Мария Баганова

Екатерина II

Высказывания Екатерины II

«Великий избыток народов, разрушивших Римскую империю, о котором говорит автор, принадлежал вовсе не Швеции, а двинулся с Востока и Юга России. Сами Шведы признают, что Один был уроженец Дона. Один был Славянин, как показывает самое его имя[1]. Швеция же не могла ни вмещать в себя, ни прокармливать такого народонаселения. Свобода боролась против тиранства».

«Общественная или государственная вольность не в том состоит, чтоб делать все, что кому угодно… Вольность есть право все то делать, что законы дозволяют; и, если бы где какой гражданин мог делать законами запрещаемое, там бы уже больше вольности не было; ибо и другие имели бы равным образом сию власть… Государственная вольность во гражданине есть спокойствие духа происходящее от мнения, что всяк из них собственною наслаждается безопасностью; и, чтобы люди имели сию вольность, надлежит быть закону такову, чтоб один гражданин не мог бояться другого, а боялись бы все одних законов».

«Ничего не должно запрещать законами, кроме того, что может быть вредно или каждому особенно, или всему обществу.

Законы, преходящие меру во благом, бывают причиною, что рождается оттуда зло безмерное.

Любовь к отечеству, стыд и страх поношения суть средства укротительные и могущие воздержать множество преступлений».

«Защищать – значит здесь не что иное, как представлять суду в пользу ответчика все то, чем его оправдать можно».

«Есть различие между содержанием под стражею и заключением в тюрьму… Взять человека под стражу – не что иное есть, как хранить опасно особу гражданина обвиняемого, доколе учинится известно, виноват ли он или невиновен. И так содержание под стражею должно длиться сколь возможно меньше, и быть столь снисходительно, сколь можно. Время оному надлежит определить по времени, которое требуется к приготовлению дела к слушанию судьями. Строгость содержания под стражею не может быть иная никакая, как та, которая нужна для пресечения обвиняемому побега или для открытия доказательств во преступлении. Решить дело надлежит так скоро, как возможно».

«Книга добрых законов не что иное есть, как недопущение до вредного своевольства причинять зло себе подобным».

«Можно предупредить преступление награждением добродетели».

«Самое надежное, но и самое труднейшее средство сделать людей лучшими есть приведение в совершенство воспитания».

«Земледелие есть самый большой труд для человека. Чем больше климат приводит человека к избежанию сего труда, тем больше законы к оному возбуждать должны. Не может быть там ни искусное рукоделие, ни твердо основанная торговля, где земледелие в уничтожении или нерачительно производится».

«Правила воспитания суть первые основания, приуготовляющие нас быть гражданами».

«Дворянство есть нарицание в чести, различающее от прочих тех, кои оным украшены… Добродетель с заслугою возводит людей на степень дворянства… Совершенство же сохранения чести состоит в любви к отечеству и наблюдении всех законов и должностей».

«Слог законов должен быть краток, прост; выражение прямое всегда лучше можно разуметь, нежели околичное выражение. …Законы делаются для всех людей, все люди должны по оным поступать, – следовательно, надобно, чтобы все люди оные и разуметь могли. …Надлежит убегать выражений витиеватых, гордых или пышных и не прибавлять в составлении закона ни одного слова лишнего, чтоб легко можно было понять вещь, законом установляемую».

«Не удивительно, что в России было среди государей много тиранов. Народ от природы безпокоен, неблагодарен и полон доносчиков и людей, которые, под предлогом усердия, ищут лишь, как бы обратить в свою пользу все для них подходящее; надо быть хорошо воспитану и очень просвещену, чтоб отличить истинное усердие от ложнаго, отличить намерения от слов и эти последния от дел. Человек, не имеющий воспитания, в подобном случае будет или слабым, или тираном, по мере его ума; лишь воспитание и знание людей могут указать настоящую середину».

«Столь великая империя, как Россия, погибла бы, если бы в ней установлен был иной образ правления, чем деспотический, потому что только он один может с необходимой скоростью пособить в нуждах отдаленных губерний, всякая же иная форма парализует своей волокитой деятельность, дающую всему жизнь. Итак, будем молить Бога, чтобы давал Он нам всегда благоразумных правителей, которые подчинялись бы законам и издавали бы их лишь по зрелом размышлении и единственно в виду блага их подданных».

Интересные факты из жизни Екатерины II

1. Полный титул Екатерины II звучал так: «Божиею поспешествующею милостию, Мы, Екатерина Вторая, Императрица и Самодержица Всероссийская, Московская, Киевская, Владимирская, Новгородская, Царица Казанская, Царица Астраханская, Царица Сибирская, Государыня Псковская и Великая Княгиня Смоленская, Княгиня Эстляндская, Лифляндская, Корельская, Тверская, Югорская, Пермская, Вятская, Болгарская и иных, Государыня и Великая Княгиня Новагорода Низовския земли, Черниговская, Рязанская, Ростовская, Ярославская, Белоозерская, Удорская, Обдорская, Кондийская и всея Северныя страны Повелительница и Государыня Иверския земли, Карталинских и Грузинских Царей и Кабардинския земли, Черкасских и Горских Князей и иных наследная Государыня и Обладательница».

2. Екатерина была награждена многими орденами. В 1744 году, практически сразу после приезда в Россию Елизавета Петровна наградила ее орденом Святой Екатерины. В 1760 годы Екатерина сама себя наградила орденами Святого Андрея Первозванного, Святого Александра Невского, Святой Анны и Святого Георгия. Уже в зрелые годы в 1782 году Екатерина стала кавалером ордена Святого Владимира. Кроме того, она была награждена прусским орденом Черного орла (1762), шведским орденом Серафимов (1763) и польским орденом Белого орла (1787).

Полный титул Eкатерины

3. Современник Екатерины император Священной Римской Империи Иосиф II полагал, что Екатерина мечтала о покорении Стамбула – Константинополя, и именно поэтому дала одному из своих внуков имя Константин. Она планировала, что он станет владеть восточными землями после их завоевания.

4. Существует предположение, что императрица хотела отстранить своего сына Павла от престола и передать правление своему старшему внуку Александру, но встретила противодействие со стороны высших государственных сановников. Некоторые мемуаристы говорят, что она даже отразила это в завещании, но документ был сожжен в камине Павлом Петровичем.

5. В 1778 году Екатерина составила для себя следующую шутливую эпитафию на французском языке. Приводим перевод:

«Здесь погребена

Екатерина II, рожденная в Штеттине

21 апреля 1729 года.

Она провела 34 года в России,

и вышла там замуж за Петра III.

Четырнадцати лет от роду

Она составила тройной проект —

нравиться Супругу, Елизавете I и народу.

Она пользовалась всем для достижения

в этом успеха.

Восемнадцать лет скуки и уединения

заставили ее прочесть много книг.

Вступив на русский престол,

она стремилась к добру,

Желала доставить своим подданным

счастье, свободу и собственность.

Она легко прощала и не питала

ни к кому ненависти.

Снисходительная, любившая непринужденность

в жизни, веселая от природы,

с душой республиканки и добрым сердцем —

она имела друзей.

Труд для нее был легок,

В обществе и словесных науках она

находила удовольствие».

Несмотря на то, что сама себе она приписывала «душу республиканки», Екатерина II приняла массу законов, основной целью которых было укрепление самодержавия и закрепощение крестьянства.

6. Екатерина фактически изобрела пропаганду, которая в ее царствование достигла небывалых масштабов и была весьма успешной. Императрица тратила много сил и средств на формирование своего имиджа.

7. Екатерина собиралась капитально перестроить московский Кремль и даже распорядилась сломать часть крепостных стен, что и было исполнено. Василием Баженовым был создан проект нового кремлевского дворца, но его так и не реализовали, а стены восстановили.

8. Последнему фавориту Екатерины II Великой, Павлу Зубову, было немногим более двадцати лет, когда ей самой уже было более шестидесяти.

9. При Екатерине было основано и выстроено 144 новых города, в том числе Симферополь, Севастополь, Одесса, Екатеринослав, Екатеринодар (Днепр). Почти все они существуют и поныне.

10. Экспорт из России к концу правления Екатерины II увеличился в три раза. Покупателями выступали многие европейские государства, но в основном Англия.

11. В годы правления Екатерины II численность населения Российской империи возросла в полтора раза, и страна по этому показателю вышла на первое место в Европе. Достигнуто это было не только естественным приростом населения, но и расширением границ. При этом доходы государства увеличились в три-четыре раза, а расходы – менее чем в два раза. Однако денег на грандиозные проекты императрицы и на войны не всегда хватало, и порой Екатерина делала займы за рубежом. К концу жизни императрицы внешний долг составил 56,5 миллионов гульденов и 3 миллиона пиастров. После смерти Екатерины II Павел I выплачивал их около трех лет.

12. Екатерина II мастерски овладела резьбой по кости и дереву, вязанием, вышиванием и гравировкой по металлу.

13. Императрицу можно считать полиглотом: родным ее языком был немецкий, но еще в юности она овладела французским, итальянским и английским, а позднее освоила и русский. По-русски она прекрасно говорила, к месту использовала фразеологизмы и поговорки, а вот писала с ошибками. Ошибок этих стеснялась и всегда просила близких ей людей выправить текст.

14. Когда в США вспыхнула война за независимость от Англии, последняя просила помощи у России, но Екатерина II отказала в этой просьбе, объявив «вооруженный нейтралитет». Если бы она согласилась, возможно, Соединенные Штаты так и остались бы колонией Великобритании.

15. Екатерине приписывают семерых детей от разных мужчин. Подтверждено только трое: Павел I, Анна Петровна, умершая во младенчестве и Алексей Григорьевич, получивший фамилию Бобринский. Еще три кандидатки в дочери Екатерины II – это Наталья Александровна Алексеева-Буксгевден, Елизавета Александровна Алексеева и Елизавета Григорьевна Темкина. Существовал также слух относительно Александры Браницкой, племянницы и любовницы Потемкина, которую Екатерина очень любила. Болтали, что Александра была на самом деле ее дочерью. Девочка родилась в том же 1754 году, что и Павел Петрович, сплетники утверждали, что Екатерина родила не мальчика, а девочку, которую подменили сыном служанки-калмычки. Мальчик-калмык стал Павлом, а дочь императрицы будто бы отдали Энгельгардтам.

16. При Екатерине появились первые дома для престарелых и калек, детские дома. Однако у этого благого дела была и оборотная сторона: беспризорные дети чаще всего были детьми «жриц любви», больных сифилисом. Выкармливать этих младенцев за плату отдавали крестьянкам в окрестных деревнях. Те заражались от младенцев, и в свою очередь заражали своих собственных детей. Сифилис приобрел характер эпидемии, и для его лечения даже пришлось открыть больницы. Екатерина писала об этой страшной болезни: «Двести лет прошло, как незнаемая предкам болезнь перешла к северу из Америки и устремилась на пагубу природы человеческой. Сия болезнь распространяет печальные и погибельные следствия во многих провинциях. Надлежит попечение иметь о здравии граждан: чего ради разумно бы было пресечь сея болезни сообщение чрез законы».

17. Несмотря на то, что обычно Екатерину изображают в парадных платьях с огромными фижмами, чаще она одевалась совсем иначе: в просторные платья «молдаванского» или «русского» покроя без корсета и без фижм. Так она чувствовала себя намного комфортнее, к тому же тугие корсеты провоцировали желудочную колику, от которой императрица страдала с молодости.

18. Екатерина любила называть Петра I своим дедом, хотя на самом деле никакие родственных связей у них не было.

19. Для врачей Екатерина была «трудным пациентом»: она не уважала медицину, не любила принимать лекарства, предпочитая народные «бабкины» средства.

20. Злобные сплетники называли Екатерину II «Мессалиной» и «Северной Кибелой», имея в виду ее распутство, и сочиняли о ней всевозможные гнусности. Но самые придирчивые биографы сумели насчитать в ее жизни не более двадцати мужчин, включая мужа и всех ее фаворитов. По современным меркам, не так уж и много.

