой комнате Замка на Пруду, где лежал воскресший. Непонятно, для чего она, – без окон. Двери расположены одна против другой. В одну можно войти из внутренних покоев, а в другую выйти прямо на террасу.

Она делает несколько шагов и останавливается. Слушаю ее дыхание – тишина это позволяет. Тишина абсолютная, будто тьма укрывает нас от звуков внешнего мира. Еще несколько шагов – и снова она замирает. Я должен назвать имя. Только шаги и дыхание – никаких других примет. Такие правила.

Маша ступала мягко и сразу заполняла собой пространство. И температура в комнате будто повышалась на градус или два.

Ольга четко обозначала каждый шаг, и, хотя ступала босыми ногами, мне казалось, я слышу стук каблучков. А дышала она тихо, почти беззвучно, будто пушинку сдувала с атласной подушки.

Настя старалась сдержать порыв, подделаться под старших, но всегда безуспешно. Ступала осторожно, но нетерпение все равно передавалось мне мельчайшими колебаниями воздуха от ее подрагивающих коленок и приоткрытых в волнении губ. Ее я узнавал чаще других, и это ей, конечно, нравилось.

Татьяна входила плавно и уверенно. И безмятежность слышалась в ее дыхании, будто она спала на рассвете летнего дня в беззвучном колыхании альковных шелков.

Я должен был назвать имя. Если угадывал – поцелуй Принцессы.

– Маша, – сказал я.

Моей щеки коснулись губы и дыхание.

Дверь на террасу распахнулась, и Маша воссияла белым платьем и солнечным нимбом вокруг волос. Если бы не этот разоблачительный портал, Принцессы могли бы жульничать и целовать меня в ответ на любое имя. Маша светилась в проеме двери. Это длилось мгновение, но я успел заметить странный блеск в ее глазах.

Татьяна, потом снова Маша. И снова Татьяна, Ольга, Маша, Ольга, Настя, Татьяна … В тот день я не ошибся ни разу. Получая заслуженные поцелуи, я непостижимым образом чувствовал в них печаль.

Игру мы придумали, когда я переселился в Замок на Пруду, и это быстро превратилось в ежедневный ритуал: я снова и снова узнавал их, утверждая свое право прожить с ними еще один день.

23 мая 1937 года

Москва. ЦПКиО имени Горького

– Можно тебя спросить? – Нина намазывала маслом ломтик хлеба.

Кривошеин кивнул.

– Если все правда … то есть если, допустим, все это было, то прошло двадцать лет. У тебя ведь были другие женщины?

Кривошеин покачал головой. Духовой оркестр милиционеров, застрявший в парке со вчерашнего карнавала, играл вальс перед рестораном.

– Не было? Совсем? – не верила она.

– Совсем.

– Но … твои отношения с царевнами были вроде бы платоническими.

– Разумеется.

– То есть … я у тебя первая?

Кривошеин кивнул. Нина яростно размешивала сахар в стакане чая, и звон ложечки о стекло переплетался и спорил с перезвонами оркестрового треугольника. Милиционеры отыграли венский вальс и затянули российский.

– Государь не любил «На сопках Маньчжурии». Его никогда не играли на корабле, – сказал Кривошеин.

– Государь, государь… – передразнила Нина. – Когда я читала, меня это чинопочитание коробило, честно говоря. На каждой странице – государь, государыня, ваше величество, ваше высочество. Что ты за рабская душонка, Анненков?

Нине нравилось называть его на новый лад легендарным для нее именем. Она будто пробовала его на вкус. И конечно, «Анненков» звучало вкуснее, чем Кривошеин. Переспав с героем романа, она никак не могла решить, как ей теперь относиться к той тетрадке. Ее штормило, она перескакивала без конца с «этого не может быть» на «ты не мог такое придумать», как игла на заезженной пластинке.

Кривошеин отмалчивался, отделывался односложными замечаниями и думал: «Дурак. Зачем я дал ей тетрадь?» Ко всему еще примешивалось гадкое чувство: была у него одна любовь, его Отма, и вот он изменил ей самым нелепым и пошлым образом.

Потом сидели в Нескучном саду у самой воды и смотрели на реку в сонном оцепенении. Ополовиненная бутылка шампанского стояла на скамейке между ними.

– Разве можно любить четырех девушек сразу?

– Можно …

– Но ты ведь это придумал?

– Придумал …

Кривошеин сделал глоток из бутылки и протянул Нине, потом забрал и поставил под скамейку:

– Какой-нибудь сознательный товарищ еще дружинников позовет. Ни к чему нам привлекать внимание.

Солнце и шампанское утолили жажду движения. Сидели разогретые и ленивые.

– Сколько тебе лет? – спросила Нина.

– Тридцать девять.

– Наверно, вспоминаешь свою рабскую юность с ностальгической слезой, если, конечно, все это было.

Кривошеин улыбнулся:

– А ты что вспоминаешь? Пионерский горн? Комсомольские субботники? Хождение строем на демонстрации?

– Уж кто бы говорил про хождение строем, – усмехнулась Нина.

Кривошеин улыбался расслабленно, щурясь на солнце.

– Какое самозабвенное лакейство на каждой странице твоей тетрадки! Ты раб, Анненков, да еще кичишься этим! Служил, прислуживал – давай поплачь еще о том счастье, Плакса-морячок.

– Я служил мечте.

– Какой мечте?

– Мой корабль. Мои принцессы …

– Не твой корабль и не твои принцессы …

Нина вдруг вскочила и встала перед Кривошеиным, заслоняя солнце.

– Да ведь ты враг! Был врагом и остался! Темная матросня в душном трюме царизма!

Кривошеин улыбался.

– Посмотри вокруг! – воззвала комсомолка. – Этот парк – разве он не прекрасен?! Посмотри на лица людей! Свободных людей!

– Да, фабрика счастья …

– А разве нет?! Белогвардеец ты недобитый!

– Никогда не был белогвардейцем.

– Ну монархист!

– Это – да.

– Как ты можешь! Нет их уже двадцать лет! Да и кто они были?! Обычные девчонки!

Хороша была Нина в комсомольском экстазе. Совсем забыла, что вынуждена бежать из этой фабрики счастья.

– Но ведь ты все это придумал, – спохватилась она. – Скажи, ты же все это придумал?

– Угу …

Нина долго молчала, глядя на другую сторону реки, где напротив фабрики счастья на деревянных мостках тетки полоскали белье.

– Нет, нет, я все равно не понимаю. Зачем ты все это написал – про этих царевен?

– Я любил их. Хотел спасти.

– Да ведь каких только мучений ты для них не придумал! Если хотел спасти, почему не написал просто, что за ними пришел корабль и они уплыли и живут в хрустальном дворце? Кстати, они у тебя спаслись в конце концов? Я не дочитала.

– Не дочитала? – Кривошеин как будто обиделся.

– Остановилась на том, как вы приехали в Лхасу. И тут крышка погреба открылась.

– Хочу, чтобы ты дочитала.

– Там есть что-то про меня?

Кривошеин покачал головой.

– Значит, сто первое признание в любви к твоим царевнам?

– Ревнуешь?

Из записок мичмана Анненкова

30 августа 1919 года

Сидели на террасе, ждали Государя. Его снова призвал к себе Далай-лама. Над прудом уже плыли длинные паутинки, но еще носились знойные стрекозы. Как давным-давно на море, Принцессы надели белые платья – их будто принес бриз с нашего Корабля, до которого уже не доплыть.

Вчера утром я получил от Рейли послание Георга Пятого, тут же передал его Государю и целый день ждал приема, но он меня не принял. И сегодня уехал к Далай-ламе, будто специально избегая встречи со мной. Опять к Далай-ламе, и опять небось в компании Бреннера. А ведь знал, как важно для меня содержание того письма. Знал и оставил меня мучиться неизвестностью. Я чувствовал, что в письме судьба Романовых, а значит, и моя судьба.

– Чем займемся сегодня? – спросила Настя.

Обычно после этого вопроса Принцессы устраивали форменный бедлам. Наперебой предлагали удовольствия, какие мы могли себе позволить: крокет, домино, потрепать гривы тибетских мастифов, посидеть под гигантским кедром, полежать под раскидистым дубом, сажать цветы (главный садовник Драгоценного сада Иджли-Хамбо выделил Принцессам их персональную клумбу), петь на террасе или по очереди рассказывать истории. Они спорили, как прожить наш очередной счастливый день, который мы заслужили целым годом лишений, плена, холода и мрака. Но в то утро никто не торопился с предложениями.

– Пойдешь с нами сажать хризантемы? – спросила Настя неуверенно.

– Конечно. Но меня может вызвать Государь …

– Мы подождем тебя, братик, – сказала Татьяна.

– Разве только хризантемы? А гиацинты? У нас же есть гиацинты, – сказала Ольга.

– И гиацинты, и астры… – сказала Настя. – Успеть бы …

– Успеть? А есть срок? – насторожился я.

– Ну, до холодов, – пояснила Настя, но неубедительно …

Меня еще держал и давил ужас позапрошлой ночи. Я смотрел на Принцесс, а видел их мертвых, лежащих в ряд на том черном поле в рыжем мерцании костров. И черные фигуры волокли их куда-то … Я щурился на солнце, чтобы выжечь этот морок. Этого нет больше! Этого не будет, потому что я убил его. Отрубил и сжег его голову. И все-все отменил – все, что он говорил, все, что показывал мне на том черном поле с рыжими огнями …

– Мы потратили целую жизнь, чтобы добраться сюда, а цветы здесь те же самые, что и у нас в царскосельском парке. Странно, правда? – сказала Маша.

– Потому что они отсюда. Здесь их родина, – сказала Ольга.

– Собачек хочется погладить, – улыбнулась Маша.

Кто сказал, что тибетский мастиф – собака? Эти чудовища – помесь пещерного медведя с саблезубым львом – охраняли по ночам наш Драгоценный сад. Принцессы ходили к ним в вольер потрепать гривы.

За деревьями ударил гонг.

– Папа́ приехал, – сказала Настя.

Сигнал подавался, когда в Драгоценный сад прибывал Далай-лама, а с некоторых пор – и Его Величество Император Николай Второй.

Показался паланкин на плечах восьми носильщиков в зеленых кафтанах. Перед паланкином шли трое стражей с длинными бамбуковыми палками. Следом шагали наш толмач и Бреннер, а за ними десяток воинов с мечами и ружьями.

Процессия перешла по мосту на нашу сторону пруда и свернула к парадному входу. Только Бреннер направился к нам. Мы с неловкостью смотрели, как он идет, кособокий, худой, в своем замызганном халате, увешанном побрякушками, – настоящий дервиш. Шагах в десяти он остановился, будто проситель, нищий.

– Прошу прощения, Ваши Высочества, прошу прощения … Я к тому, что не увидимся больше. Прощайте, Ольга Николавна, и … Татьяна Николавна, всех благ и, Мария Николавна, будьте счастливы и, Анастасия Николавна, дай вам Бог, дай вам Бог …

– Ты уезжаешь? – спросил я.

Я думал пошутить, но все застыли.

– Мы все уезжаем, – пробормотал Бреннер. – Опять все уезжаем.

И бочком, бочком – пошел. Сестры смотрели в разные стороны. Спрашивать их ни о чем не стоит, решил я. Пора спросить Государя.

– Мы ждем тебя в саду, – сказала Ольга.

30 августа 1919 года

Тибет. Лхаса

– Этого не может быть, – сказал Анненков.

Николай курил самокрутку и смотрел в окно. Он понимал, на первые панические возражения адъютанта отвечать не стоит. Надо дать ему время.

Анненков сидел на диване, обложенный газетами, извлеченными из портфеля Рейли. В руке держал лист бумаги с машинописным текстом. Это было письмо Георга Пятого Николаю Второму.

– Не может быть этого! Ваше Величество, Рейли просто пользуется тем, что мы здесь отрезаны от мира. Как мы можем в это проверить? Кто привез нам письмо короля Георга? Рейли! Я тоже мог бы напечатать такое, если бы у меня была печатная машинка. Откуда мы можем знать, что письмо написано Георгом Пятым? Где подпись?

– Письмо, написанное рукой короля и с его подписью, не могло дойти в эти сроки из Лондона. Текст передан по телеграфу в Дели, ты же прочел приписку Рейли.

– Рейли может написать что угодно. Нет ему веры!

– А газеты? Он их специально привез, предвидя наше недоверие.

Газеты были английскими, двухмесячной давности.

– Газеты эти можно было напечатать там же, в Индии, специально для нас в одном экземпляре.

Николай покачал головой:

– Слишком сложно …

– Ради цели, которую они преследуют, можно было и не то придумать. Им во что бы то ни стало нужно заманить вас в ловушку. Или это нужно лично Рейли. У него просто идея фикс – убить вас.

Николай смотрел на пруд. Анненков горячился:

– Нет, нет, мы не можем просто принять это на веру. Нужно отправить кого-то в Индию и собрать сведения из других источников. Я бы просил ваше величество отправить меня, но, боюсь, я нужен здесь. Я не могу оставить вас и княжон. Нужно отправить кого-то из тибетцев. Есть же у них какая-то связь с Индией …

– Да-да… – сказал Николай рассеянно. – Мы же знали, что возможно что-то подобное …

– Подобное … Но не это … Это же … это конец России …

Как многие русские за границей, Анненков надеялся, что после подавления красных еще побурлит Россия, побузит и все как-то вернется на круги своя. Но то, что писали эти газеты, что якобы писал в письме британский монарх … Это не укладывалось в голове.

Оказывается, пока Романовы покоряли пространства Азии, оторванные от телеграфных и телефонных линий, большевиков в России повсеместно разбили. Ленин убит, Троцкий бежал в Соединенные Штаты Америки. Прочие большевистские лидеры либо убиты, либо под арестом в ожидании суда.

Но и в стане белых все переменилось: Добровольческую армию разоружили союзники из Антанты. Адмирал Колчак убит в результате заговора либерально настроенного офицерства. В Омске образована Сибирская республика под протекторатом США. Дальневосточная республика – протекторат Японии. Украина и Кавказ отошли Германии. В Петрограде правит международная оккупационная администрация, так же как и в Москве. Крым, Одессу и Бессарабию получила Франция, несмотря на протесты Константинополя. В Самаре образовалась Поволжская Чешская республика. Чехи вытребовали себе у Антанты обширную территорию под тем предлогом, что именно они первыми вступили в борьбу с большевиками за демократию и идеалы свободы. Карелия отошла к Финляндии, Чукотка и Камчатка – американцам. Уральская и Поморская республики под британским протекторатом. Но все это еще было в движении – бурлило, пенилось. России больше не было, и само это слово в названиях новых государств не упоминалось.

И война. Мировая война разгоралась с удвоенной силой. Германия, захватив Украину, Польшу и Кавказ, получила новые ресурсы для поддержания боевого духа. Теперь фронт между Германией и Антантой проходил по Волге и Уралу, а в бой шли полки мобилизованных с обеих сторон русских. На Дальнем Востоке уже сталкивались отряды японцев и американцев, делившие территории. Все воевали со всеми. Хаос.

Вишенкой на торте выглядело сообщение, что барон Унгерн силами своей Азиатской конной дивизии захватил Монголию и, объединив ее с Бурятией и Забайкальем в панмонгольское государство, провозгласил себя императором Востока.

В своем письме Георг Пятый предлагал Николаю Второму московский престол. Международное сообщество – а на самом деле англичане и французы, – руководствуясь соображениями «гуманности и исторической справедливости», постановило образовать все же некое государство под названием Московское царство. В него, кроме Москвы и Петрограда, должна была войти узкая полоска земель между ними – та самая радищевская дорога из Петербурга в Москву.

Анненков перечитывал письмо британского монарха. Николай смотрел в сад, где среди волнения зелени белыми бутонами трепетали платья его дочерей.

– …Они хотят, чтобы я на московском троне своим присутствием освятил раздел России, – заговорил Николай. – Если я на троне, то я признаю их действия легитимными, и со мной опять же вопрос решен. Конечно, они обойдутся и без меня, но со мной это все же как-то поприличнее. Это будто не аннексия, а добровольный раздел русских земель ко всеобщему благу. Я не доставлю им такого удовольствия …

– С вашего позволения… – вступил Анненков осторожно. – Если они и без вас сделают все по-своему, то есть ли смысл противиться? Во всяком случае, это престол и действительно выход для вас …

Царь посмотрел на Анненкова как на непрошеного докучливого визитера.

– Ты в самом деле так думаешь?

– …Только исходя из блага вашего величества и их высочеств …

Царь отвернулся от Анненкова и снова стал смотреть в окно.

– Все растащили, крысы, – сказал он. – Если бы все вернуть, может, ничего этого не было бы? Как ты думаешь?

– Что вернуть, ваше величество?

– Любое действие имеет последствия … Особенно жертва. Жертвоприношение … Мне пять раз предсказали смерть в восемнадцатом году, и не только мне, но и семье. И вот все как будто сбывалось, почти уже сбылось точно в обозначенные сроки. И вдруг мы этого счастливо избежали. Вы нас увезли … Вы изменили предначертанное.

– Что вы хотите этим сказать?

– Кто знает, если бы все случилось, как предначертано, может, и в России все сложилась бы по-другому.

Анненкову понадобилось время, чтобы осознать.

– Ваше величество … лучше было бы, чтобы вас расстреляли?

– Лучше или хуже – не о том речь … Судьба …

– Вам надо было умереть, чтобы Шагаевы победили? Неужели вы отдали бы страну этим Шагаевым, Пожаровым, Юровским?

– А ты отдал бы Колчакам, Унгернам?

– Я жизнь готов отдать за вас, а кто-то и отдал! А теперь вы говорите, что вам лучше было бы умереть? Государь, вы с ума сошли?

– Мичман, вы забываетесь. – Но прозвучало это глухо, бесцветно.

Анненков не видел лица царя, только сутулую спину, худую загорелую шею, торчащую из широкого ворота кителя.

– Ваше императорское величество, я ваш последний солдат! Самый последний!

– Я знаю, Лёня … Подлость в том, что мне не нужны больше солдаты.

– Не понимаю! Скажите, что все это значит? К чему предположения о том, что могло бы быть?

– Я устал. Мы еще поговорим… – сказал царь. – Иди к девочкам, они ждут тебя. – Подошел к Анненкову, обнял. – Я помню, что ты сделал для нас. Мы всегда будем помнить …

Из записок мичмана Анненкова

30 августа 1919 года

Я выскочил на террасу. Что я наговорил Государю! И что он наговорил мне! Он будто прощался! За все время нашего исхода Государь обнял меня три раза. Это был четвертый. Какой же он худой, маленький, на голову ниже меня. Раньше я этого не замечал. Всегда Он возвышался надо мной.

Я перешел мост и увидел Ольгу. Она сидела на парапете. Туфли сбросила, босые ноги отражались в воде. Подол белого платья закатала выше колен и рукава тоже, обнажив плечи.

– Оля! – Я будто позвал на помощь.

Она обернулась, ждала меня.

– Что с тобой?

– Я чего-то не знаю?

– Мы уедем завтра …

Вот тебе и раз!

– Куда?

– Его Святейшество так любезен, предложил нам экскурсию в какое-то волшебное место.

Что это, черт возьми!

– Какое место?

– Просто прогулка …

Она старалась говорить спокойно, но именно старалась.

– Вы уже знали утром?

– Папа́ просил не говорить, чтобы не портить тебе день.

Я рассмеялся нервно. Принцессы тоже участвовали в заговоре, как и все кругом.

– Я с вами!

– Нет, папа́ решил, что ты останешься.

– Я чем-то провинился?

– Леонидик, – сказала она нежно, – мой дорогой, прекрасный Лёнечка. Помнишь наш разговор в храме?

– Помню …

– А потом мы пришли к дому, и ты сказал …

– …что люблю тебя.

– Я тогда промолчала, а теперь … теперь или никогда … я люблю тебя, всегда буду любить …

В другое время я взлетел бы над прудом и стрекотал бы крыльями, как восторженная стрекоза. Но в ту минуту я уже знал – это не объяснение в любви. Это прощание.

– Ты прощаешься?

– Завтра едем в горы.

– Без меня нельзя! Ты что, не понимаешь? Нельзя!

– Еще я виновата перед тобой, перед всеми. Так виновата! Это я проговорилась Барону о том свидании, когда убили Павлика. Нечаянно. Сказала, что завтра мне будет одиноко, когда все соберутся. Он догадался. А я только вчера поняла, что это я … Раньше мне и в голову не приходило! Прости меня …

– Оленька, дорогая, о чем ты? Он и сам мог догадаться – просто догадаться, что они придут. Ты слышишь, вам нельзя ехать без меня!

– Прости меня, прости!

Она обняла меня коротко, подхватила туфли и побежала через мостик, босая, тонкая. Не было сил ее окликнуть …

Татьяну я нашел на поле для крокета. В одиночестве она стукала молоточком по деревянному шару. Увидев меня, вытянулась в струнку, расправила плечи, словно балерина у станка.

– Зачем вы едете? – налетел я, не уняв дыхания.

– Так решил папа́ …

– Почему мы прощаемся?

– В горах, бывает, сходят лавины, если ты помнишь.

– Все что-то знают, кроме меня.

– А ты привык быть в центре …

Она наклонилась и тюкнула молоточком по шару. Снова встала в третью позицию и посмотрела на меня, оценивая.