Главные люди в жизни Екатерины II

Ададуров, Василий Евдокимович (1709–1780) – математик и филолог, обучал великую княжну Екатерину Алексеевну, систематизировал ее ум. Впоследствии хорошее знание математики и русского языка пригодились ей в управлении Империей.

Ангальт-Цербстский, Кристиан Август (1690–1747) – отец Екатерины II, прусский генерал-фельдмаршал, князь Ангальт-Цербста.

Бестужев-Рюмин, Алексей Петрович (1693–1766) – государственный деятель и дипломат, канцлер Российской империи при Елизавете Петровне. Поначалу был злейшим врагом Ангальт-Цербстской принцессы, но потом, оценив ее ум и здравомыслие, превратился в друга Екатерины II.

Безбородко, Александр Андреевич (1747–1799) – граф, светлейший князь. Фактически руководил внешней политикой Российской империи после ухода в отставку в 1781 году Никиты Панина, главный директор почты Российской Империи. За два года до смерти удостоен Павлом I высшего по тем временам ранга канцлера Российской империи.

Бецкой, Иван Иванович (1704–1799) – личный секретарь императрицы, президент Императорской Академии художеств, инициатор создания множества учебных и благотворительных заведений. Возглавлял комиссию по каменному строению в Санкт-Петербурге и Москве. Разделял идеи Екатерины II о воспитании новой породы людей, способных гуманно обращаться с крестьянами и рационально управлять государством.

Вяземский, Александр Алексеевич (1727–1793) – князь, доверенный сановник Екатерины II, славившийся своей неподкупностью. Следил за расходованием казенных средств и выполнял множество других обязанностей. Когда за год до смерти по болезни он вышел в отставку, Екатерине пришлось перепоручить его дела сразу нескольким людям.

Гольштейн-Готторпская, Иоганна Елизавета (1712–1760) – мать Екатерины II, принцесса Гольштейн-Готторпского дома.

Дашкова (урожденная Воронцова), Екатерина Романовна (1743–1810) – статс-дама, подруга и сподвижница Екатерины II, сыграла значительную роль в дворцовом перевороте 1762 года. В зрелые годы занимала посты директора Санкт-Петербургской Академии наук и председателя Российской Академии; организатор и участник создания первого толкового Словаря русского языка.

Державин, Гавриил Романович (1743–1816) – первый поэт своего времени. Занимал важные государственные посты, сенатор, действительный тайный советник. Воспевал Екатерину II в хвалебных одах.

Елизавета I (1709–1761) – младшая дочь Петра I, Российская императрица. Выбрала юную Ангальт-Цербстскую принцессу в жены своему племяннику Петру III.

Зубов, Платон Александрович (1767–1822) – последний фаворит Екатерины II. Достиг самых высоких чинов при полном отсутствии каких-либо талантов военачальника или политика. После смерти Екатерины мгновенно утратил всякое влияние. Участвовал в убийстве Павла I.

Ираклий II (1720–1798) – царь восточно-грузинского царства Картли-Кахети. Заключил с Екатериной II Георгиевский трактат о вхождении его царства в состав Российской империи.

Ланге, Жан Батист (1697–1748) – балетмейстер и основоположник русского хореографического искусства. Обучал великую княжну Екатерину Алексеевну танцам и музыке. Сумел преодолеть ее врожденное отсутствие музыкального слуха, и Екатерина танцевала довольно хорошо.

Орлов, Григорий Григорьевич (1734–1783) – граф, обер-гофмаршал, генерал-фельдцейхмейстер, фаворит императрицы Екатерины II, организатор и активный участник переворота 1762 года. Занимал значимые государственные должности, мечтал о браке с Екатериной. От него императрица родила сына Алексея Бобринского.

Орлов-Чесменский, Алексей Григорьевич (1737–1807) – граф, младший брат Григория Орлова, активный участник переворота 1762 года. Выдающийся военачальник. Генерал-аншеф, кавалер нескольких российских орденов. Выполнял весьма деликатные поручения императрицы: изловил и привез в Россию самозванку «княжну Тараканову».

Павел I (1754–1801) – сын Екатерины II, наследник престола. Был отобран у матери сразу после рождения, воспитан тетушкой Елизаветой Петровной. Отношения с матерью так и не наладились.

Панин, Никита Иванович (1718–1783) – граф, политический наставник Екатерины II в первое десятилетие ее правления. Выступал за более тесные контакты с Пруссией и налаживание связей с Англией. Был сторонником ограничения самодержавия, что вызывало возражения со стороны Екатерины.

Перекусихина, Марья Саввишна (1739–1824) – камер-юнгфера императрицы Екатерины II, ее доверенная близкая подруга и личная прислуга, «наипервая фаворитка и любимица императрицына».

Петр III (Карл Петер Ульрих) (1728–1762) – внук Петра I, племянник императрицы Елизаветы Петровны и ее наследник. Супруг Екатерины II. Погиб при невыясненных обстоятельствах в Ропше.

Понятовский, Станислав Август (1732–1798) – последний польский король. Любовник Екатерины II после ссылки Салтыкова. Отец ее дочери Анны, умершей во младенчестве. Заняв польский престол, проводил пророссийскую политику, которая вызвала возмущения шляхты и привела к череде войн, в результате которых государство Речь Посполитая исчезло с карты Европы.

Протасова, Анна Степановна (1745–1826) – кузина братьев Орловых, камер-фрейлина Екатерины II. Пользовалась ее неограниченным доверием и была с ней неразлучна.

Потемкин, Григорий Александрович (1739–1791) – светлейший князь Таврический, фаворит и, возможно, морганатический супруг Екатерины II. Выдающийся политик и дипломат. Создатель Черноморского военного флота. Руководил присоединением к Российской империи и первоначальным устройством Крыма, основал ряд городов: Екатеринослав, Херсон, Севастополь, Николаев.

Роджерсон, Джон Сэмюэль (1741–1823) – лейб-медик, личный врач Екатерины II. Член Лондонского королевского общества, Эдинбургского королевского общества, почетный член Петербургской академии наук. Искусный врач многие годы поддерживал здоровье государыни. Вылечил нескольких ее приближенных от тяжелейших заболеваний, например, сына княгини Дашковой от дифтерии.

Салтыков, Сергей Васильевич (1722–1784) – первый любовник Екатерины II. По одной из версий, был биологическим отцом императора Павла I.

Суворов-Рымникский, Александр Васильевич (1729–1800) – русский полководец, генерал-фельдмаршал, генералиссимус, основоположник русской военной теории. Не проиграл ни одного сражения, неоднократно наголову разбивал значительно превосходящие по численности силы противника. Всего дал более 60 сражений и боев. Известен своей заботой о солдатах, в том числе участием в разработке новой удобной униформы.

Теодорский, Симеон (1700–1754) – богослов и законоучитель. Наставлял великую княжну Екатерину Алексеевну в православии. Благодаря ему будущая императрица досконально изучила религиозные обычаи России.

Фридрих II Прусский, прозванный Великим (1712–1786) – король Пруссии, противник Елизаветы Петровны, кумир Петра III и многолетний союзник Екатерины II. Сплетники считали этого короля ее биологическим отцом.

Шахин Гирей (1745–1787) – последний крымский хан. Юность провел в Санкт-Петербурге. Совершил несколько стратегических ошибок в управлении ханством, в результате которых был вынужден отречься от престола и передать власть над полуостровом Екатерине II.

Вступление

И.О. Миодушевский. «Вручение письма Екатерине II» на сюжет повести «Капитанская дочка». 1861

Л.О. Пастернак. Выезд императрицы Екатерины II в мундире конной гвардии на охоту 3 cентября 1767 года. 1903

М. Шибанов. Екатерина II. Миниатюра. Кон. XVIII века

«Счастье не так слепо, как его себе представляют», – этой мудрой фразой начинаются мемуары Екатерины Великой. Далее она поясняет: «Часто оно бывает следствием длинного ряда мер, верных и точных, не замеченных толпою и предшествующих событию. А в особенности счастье отдельных личностей бывает следствием их качеств, характера и личного поведения». За сим следует захватывающее апологетическое повествование, на протяжении которого императрица рассказывает о своей юности, молодости и борьбе за власть. Она доказывает, что была умна, мудра и добра, и ее добродетели были заслуженно вознаграждены.

О, несомненно, Екатерина лукавила! Российская императрица хоть и стремилась казаться простой и добродушной, на деле была сложным человеком и не из одних только добродетелей состояла! Она узурпировала трон, свергнув законного наследника – своего супруга. Для этого нужно было обладать не только мудростью и добротой, но и смелостью, решительностью, коварством. Неоднократно, если дело того требовало, Екатерина проявляла жесткость и даже жестокость. Она была искушенным политиком, в совершенстве владевшим искусством лжи и притворства. «Великая», «Мать Отечества» – величали ее льстивые царедворцы. Другие же приписывали ей «фальшивое сердце». Именами «Мессалины» и «Северной Кибелы» порой награждали иностранные дипломаты. «Доброй бабушкой», «Матушкой» звали в народе.

Многие историки пытались проникнуть в ее чувства и мысли, разгадать ее характер. Неоднократно писал о Екатерине Великой Василий Осипович Ключевский. Сергей Михайлович Соловьев посвятил ее царствованию четыре тома, хотя успел довести повествование лишь до середины ее долгого правления. Изучали ее биографию Барсков, Бартенев, Валишевский, Павленко… Они скрупулезно собирали записки и письма современников великой императрицы, дипломатическую переписку, мемуары… Одним Екатерина виделась жестокой крепостницей, другим – Минервой на троне, третьим – ненасытной вакханкой. Яков Лазаревич Барсков, знаток ее царствования, так вообще писал, что главным орудием императрицы была ложь, которой она владела виртуозно. Петр Иванович Бартенев с такой страстью собирал интимнейшие записки государыни, что получил прозвище ее «загробного фаворита». Казимир Валишевский интересовался в первую очередь личной жизнью императрицы. В противовес им Василий Осипович Ключевский считал, что Екатерина создала целую эпоху в русской истории. Даже непримиримый ненавистник царизма советский историк Николай Иванович Павленко признавал, что именно Екатерина утвердила за Россией репутацию великой державы.

Невозможно написать биографию монарха, не описывая историю его страны. Екатерина была искушенной правительницей, самодержавной государыней, мощнейшим политиком своего времени, но в то же время она была женщиной, матерью, любовницей. Совместить эти два образа очень сложно.

Глава первая

Детство в Германии

Иоганна Елизавета Гольштейн-Готторпская. Неизвестный художник. 1752

Антуан Пенсе. Кристиан Август Ангальт-Цербстский. 1725

Фридрих Август Ангальт-Цербстский. Неизвестный художник. XVIII в.

Вид города Цербста

Место рождения

Родиной будущей российской императрицы был Ангальт-Цербст – немецкое княжество на территории современной земли Саксония-Ангальт, существовавшее в средние века и до конца XVIII века. Столицей княжества был город Штеттин, в настоящее время поменявший название на Щецин и входящий в состав Польши. В XVIII веке Штеттин служил основным морским портом для Берлина, хотя расположен он не на море, а на озере Дабье, соединенном с Балтийским морем рекой Одером и Щецинским заливом. Одер был достаточно полноводен, чтобы морские суда могли проходить по его руслу.

На берегу Одера высится замок, заложенный еще в XIV веке, но с тех пор неоднократно перестроенный. Это резиденция герцогов Померании. Именно в нем и прошла ранняя юность Екатерины.