– Ты такой смелый, добрый, удачливый, высокий и статный … И улыбка …

Иронии почти не слышалось. Почти. Но капелька душистого яда все же присутствовала в этом букете – без нее Таня не была бы Татьяной.

– Но я не люблю тебя, – закончила она с сожалением.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Сейчас или никогда.

– Почему – сейчас? Почему – никогда?

– Я бы любила тебя, правда, но так вот тебе не повезло, потому что был Павлик. Такая незадача. Я знаю, тебе нужно, чтобы все тебя любили. Все, а тут я … Потому что был Павлик.

– Ты тоже видишь его, как Бреннер? – не удержался я.

Но она не слушала, ей надо было высказать свое.

– Ты хороший, хороший. Я хотела бы любить тебя … Но ты … как Барон – все скачешь, скачешь, и душа у тебя баронская.

Она говорила проникновенно. Так говорят спьяну или с немыслимого горя.

– Я бы любила тебя. Потому что кого же и любить? Нет никого! И никогда не будет.

– Таня …

– Не скажу, что люблю тебя. Прощай.

Я не поверил бы в ее любовь, а той нелюбви, что я слышал в ее голосе, мне уже хватало для счастья.

– Так мы прощаемся?!.

– Маму так хочется увидеть и Бэби …

Она обняла меня и тут же отстранилась:

– Иди. Маша там, на клумбе … Иди!

Не мог я идти. Я будто прирос.

– Да уйди же ты!

Я сделал шаг назад, а то она стукнула бы меня молотком. И еще шаг назад, и еще. Отвернулся и пошел. Она же вернется, и вся ее нелюбовь будет моей.

Маша копалась в земле, сидя на корточках. И подол белого платья уже извозила.

С первых дней жизни в Драгоценном саду Маша сажала цветы с каким-то радостным остервенением, и они произрастали буйно, с библейской силой и неукротимостью.

– Маша, зачем вы едете?

Маша поднялась и отряхнула руки, но они все равно были в земле.

– Папа́ сказал, так надо.

– Почему он меня не берет?

– Тебе не надо, братик.

– Почему мне не надо?

И она тоже меня не слушала, торопилась сказать о своем важном.

– Меня никто не любил. Никто, кроме тебя. Ты мой единственный роман, братик.

– А румынский принц?

Маша печально качнула головой.

– Принц? Он ко мне от Ольги бросился, когда она отказала. Да мне с ним и поговорить не дали. Я в жизни только тебя целовала.

– Почему ты говоришь мне это сейчас?

Она покачала головой, посмотрела на свои грязные руки и платье. И снова на меня внимательно.

– Будь счастлив, братик!

Прижалась ко мне, но не обняла, потому что руки были испачканы. И я ее не обнял почему-то. Мы постояли, прижавшись. Я увидел Настю, бегущую к нам в высокой траве.

– Не хватило ей терпения дождаться своей очереди, – сказала Маша.

Она отстранилась и ушла, оставив возле клумбы саженцы и лопату.

Настя налетела и повисла на мне.

– Леонидик, милый, я не могу больше! Не хочу ехать в горы!

– Ты боишься?

Она торопливо закивала:

– Там что-то случится.

– Что?

– Не знаю! Мы едем верхом, без охраны, с одним только проводником! Даже наш толмач не едет!

– Почему Государь меня не берет?

– Он говорит, это только наше семейное дело.

У меня словно что-то взорвалось в мозгу – ослепительная вспышка, от которой бросило в жар.

– Далай-лама что-то обещал Государю?

– Далай-лама? – Настя удивилась.

– Он обещал Государю, что вы увидите Государыню и Алексея?

Настя посмотрела на меня потрясенно, перекрестилась и затрясла головой.

– Папа́ не говорил ничего такого.

Но я видел, что эта мысль ее тоже посещала. Она заговорила горячо:

– Прошу тебя, давай уедем – мы с тобой, вдвоем! Далеко! Совсем!

Этого я никак не ожидал.

– А как же Государь? Сестры?

Она села под деревом.

– Я люблю папа́, люблю Сестер. Я так скучаю по маме и Бэби. Я так хотела бы их увидеть! Хоть на секунду … Но я больше не могу. Я хочу жить своей жизнью! Нашей жизнью с тобой!

Она плакала. Я сел рядом, обнял за плечи.

– Как ты это себе представляешь?

– Папа́ назначил выезд на рассвете. А мы с тобой уедем ночью. Я уже договорилась с одним стражником. Он откроет нам секретную калитку.

– Как ты его уговорила?

– Подкупила. У меня есть собственные средства, украшения. Я их возьму с собой.

– И куда ты думаешь ехать?

– Да хоть куда! Мы можем поехать в Индию или в Китай. Там сядем на корабль – и в Америку! Инкогнито, конечно. У меня достаточно средств для нормальной жизни, даже с избытком …

– Что же, мы просто так сбежим, тайно? И бросим всех – Государя, твоих сестер?

– Господи! Я хочу быть с тобой! Папа́ не в себе. Этот чертов Бреннер что-то сделал с ним. И еще Далай-лама. Они уговорили его ехать куда-то, любоваться горами. Будто мы еще не налюбовались! Уедем, прошу тебя!

Я молчал.

– Ты не любишь меня, – сказала Настя тихо.

– Я люблю тебя … люблю … Но я не могу оставить Государя, – сказал я, и, конечно, это была правда, но не вся.

Настя сама сказала:

– Знаю, чего ты не можешь. Ты не можешь быть только со мной. Тебе нужны все … Уходи …

В конце концов все они сказали это – уходи.

– Послушай, я должен все обдумать. Вечером я приду, и мы все решим.

– Правда? Ты придешь?

– Конечно!

– Не бросай меня.

Отчаяние мгновенно сменилось в ней надеждой.

– До вечера! Не беспокойся ни о чем.

Сестры нарочно ждали меня в разных местах, чтобы я мог попрощаться с каждой отдельно. Нужно отговорить Государя от этой поездки. Немедленно!

Еще не перейдя мост, я увидел у входа в Замок на Пруду десяток стражников при мечах и ружьях. Вместе с ними был комендант Драгоценного сада и наш толмач Юмжегин.

Комендант поклонился на тибетский манер и сказал что-то. Толмач перевел:

– Вам надлежит переселиться из Драгоценного сада в дом, где вы жили раньше.

– Почему?

– Приказ вашего Государя, – сказал комендант.

– Приказ Государя?! Этого не может быть!

Толмач не стал переводить коменданту, а подтвердил сам, гладя мне под ноги:

– Да, это приказ Его Величества.

– Я хочу услышать это от него, – сказал я и двинулся ко входу во дворец.

Стражники мгновенно встали передо мной.

– Ваш Государь не расположен принимать вас и распорядился, чтобы вы немедленно покинули Замок и Драгоценный сад.

Толмач добавил от себя:

– Его Величество оставили вам письмо.

Он достал из-за пазухи свиток бумаги, обмотанный бечевкой и скрепленный сургучом, – так выглядели там письма – и передал мне.

– Вскрыть, только когда вы будете за пределами Драгоценного сада.

Государь выдворял меня. А чего же я ждал, назвав его сумасшедшим?

Меня с моими пожитками посадили в тот же паланкин, на котором прибыл Государь. Видно, это нужно было для полного и определенного исполнения воли Государя: вот, доставили до самых дверей дома.

Как только носильщики тронулись, я сразу же развернул свиток, надеясь найти там объяснение моей опалы. Рукой Государя было написано торопливо и неразборчиво:

«Леонид, прости.

Дальше только наш путь. И благодарю за все.

Постарайся жить.

Николай Романов

P. S. Запомни номер счета в швейцарском банке на предъявителя. Не уверен, что он еще будет действовать, когда все изменится, но ведь мы уже видели столько чудес. Выучи его наизусть. Обязательно наизусть». И следовал номер счета.

Я перечитал письмо пятьдесят раз. Они не вернутся – единственное, что я понял. Не вернутся.

Перед паланкином шел слуга, регулярно ударявший в гонг, слышались крики стражников, разгонявших прохожих. Так торжественно и карнавально Государь Император вышвырнул меня из своей судьбы и из судеб моих Царевен.

«Николай Романов» – подписался Император. И ко мне обратился по имени. «Постарайся жить» – что это значит? Будто я не жил до сих пор.

Нужно вывернуть наизнанку Бреннера. Он знает все. Если не все, то многое. Он не спрячется от меня за своими причудами!

Бреннера не было дома, но я знал, где его искать.

Я шел по улице Баргхор, что извивалась вокруг храма Джоканг. Паломники совершали по ней ритуальные обходы, и Бреннер часто бродил там – круг за кругом – часами. В сумерках я шагал среди неразличимой толпы и вертел головой, свернул к храму. На площади завывала тибетская опера, будто ветер кружил среди гигантских печных труб, увешанных колокольчиками.

И тут я услышал его голос. Он кричал по-русски:

– Это чушь! Ты слышишь, это бред собачий!

Бреннер шел, натыкаясь на прохожих, и спорил с кем-то из своих невидимых собеседников:

– Мы их спасли?! Володя, это ли спасение? Нет спасения! Мы в водовороте! Никто не выплывет!

Послушал нетерпеливо ответ и снова закричал:

– Нет, Паша, ты это оставь! Я этого слышать не хочу!

Ему что-то возразили, и он взорвался:

– Жертва?! Да, жертва! Так уж устроено, что без жертвы никуда… – Он свернул к храму. – Но понять бы, во имя чего …

Вот оно что! Жертва! С ума они сошли? Они – я так и подумал о Бреннере, Лиховском и Каракоеве, будто двое последних тоже участвовали в заговоре.

У храма в свете чадящих факелов плясали маски, яркие, дикие. Темной стеной окружали их зрители. За ревом оперы я уже не слышал Бреннера. Он протиснулся на ступени храма и уселся под колонной. Я сел рядом, подвинув каких-то оборванцев. Бреннер уставился на меня удивленно.

– Куда едет Государь?

Он молчал.

– Саша, я ведь могу и забыть нашу дружбу.

– Ты и убить можешь, я знаю.

– Ты должен мне сказать, куда и зачем едет Государь.

– Ты не сможешь помешать.

– Помешать чему?

Он помолчал, будто взвешивая за и против, и выпалил с детским упрямством:

– Не скажу!

– Если я все равно не могу помешать, зачем тебе скрывать?

– Да я не скрываю. Я тебя берегу. Еще свихнешься, как я.

– Саша, не вынуждай меня … Мне нужно знать, зачем Государь едет в горы.

Маски метались и кружились с такой нечеловеческой резвостью, что казалось – размазывались в пространстве. Бреннер молчал.

– Значит, жертва? – спросил я.

Он поморгал глупо. Я схватил его за горло, прижал к стене:

– Ты что придумал! Жертва?! Ты с Рейли сговорился, чертов ты юродивый! Их убьют там?

Я душил Бреннера. Он не сопротивлялся и ухитрялся смотреть на меня с тихой печалью.

– Убьют? Да Бог с тобой! – смешным голосом пискнул он. – Кто здесь убивает?

– А что?! Что там будет?!

Бреннер хрипел, изгибался и бился. Трубы взвыли, грянули литавры. Мы, как два демона из тибетской оперы, сцепились в кульминационной схватке, скатились со ступеней. Народ расступился и образовал наш собственный зрительский кружок. Я почувствовал, что Бреннер слабеет, и отпустил его. Он кашлял, согнувшись. Вдруг вскочил и побежал, петляя в толпе. Я бросился за ним. Догнал, сшиб с ног, прижал к земле:

– Куда они едут? Какой дорогой? Почему без охраны?

Зрители снова обступили нас. Бреннер улыбался благостно, как религиозный фанатик.

– Ты не сумасшедший! – кричал я.

– Правда? – удивился он.

– Ты просто сволочь! Кто тебе велел погубить их?!

Он лежал под моим коленом и хлопал глазами. Убить его я не мог. Встал и пошел сквозь бесновавшийся карнавал. Мощные голоса труб, как стволы гигантских деревьев, вырастали в небо, увитые радостными побегами колокольчиков и буйными соцветиями литавр.

Когда я вышел на улицу и шум остался позади, к своему удивлению, опять услышал Бреннера.

– Вопросы тебя грызут? Нет ответов!

Не ожидал, что он потащится за мной.

– Отстань!

Но он бубнил мне в спину:

– Я знаю эти твои вопросы. Что такое жертва? Можно ли жертвовать жизнью одного ради жизни других?

– Уйди!

Улица была пуста, и голос Бреннера звучал гулко и назойливо:

– …Если я вмещаю в себя весь мир, то есть ли что-то большее, чем я? Если я вмещаю в себя все другие Я, то как они – все другие – могут быть больше меня одного?

– Иди к черту!

Я шел к Государю с намерением получить все ответы от первого лица. Если и Государь сошел с ума, мне придется защитить Царевен и от него тоже.

Бреннер отстал, но голос его меня настиг:

– Жертва … Это ведь ты застрелил того поручика?

Да, это я застрелил поручика Хлевинского. Нельзя было его отпускать.

30 августа 1919 года

Тибет. Лхаса

Анненков знал одно место в ограде Драгоценного сада, где стена пригибалась, протискиваясь под мощными ветвями вековых деревьев. По такой ветви, как по мосту, он и перебрался в сад – через ворота стража его ожидаемо не пустила.

Шагал под высокими деревьями, смыкавшимися над головой шелестящим сводом, – то узнавал дорогу, то угадывал направление.

Остановился и сел среди темных зарослей. Подкосились колени от пронзившей вдруг мысли: Кошкин требовал убедить Романовых остаться здесь. Разве не то же самое он, Анненков, собирается сделать теперь? Выходит, он выполняет волю Кошкина? Того Кошкина, которого убил как злейшего врага царя. Реализует его замысел? Нет! Кошкин мертв, и все его замыслы сгорели вместе с его головой. С другой стороны, Далай-лама советовал не мешать императору в любом его решении. Но то же самое говорил ему и Бреннер, а разве можно следовать советам сумасшедшего?..

Анненков сидел в высокой траве – не мог двинуться с места, придавленный тяжелым сомнением. Звенели цикады. Сияли звезды … А еще Кошкин говорил, что он, Анненков, меченый, что он избран кем-то, что его ведут и он ведет Их по чьей-то указке … Что это? Блеф? Бред? Как это понять?..

Анненков закрыл глаза и послушал ночь, открыл глаза и посмотрел в темноту – ждал знамения, знака. Ничего такого не было. Он встал и пошел. «Вот я иду, – думал он, – кто-то ведет меня? Черта с два! Это я иду – я сам, своей волей! Иду туда, куда сам решил! Наплевать, чего хочет кто угодно и чего хотел! Он, Анненков, делает только то, чего хочет сам. И ничего плохого государю и царевнам он ни при каких обстоятельствах желать не может…»

И тут его настиг далекий звук. Сначала глухой рокот, будто из-под земли, потом прерывистый утробный рев, отдаленно напоминающий собачий лай, но больше – львиный рык. Анненков побежал – чудовища уже искали его. Они еще не взяли след, но уже знали, что он здесь.

Он мчался напролом. Позади слышался хруст и топот, будто за ним гнались слоны. Оглянулся на бегу – среди черной зелени мелькала вереница огней. Глаза чудовищ! Огнедышащие пасти! Нет, факелы стражей! Уже слышались их крики. Они не успеют укротить своих псов, даже если захотят. Скорей! Разорвут его мастифы под окнами царевен …

Анненков несся через поле для крокета, перескакивая воротца, а на другом его конце уже рычали чудовища, стремительно сокращая расстояние.

Впереди за деревьями замаячила громада Замка на Пруду. Но и по мосту через пруд уже бежали навстречу стражи с собаками. Анненков с ходу перемахнул через парапет и ухнул с высоты двух саженей в воду, которая сначала поглотила его, а потом вытолкнула и поставила на ноги. Он стоял по пояс в воде, а над парапетом уже выросли гривастые львиные морды мастифов. Кажется, они готовы были броситься в пруд, но нет – стояли, опершись передними лапами о парапет, и смотрели вниз, как зрители с галерки.

Собаки и стражники метались по берегу, кричали и лаяли, дымили факелами, но в воду лезть не торопились. Анненков стоял посреди пруда перед Замком с темными окнами.

– Настя! – закричал он. – Настя! Настя!

Собаки ухали утробно, оглушительно, будто осадные орудия. Воины загомонили громче. Анненков многих узнавал. Заметил и начальника стражи, с которым несколько раз встречался по вопросам охраны государя. Если бы Анненкова не знали здесь в лицо, вероятно, уже застрелили бы.

– Настя! Таня!

Собаки бесновались.

– Ольга! Маша!

Стражники смеялись и обменивались впечатлениями.

– Ваше величество!

Анненкову почудилось какое-то движение за темными окнами. Они были там, но не хотели его видеть.

– Отма-а-а-а! Отма-а-а-а!

Мерцание факелов отражалось в воде. Он словно застрял в раскаленной лаве.

– Отма-а-а-а! Отма-а-а-а! – Как заклинание. – Это ошибка! Государь, нельзя завтра ехать!

Стражи громко совещались, как бы так вытащить безумца из воды, чтобы не замочить ног. На мосту показался толмач Юмжегин.

– Господин Анненков, вам следует уйти, – сказал он.

– Я хочу видеть государя!

Толмач покачал головой.

– Отма-а-а-а! Отма-а-а-а! – кричал Анненков. – Государь, для кого эта жертва?!

В своей комнате Анастасия стояла у окна и с верхнего этажа смотрела на фигурку, кричавшую в луже. Выбежала в залу, где в темноте отсвечивала золотом двухметровая статуя сидящего Будды. Дверь в покои Николая была открыта. Настя увидела отца, стоящего на коленях. По стенам плясали отблески пламени, отраженные водой.

– Господи, спаси и помилуй … да минует меня чаша сия, да минует меня… – услышала Настя.

Анненков кричал:

– Во имя чего жертва? Бреннер сумасшедший! Демон! Сатанист! Не верьте ему!

– Да минует меня … минует … минует, – молился царь.

Настя плакала под яростным взглядом Будды. Из своих комнат показались Ольга, Татьяна и Мария, встали в дверях, смотрели на Анастасию. Она вернулась к себе, легла и накрыла голову подушкой.

Анненков закашлялся. Кричать больше не мог и что делать – не знал. Стражники тоже утомились и замолчали. С мостика на Анненкова смотрел толмач.

– Леонид Петрович, пойдемте, – сказал он печально. – Государь велел мне проводить вас домой.

23 мая 1937 года

Москва. ЦПКиО имени Горького

Она закрывает тетрадь.

– Дочитала? – спрашивает он.

– Сцена в горах последняя?

Он кивает.

– Значит, ты их не спас …

Он пожимает плечами.

– Я не знаю.

Он сидит со стаканом вина у двери, открытой в ночной Нескучный сад.

– Не спас … Поэтому меня спасаешь?

За дверью листва зеленеет лишь в прямоугольнике света, а за его границей слипается черными комьями. В парке смолкла музыка, и можно слышать невидимых сверчков.

Она сидит на кровати с закрытой тетрадью на коленях.

– Ты говорил, не пьешь, а второй день не просыхаешь.

– С тобой вошел во вкус.

– Ты их не спас … А меня?

– Что?

– У тебя не написано, что случилось со мной.

Она листает тетрадь, находит нужную страницу, читает вслух:

«…Еще пара заборов с разбегу – и я во дворе Шагаева перед его горящим домом. И – мимо, мимо … вижу дверь в избу, и она уже занимается огнем … у крыльца вижу мертвую собаку, а дальше … сын Шагаева. Сабельный удар почти отделил голову от тела, и она лежит, свернутая на сторону …»

Ее голос пресекается сдавленно. Он оглядывается: она плачет.

– Прости, – говорит он.

Она глубоко вздыхает и снова читает, совладав с голосом:

«…я уже у забора …. Над крышей рвется пламя, и дым стелется над землей, и в окнах дым и пламя … А в конце улицы в дыму я снова вижу их – Машу и двух казаков, всего двух. Всего два выстрела … И я оставляю дом за спиной, с маузером в руке бегу за ними через кусты и сухой бурьян».

Она закрывает тетрадь. Сглатывает слезы. Говорит, стараясь не сорваться.

– Андрей и собака убиты. Собаку звали Буян – я помню. А где же я? Что со мной? Ты меня не видел?

Он молчит.

– Ты видел меня? Ты ведь не обо всем пишешь? Я заметила! Ты, наверно, много чего пропустил!

– Это все придумано.

– Почему же так придумано, что папа и Андрей убиты, а я нет? Где я?

– Я не знаю …

– Ты убил меня?

Он качает головой.

– Ну, может, как-нибудь случайно?

Он отворачивается. Она впивается глазами в его затылок.

– Ты убил меня?! Там убил, а здесь спасаешь?!

Она встает с постели, подходит к нему, сжимает его голову ладонями и поворачивает к себе, будто хочет свернуть ему шею.

– Ты убил меня?!

Он больше не может. Плачет.

– Что?! Говори – что?! – кричит она.

– Я видел тебя в окне … Изба уже горела со всех концов и крыша … Я не мог … Марию уводили, у меня не было времени.

– Ты бросил меня в горящем доме?! Ребенка восьми лет?!

Она так сжимает его голову, что белеют пальцы. Оба плачут.

– Я не мог! Не было ни секунды! А если бы я погиб там, в избе? Что бы стало с ними?!

– Ты принес меня в жертву! Ребенка!