Семья будущей императрицы

Отцом будущей императрицы был прусский генерал-фельдмаршал Кристиан Август Ангальт-Цербстский, родовитый, прославленный в боях, но небогатый дворянин. Начал он службу капитаном гвардейского полка, участвовал в войне за испанское наследство и в военной кампании в Нидерландах, воевал в Италии, Померании и острове Рюгене, был произведен в полковники, затем в генерал-майоры. Неоднократно был награжден и даже получил орден Черного Орла – высшую награду королевства Пруссии. Фридрих Вильгельм I, «король-солдат», дал ему место губернатора Померании, а в 1727 сделал комендантом Штеттина.

В ноябре 1727 года 37-летний Кристиан Август женился на юной Иоганне Елизавете Гольштейн-Готторпской, дочери князя-епископа Любекского. Эта девушка происходила из очень знатного рода: ее родословная тянулась от основателя династии Ольденбургов, братец ее был избран королем Швеции, а сама Иоганна Елизавета приходилась двоюродной сестрой Петру III.

21 апреля (2 мая) 1729 года у Кристиана Августа и Иоганны Елизаветы родилась дочь София Августа Фредерика, которую ласково стали называть Фикхен или Фике (Fighen или Fichchen), по-видимому, уменьшительное от имени Sophiechen.

Впоследствии Иоганна Елизавета подарила мужу еще четверых детей, но трое из них умерли в раннем детстве, и лишь сын Фридрих Август дожил до старости и стал владетельным герцогом Ангальт-Цербстским.

Супруги неплохо уживались друг с другом, несмотря на большую разницу в возрасте, характерах и привычках. Отец будущей императрицы был очень бережлив, а мать, напротив, расточительна и щедра. Иоганна Елизавета была весела и шутлива, любила удовольствия и светские развлечения, а серьезный Кристиан Август предпочитал уединение. Он отличался религиозностью, любил серьезное чтение и был безукоризненно честен, а его молодая супруга, хоть и считалась очень остроумной, не могла похвастать серьезными знаниями. К тому же она любила интриги. Впрочем, ее живой ум, яркая красота и изысканные манеры отчасти искупали этот недостаток.

Но были и злопыхатели! Недруги приписывали Иоганне Елизавете любовную связь с наследным принцем Пруссии Фридрихом, впоследствии ставшим королем. Несмотря на то, что женщины этого монарха интересовали мало. По одной из версий, Екатерина Великая была его незаконной дочерью. По другой версии, отцом Фике был русский вельможа Иван Бецкой, с которым Иоганна Елизавета познакомилась в Париже. Впрочем, обе эти сплетни не выдерживают никакой критики! Скорее всего дело было совсем в другом: есть все основания считать Иоганну Елизавету не любовницей, а тайным агентом прусского короля, которому она служила по таким дипломатическим делам, за которые стеснялись браться настоящие дипломаты. И именно тайные переговоры, а не любовная связь были истинной причиной ее встреч с Бецким.

Вместе с родителями юная Фике объездила практически всю Германию, в то время разделенную на мелкие княжества. Девочка бывала во дворцах и не понаслышке узнала придворные обычаи. Иоганна Елизавета хоть и была не самой заботливой матерью, но о будущем дочери беспокоилась. Больше всего ей хотелось когда-нибудь выдать Фике замуж за короля или князя и увидеть на ее голове корону. Своих планов она не скрывала, и однажды, когда мать с дочерью гостили в Брауншвейге, некий старый каноник, увлекавшийся хиромантией, пророчески заметил, что видит на лбу юной Софии Августы Фредерики «по крайней мере, три короны». Девочка этих слов не забыла!

Первая встреча с будущим мужем

В 1739 году в городе Эйтин, бывшей резиденции князей-епископов Любека, в замке на берегу живописного Эйтинского озера, Фикхен впервые увидела своего троюродного брата – Карла Петера Ульриха Голштинского, сына старшей дочери российского императора Петра Великого[2]. На момент встречи Фике было десять лет, а Карлу Петеру Ульриху – одиннадцать.

Обладавшая живым и острым умом Фикхен, конечно, слышала об огромной и невероятно богатой Российской империи, поэтому потенциальный наследник российского престола вызвал у нее самый живой интерес. Увы, она испытала разочарование: мальчик показался ей тщедушным. К тому же все жаловались на его скверный характер, но самое неприятное, несмотря на юный возраст, он имел уже пристрастие к спиртным напиткам. «Цвет лица у него был бледен, и он казался тощим и слабого телосложения. Приближенные хотели выставить этого ребенка взрослым и с этой целью стесняли и держали его в принуждении, которое должно было вселить в нем фальшь, начиная с манеры держаться и кончая характером», – вспоминала Фике. Хотя эта встреча оставила у принцессы неприятное впечатление, Фике всерьез задумалась о российской короне.

Фике становится принцессой

Фике было уже тринадцать лет, когда ее отец получил звание генерал-фельдмаршала, а спустя еще год стал соправителем своего бездетного старшего брата Иоганна Людвига II и вступил во владение Ангальт-Цербстским княжеством. Так юная Фике стала принцессой. Но пока мало кто величал ее официальным титулом! Напротив – юная София Августа Фредерика играла на городской площади с детьми бюргеров. Она презирала кукол, предпочитая мальчишеские игры и забавы. Бегала наперегонки со сверстниками и то и дело разбивала себе коленки. Родители были недовольны «мальчишеским» поведением дочери. Иоганна Елизавета, стремясь укротить излишне вольный нрав старшей дочери, частенько отвешивала ей пощечины. Когда к принцессе приходили гости, – жены видных горожан, – то Фике приказывали целовать им руки или полу платья. Поручали юной Фике и заботу о младших братьях и сестрах, и она отлично с этим справлялась.

Воспитание Фике

Будущая императрица получила очень хорошее образование. Об этом заботился ее отец. Девочка обучалась английскому, французскому и итальянскому языкам, танцам, музыке, основам истории, географии, богословия. Особенно добрую память оставила о себе француженка мадемуазель Кардель, которая давала Фике читать Расина, Корнеля и Мольера, учила девушку думать и рассуждать.

Кардель была строгой учительницей. Она то и дело твердила своей ученице, что у той «неповоротливый ум» и упрекала в излишней гордости. Не проходило и дня, чтобы Кардель не напоминала девочке «опустить подбородок». «Она находила, что он необыкновенно длинен, – рассказывала впоследствии Екатерина, – и думала, что, вытягивая его вперед, я рискую толкнуть им встречных людей». Но Фике так и не привыкла смиренно склонять голову. Много лет спустя ее манера величаво разводить плечи и вздергивать подбородок стала вызывать у окружающих восхищение. За счет этого императрица даже казалась выше ростом.

Несмотря на эти придирки и насмешки, мадемуазель Кардель сумела внушить своей воспитаннице искреннюю любовь, и после того, как Фике стала российской великой княгиней, мадемуазель получила от нее в подарок дорогие меха. Екатерина вообще никогда не позволяла себе долго помнить обиды.

Помимо гувернантки-француженки воспитанием принцессы занимались капеллан-француз, еще один француз – учитель чистописания и два немца – учителя немецкого языка и музыки. Уже в зрелых летах Екатерина вспоминала учителей с умилением и благодарностью, хотя и они порой делали ей замечания за излишне живой нрав.

Сама Екатерина в своих «Записках» впоследствии отмечала: «Я осмелюсь утверждать относительно себя, если только мне будет позволено употребить это выражение, что я была честным и благородным рыцарем, с умом несравненно более мужским, нежели женским; но в то же время внешним образом я ничем не походила на мужчину; в соединении с мужским умом и характером во мне находили все приятные качества женщины, достойной любви; да простят мне это выражение, во имя искренности признания, к которому побуждает меня мое самолюбие, не прикрываясь ложной скромностью».

Глава вторая

Немецкая невеста для русского императора

Бальтасар Деннер. Портрет великого князя Петра Федоровича. XVIII век

Анна Розина де Гаск. Портрет принцессы Софии Августы Фредерики. 1742

Выезд императрицы Елизаветы Петровны из Аничкова дворца. Неизвестный художник. XVIII век

Карл Ван Лоо. Портрет Елизаветы Петровны. 1760

А между тем в России…

В 1741 году в России в результате дворцового переворота к власти пришла тридцатидвухлетняя Елизавета Петровна – дочь Петра Великого, объявленная после его кончины незаконнорожденной. Она свергла с престола коронованного младенца-императора Иоанна Антоновича. Его родителей – внучатую племянницу Петра I с мужем отправила в ссылку, а самого несчастного младенца обрекла на пожизненное заточение. В ссылку отправились и многие вельможи.

Официально замуж Елизавета не выходила, а значит, новоявленной императрице пришлось задуматься о наследнике престола. Она выбрала своего племянника Карла Петера Ульриха Гольштейн-Готторпского, того самого малоприятного тщедушного мальчика, склонного к алкоголизму. К этому времени он уже лишился не только матери, но и отца, и жил на попечении двоюродного дяди. Дяде этому он только мешал: они оба были претендентами на шведский престол. Поэтому мальчика намерено воспитывали плохо, образованием его почти не занимались, часто жестоко наказывали.

Карла Петера Ульриха вызвали в Россию и крестили в православии как Петра Федоровича. По здравому размышлению, это было счастливое событие в его жизни, которое, к несчастью, оценить по достоинству он не смог. Перемена места жительства и веры у юноши никакого восторга не вызвали. Он не хотел быть российским императором, а продолжал мечтать о шведском престоле. Петр постоянно твердил, что не рожден для России; что ни он не подходит вовсе для русских, ни русские для него, и что он убежден, что погибнет в России. Он часто говорил, что чувствует себя здесь «государственным арестантом» и вздыхал об утраченной Швеции.

Елизавету расстроил бледный вид, дурные манеры и необразованность племянника. Нервный, впечатлительный фантазер, он часто путал свои фантазии с реальностью. Он любил музыку и живопись, восхищался военными, но безумно боялся пушечной пальбы.

Елизавета Петровна, надеясь на лучшее, решила перевоспитать племянника: наняла ему лучших учителей и воспитателей. Увы, ее упования не оправдались.

Академик Якоб Штелин прозанимался с мальчиком три года, но так и не смог научить великого князя ни толком говорить, ни писать по-русски. Докладывая императрице Елизавете, Штелин жаловался на лень своего ученика, при этом считая его достаточно способным. Но больше всего его огорчали трусость, хвастовство и жестокость наследника престола.

Петру Федоровичу действительно были свойственны садистские наклонности. Казалось, он любил собак. Держал целую псарню. Но собак своих он дрессировал с помощью кнута и постоянно избивал. Причем избивал не с целью добиться чего-то определенного, а ради развлечения.

Следующим воспитателем Петра Федоровича стал граф Никита Панин, но и он оказался несостоятельным, несмотря на приложенное старание. Юный принц упрямо не желал перевоспитываться.

Выбор невесты

Елизавета Петровна продолжала уповать на лучшее, и стала подыскивать племяннику невесту. Это крайне важное дело сразу вызвало столкновение двух противоборствующих политических партий – партии канцлера Бестужева-Рюмина и другой партии, во главе которой стояли личный врач императрицы Лесток, а также посол Франции маркиз де ла Шетарди.

Претенденток было несколько: Каролина Луиза Гессен-Дармштадтская и Мария Анна Саксонская, обе из родовитых домов. Подходили Петру по возрасту, и принадлежали к семьям, с которыми российские дипломаты искали сближения. Но выбор императрицы пал на пятнадцатилетнюю Цербстскую принцессу, кандидатуру которой предложил личный врач Елизаветы, пронырливый интриган Иоганн Лесток. Ангальт-Цербстское семейство не пользовалась авторитетом в Европе, да и само княжество было небогатым, однако Елизавета боялась, что более знатные принцессы попадут под влияние своих семей, а с ними и Россия. Возможно, выбор был обусловлен еще и тем, что в свое время сама Елизавета собиралась замуж за брата Иоганны Елизаветы, жених ей очень нравился, но, к сожалению, свадьба не состоялась: молодой человек умер от оспы. Теперь Елизавета Петровна решила, что племянница ее несостоявшегося жениха составит счастье ее племяннику, и отправила в Ангальт-Цербст гонца с приглашением.