– Я не мог!

– Ты убил меня!

– Это все придумано!

– Чего же ты ревешь?!

– Того мира нет!

– Где-то я горю в избе …

– Мы все горим где-то …

Она отпускает его, падает ничком на кровать.

– Убийца!

Он уже не плачет.

– Спасая кого-то, убиваешь кого-то другого. Всегда так, если речь идет о жизни и смерти. Закон равновесия.

– Нет у бога такого закона, – бормочет она.

– Ну да … Только мне не рассказывай.

Вдруг до него доходит:

– Бог? Какой бог? Ты же комсомолка!

– Я теперь уже не знаю, кто я … Жива или сгорела? Скольких ты еще убил, кроме тех, о ком написал? Ты ведь не обо всех написал?

Он уже спокоен.

– В убийстве нет ничего сакрального. Ты просто вынужден сделать выбор, и этот выбор, как правило, очевиден. Никогда нет времени … Вот заколол я штыком немца в окопе, помню его лицо. Так, может, если бы я узнал в подробностях и ощущениях, как он любит свою Гретхен, как его дочка тянет к нему свои ручки, как пахнут розы в саду у его матушки, и яблочный пирог … Может, если бы у меня была тысяча лет, чтобы тщательно все взвесить и оценить … тогда я, как честный человек, – а я честный человек, – может, и сказал бы: беден я, беден, лучше мне погасить свет у себя, а у него пусть солнце встает. И подставил бы свой живот под его штык … Если бы у меня была тысяча лет … Но не было ни секунды.

– Думаешь, это тебя оправдывает?

– Я не оправдываюсь.

– Никуда я с тобой не поеду!

– Это я с тобой не поеду.

Она вскакивает.

– Как это?

Он достает из кармана два паспорта.

– По советскому доедешь до Одессы – Марина Александровна Кашина. Это билет на поезд. Завтра. Это швейцарский паспорт, Анна Корнбах, ты же говоришь по-немецки? По этому паспорту сядешь на любое судно до Стамбула. Турецкая виза есть.

– А ты?

– Я не поеду.

– Почему?!

– Куда мне ехать? Она здесь – Отма. И я здесь должен быть.

– Они мертвы!

– Да … И я здесь останусь.

Он не хочет говорить, что видел Отма в Ливадии. Она шла по аллее в белом платье. Они шли – счастливые, легкие … Это был знак.

– А как же я? – Она смотрит во все глаза, губы дрожат.

– Паспорта настоящие, только фотографии вклеены твои. Очень качественно вклеены. Из Стамбула поедешь в Париж. Французская виза тоже есть.

– Как я там буду жить?

– Ничего. Париж не хуже ЦПКиО. Говорят, тоже фабрика счастья. Средства у тебя будут. Завтра, все завтра. Я устал.

Она бьет его по лицу.

– Бросаешь меня! Опять бросаешь! Будь ты проклят! Убийца!

В его объятиях засыпает…

Часть седьмая

Родина

15 Мая 1939 года

Москва. Лубянка

Утром Кривошеина без объяснения причин отвели в баню. Потом прямо в камеру пришел парикмахер. Кривошеин спрашивал, но ему не отвечали. Конечно, его готовили к чему-то, но к чему? Может, расстреляют? Помыв, побрив и причесав Кривошеина с утра, его на целый день оставили в покое и пришли за ним вечером в десять. Ночью забирают только на допрос.

Два года уже Кривошеина не водили к следователю, словно забыли о нем. Он сидел в одиночке внутренней тюрьмы на Лубянке. Никто не объяснил, сколько ему еще сидеть и за что. Не было ни суда, ни приговора. Забыли. И он никуда не писал, ничего не просил и никого не уверял в своей невиновности. Забыли и ладно – может, и к лучшему.

Два года назад Кривошеин посадил Нину с ее паспортами на поезд до Одессы. Заставил выучить наизусть номер счета на предъявителя в швейцарском банке. Нина сомневалась: если все изменилось, то и счета этого не должно быть. Кривошеин возражал: счет был открыт еще до войны, то есть до развилки вариантов, которая наступила 17 июля 1918 года. Значит, счет должен быть. На вокзале Нина плакала, что-то говорила, Кривошеин отвечал невпопад, отворачивался, высматривая слежку. Никто их не преследовал. Когда она наконец схватила его голову и повернула к себе, увидела, что он тоже плачет.

– Не плачь, Плакса-морячок, – сказала Нина.

Поезд тронулся, Нина пыталась выглядывать из-за спины сурового проводника и махать рукой.

Через неделю, когда, по его расчетам, она уже должна была плыть в Стамбул, Кривошеин вернулся к себе на дачу, предполагая, что его там ждут. И его там ждали. Тетрадь он перед тем сжег в лесу.

Месяца два его допрашивали по делу об участии в контрреволюционном заговоре и создании шпионской сети под руководством английского агента Бокия. Кривошеин придумал себе дерзкую стратегию: на допросах шпионом себя не признавал, зато контрреволюционером – с охотой. На любой вопрос следователя рассказывал, как похитил в 1918 году царя Николая Второго из заключения в Екатеринбурге. Вопиющая нелепость этих показаний поначалу выводила следователя из себя. Конечно, били, не давали спать, но Кривошеин стоял на своем. Пересказывал на память содержание своей тетради. Ничего не стеснялся, не утаивал – ни расстрела Юровского и Медведкина, ни похода в Тибет к Далай-ламе, ни своих битв с инфернальным Кошкиным. Следователь то слушал с интересом, то бил, то опять слушал, забывая вести протокол и расспрашивая подробности. Вскоре на допросы Кривошеина стала собираться публика – другие следователи и сотрудники Управления, – не каждый день услышишь такое. Собирались по пять, по семь человек, как на концерт. Конечно, это было нарушением порядка ведения следствия, но ведь никто не воспринимал всерьез басни подследственного. Бывшие товарищи по работе спорили: свихнулся Кривошеин по правде или симулирует.

Особенно волновали слушателей отношения Кривошеина с царевнами: как там что у них было. И тут подследственный охотно рассказывал, как влюбился во всех четырех сестер Романовых. Это всегда вызывало бурный восторг. Сыпались сальные шуточки и каверзные вопросики, но Кривошеин настаивал: с царевнами у него были только платонические отношения. Ему не верили, требовали подробностей: как он их вертел, кого и сколько …

Узнали и о звезде Кривошеина. Разглядывали. Но прошли те времена, когда звезда на спине доказывала преданность делу революции, – звезда не звезда, а разоблачили – сиди.

Устроили Кривошеину очную ставку с его бывшим начальником Бокием. Разжалованный и жалкий бывший комиссар госбезопасности третьего ранга показал, что со своим подчиненным готовил побег в Шамбалу. Кривошеин с готовностью в этом сознался и охотно делился со следствием подробностями. В результате Бокия расстреляли, а Кривошеин продолжил развлекать лубянскую публику выступлениями в разговорном жанре.

И вдруг все изменилось. Посторонние больше не приходили, а следователь дотошно выспрашивал и подробно записывал в протокол похождения Кривошеина-Анненкова – всерьез, без зубоскальства. Видно, кто-то заинтересовался наверху. А потом о Кривошеине забыли. Сидел с комфортом в одиночке, разрешали даже книги читать из библиотеки, приносили газеты.

Однажды из камеры Кривошеина раздался гомерический хохот. Контролер решил, что заключенный спятил окончательно. А Кривошеин прочел в газете заметку из рубрики «Их нравы». В ней сообщалось, что некая русская эмигрантка во Франции выдает себя за великую княжну Анастасию Романову. В доказательство она приводит многочисленные подробности из жизни царской семьи, особенно – из морских путешествий на императорской яхте «Штандарт». Более того, самозванке удалось получить многомиллионный вклад Романовых в швейцарском банке по номеру счета на предъявителя. «Не побрезговала комсомольская принцесса обернуться принцессой Романовой», – думал Кривошеин и несколько дней улыбался без видимой причины.

И вот впервые за два года его повели куда-то ночью. В тюремном дворе посадили на заднее сиденье черного авто между двух оперативников. Рядом с водителем сел следователь. Никто ничего не объяснял, а спрашивать не полагалось. «Неужели расстреляют, – думал Кривошеин. – Зачем тогда в баню водили?»

Ехать, однако, далеко не пришлось. Когда автомобиль, покружив в центре, пересек Красную площадь и въехал под Спасскую башню, Кривошеин понял: везут к Сталину.

В какой-то приемной приковали наручниками к ножке дубового стола. Следователь и конвоиры вышли. Дверь в кабинет была приоткрыта. Там горела настольная лампа и кто-то шуршал бумагами.

Через несколько минут из коридора вошел Берия в мундире наркома внутренних дел. Глянул на Кривошеина с любопытством, жестом приказал сесть.

– Ну что, Кривошеин, говорят, ты известный сказочник? Басни на ходу сочиняешь?

Значит, ознакомился с делом.

– Никак нет, гражданин нарком! Ничего не сочинял, давал только правдивые показания.

Берия сел напротив Кривошеина. Из кабинета доносились глухие шаги по ковру.

– Так ты Кривошеин или Анненков?

– И то и другое, гражданин нарком.

– Ну, так не бывает. Вот тут все о тебе. – Берия похлопал ладонью по пухлой папке, которую принес с собой. – Подняли документы. И ведь действительно был такой юнга Анненков на царской яхте. И кадет Анненков был в Морском кадетском корпусе. И даже фото твое имеется. Потом воевал … А потом какая-то темная история началась. Прямо сказки Шахерезады.

Кривошеин молчал.

– Ну давай, рассказывай, – сказал Берия.

– Сначала?

– С того места, как ты царя выкрал из Дома особого назначения.

Кривошеин в общих чертах изложил каждый эпизод одиссеи Романовых. Только фамилии трех подельников не называл. Они ведь где-то живут в этой реальности и ничего не знают о своих подвигах в другой. А если назвать вымышленные фамилии, то непременно найдутся люди с такими же фамилиями, и их возьмут ни за что. Так что на допросах Кривошеин вообще никаких имен не называл, врал, что и не знал никогда настоящих, а пользовались они только кличками.

Берия слушал внимательно. Задавал вопросы:

– Значит, Колчак не обрадовался встрече с царем?

– Он сделал все, чтобы уничтожить государя.

Или:

– А как казаки относились к Унгерну?

– Боялись и любили.

– Любили? – Берия приподнял брови.

– Любили. Барон обладал определенным обаянием и смелостью, что немаловажно для военачальника.

– Военачальника… – пробормотал Берия недовольно. – Бандит он был, а не военачальник.

Особенно позабавил Берию рассказ о морском бое на озере Байкал.

Был и такой диалог:

– Рейли? Мы же этого Рейли в двадцать пятом году уничтожили в Москве. А ты говоришь, убил его в девятнадцатом в Гималаях.