Иоганна Елизавета была счастлива! Сбывались ее мечты о короне на голове дочери. Сама Фике, несмотря на невзрачность жениха, давно уже видела во снах необъятные просторы Российской империи и, ни минуты не колеблясь, дала согласие. Не устрашила ее даже разлука с горячо любимым отцом.

Путешествие в Россию

Но политика есть политика. До поры до времени брак наследника российского престола надлежало держать в тайне, поэтому Фике с матерью отбыли в Россию без огласки, и во время путешествия представлялись графинями Рейнбуш.

Из Берлина они выехали в самом конце декабря 1743 года и в начале 1744 года добрались до Митавы, современной Елгавы, где тогда стояли русские войска. На следующий день приехали в Ригу, где их встретили чрезвычайно торжественно – пушечным салютом.

Улицы города были украшены, жители нарядно одеты. Поселили Фике с матерью в замке, комнаты которого были изыскано меблированы. У всех дверей стояли часовые, на всех лестницах – курьеры.

Происходящее напоминало сказку: самые именитые граждане Риги явились поприветствовать невесту императора. В залах собралась нарядно одетая толпа, знатные рижанки встречаясь с Цербстской принцессой и ее матерью низко приседали, кавалеры раскланивались. У обеих женщин закружились головы от блеска золота и бриллиантов, переливов бархата и шелка, аромата духов. «Когда я иду обедать, – восторгалась Иоганна Елизавета, – раздаются трубы, барабаны, флейты, гобои наружной стражи оглашают воздух своими звуками. Мне все кажется, что я нахожусь в свите ее императорского величества или какой – нибудь великой государыни; я не могу освоиться с мыслью, что это для меня, для которой в иных местах едва бьют в барабаны, а в иных местах и этого не делают». Впрочем, она явно преувеличивала свою роль и забывала, что все это делалось не для нее, а для ее дочери.

Дамам была выделена свита, многочисленный обслуживающий персонал и удобные сани, предназначенные для того, чтобы в них спать. Сани были ярко-красные, украшенные серебром и опушенные внутри куньим мехом. Устланы они были шелковыми матрасами и такими же одеялами. Кроме того, дамам вручили роскошные теплые шубы, весьма пригодившиеся им в условиях русской зимы. То был подарок императрицы.

После небольшого отдыха кортеж продолжил свой путь в Петербург, где по желанию императрицы Елизаветы Петровны им следовало остановиться на несколько дней, а затем уже ехать к ней в Москву.

Встреча с женихом

В Первопрестольную Фике с матерью приехали 9 февраля и как раз успели ко дню рождения великого князя, который отмечался с невероятной роскошью: был устроен бал, на котором дамы и кавалеры блистали изысканными туалетами, затем последовал обед, на котором подавались блюда разных стран, а когда стемнело – великолепный фейерверк. Черное московское небо окрасилось тысячей разноцветных огней. Конечно, на своей родине Фике ничего подобного не видела.

«Великий князь, казалось, был рад приезду моей матери и моему», – заметила Фике. Но затем жених ее обескуражил: «Он мне сказал, между прочим, что ему больше всего нравится во мне то, что я его троюродная сестра, и что в качестве родственника он может говорить со мной по душе, после чего сказал, что влюблен в одну из фрейлин императрицы, которая была удалена тогда от двора… что ему хотелось бы на ней жениться, но что он покоряется необходимости жениться на мне, потому что его тетка того желает».

Пятнадцатилетняя невеста, краснея, выслушивала эти неуклюжие откровения, и с трудом подыскивала ответ. Фике вежливо поблагодарила жениха за доверие, в душе сочтя его крайне неразумным.

Какой Фике увидела россию?

В огромной Российской империи в тот момент проживали около 18 миллионов человек, что тысячекратно превосходило население любого из немецких княжеств. Столицей империи был Петербург, город, основанный всего лишь сорок с небольшим лет назад, и еще, конечно, не до конца обустроенный. Он не шел ни в какое сравнение с уютным Штеттином. Привычных нам каменных набережных Невы и Мойки еще не было. Кое-где берега оставались топкими, где-то их подсыпали и спрямляли, сооружая деревянные мостовые.

Каменных строений в городе было совсем немного: Адмиралтейство, дворец опального Меншикова, дом Петра I в Летнем саду… Именно при Елизавете Петровне в Петербурге развернулось каменное строительство, но в начале ее царствования большинство домов еще были деревянными.

Древняя Москва оставалась на вторых ролях, хотя монархи охотно проводили тут время, особенно зимой: здесь было куда комфортнее, нежели в слякотном Петербурге. В Москве в то время было несколько императорских дворцов: каменный Лефортовский, выстроенный еще при Петре I, и два деревянных Анненгофа – дворцов императрицы Анны Иоанновны. Один из них находился в Кремле, а другой, более просторный и удобный – на берегу Яузы. На другом берегу реки располагался живописный парк со множеством статуй. Однако февраль далеко не самый приятный месяц, морозы, снегопады чередовались с оттепелями, и все это не располагало к любованию парковыми красотами.

Комнаты, в которых разместили Фике и ее мать, комфортом не отличались. По большей части они были расположены анфиладой, и все были проходными. На уединение рассчитывать не приходилось. К тому же в этих дворцах не было разделения на задние и парадные комнаты. Поэтому случались конфузы: порой навстречу иноземному послу, являвшемуся во дворец на аудиенцию, попадались слуги, выносившие всякий сор из внутренних покоев. Впоследствии цербстской принцессе еще не раз придется столкнуться с отвратительно налаженным бытом при показной роскоши.

Глава третья

Знакомство с Россией

Георг Кристоф Гроот. Портрет великого князя Петра Федоровича и великой княгини Екатерины Алексеевны. 1745

Георг Каспар Преннер. Конный портрет Елизаветы Петровны. 1744–1755

Елизавета Петровна

Императрице Елизавете Петровне в тот момент было тридцать четыре года, и она находилась в расцвете своей красоты. А красавицей она была редкостной!

«Принцесса Елисавета, дочь Петра I и царицы Екатерины, такая красавица, каких я никогда не видывал. Цвет лица ее удивителен, глаза пламенные, рот совершенный, шея белейшая, и удивительный стан. Она высокого роста и чрезвычайна жива. Танцует хорошо и ездит верхом без малейшего страха», – писал о ней испанский посол герцог де Лирия.

Ему вторил пруссак Аксель Мардефельт, отмечавший, впрочем, и другие качества государыни: «Императрица есть средоточие совершенств телесных и умственных, она проницательна, весела, любима народом, манеры имеет любезные и привлекательные, и действует во всем с приятностью, восхищения достойной. Набожна до суеверности, так что исполняет дотошно все нелегкие и стеснительные обязанности, кои религия ее предписывает, ничем, однако же, не поступаясь из удовольствий самых чувственных, коим поклоняется с неменьшею страстью. Весьма сдержанна скорее по совету министра своего, нежели по собственной склонности. Ревнует сильно к красоте и уму особ царственных… В довершение всего двулична, легкомысленна и слова не держит. Нерадивость ее и отвращение от труда вообразить невозможно… Посланник иностранный, желающий заслужить одобрение царицы, должен ловить случаи тонким и косвенным манером восхищение ее чарами, умом, одеянием, убранством и танцевальным искусством выразить, от критики же воздержаться…»

«Ночной император», так называли обер-егермейстера графа Алексея Григорьевича Разумовского – морганатического супруга Елизаветы, сына шинкарки и казака Григория Розума из села Лемеши Черниговской губернии. Подростком Олекса (украинская форма имени Разумовского) пел в церкви, и его голос понравился проезжавшему через село полковнику, который взял его с собой в Петербург: при дворе ценили хороших певчих. На красивого голосистого молодого человека из придворного хора обратила внимание цесаревна Елизавета.

Взойдя на престол, императрица принялась осыпать своего любовника милостями: должности, титулы, воинские звания, награды сыпались на него золотым дождем. Большим влиянием при дворе пользовался и брат фаворита – Кирилл Разумовский, последний малоросский гетман, президент Академии наук. Он был намного умнее и талантливее своего брата, занимал важные государственные должности и славился остроумием.

Русский двор

Елизавета царствовала уже два года. Свергнутое ею Брауншвейгское семейство томилось в ссылке. В ссылке и в тюрьмах находились и многие вельможи прошлого царствования. Но что страшнее всего, добрая и любившая детей Елизавета вынуждена была держать в строжайшем заточении свергнутого малолетнего императора Иоанна Антоновича. Этот грех терзал ей душу, поэтому Елизавета Петровна регулярно предпринимала паломничества в монастыри, молилась, жертвовала на храмы. С другой стороны, она стремилась забыться и не думать о страдающем ребенке, то и дело устраивая разнообразные праздники.

Русский двор отличался чрезвычайной пышностью: дамы меняли наряды по два-три раза в день. Гардероб императрицы насчитывал примерно пятнадцать тысяч платьев. Уборы светских особ сверкали бриллиантами. Ну, а Фике ничем подобным похвастать не могла, она привезла с собой всего лишь дюжину сорочек, да три-четыре платья, сшитые на вексель, присланный из Петербурга на путевые издержки; у нее не было даже своего постельного белья.

Благодаря поездкам по Европе, Фике многое знала о придворных интригах и людской неискренности, но то, с чем столкнулась она в России, превзошло все ее ожидания.

Подлинной образованности при дворе было мало. Некоторых вельмож или придворных дам можно было назвать круглыми невеждами, порой они еле умели читать и писать, зато знали, как подольститься к государыне. Характер у Елизаветы Петровны был не сахар: в молодости ей пришлось вынести много обид и упреков в незаконнорожденности. Дочери великого государя приходилось жить в бедности. Хорошо она помнила, как однажды сшила себе новое платье, а явившись ко двору, увидела, что ту же самую ткань пустили на обивку мебели. Придя к власти, Елизавета стремилась расквитаться с миром за все эти невзгоды. Наряды она меняла по нескольку раз в день, на публике появлялась в платье с широченными фижмами, в орденах и неизменно усыпанная бриллиантами. Ночами целый штат ювелиров разбирал ее украшения на составные элементы и соединял их по-новому, дабы создать впечатление немыслимого разнообразия.

Елизавета требовала и от придворных дам безукоризненной элегантности и следования моде, но упаси боже, если кто-то бывал одет или убран краше ее самой: могла прямо на балу и платье порвать, и прическу с головы срезать. Да и без всякой причины Елизавета порой впадала в гнев. Так, однажды она в первый день Пасхи разбранила всех своих 40 горничных, дала нагоняй певчим и священнику, испортив всем пасхальное настроение. И все это при том, что сама государыня была крайне религиозна и умна. Просто к ней с полным основанием можно было отнести старинное выражение «вожжа под хвост попала».

К тому же государыня увлекалась карточными играми, и вслед за ней весь двор. Каждый вечер за ломберными столиками проигрывались целые состояния. Игра сопровождалась сплетнями и безудержным флиртом. Но нужно было быть настороже: любой неосторожный жест или слово могли быть перевраны и донесены государыне. Так поплатились кавалерственные дамы Лопухина и Ягужинская, за пустую болтовню приговоренные к наказанию кнутом, урезанию языков и ссылке в Сибирь. Это еще одна характерная черта российской жизни середины XVIII века: смертная казнь была отменена, но вместо нее часто применялись жестокие пытки, которые могли быть хуже смерти.

Наказания могли применяться и без суда, а просто по прихоти титулованного вельможи. Так супруга графа Шувалова служила молебны, когда ее муж возвращался с охоты Разумовского, не высеченный царским фаворитом. При всем своем добродушии Разумовский бывал буен, когда напивался.

Политика и интриги

Русский двор был тогда разделен на два больших лагеря. Во главе первого стоял вице-канцлер, граф Бестужев-Рюмин – опытный царедворец и умелый политик, подозрительный, твердый, властный, неустрашимый и совершенно безжалостный. Именно по настоянию Бестужева Елизавета Петровна не выпустила Брауншвейгское семейство из России и отправила коронованного младенца в заточение. Бестужев стоял во главе Коллегии иностранных дел. Он умел привлекать друзей и внушал страх многочисленным врагам.

Один из царедворцев [3]писал про Бестужева, что «он был ума разборчивого, приобрел долговременной опытностью навык в делах государственных, был чрезвычайно трудолюбив; но вместе с тем горд, хитер, мстителен, неблагодарен и жизни невоздержной».

«Первый из министров российских и начальствующий над делами иностранными, граф Бестужев, канцлер Российской империи, с фельдмаршалами ведет игру, смотря по древности их рода; не стану рассказывать здесь его историю, не стану и распространяться о его проделках, плутнях и низостях, часть коих всему миру известна; замечу лишь, что невеликий его умишко, исполненный самой черной злобы, в серьезных делах не дозволяет ему решительно действовать, внушает интриги самые подлые и клеветы самые злостные. Недели не проходит, чтобы не сообщил он Императрице донесений, полных самой грубой лжи. Поведение гнусное, которое в любой другой стране канцлера бы погубило. Человек он гордый и в тщеславии своем вынашивает замыслы самые обширные, впрочем, труслив, отпетый плут и разговаривает уверенно, лишь когда разогреет себя вином или ликером. Кто его поит с полудня до вечера, тот, пожалуй, услышит от него словцо острое. …Притворяться он не мастер, так что ежели соврал или только приступить собирается, сие скоро замечаешь, а уж если ласкает он вас больше обычного, значит, наверняка дело нечисто. Без зазрения совести приписывает он иностранным посланникам такие речи, о каких те и думать не думали, те же речи, кои сам пред ними держал, отрицает. …Добрая его черта в том состоит, что всем, кто ему служит, платит он изрядно», – источал злобу прусский посланник Аксель Мардефельт.

Бестужев-Рюмин пользовался огромной властью. Ни одного решения Елизавета не принимала без его совета! Он продолжал линию на утверждение России в качестве великой европейской державы, успешно закончив начатую еще при Анне Иоанновне русско-шведскую войну, и помня о главной задаче: победить главного европейского геополитического противника России в Европе – стремительно усиливающуюся под руководством Фридриха II Пруссию.

Приезд Фике и ее матери, подруги прусского короля, не вызвал у Бестужева ничего, кроме раздражения. Это было дело враждебной ему партии, душой которой был маркиз де ла Шетарди, французский посол, интриган, сыгравший немалую роль в восшествии на престол Елизаветы Петровны. Вторым важным лицом был личный врач императрицы хирург Лесток – человек хитрый и злой. Все эти иностранцы старались подсидеть Бестужева и прочили на его место графа Михаила Воронцова, который тоже принимал участие в перевороте и сопровождал Елизавету в ту ночь, когда она вступила на престол.

Остальные придворные становились то на ту, то на другую сторону с учетом своих интересов.

Болезнь Фике

События следовали быстро. Спустя неделю после праздника в честь наследника престола императрица отправилась в паломничество в Троицкий монастырь, а Фике выделили учителей: одного, Симеона Теодорского, чтобы наставлять ее в православной вере; другого, Василия Ададурова, для русского языка, и француза Жана-Батиста Ланге, балетмейстера, для обучения ее танцам.

Юная Фике с полной серьезностью отнеслась к перспективе стать русской императрицей. Она признавалась, что «четырнадцати лет она составила тройной план понравиться своему супругу, Елизавете и народу. Она ничего не упустила, чтобы достигнуть этой цели». Фике старательно изучала карту России, законы страны, ее язык и ее религию. Она очень старалась поскорее заговорить на языке своей новой Родины, стремилась поразить всех своими успехами, для этого вставала ночью с постели и, пока все спали, заучивала наизусть тетради, которые оставлял ей Ададуров. Несмотря на жарко топившиеся печи, по ногам сильно дуло, и бедная Фике простудилась. Простуда обернулась тяжелой пневмонией с плевритом, от которой девочка едва не умерла. «Я была без памяти, в сильном жару и с болью в боку, которая заставляла меня ужасно страдать и издавать стоны, за которые мать меня бранила, желая, чтобы я терпеливо сносила боль», – вспоминала Екатерина.

Принято считать, что лекари восемнадцатого столетия не могли предложить никаких действенных средств и лишь мучили бедняжку кровопусканиями, которые еще больше ослабляли ее организм. Это не совсем так: и в Москве, и в Петербурге действовали аптеки и «аптекарские огороды» – ботанические сады. Медики использовали многие травы: анис, анютины глазки, барбарис, безвременник, валерьяну, волчье лыко, девясил, донник желтый, дягиль, дурман, зверобой, иву, красавку, крапиву… Их собирали в определенное время года, сушили, настаивали и хранили в склянках, завязанных пузырем и бумагою для герметичности. В качестве лекарств широко применялись настои, пилюли, экстракты, масла и бальзамы, отвары, сиропы, порошки… Так что, лекарственный ассортимент был довольно обширен.

Врачи делали все возможное, но бедная девочка «оставалась между жизнью и смертью в течение двадцати семи дней, в продолжение которых» ей «пускали кровь шестнадцать раз и иногда по четыре раза в день».

Сомневаясь в выздоровлении дочери Иоганна, Елизавета предложила привести лютеранского пастора, но Фике умирать не собиралась и прозорливо попросила привести православного священника. Этот поступок прибавил ей популярности при русском дворе.

Фике выздоровела лишь к весне: «Наконец, 21 апреля 1744 года, в день моего рождения, когда мне пошел пятнадцатый год, я была в состоянии появиться в обществе, в первый раз после этой ужасной болезни. Я думаю, что не слишком-то довольны были моим видом: я похудела, как скелет, выросла, но лицо и черты мои удлинились; волосы у меня падали, и я была бледна смертельно. Я сама находила, что страшна, как пугало, и не могла узнать себя. Императрица прислала мне в этот день банку румян и приказала нарумяниться».

Первые шаги при дворе

В середине лета 1744 года София Фредерика Августа перешла из лютеранства в православие и получила имя Екатерины Алексеевны – такое же как у матери императрицы, Екатерины I. На следующий день после крещения Екатерина была обручена с будущим императором.

В те годы она была очень хороша собой. Наилучшее представление о ее внешности создает портрет кисти Луи Каравакка. Девушка была очень стройна, у нее были приятные черты лица, прекрасная кожа и пытливые, умные глаза.

Француз де Рюльер в своих записках отмечал, что юную Екатерину отличали «приятный и благородный стан, гордая поступь, прелестные черты лица и осанка, повелительный взгляд». «Длинная шея, особенно со стороны, образовывала отличительную красоту, которую она движением головы тщательно обнаруживала. Большое открытое чело и римский нос, розовые губы, прекрасный ряд зубов… Волосы каштанового цвета дивной красоты, черные брови и… прелестные глаза, в коих отражение света производило голубые оттенки, и кожа ослепительной белизны. Гордость составляла отличительную черту ее физиономии».

Но несмотря на эту гордость, Екатерина была полна готовности подстроиться как под непредсказуемый нрав императрицы Елизаветы Петровны, так и под сложные обычаи русского двора. Она никогда не шла на поводу у своих прихотей и была готова смирять себя, дабы достичь цели и упрочить свое положение. А смиряться ей приходилось ежедневно, ежечасно. Жизнь молодой Екатерины в России была очень трудна. Много позднее Екатерина назовет свою бытность великой княгиней «восемнадцатью годами тоски и одиночества».

Екатерина II и книги

Страдая от одиночества, Екатерина много читала. «Никогда без книги, и никогда без горя, но всегда без развлечений», – так она вспоминала свою молодость. Начала девушка с романов. Надо сказать, что модные романы того времени имели романтические сюжеты и изобиловали чувственными описаниями любовных сцен. Особой популярностью пользовались книги французской писательницы XVII века мадам де Скюдери, описывавшей куртуазные похождения современных ей парижан под видом античных героев и весьма вольно обращавшейся с историческими реалиями. Не был обойден вниманием молодой Екатерины и Брантом – автор хроник придворной жизни времен Екатерины Медичи, описавший амурные похождения «галантных дам» и их кавалеров. Подобное чтение разжигало чувственность юной девушки, но, увы, ничего подобного этим романтическим описаниям в реальной жизни ее не ждало, ведь отношение к ней жениха оставалось прохладным.

Утратив веру в куртуазный мир, описанный в книгах, Екатерина перешла к более серьезной литературе. Она стала читать труды Вольтера, которые, по ее собственному признанию, произвели перелом в ее сознании; потом принялась за «Всеобщую историю», четырехтомный философский словарь Бэйля и «Дух законов» Монтескье – прогрессивный трактат по политической философии, выразивший основные идеи Просвещения, проповедовавший отмену рабства и разделение властей.

Сравнивая литературные интересы свои и жениха, Екатерина не без гордости писала о том, что сама прочла «Историю Германии» в восьми томах, письма госпожи Севинье и Вольтера, в то время как Петра интересовали «процессы каких-то разбойников с большой дороги, которых вешали и колесовали».

Стремясь лучше изучить русский язык, Екатерина прочитала множество русских книг, все, какие только могла достать. Русская литература тогда еще только развивалась, книг было мало, но выходили уже периодические издания – «Ведомости» и «Примечания» к ним, где печатались поэты Кантемир, Дмитриев, Сумароков, оды Ломоносова… Можно легко представить себе, как юная Екатерина заучивала наизусть строки первого поэта того времени Александра Сумарокова:

Собака Кошку съела,

Собаку съел Медведь,

Медведя – зевом —

Лев принудил умереть,

Сразити Льва рука

Охотничья умела,

Охотника ужалила Змея,

Змею загрызла Кошка.

Сия

Вкруг около дорожка,

А мысль моя,

И видно нам неоднократно,

Что все на свете коловратно.

Наверное, мораль этого стихотворения была ей близка. Коловратность – забытое нынче слово, означало изменчивость, непостоянство. Юная невеста императора не могла не думать о том, что вполне вероятно, когда-нибудь судьба вознесет и ее, но, чтобы не упустить своего счастья, нужно быть умной и терпеливой.

Между двух огней

Желая понравиться Елизавете, Екатерина демонстрировала набожность: исполняла все православные обряды, выстаивала обедни, постилась, вызывая насмешки своего жениха.

Если государыня гневалась, она не возражала, не оправдывалась, а лишь смиренно говорила: «Виновата, матушка!», чем сразу гасила раздражение императрицы. Постепенно Елизавета прониклась к цербстской княжне искренней симпатией.

А вот отношения Екатерины с матерью заметно испортились. Иоганна Елизавета всегда отличалась вздорным нравом, и, если ее что-то не устраивало, срывала злость на дочери. Теперь она откровенно завидовала Фике. Ее страшно раздражало, что на приемах она должна идти позади дочери, что той предоставлены отдельные покои, лучшие, чем у нее. Очень часто придирками и упреками она доводила дочь до слез. Даже с великим князем Иоганна Елизавета умудрилась поссориться. И что уж совсем неумно, она принялась наговаривать императрице на свою дочь. Этим она больше навредила самой себе, нежели дочери, так как Елизавете Петровне нравился ровный и покладистый характер невесты племянника, в то время как ее мать вызывала у императрицы раздражение.

Как чуть все не сорвалось!

Бестужев-Рюмин пристально следил за супругой наследника и ее матерью. Он тайком перехватывал письма Иоганны Елизаветы, содержавшие неосторожные замечания и личные выпады. Все это немедленно доводилось до сведения Елизаветы Петровны. Однажды ему удалось перехватить письма французского посла маркиза де ла Шетарди, содержавшие подробности его бесед с Иоганной Елизаветой, позволявшей себе весьма критически отзываться о русском дворе и придворных. Кроме того, в письмах шла речь о том, чтобы удалить от дел канцлера Бестужева, заменив его другим вельможей, симпатизировавшим Пруссии, а также содержались некоторые шпионские донесения.