– В той реальности я его убил.

– Ну, молодец, Кривошеин. Орден тебе дадим. Как ты говоришь? В той реальности? Вот там и дадим.

Берию больше интересовала практическая сторона дела. Например, может ли Кривошеин наладить доставку каких-либо ресурсов из другого мира или организовать переход человека или группы туда или оттуда. Кривошеин объяснял, что проделал этот переход один раз и не по своей воле, и тот мир после этого не существует, отменен, и, скорее всего, это не другой мир, а другая, отмененная возможность нашего мира. Но Берия пропускал эти подробности мимо ушей и все допытывался, может ли Кривошеин показать на месте, где эти ворота в Шамбалу …

Из кабинета вышел Сталин. Кривошеин никогда не видел его так близко. Сталин как Сталин, как на портретах. Кивнул Берии, и тот вышел.

– Читал ваши сочинения.

– Какие сочинения, товарищ Сталин? – насторожился Кривошеин.

– Протоколы ваших допросов. Увлекательно. Похоже на бред сумасшедшего …

Сталин сделал паузу и прошелся вдоль длинного стола в одну сторону, в другую. Сел напротив Кривошеина.

– …Но доктора говорят, что вы психически здоровы.

– Я здоров, товарищ Сталин.

– Сколько у вас было экспертиз?

– Три. В том числе и академик Кащенко признал меня вменяемым.

– Так что же получается, товарищ Кривошеин, вы на самом деле царя похитили?

– Похитил, товарищ Сталин.

Сталин помолчал.

– Расскажите, как поделили интервенты Республику Советов?

Кривошеин рассказывал, а Сталин подробно расспрашивал, уточнял – кто какие куски себе урвал, кто как действовал, какая была расстановка сил. На что-то он согласно кивал, что-то его удивляло, что-то веселило. Смеялся, услышав о Чешской Поволжской республике или о панмонгольском государстве барона Унгерна.

– И что же, товарища Ленина убили?

– Убили, товарищ Сталин.

– А меня?

– Вас на тот момент держали в заключении с другими руководителями партии и правительства, прошу прощения …

Сталин кивнул, соглашаясь, что это логично.

«Почему я не убил его, – думал Кривошеин. – И даже мысль такая не приходила никогда. Убивал всякую мелочь, а ведь мог бы, пожалуй, и его, если бы задался такой целью. Но не задался». Был уже один вождь, которого Кривошеин хотел убить, но так и не решился. Потому что знал: никто, кроме него, не довел бы их до Тибета. Вот и с этим вождем что-то похожее, вопрос того же рода, который Кривошеин, правда, никогда раньше себе не задавал: если убить, кто же поведет?

– Не сохранилось ли у вас газеты оттуда? – спросил Сталин.

– Нет, товарищ Сталин. Оттуда сохранился только я.

– А вы могли бы туда вернуться?

– Туда? Как? Того варианта больше нет. Он отменен жертвой государя императора.

– Жертвой? И вы в самом деле считаете, что наши победы в борьбе с буржуазией и мировым империализмом, наша индустриализация, коллективизация, достижения нашей советской власти – все это благодаря жертве вашего царя?

Кривошеин промолчал.

– Нет, все, чего мы достигли за это время, – это только благодаря труду и беспримерным жертвам советского народа, рабочих, колхозников и нашей советской интеллигенции.

Кривошеин внимательно смотрел в лицо Сталину и не видел ни позы, ни лукавства, никакого второго плана за этими газетными штампами. Ночью, наедине с каким-то ничтожным зэка Сталин изъяснялся лозунгами, как и перед всем советским народом. «Вот в чем дело, – думал Кривошеин. – Цельность натуры. Никакой рефлексии. Нужно верить, что реальность такова, и она станет таковой. Зачем ему та, другая реальность, если он сам – творец реальности?»

– Не было никакой сакральной жертвы вашего царя. Его расстреляли по приговору советской власти – и все, – сказал Сталин.

– Свердлов приказал? – дерзнул Кривошеин.

Сталин будто не слышал.

– Жертва одного человека не меняет мир. Ход истории способна изменить только борьба народных масс, которыми овладели идеи марксизма-ленинизма.

– А как же Христос?

– А что Христос? Никто не знает, как там было на самом деле. Может, Христос и был первым коммунистом, а потом его учение извратили попы.

Тут Сталин сощурился, показывая, что в каждой шутке …

– А как же я? – сказал Кривошеин. – Я сам видел, я был с государем …

– А с вами будут работать наши ученые. Они решат, что́ вы на самом деле такое, где вы были на самом деле и насколько ваш опыт применим в народном хозяйстве, если только это не плод вашей фантазии.

Сталин повернулся спиной и пошел в кабинет.

Кривошеин думал: «Как странно, что двигать целые пласты истории, лишать кого-то жизни, управлять событиями может какая-нибудь, кажется, мелочь, как в моем случае, – просто имя Отма. А Сталин – какое имя там, в самой глубине, движет им и дает движение всему, что потом клокочет и бурлит, сжигает, давит или возвышает людей, народы? Какое имя? Или он другой и нет у него имени внутри?»

Сталин в дверях оглянулся. Кривошеин встал, но наручники держали его, и он стоял согнувшись, будто в поклоне.

– Так вы, значит, волочились за всеми царскими дочками?

– Я любил их.

– Амуры с мамзелями, – усмехнулся Сталин.

«Вот так, всего двумя словами, вождь определил мою жизнь и судьбу, – подумал Кривошеин. – „Амуры с мамзелями“ – точнее не скажешь».

– Хотели жениться на всех сразу?

– Нет. Это барон хотел.

– А вы чего хотели?

Кривошеин подумал и сказал:

– Ничего.

Из записок мичмана Анненкова

1 сентября 1919 года

Водопад гремел, и я не слышал себя, когда орал на толмача.

– Здесь?! Почему здесь?!

– Дальше дороги нет!

– Как нет?

– Не-е-е-ет!

Я и сам видел, что нет. Мы стояли на плоской вершине скалы, торчащей из пропасти. На другой стороне ущелья, как сверкающий занавес, ниспадал водопад.

– Они здесь пройдут? – кричал я беззвучно.

– Там! – отвечал беззвучно толмач.

– Где там?

– Той дорогой! – Он махнул рукой в пропасть.

Я подошел к краю и посмотрел вниз. Ничего, кроме пропасти, не увидел, даже ее дна, терявшегося в тумане. Тогда я подошел к краю еще ближе. Внизу, в полусотне саженей, к отвесной стене прилепилась узкая терраса. По ней вилась тропа, где могли проехать рядом два всадника.

– Той дорогой?

– Той!

– А почему мы здесь, а не там? – кричал я толмачу в ухо.

– Я ошибся! Заплутал!

– Куда ты завел меня, сволочь?!

Он мелко затряс головой, и лицо у него стало белое, фарфоровое. Нечего было и думать спуститься отсюда на ту тропу по отвесной скале. Чтобы попасть на нее, нужно было вернуться на несколько верст назад, к развилке двух троп. Почему он привел меня сюда, а не туда?

…Когда меня вытащили из пруда, толмач пошел со мной. Мы вышли за ворота Драгоценного сада и брели по темным улицам. Угрожая револьвером, я потребовал, чтобы он отвел меня в то место, куда собрался Государь. Сначала он кричал, что это невозможно, что он ничего не знает. Я избивал его, пока он не согласился. Дома я взял все свое оружие – карабин, шашку, два револьвера, патроны – и все свои деньги. На рассвете, как только первые крестьяне потянулись на рынок, я купил двух яков.

Мы потеряли время и к выезду Романовых из Драгоценного сада опоздали. Бросились вдогонку, когда солнце уже стояло высоко.

Больше суток мы петляли по крутым склонам едва заметными тропами. Толмач уверял, что так мы опередим их и выйдем на их маршрут. И вот вышли, но на полсотни саженей выше у ревущего над бездной водопада.

– Ты это нарочно?

– Не-е-е-ет! Я заблудился, перепутал тропы!

– Ты нарочно! Кто тебе велел? Далай-лама?

– Нет! Нет! Это случайно!

– Что здесь такое?

Толмач молчал и трясся.

– Почему здесь?!

Он пытался что-то сказать, но не мог. У него стучали зубы. Я дал ему флягу с водой и посмотрел в сторону водопада, медленно оглядел панораму небесных вершин. И все соединилось у меня в голове – и в тот же момент я увидел их, выехавших на нижней тропе из-за поворота. Я сразу узнал их, даже с расстояния полуверсты. Впереди ехал лама на муле, за ним Государь на коне в своем полковничьем френче и фуражке. После Государя друг за другом ехали Царевны – в белых платьях, на белых конях. Спуститься к ним я не мог. Меня обыграли, обвели вокруг пальца, и толмач участвовал в заговоре … Я резко обернулся. Если бы он стоял на том же месте, я пристрелил бы его, но он исчез. Сбежал.

Я тут же забыл о нем, лег на край скалы и стал смотреть вниз. Выражения лиц я еще не мог различить, но в движениях всадников и неторопливой поступи коней чувствовалась безмятежность.

Что я мог сделать, чтобы остановить их? Водопад лишил меня голоса. Кидать в них камни? Или кинуться вниз самому? Уже можно было видеть, что они едут налегке, – настолько, что ни у кого, включая ламу, не было ни седельных сумок для провизии, ни даже фляг для воды. Нечего и говорить, что не было оружия.

Лама придержал своего мула, пропустил Царя и Царевен вперед и остался на месте, а они поехали дальше, не сказав ему ни слова и не взглянув на него. Лама развернулся, затрусил обратно и вскоре скрылся за поворотом. Значит, они у цели и провожатый им больше не нужен.

Они были готовы. Я видел ангелов – отца и дочерей. С беспощадной ясностью я понял, что, если бы даже мог до них докричаться, они бы не услышали; если бы стал бросать в них камни, они бы не заметили; и если бы даже я сам бросился вниз и распластался на тропе перед ними, они переступили бы через мое тело и продолжили свой путь.

Оставался только один, крайний способ. Если бы кто-то сказал мне раньше, что я могу подумать о таком, я ударил бы безумца. Но приходилось делать выбор, немедленно. Выбор окончательный. Потому что Царя уже не остановить, а Царевен остановило бы только одно … Одно …

Безмятежно было лицо Государя. Расстояние было подходящее – одного выстрела хватило бы, чтобы остановить колесо судьбы. Государь падет от моей пули, а Царевны останутся, и мы пойдем на юг в Индию или на восток в Китай. Впятером. Только я и они – мои Принцессы …

Я видел Государя в прицеле карабина и медлил. Что же я делаю? Это ведь и есть то самое жертвоприношение! Я – цареубийца? Такой же, как те, в Ипатьевском доме, которых я убил? К этому я шел через тысячи верст и смертей? Неужели кто-то вел меня к этому и привел? Неужели я вел их к спасению, а привел сюда?