Граф Бестужев не преминул вручить эту переписку императрице. Елизавета Петровна сильно разгневалась и сделала Иоганне Елизавете выговор, доведя ту до слез. Судьба Екатерины висела на волоске: предполагалось, что и она, и ее мать будут немедленно высланы из страны.

Пока решалась ее судьба, Екатерина беседовала со своим женихом. Петр Федорович, очевидно желая утешить девушку, заметил:

– Если ваша мать и виновата, то вы невиновны.

На что Екатерина, сознававшая всю опасность ситуации, возразила:

– Долг мой – следовать за матерью и делать то, что она прикажет.

Реакция жениха ясно дала ей понять, что он расстанется с ней без всякого сожаления. Это расстроило Екатерину: «Он был для меня почти безразличен, но не безразлична была для меня русская корона», – признавалась она.

Наказание не заставило себя ждать. Француза де ла Шетарди выслали из империи немедленно, отобрав некоторые ценные подарки. Иоганна Елизавета, казалось, избегла кары. Со стороны даже могло показаться, что все наладилось, но императрица стала обращаться с Иоганной Елизаветой сдержанно и холодно. За ней усилили слежку, ее письма уже откровенно перехватывали и вскрывали. Любое ее слово, любое неосторожное или чрезмерно эмоциональное высказывание теперь истолковывалось как угроза государству. Однажды в переписке с братом, изводившем ее просьбами о протекции, Иоганна Елизавета темпераментно заметила, что лучше бы ему вступить в армию и дать себя убить с честью на поле боя, чем клянчить что-то у нее. Письмо было вскрыто, и это замечание послужило доказательством крайней злобности и жестокости Иоганны Елизаветы. Другой раз она упомянула неких своих врагов в России, и это свидетельствовало о ее личном враждебном отношении к русскому двору и дурных намерениях. На самом деле императрица не простила Иоганну Елизавету, а лишь отложила ссылку до свадьбы ее дочери.

Тогда совсем юная Екатерина сделала для себя вывод, что коли она хочет в России утвердиться, то должна завоевать симпатию всесильного канцлера Бестужева-Рюмина, и со временем, хоть и нескоро, ей это удалось.

Как еще раз чуть все не сорвалось!

Причиной стала оспа – опаснейшая и очень заразная болезнь. Великий князь Петр Федорович заболел оспой в декабре 1744 года в Хотилове – деревне на полпути из Москвы в Петербург. Там стоял один из путевых дворцов. Почувствовал он себя плохо, находясь в комнате Екатерины, оспенные пятна пошли на следующий день, но невеста его не заразилась. Екатерина с матерью немедленно уехали в Петербург, а Елизавета Петровна, наоборот, приехала в Хотилово и неотлучно была при наследнике. Сама она оспы не боялась, так как переболела ею в юности. Императрица дала обет построить в Хотилове церковь, если юноша выздоровеет, и исполнила его.

Проболел Петр Федорович более месяца. Лишь в начале февраля вместе с тетушкой он приехал в Петербург. Болезнь сильно его изуродовала: «Я чуть не испугалась при виде великого князя, который очень вырос, но лицом был неузнаваем: все черты его лица огрубели, лицо еще все было распухшее, и несомненно было видно, что он останется с очень заметными следами оспы. Так как ему остригли волосы, на нем был огромный парик, который еще больше его уродовал. Он подошел ко мне и спросил, с трудом ли я его узнала. Я пробормотала ему свое приветствие по случаю выздоровления, но в самом деле он стал ужасен», – вспоминала Екатерина.

Еще долгое время Петр Федорович не мог появляться на публике.

Глава четвертая

Брак без любви

Григорий Качалов. Фейерверк на Неве по случаю бракосочетания великого князя Петра Федоровича и великой княгини Екатерины Алексеевны. Гравюра. 1745

Свадебное платье Екатерины Алексеевны

Анна Розина де Гаск. Великий князь Петр Федорович и великая княгиня Екатерина Алексеевна. 1756

Жених и невеста

Отношения его с невестой не налаживались, хотя виделись они часто. По обязанности, но безо всякой охоты, Петр Федорович приходил ко своей нареченной по вечерам на несколько минут. Он всегда был рад найти какой-нибудь предлог, чтобы отделаться от этого визита и остаться у себя, среди своих забав, которые Екатерина считала ребяческими.

Сама же она окружила себя русскими горничными и старательно совершенствовала свои знания русского языка и русских обычаев. Это тоже раздражало ее жениха, презиравшего и ненавидевшего все русское. Большим облегчением для великого князя стало наступление лета: двор перебрался в более просторный Летний дворец, теперь покои Петра и Екатерины оказались в разных концах здания, и он смог отказаться от посещений невесты, объяснив это тем, что живет слишком далеко от нее.

Екатерина, тогда еще не полностью утратившая надежду на супружеское счастье, расстроилась до слез. Плакала она в одиночестве, зарываясь лицом в подушку, чтобы никто не услышал, а потом, смахнув слезы, с веселым лицом возвращалась к своим женщинам. Рассказать о своих тревогах или пожаловаться кому-то было нельзя: подлинных друзей у нее не было, мать вымещала на ней свои обиды, а горничным показывать своих чувств было нельзя, ведь любая из них могла оказаться доносчицей. Особенно допекала ее камер-юнгфера по фамилии Шенк – редкостная кляузница. Она всячески старалась навредить великой княжне, и та даже не могла выйти погулять по саду без опасения, что это будет расценено как непослушание.

Екатерина очень хорошо понимала, что любое ее слово может быть перетолковано и обращено против нее самой. Плохое настроение или слезы расценят как неблагодарность по отношению к императрице. Жених не навещает – рассудят, что он сама виновата и неправильно себя с ним ведет. Поэтому нужно было всегда казаться веселой, приветливой, всем довольной. Юная девушка, почти девочка, училась лицемерить, притворяться, заискивать, не показывать своих чувств и мыслей, говорить только то, что понравится окружающим: «Я больше чем когда-либо старалась приобрести привязанность всех вообще, от мала до велика; я никем не пренебрегала со своей стороны и поставила себе за правило считать, что мне все нужны, и поступать сообразно с этим, чтобы снискать себе всеобщее благорасположение, в чем и успела».

Перед свадьбой

А между тем полным ходом шли приготовления к свадьбе. Весь Петербург готовился: горожане шили новые платья и камзолы, украшали фасады домов, подновляли кареты… Но ни жених, ни невеста не испытывали радости. Петр Федорович засматривался то на одну, то на другую фрейлину и каждый раз находил, что они намного лучше, чем его невеста, а Екатерина старалась не ревновать и отчетливо понимала, что непременно будет очень несчастной, если допустит в отношениях с будущим мужем хоть какое-то чувство.

Усиливали ее печаль и уроки семейной жизни, которые великий князь брал у некого шведского драгуна. Тот хвастался, что его жена «не смеет дыхнуть при нем, ни вмешиваться в его дела, и, если она только захочет открыть рот, он приказывает ей замолчать, что он хозяин в доме и что стыдно мужу позволять жене руководить собою, как дурачком».

«По мере того как этот день приближался, моя грусть становилась все более и более глубокой, сердце не предвещало мне большого счастья, одно честолюбие меня поддерживало; в глубине души у меня было что-то, что не позволяло мне сомневаться ни минуты в том, что рано или поздно мне самой по себе удастся стать самодержавной русской императрицей», – написала позднее Екатерина, а про сами торжества сказала лишь, что перед ними «cвадьба была отпразднована с большой пышностью и великолепием». И все… Видимо, даже годы спустя ей было неприятно об этом вспоминать. А ведь торжества длились целых десять дней!

Свадьба

21 августа (1 сентября) 1745 года шестнадцатилетняя Екатерина была обвенчана с Петром Федоровичем, которому исполнилось 17 лет. Ранним утром пушечные залпы со стен Петропавловской крепости и валов Адмиралтейства возвестили жителям Петербурга о предстоящем бракосочетании. Свадебная процессия направилась из Зимнего дворца к Казанскому собору.

Возглавлял процессию отряд конной гвардии, за ним тянулась вереница карет с придворными. Перед каждой каретой шло семь пар ливрейных лакеев, а по сторонам дворцовые гайдуки, скороходы и пажи.

Карета императрицы была запряжена восемью белыми лошадьми в золотой упряжи и с плюмажами из белых страусовых перьев. Рядом шли арапы и гайдуки, далее ехали верхом четыре камер-пажа. Вместе с императрицей в карете ехали и новобрачные.

Невеста была чудо как хороша! Ее подвенечное платье сохранилось. И сейчас находится в Оружейной палате в Москве. Сшито оно было из серебристого глазета, расшитого серебром по всем швам, и весило немало. Глазет – это разновидность дорогой парчи, ткань, в которой шелковая основа переплетена с серебряными нитями. Такая ткань очень тяжела, зато буквально сияет на солнце. В то время был в моде язык цветов, и Елизавета Петровна любила украшать себя букетами, имеющими скрытый смысл. Она лично потрудилась выбрать рисунок для платья невесты, которое расшили узором в виде листьев папоротника – символа искренности и смирения, пальмовых ветвей, означавших целомудрие и долговечность, и гвоздик, символизирующих любовь и преданность. Ее Императорское Величество лично возложила на голову невесты маленькую бриллиантовую корону и подобрала для нее алмазные украшения. Темные блестящие волосы Екатерины, вопреки моде, было решено не пудрить, и лишь слегка ее подрумянить. К тому же девушке очень туго затянули корсет, дабы подчеркнуть ее стройную талию – такую тонкую, что руками можно было обхватить. Юная невеста покорно терпела все неудобства, вела себя спокойно и с достоинством, несмотря на волнение.

Сама императрица Елизавета Петровна была в похожем платье, но более скромном – из «гроденапля [4]каштанового цвета». Она явно решила не затмевать невесту.

После окончания брачной церемонии кортеж двинулся к Зимнему дворцу[5], где в галерее были накрыты праздничные столы. Оформлял залы знаменитый архитектор Растрелли. Он писал: «Императрица Елизавета повелела мне по случаю свадьбы их императорских высочеств декорировать Большой зал Зимнего дворца, а также большую галерею, чтобы отпраздновать со всем великолепием торжества, назначенные по этому поводу. С этой целью я сделал фигурные столы, украшенные фонтанами и каскадами и установленные по четырем углам названного зала, окруженные вазами и аллегорическими статуэтками, все богато орнаментированное золоченой скульптурой; по каждой стороне названных каскадов были расставлены померанцевые и миртовые деревья, образовавшие прекрасный сад».

Императрица и новобрачные располагались за особым столом на возвышении под балдахином. Здесь же сидели мать Екатерины Иоганна Елизавета, дядя жениха принц Август Голштинский и принцесса Гессен-Гамбургская[6].

Кушанья подавались самые изысканные и дорогие. Так, поданную к столу дичь выпекали не на простых дровах, а на смеси их с корицей и гвоздикой, чтобы мясо пропиталось ароматами. Стоимость такого блюда трудно даже подсчитать.

Кушанья радовали не только язык, но и глаз: все блюда были богато украшены засахаренными цветами, листьями и целыми засахаренными гроздьями ягод, свежими и маринованными виноградными гроздьями или цукатами. Некоторые из таких цукатов, прекрасные на вид, были совершенно не вкусны: их варили сначала в крепком соляном растворе, а уж потом только засахаривали.

Ужин завершился праздничным балом, после которого императрица повела молодых в их покои. Утром музыканты и барабанщики, присланные от военных полков, стоя перед окнами новобрачных у Зимнего дворца поздравляли молодых музыкой с барабанным боем.

На следующий день Елизавета Петровна устроила в Летнем дворце торжественный ужин, который завершился танцевальным вечером в галерее Зимнего дворца. Для простого народа перед Зимним дворцом были поставлены жареные быки и другие угощения.

В один из праздничных дней был устроен в Зимнем дворце бал-маскарад. В представлении (четырех сценах-кадрилях) приняли участие и новобрачные.

Наряду с балами, ужинами, маскарадами в программу праздничных торжеств входили и театральные представления. В «Оперном доме» шла опера «Сципион», а через пару дней там же была показана «французская комедия».

Завершились праздничные торжества посещением Александро-Невского монастыря. Мероприятие прошло 30 августа (12 сентября) – в день памяти святого Александра Невского. Елизавета Петровна с молодыми и 43 кавалерами, награжденными орденом Александра Невского, присутствовала в Лавре на торжественном богослужении. В этот же день был устроен великолепный фейерверк, состоявший из множества увеселительных огней. В середине большого дебаркадера[7], установленного на Неве, высился обелиск с вензелями Елизаветы Петровны, Петра Федоровича и Екатерины Алексеевны. Обелиск окружала аркада и бюсты русских царей. Вокруг дебаркадера в воде плавали актеры в костюмах нереид, тритонов и купидонов, сидящих на дельфинах. Были тут и Нептун в колеснице, запряженной морскими конями, и Венера с целующимися голубками, держащая в руках два пылающих сердца.

В течение десяти дней на Неве стояли корабли, разукрашенные флагами и разноцветными фонарями, повсюду играла музыка, палили из пушек, звонили колокола. Елизавета отчаянно пыталась внушить всем, что новобрачные влюблены друг в друга. Она пожаловала им во владение Ораниенбаум под Петербургом и Люберцы под Москвой.

Высылка Иоганны Елизаветы

В начале сентября Екатерина вышла замуж, а в конце месяца ее мать была выслана из России. Эта дама успела наделать в России огромных долгов – шестьдесят тысяч – и теперь их предстояло выплачивать Екатерине. Вместе с мужем она проводила мать до Красного Села, расстались они в слезах.

Несмотря на опалу, Иоганна уехала со множеством подарков и с дипломатическим поручением: ей было велено передать Фридриху Прусскому послание с требованием отозвать посла, уличенного в заговоре.

Более никогда Иоганна Елизавета не вернулась в Россию и не виделась с дочерью. Даже переписка их была затруднена. Некоторое время она жила в Ангальт-Цербсте, овдовела, стала регентшей при своем малолетнем сыне… И все мечтала о том, что прежние веселые дни вернутся. Будучи связанной родственными узами со многими королевскими дворами, Иоганна Елизавета даже выстроила дворец, дабы иметь возможность достойно принять их, коли нагрянут в гости. Однако никто из значимых персон так и не посетил захолустный Цербст.

Супружеская жизнь Екатерины II

Пышная свадьба ничего не изменила в отношениях Петра и Екатерины. У них не было общих интересов, и в интеллектуальном развитии они были совсем разными. В своих мемуарах Екатерина ни разу не отозвалась уважительно о покойном супруге. «У Петра III первым врагом был он сам: до такой степени все действия его отличались неразумием, – писала она. – Что в других обыкновенно возбуждает жалость, то самое его приводило в гнев. Он забавлялся тем, что бил людей и животных, и не только не трогался их слезами и криками, а напротив раздражался ими еще больше, а в гневе он придирался ко всякому, кто был налицо».

Очень часто цитируют рассказ Екатерины о казни крысы. Однажды она зашла в комнату мужа и застала его за любимым занятием: игрой в солдатиков. Но к этому великая княжна уже привыкла. Поразило ее то, что посреди комнаты на веревке висела повешенная крыса.

– Она казнена! – заявил наследник престола. – Она совершила военное преступление: пробралась в крепость и сожрала двух моих солдат, слепленных из муки. За это крыса была судима военным трибуналом и приговорена к смерти.

Этот случай был лишь частным проявлением свойственной Петру жестокости. Ему нравилось мучить животных. Даже собак, которых, как казалось, он любил, наследник престола нещадно колотил палками, а если Екатерина пыталась заступиться за несчастное животное, то лишь усиливал побои.

Также гнусно относился он и к людям. «Любимцы его были весьма несчастливы, – вспоминала Екатерина. – Они не смели разговаривать между собою, опасаясь расположить его к недоверию, а как скоро в нем разыгрывалось cиe последнее, он их сек, не стесняясь ничьим присутствием. Обер-шталмейстер Нарышкин, генерал-лейтенант Мельгунов, тайный советник Волков потерпели наказание розгами в Ораниенбауме; при этом были дипломатический корпус и до ста человек мужчин и женщин, собравшихся к императору на праздник. Тогдашний Английский министр Кейт выразил по этому случаю свое негодование графине Брюс…»

Ныне популярно мнение, что Екатерина оболгала своего супруга, а на самом деле Петр был совсем не таков. Но вот развернутая характеристика, данная Петру Федоровичу лицом посторонним и ни от кого не зависящим – прусским посланником Мардефельтом: «Великому Князю девятнадцать лет, и он еще дитя, чей характер покамест не определился. Порой он говорит вещи дельные и даже острые. А спустя мгновение примешь его легко за десятилетнего ребенка, который шалит и ослушаться норовит генерала Репнина, вообще им презираемого. Он уступает всем своим дурным склонностям. Он упрям, неподатлив, не чужд жестокости, любитель выпивки и любовных похождений, а с некоторых пор стал вести себя, как грубый мужлан».

Мардефельт докладывал своему правительству и об открытой ненависти, которую питал будущий государь к России, и о его ненависти к супруге, и о том восхищении, которое он испытывал перед Фридрихом Великим.

В начале 1750 годов Петру, обожавшему все военное, было разрешено выписать отряд голштинских солдат, и с тех пор все свободное время он проводил, занимаясь с ними военными упражнениями и маневрами. А вот от русской роты великий князь отказался.

Главная обязанность супруги наследника престола состояла в том, чтобы продлить род. Несмотря на всю антипатию, которую Екатерина испытывала к мужу, она была готова делить с ним ложе, но Петр совершенно не интересовался женой, и супружеских отношений между ними не существовало примерно девять лет. Об этом Екатерина позже напишет: «Если бы он хотел быть любимым, это было бы для меня нетрудно: я от природы была склонна и привычна исполнять свои обязанности, но для этого мне нужно было бы иметь мужа со здравым смыслом, а у моего этого не было».

Многие сочувствовали хорошенькой и умной Екатерине. «Великая Княгиня достойна супруга более любезного и участи более счастливой. Лицо благородное и интересное предвещает в ней свойства самые приятные, характер же сии предвестия подтверждает. Нрав у нее кроткий, ум тонкий, речь льется легко; сознает она весь ужас своего положения, и душа ее страждет; как она ни крепись, появляется порою на ее лице выражение меланхолическое – плод размышлений», – писал о молодой Екатерине пруссак граф Карл Вильгельм Финк фон Финкенштейн. В оценке же Великого князя Петра Федоровича он был солидарен со своим коллегой Мардефельтом.

Измена?

Елизавете Петровне всюду виделась измена. С большим подозрением она относилась даже к самым близким ей людям и верила всевозможным наветам. В 1743 году был раскрыт то ли истинный, то ли мнимый «бабий заговор»: на эшафоте оказались придворные дамы Наталья Лопухина и Анна Бестужева, их били кнутом и вырезали им языки. Сохранились отрывочные сведения о заговоре офицера Асафа Батурина, который планировал поджечь дворец и, воспользовавшись общим смятением, лишить жизни императрицу Елизавету Петровну и возвести на престол Петра Федоровича. Даже сам Иоганн Лесток – чрезвычайно близкий к императрице, участник заговора, возведшего ее на престол, не избег опалы: в 1748 году он был арестован, пытан на дыбе в Тайной канцелярии и отправлен в ссылку.

Можно представить, как сильно Елизавета нервничала из-за откровенного разлада в семье наследника престола. Ненависть Петра Федоровича к России приводила императрицу в отчаяние, но с родным племянником Елизавета ничего не могла поделать: некому больше было передать престол. А ведь есть сведения, что Петр Федорович даже шпионил для Фридриха Прусского во время Семилетней войны! Он сам позднее этим хвастался.

«Однажды вечером я была во дворце. Государь к концу своего любимого разговора о прусском короле громко подозвал к себе Волкова и заставил его подтвердить, как они часто смеялись над тем, что секретные распоряжения Елизаветы, отдаваемые армии в Пруссию, оставались без действия. Это открытие очень изумило все общество, бывшее с государем. Дело в том, что Волков, главный секретарь верховного совета, в заговоре с великим князем постоянно парализовал силу этих распоряжений, передавая копии их прусскому королю; секретарь имел еще остатки совести, крайне смешался при таком объяснении и от каждого царского слова готов был свалиться со стула. Император, однако, не заметив общего изумления, с гордостью вспоминал о том, как он дружески служил явному врагу своей страны», – сообщает Екатерина Романовна Дашкова.

Действия императрицы сводились к завинчиванию гаек. Подозрительная Елизавета запрещала наследнику и Екатерине покидать свои комнаты, держала их взаперти, удаляла от них преданных слуг, не разрешала переписываться. Добрые отношения наладились у Екатерины с Машенькой Жуковой – милой и веселой девушкой. Но бедняжку оболгали и удалили из Петербурга. Расстроенная Екатерина, желая устроить судьбу своей любимицы, нашла ей жениха, так императрица и тут на что-то разгневалась и приказала молодоженам уехать еще дальше от двора – в Астрахань.

Почти такая же судьба постигла и безымянную девушку-финку, развлекавшую великую княгиня своей веселостью: ее быстро выдали замуж и удалили из дворца.

Но в то же время императрица вдруг могла расчувствоваться и проявить искреннюю заботу: так она подарила великой княжне молитвенник с крупным шрифтом, дабы та не портила глаза, читая вечером при свечах. Но эта забота буквально сразу же сменялась прежней подозрительностью.

Екатерину стремились изобличить в супружеской неверности, запрещая любое общение с противоположным полом. К молодой женщине были приставлены соглядатаи, преданные Бестужеву: Крузе, Румянцева, Чоглокова… Они следили за каждым ее шагом, не позволяя даже шутить и смеяться. То и дело Екатерина слышала замечания: «Такой разговор не был бы угоден Ее Величеству». Или: «Это не было бы одобрено императрицей». Причем поводом становились самые невинные вещи.

Екатерине запрещалось разговаривать с кем-либо вполголоса, только громко. Запрещалось писать кому бы то ни было, даже родной матери. Вообще запрещалось иметь перо и чернила. Она тайком приобрела и то, и другое и прятала чернильницу днем в кармане под фижмами, а ночью – в чулках.

Помогал ей мальтийский кавалер Сакрамоза. Целуя руку великой княгине, он сунул ей маленькую записочку с словами: «Это от Вашей матери!» Замирая от страха, Екатерина сунула записку в перчатку, а прочла позднее. Иоганну Елизавету тревожило молчание дочери, и она спрашивала о его причине. Екатерина написала ответ, уведомив мать, что ей запрещено писать какие бы то ни было письма, кроме тех, что составлялись в Коллегии иностранных дел и под которыми она должна была только ставить свою подпись. «Коллегия знала лучше нее самой, о чем следовало писать матери», – горько пошутила Екатерина. Ответ этот она передала через одного из музыкантов. Сделав вид, что достает платок, он широко открыл свой карман, и Екатерина бросила туда записку. И никто ни о чем не догадался.