Я отбросил карабин. Нет! Надо кричать – и кошмар рассеется. Рев водопада – иллюзия, как и все кругом. Кричать! Они услышат!

– Отма-а-а-а, Отма-а-а-а!

Я не слышал своего голоса, но они должны были слышать.

– Отма-а-а-а, Отма-а-а-а!

Они не слышали.

И снова какое-то движение на дальнем конце тропы. Я увидел: из-за поворота показался отряд в два десятка всадников в синих тюрбанах – бородатые, вооруженные, опоясанные патронными лентами. Сикхи! А впереди … впереди Рейли! Резвой рысью они догоняли Государя.

Рейли хочет убить Государя. Я хочу убить Государя. И Государь хочет, чтобы его убили. Разве все это не одно и то же? Нет! Нельзя допустить, чтобы это сделал Рейли.

Я снова взял карабин, прицелился, задержал дыхание и мягко нажал спуск. Выстрел услышал только я – и даже не услышал, а почувствовал отдачу в плечо. Рейли взмахнул руками, слетел с коня и исчез в пропасти – канул. Не было никакого Рейли. Одним движением указательного пальца я смахнул его, как фигуру с шахматной доски. Сикхи ничего не поняли. Выстрела не слышали, но видели, как неведомая сила выбила из седла и сбросила в пропасть их командира. Заметались, загарцевали на узкой тропе. Один конь оступился и сорвался вместе с седоком. В одно мгновение. Паника. Я видел разинутые рты и перекошенные лица. Разворачивались, но в тесноте толкали друг друга, и еще трое вместе с лошадьми улетели вниз. Исчезли. Канули в безмолвии, то есть под неумолчный гул водопада. Что там внизу, за краем не было видно, но как-то само собой ощущалось, что они упали прямо в ад.

Сикхи галопом пустились обратно и скрылись за поворотом.

Я посмотрел в другую сторону. Они, мои Принцессы, и Он, мой Государь, ехали шагом вдоль края пропасти. Теперь я видел только их спины. Справа от них возвышалась отвесная стена, слева тяжелым занавесом ниспадал водопад – из туманной выси в туманную бездну. Тропа уводила их в облако искристых брызг. Семицветными арками стояли радуги – одним концом в пропасти, другим – в небе. Что там, впереди, не разглядеть. Я сидел на камне и смотрел, как всадники в белом вступают в радужное облако и их силуэты становятся все мягче и прозрачнее, будто мазки акварели на влажной бумаге …

Сентябрь 1919 года

Тибет. Лхаса

Дерево бодхи перед воротами Драгоценного сада стояло тысячу лет. От ствола шириной с небольшой дом ввысь уходили ветви, каждая в обхвате сама с трехсотлетнее дерево.

В середине сентября под деревом поселился безумец – молодой, долговязый, в лохмотьях. Никто не понимал его языка. Бросалась в глаза его нездешняя внешность. Целыми днями он сидел, опершись спиной о ствол дерева, или лежал навзничь, глядя вверх в лес ветвей. Пересвистывался с птицами или пел странно и тоскливо. Поесть ему приносили ламы, но бывали дни, когда никто ничего не приносил. Бродяга никуда не ходил, ничего не просил. Оживлялся он, только когда мимо проносили паланкин Далай-ламы. Вскакивал и бежал за носилками, кричал что-то. Его отгоняли, но не били. Думали, он в припадке религиозного восторга приветствует Его Святейшество. Лицо бродяги, однако, восторга не выражало, но кто их разберет, этих чужеземцев.

Однажды Святейший отодвинул занавеску паланкина и взглянул на убогого.

В тот же день секретарь Далай-ламы положил под деревом несколько газет, прижав камнем, чтобы ветер не унес. Стражи у ворот наблюдали, как убогий с жадностью читает, – кто бы мог подумать, что он умеет, – кричит что-то, снова читает и плачет.

Из записок мичмана Анненкова

17 сентября 1919 года

Я открыл глаза. Ветви росли в небо прямо из меня, будто я – корень. Кто-то был рядом. Повернув голову, я увидел сидящего у дерева толмача, того самого. Он, разумеется, не помнил ничего из того, что было раньше. Как и в прежнем своем воплощении, он был бурятом из России и хорошо говорил по-русски. Увидев, что я открыл глаза, он сказал:

– Его Святейшество Далай-лама Тринадцатый зовет тебя.

– Раньше ты говорил мне «вы», – сказал я.

Я сел. Голова кружилась от голода.

– Когда? – спросил я.

– Сейчас. Или ты занят?

Ламам доступна ирония? Впрочем, он же из России.

– Так мы все-таки на «ты»?

– Я уже говорил тебе, что здесь не было Царя Николая Второго, а значит, я не служил у него толмачом и не знал тебя, и тем более мы с тобой не ходили в горы. Ты же читал газеты. Царя убили в России больше года назад.

– Угу… – сказал я. – Ну, пойдем.

Мы пошли в Драгоценный сад.

Однажды, проснувшись под деревом, я нашел стопку английских газет, придавленных камнем от ветра. Из них узнал, что Добровольческая армия на юге и колчаковцы в Сибири терпят поражение за поражением. Ленин и Троцкий у власти в Москве. Ни о каком разделе России не идет и речи. И в ту ночь с шестнадцатого на семнадцатое июля в Ипатьевском доме Государь и Семья были расстреляны. Никто их не спас. Я плакал, рвал эти газеты, но, конечно, это уже не было для меня новостью …

После Их ухода за радугу я сидел несколько часов на скале … И вдруг обнаружил себя на окраине Лхасы.

Я пошел в дом, где мы жили с Бреннером, но хозяйка меня не узнала. Ни Бреннера, ни наших вещей там не было. Тогда я пошел к Драгоценному саду, и не потому, что надеялся на возращение Государя и Царевен. Я уже понимал: этого не будет. Я должен был увидеть Далай-ламу …

Я жил под деревом. Дни проводил в созерцании снежных вершин над желтеющими верхушками деревьев, почти как Будда Гаутама. Снизошло ли на меня просветление? О! Во множестве! Я лежал и смотрел на врастающие в небо ветви. Там жили птицы, много разных птиц, и я жил в том небесном лесу и знал, что я птица …

Толмач снова вел меня к Далай-ламе, как когда-то давно и недавно.

Мы шли через сад мимо мест, щемяще знакомых: мимо поляны, где было поле для крокета, мимо той клумбы и той аллеи … Их никогда здесь не было, моих Царевен. И никогда не было у меня с ними того, что было. Я их не спас. Все слезы я давно выплакал и только смотрел вокруг сухими до рези глазами, будто кто-то бросил в них горсть песка.

Его Святейшество принял меня в беседке среди увядающих хризантем. Рядом монументально возвышался толстый страж с мечом на поясе. Обошлись без протокольных церемоний. Я даже не поклонился – не знаю почему. Обычно в таких случаях кто-то из свиты хватает невежду за шею и нагибает к земле, но ни страж, ни толмач этого не сделали.

Далай-лама сидел на лавке в обычном домашнем халате. Меня толмач посадил напротив на маленькой скамеечке перед низеньким столиком, на котором стояло большое блюдо риса и чайник чая. Запах риса кружил голову.

– Поешь, – сказал Далай-лама.

Я не притронулся к рису.

– Это вы сделали? – спросил я.

– Что?

Сегодня Святейший выглядел еще моложе, чем в первую нашу встречу.

– Куда вы их отправили?

– Царь сам решил. Я только рассказал ему, что мне было откровение. Они должны были вернуться.

– Куда?

Мне хотелось, чтобы он успокоил меня, – они там, где свет и простор. Но он сказал:

– Туда, откуда вы их забрали.

– А я? Почему я все еще здесь? Никого нет, а я здесь. Никто не помнит, а я помню.

– Мир знает только эту возможность. Видно, кому-то нужно, чтобы ты знал другую.

– Значит, я все-таки избранный?

Святейший не ответил.

– Меня вели, а я вел Их? И привел туда же … в тот же дом?

Далай-лама молча разглядывал меня, будто прошли годы с нашей последней встречи.

– Что мне делать? – спросил я.

– Напиши обо всем.

– Мне никто не поверит.

– Неважно. Напиши и никому не показывай.

– Какой же смысл?

Святейший промолчал. Ну да, глупый вопрос.

– Можешь жить в Замке на Пруду, пока не напишешь.

Он поднялся, я – тоже.

– Поешь, – и повернулся, чтобы уйти.

– Ваше Святейшество! Поговорите со мной!

– О чем?

– Обо всем, что случилось.

Наверно, это было дерзко, но Далай-лама просто кивнул.

– Приходи завтра. Но не жди простых ответов на прямые вопросы.

Он вышел. Охранник – за ним. Я посмотрел на толмача.

– Вас отведут в баню, дадут одежду и письменные принадлежности, – сказал толмач и ушел.

Я ничего не чувствовал, кроме голода, все другие чувства кончились. Ел, горстями заталкивая рис в рот, пока не опустошил все блюдо. Запивал зеленым чаем. Заснул тут же, на лавке, укрытый теплым ароматом сухих трав.

7 Ноября 1941 года

Москва

Заметало Красную площадь и солдат в парадном строю. Нелетная погода пришлась кстати: немцы не могли испортить годовщину Октябрьской революции. Только что отзвучала речь Сталина, и у всех стоял комок в горле. Батальоны замерли в ожидании команды. Серое небо, белый снег и знамена, тяжелые, багровые, словно уже напитавшиеся будущей кровью. Войска прямо с парада уходили на фронт.

И старший лейтенант Кривошеин стоял во главе пехотной роты.

Несмотря на обещание Сталина, советские ученые не бросились изучать Кривошеина. Видимо, у них были другие заботы. Война стояла у порога и пришла двадцать второго июня. Кривошеин в одиночке лубянской тюрьмы писал во все инстанции, просился на фронт. Вспомнили о нем, только когда немец уже подступал к Москве. Осенью амнистировали многих чекистов, арестованных во время ежовских чисток: Родине нужны были защитники. После двух недель ускоренной переподготовки Кривошеин был назначен командиром стрелковой роты в звании старшего лейтенанта.

В строю Кривошеин думал: скоро его не станет – его, вмещающего в себе две возможности. Был еще один человек, в котором помещалось два мира, а может, и тысячи миров, – святейший Далай-лама, но он умер. Теперь черед Кривошеина.

Почему же он оказался здесь, почему не там, где они живы, его девочки? Наверно, есть тысячи миров, миллионы, где он вместе с ними … Они спасены, а он погиб, и спасения не будет.

– Равняйсь! Смирно! – пронеслось над площадью.

Кривошеин машинально выполнял команды. Только теперь он прощался с ними. Навечно. Все расставания до того и даже их уход были будто не навсегда. Даже когда он слушал рассказы о том, как их рубили на куски, сжигали и топили в трясине, он все равно знал, что они рядом. Только теперь он их отпустил, предал.

– К торжественному маршу! Побатальонно! – гремело с неба.

Кривошеин помнил, как впервые увидел их.

Трепетал на ветру императорский штандарт. Стонали трубы, и ухал большой барабан. Юнга Анненков, только что определенный на яхту, стоял на левом фланге экипажа далеко от трапа, по которому поднимались государь, государыня, наследник и четыре девочки в белых платьицах. Юнга Анненков выворачивал шею, держа равнение и стараясь рассмотреть настоящих принцесс, но ничего не видел и чуть не плакал от досады. Хорошо, что потом они пошли вдоль строя. Тут-то Анненков и разглядел их – Государя с лучистыми глазами, Государыню с возвышенным профилем, наследника в такой же бескозырке, как и у него, Анненкова, и их – бледных куколок с нежным румянцем на щеках. Белые легкие платья трепетали на ветру и грозили упорхнуть в небо. Юнга подумал: «Вот бы улетели … и увидеть принцесс в кружевных панталонах …»

Кривошеин невольно улыбнулся своему детскому нахальству.

– На одного линейного дистанции! Первый батальон прямо, остальные напра-а-во!

Строй дрогнул и снова замер.

– Шагом ма-а-а-арш!

Батальоны двинулись по площади в снежной пелене. Кривошеин шагал мимо трибуны Мавзолея с запорошенными черными фигурами и одной отдельной фигурой в центре. Сталин стоял неподвижно, с приподнятым подбородком, с ладонью, поднесенной к козырьку низко надвинутой фуражки, – государь этого места и времени. Кривошеин прошел, держа равнение направо и глядя на эту отдельную фигуру. По команде «вольно» Кривошеин повернул голову прямо и больше не видел Мавзолея, а только храм впереди, висящий над мокрыми шапками, над штыками и знаменами.

«Ну, теперь-то все будет хорошо, – думал он. – Теперь война и, слава богу, можно умереть по-человечески». Он часто пытался угадать, как же все это закончится, каким будет его собственный финал, и подозревал, что рано или поздно кто-то из товарищей по работе выстрелит ему в затылок на краю ямы. Но случилась война и отменила этот жребий. Теперь можно встать во весь рост, бежать по полю, кричать «За Сталина, Бога, Царя и Отечество!» и упасть у какого-нибудь Крюкова или Дубосекова. Хорошо бы, чтобы там было дерево и чистый горизонт, – подходящее место для смерти героя. А впрочем, все равно …

В вечности плывет Ипатьевский дом. Снова все Романовы там – и Государь, и Алексей, и Александра Федоровна, и царевны. А за дверью стрелки заряжают наганы и маузеры. Заготовлены бутыли с кислотой, керосин и дрова. Юровский взводит курок и открывает дверь …

Музыка за спиной стихла, слышно только дыхание и глухая поступь шеренг по снежной слякоти – в ногу, в ногу. Черные живые квадраты пехоты уходят прямо в храм, парящий в белой пелене. Кажется, им больше некуда деться. Но Кривошеин огибает храм вслед за остальными и шагает дальше вдоль Кремлевской стены. Батальоны уходят вниз по Васильевскому спуску, будто в никуда: за метелью не видно ни набережной, ни другой стороны реки. Храм и Мавзолей остались позади, впереди только снег и робкий неясный свет.

Content

Алексей Колмогоров
ОТМА. Спасение Романовых

Часть первая Нина

1 мая 1937 года Москва. Лубянка

Из записок мичмана Анненкова 30 сентября 1919 года

16-17 июля 1918 года Екатеринбург. Ипатьевский дом

Из записок мичмана Анненкова 17 июля 1917 года

1 мая 1937 года Москва. Кузнецкий Мост

17 июля 1918 года Екатеринбург

Из записок мичмана Анненкова 17 июля 1918 года

5 мая 1937 года Москва

Из записок мичмана Анненкова 17 июля 1918 года

17 июля 1918 года Екатеринбург

7 мая 1937 года Москва. Лубянка

13 мая 1937 года Полигон под Москвой

Из записок мичмана Анненкова 19 июля 1918 года

14 мая 1937 года Москва

Из записок мичмана Анненкова 19 июля 1918 года

Из записок мичмана Анненкова 20 июля 1918 года

17 мая 1937 года Москва

Часть вторая Татьяна

Из записок мичмана Анненкова 20 июля 1918 года

21 июля 1918 года Станция Злобино

Из записок мичмана Анненкова 21 июля 1918 года

22 июля 1918 года Транссиб

Из записок мичмана Анненкова 22 июля 1918 года

Из записок мичмана Анненкова 27 июля 1918 года

Из записок мичмана Анненкова 28 июля 1918 года

Июль 1918 года Восточная Сибирь

Из записок мичмана Анненкова 29 июля 1918 года

Июль 1918 года Иркутская губерния

Из записок мичмана Анненкова 29 июля 1918 года

Из записок мичмана Анненкова 30 июля 1918 года

Август 1918 года Иркутская губерния

Из записок мичмана Анненкова 4 августа 1918 года

Из записок мичмана Анненкова 5 августа 1918 года

Август 1918 года Иркутская губерния

Из записок мичмана Анненкова 8 августа 1918 года

Август 1918 года Стойбище тунгусов

Из записок мичмана Анненкова 12 августа 1918 года

Из записок мичмана Анненкова 20 августа 1918 года

Из записок мичмана Анненкова 21 августа 1918 года

Август 1918 года Иркутская губерния

Из записок мичмана Анненкова 21 августа 1918 года

Часть третья Анастасия

Из записок мичмана Анненкова 8 сентября 1918 года

Сентябрь 1918 года Ангара

Из записок мичмана Анненкова 8 сентября 1918 года

Сентябрь 1918 года Ангара

Из записок мичмана Анненкова 9 сентября 1918 года

Сентябрь 1918 года Ангара

Из записок мичмана Анненкова 10 сентября 1918 года

Сентябрь 1918 года Ангара

Из записок мичмана Анненкова 10 сентября 1918 года

14 сентября 1918 года Иркутск

Из записок мичмана Анненкова 15 сентября 1918 года

Из записок мичмана Анненкова 18 сентября 1918 года

18 сентября 1918 года Иркутск

Из записок мичмана Анненкова 18 сентября 1918 года

Из записок мичмана Анненкова 19 сентября 1918 года

19 сентября 1918 года Иркутск

Из записок мичмана Анненкова 19 сентября 1918 года

Сентябрь 1918 года Озеро Байкал

Из записок мичмана Анненкова 22 сентября 1918 года

Часть четвертая Мария

Октябрь 1918 года Забайкальский край

Из записок мичмана Анненкова 15 октября 1918 года

Октябрь 1918 года Забайкальский край

Из записок мичмана Анненкова 17 октября 1918 года

Октябрь 1918 года Забайкальский край

Из записок мичмана Анненкова 17 октября 1918 года

Из записок мичмана Анненкова 20 октября 1918 года

Из записок мичмана Анненкова 23 октября 1918 года

Из записок мичмана Анненкова 28 октября 1918 года

Октябрь 1918 года Забайкальский край

Из записок мичмана Анненкова 30 октября 1918 года

Октябрь 1918 года Забайкальский край

Из записок мичмана Анненкова 30 октября 1918 года

Забайкальский край Октябрь 1918 года

Часть пятая Ольга

Из записок мичмана Анненкова 12 ноября 1918 года

Ноябрь 1918 года Станция Даурия

Ноябрь 1918 года Омск

Ноябрь 1918 года Станция Даурия

Из записок мичмана Анненкова 15 ноября 1918 года

Ноябрь 1918 года Даурия

Из записок мичмана Анненкова 18 ноября 1918 года

Декабрь 1918 года Станция Даурия

Из записок мичмана Анненкова 1 декабря 1918 года

Декабрь 1918 года Забайкальский край

Из записок мичмана Анненкова 8 декабря 1918 года

Декабрь 1918 года Восточная Монголия

Из записок мичмана Анненкова 23 декабря 1918 года

Декабрь 1918 года Восточная Монголия

Из записок мичмана Анненкова 23 декабря 1918 года

23 декабря 1918 года Восточная Монголия

24 декабря 1918 года Восточная Монголия

Из записок мичмана Анненкова 24 декабря 1918 года

25 декабря 1918 года Монастырь Хамарын-хийд

Из записок мичмана Анненкова 24 декабря 1918 года

Из записок мичмана Анненкова 26 декабря 1918 года

15 февраля 1919 года Монастырь Гумбум

Из записок мичмана Анненкова 15 февраля 1919 года

15 февраля 1919 года Монастырь Гумбум

Из записок мичмана Анненкова 15 февраля 1919 года

15 февраля 1919 года Монастырь Гумбум

Из записок мичмана Анненкова 15 февраля 1919 года

15 февраля 1919 года Монастырь Гумбум

Из записок мичмана Анненкова 15 февраля 1919 года

16 февраля 1919 года Монастырь Гумбум

20 февраля 1919 года Северный Тибет

Из записок мичмана Анненкова 20 февраля 1919 года

20 февраля 1919 года Северный Тибет

Из записок мичмана Анненкова 20 февраля 1919 года

Часть шестая Небо и рай

Май 1937 года Подмосковье

Из записок мичмана Анненкова 21 февраля 1919 года

Май 1937 года Подмосковье

8 августа 1919 года Тибет. Лхаса

Из записок мичмана Анненкова 30 июня 1919 года

8 августа 1919 года Тибет. Лхаса

19 мая 1937 года Ялта. Ливадия

Из записок мичмана Анненкова 18 августа 1919 года

22 мая 1937 года Москва. ЦПКиО имени Горького

Из записок мичмана Анненкова 18 августа 1919 года

22 мая 1937 года Москва. ЦПКиО имени Горького

Из записок мичмана Анненкова 27 августа 1919 года

27 августа 1919 года Тибет. Лхаса

Из записок мичмана Анненкова 28 августа 1919 года

23 мая 1937 года Москва. ЦПКиО имени Горького

Из записок мичмана Анненкова 30 августа 1919 года

23 мая 1937 года Москва. ЦПКиО имени Горького

Из записок мичмана Анненкова 30 августа 1919 года

30 августа 1919 года Тибет. Лхаса

Из записок мичмана Анненкова 30 августа 1919 года

30 августа 1919 года Тибет. Лхаса

23 мая 1937 года Москва. ЦПКиО имени Горького

Часть седьмая Родина

15 Мая 1939 года Москва. Лубянка

Из записок мичмана Анненкова 1 сентября 1919 года

Сентябрь 1919 года Тибет. Лхаса

Из записок мичмана Анненкова 17 сентября 1919 года

7 Ноября 1941 года Москва