Нервы и болезни

Прусский посол граф Карл Вильгельм Финк фон Финкенштейн писал: «Жизнь, кою сия Принцесса ведет поневоле бок о бок со своим супругом, и принуждения, коим оба обречены, есть самое настоящее рабство. Запертые при малом своем дворе, окруженные самым презренным сбродом, не имеют они при себе никого, кто бы им помогал советом и в затруднительном положении, в коем они оказались, их направлял. Постоянно пребывают они под присмотром у своих надзирателей, и свободою ни минуты наслаждаться им не суждено… На ничтожнейшую забаву особенное потребно разрешение; все их речи надзиратели записывают и в дурную сторону перетолковывают, а затем Государыне доносят, отчего случаются порою бури, всем прочим лишь отчасти известные, но молодому двору много причиняющие огорчений».

От постоянных попреков, от тоски, от несвободы у Екатерины начали случаться нервные болезни: то у нее сильно болели зубы, то голова, то ее мучили желудочные колики, причем без явной физической причины. Временами у молодой женщины случались приступы тошноты и сильнейшей головной боли. На следующий день все проходило, оставляя только сильную слабость. К тому же она все еще ощущала последствия страшного плеврита, перенесенного ею сразу по приезде в Россию. Порой у нее даже шла горлом кровь.

Однажды молодую женщину довели до такой сильной степени отчаяния, что она стала помышлять о самоубийстве. После очередной грубости со стороны супруга Екатерина решилась покончить с собою. Жизнь полная волнений и несправедливостей привела ее к мысли, что никакого выхода из бедственного положения нет и что смерть предпочтительнее такой жизни. Екатерина взяла большой нож и собиралась вонзить его себе в сердце. К счастью, нож оказался настолько тупым, что не осилил даже корсет. На вторую попытку не хватило времени, потому что в комнату вошла одна из горничных. Она немедленно схватилась за нож и отобрала его у великой княжны. Умная и добрая девушка относилась к Екатерине с симпатией и всячески старалась заставить ее отказаться от этой неслыханной мысли, пустив в ход все утешения, какие могла придумать. Понемногу Екатерина раскаялась в своем поступке и заставила и саму девицу поклясться, что она не будет о нем говорить, что та и сохранила свято.

Екатерина умела превозмогать физическую немочь, выглядеть бодрой, даже если голова раскалывалась от боли, и завоевывать симпатии, причем даже тех, кто был приставлен к ней недругами. «Все люди, которых ставило вокруг меня самое отъявленное недоброжелательство, в очень короткое время становились ко мне невольно благосклонными, и, когда их не настраивали и не возбуждали их снова, они действовали вопреки расчетам тех, кто ими пользовался, и часто поддавались склонности, которая влекла их ко мне, или, по крайней мере, интересу, который я им внушала; они никогда не видели меня надутой или нахмуренной, но всегда готовой пойти навстречу малейшему шагу с их стороны. Во всем этом помогал мне мой веселый нрав, потому что все эти Аргусы часто забавлялись речами, с которыми я к ним обращалась, и мало-помалу невольно переставали хмуриться», – писала она. Но, конечно, дело было не только в приятных речах: Екатерина подкупала своих недругов, делая им подарки. Денег у нее было мало, и молодая женщина поневоле влезала в долги. Ее упрекали в излишней расточительности, в том, что она деньгам счету не знает, но Екатерина хорошо все продумала и загадывала на долгие годы вперед. Она верила, что когда-нибудь придет ее час.

Глава пятая

Блеск и нищета

Георг Гроот. Портрет Елизаветы Петровны с арапчонком. 1743

Луи Каравак. Портрет Елизаветы Петровны в мужском костюме

Вигилиус Эриксен. Портрет Екатерины в форме Преображенского полка. 1762

Праздники, балы, маскарады…

Излишние расходы были связаны еще и с тем, что Екатерина то и дело участвовала в придворных праздниках, которые Елизавета очень любила. Когда двор приезжал в Москву, время проходило в комедиях, придворных балах и маскарадах.

Балы эти были поистине грандиозны! Один из маскарадных дней был только для двора и для тех, кого императрице угодно было допустить; другой – для всех сановных лиц города, начиная с чина полковника, и для тех, кто служил в гвардии в офицерских чинах; иногда допускалось на этот бал дворянство и наиболее именитое купечество. Придворные балы не превышали числом человек полтораста-двести; на тех же, которые назывались публичными, бывало до восьмисот масок.

Елизавета – тонкая ценительница моды и покровительница искусств, сумела свой двор сделать одним из самых элегантных в Европе. Придворные соревновались между собой в роскоши. И мужские, и женские костюмы поражали яркостью тканей и обилием золоченых украшений в полном соответствии с модой того века. Сейчас придворные костюмы показались бы нам перегруженными деталями, излишне раззолоченными. Современник рассказывал: «Галуны на одежде являются уже чем-то обычным, их кладут на травчатый бархат и чаще всего зигзагом или богатым шитьем, а все платье состоит из золотых и серебряных тканей, иногда с вытканными цветами. Рыцари начинают украшать свои орденские знаки алмазами и носить на груди вышивку жемчугом. Обер-камергер[8]… выделяется среди всех прочих, ибо по торжественным дням его орденский знак, звезда на груди, застежки на плече и шляпе, ключ, шпага, пуговицы на сорочке и пряжки обуви сплошь усыпаны бриллиантами».

Сколько же тратили на роскошь все эти люди? Для примера: одна только трость Кирилла Разумовского стоила 20 тысяч рублей. Она вся сплошь была покрыта бриллиантами. Для сравнения: за пять тысяч рублей можно было купить дом в столице, а за две тысячи – маленькое имение в провинции. То есть трость вельможи стоила как четыре скромных дома или как десять имений. Откуда же дворяне брали столь огромные суммы? Ответ прост: они нещадно обирали своих крестьян, подчас попросту разоряя их.

На публичных балах Екатерине приходилось до трех раз менять платье. Молодая женщина старалась шить себе наряды самые изысканные, но если надетый ею наряд маскарадный костюм вызывал всеобщее одобрение, то она ни разу больше его не надевала, полагая, что раз платье произвело однажды большой эффект, то вторично оно может произвести уже меньший.

Зато на придворных балах, где посторонняя публика не присутствовала, Екатерина одевалась максимально просто, и этим тоже угождала императрице, которая не очень-то любила, чтобы кто-то был одет наряднее, чем она сама. Однажды отчаявшись придумать что-то лучшее, чем у придворных кокеток, Екатерина заказала себе белое платье почти без декоративных деталей и на очень маленьких фижмах. Ее молодость и стройность должны были стать главным украшением: «я велела убрать волосы спереди как можно лучше, а назади сделать локоны из волос, которые были у меня очень длинные, очень густые и очень красивые; я велела их завязать белой лентой сзади в виде лисьего хвоста и приколола к ним одну только розу с бутонами и листьями, которые до неузнаваемости походили на настоящие; другую я приколола к корсажу; я надела на шею брыжжи из очень белого газу, рукавчики и маленький передник из того же газу и отправилась на бал. В ту минуту, как я вошла, я легко заметила, что обращаю на себя все взоры».

Елизавета Петровна пришла в восторг от наряда великой княгини и даже самолично прилепила ей на лицо мушку. «Не помню, чтобы когда-либо в жизни я получала столько от всех похвал, как в тот день. Говорили, что я прекрасна, как день, и поразительно хороша; правду сказать, я никогда не считала себя чрезвычайно красивой, но я нравилась, и полагаю, что в этом и была моя сила. Я вернулась домой очень довольная тем, что придумала такую простоту, в то время как остальные наряды были редкой изысканности», – с удовольствием вспоминала Екатерина.

Не злоупотребляла она и косметикой, справедливо полагаясь на подаренный ей самой природой здоровый цвет лица. Другие же придворные красавицы покрывали свинцовыми белилами, содержащими ядовитые вещества, а щеки густо румянили. Брови эффектно подводили, красили губы.

Мужчины в юбках

Однажды, тоже в Москве, императрице вздумалось заставить всех мужчин являться на придворные маскарады в женском платье, а всех женщин – в мужском, без масок на лице. Екатерина вспоминала: «Мужчины были в больших юбках на китовом усе, в женских платьях и с такими прическами, какие дамы носили на куртагах, а дамы – в таких платьях, в каких мужчины появлялись в этих случаях. Мужчины не очень любили эти дни превращений; большинство были в самом дурном расположении духа, потому что они чувствовали, что они были безобразны в своих нарядах; женщины большею частью казались маленькими, невзрачными мальчишками, а у самых старых были толстые и короткие ноги, что не очень-то их красило. Действительно и безусловно хороша в мужском наряде была только сама императрица, так как она была очень высока и немного полна; мужской костюм ей чудесно шел; вся нога у нее была такая красивая, какой я никогда не видала ни у одного мужчины, и удивительно изящная ножка. Она танцевала в совершенстве и отличалась особой грацией во всем, что делала, одинаково в мужском и в женском наряде. Хотелось бы все смотреть, не сводя с нее глаз, и только с сожалением их можно было оторвать от нее, так как не находилось никакого предмета, который бы с ней сравнялся. Как-то на одном из этих балов я смотрела, как она танцует менуэт; когда она закончила, она подошла ко мне; я позволила себе сказать ей, что счастье женщин, что она не мужчина, и что один ее портрет, написанный в таком виде, мог бы вскружить голову многим женщинам. Она очень хорошо приняла то, что я ей сказала от полноты чувств, и ответила мне в том же духе самым милостивым образом, сказав, что если бы она была мужчиной, то я была бы той, которой она дала бы яблоко. Я наклонилась, чтобы поцеловать ей руку за такой неожиданный комплимент; она меня поцеловала, и все общество старалось отгадать, что произошло между императрицей и мною».

Но далеко не всегда эти балы и маскарады доставляли молодой женщине удовольствие. Точнее, цель праздников была доставить удовольствие лишь одному человеку – императрице. Все остальные обязаны были изображать радость несмотря ни на что: даже больной Екатерине частенько приходилось подниматься с постели, одеваться и принимать участие в веселье. Она не противилась. «Я взяла себе за непоколебимое правило ни на что и ни в каком случае не претендовать и во всем сообразоваться с волей императрицы и делать, что мне прикажут», – писала Екатерина.

Смерть родителя

16 марта 1747 года в возрасте 56 лет умер отец Екатерины. Известие об этом несчастье она получила незадолго до великого поста. Целую неделю девушка плакала, а потом к ней пришла статс-дама Мария Симоновна Чоглокова, особа очень грубая, злая, капризная и корыстная, и запретила плакать, объявив, что императрица приказывает перестать горевать, потому что отец Екатерины королем не был. Опешившая Екатерина возразила:

– Это правда, что он не король, но ведь он мне отец!

Но Чоглокова была неумолима:

– Великой княгине не подобает долее оплакивать отца, который не был королем.

Постановили, что Екатерина покажется на публике в следующее воскресенье и будет носить траур в течение шести недель. Но даже тут молодую женщину ждала западня: императрице наговорили, что Екатерина находит странным, что иностранные послы не выразили ей соболезнований по случаю кончины ее отца. И тут же ей снова напомнили, что раз отец ее королем не был, ни на какие соболезнования она рассчитывать не может.

Верховая езда

Одним из доступных молодой даме развлечений стала верховая езда. Екатерина прекрасно держалась в седле, как в дамском, так и в мужском. Она отдалась этому увлечению со всей страстью: вставала в 6 часов утра, одевалась по-мужски и шла в сад, где распорядилась отвести себе площадку на открытом воздухе, которая служила манежем. Там она занималась, делая быстрые успехи.

Екатерина придумала седла, на которых можно было сидеть и по-мужски, и по-женски. Когда спрашивали у берейторов, как ездит великая княгиня они отвечали: «На дамском седле, согласно с волей императрицы». И они не лгали: хитрая Екатерина перекидывала ногу по-мужски только когда была уверена, что ее не выдадут.

Что касается самих берейторов, то они находили, что для дамы менее рискованно ездить по-мужски, нежели на дамском седле, которое они ненавидели, боясь всегда какого-нибудь несчастного случая, за который их потом могли обвинить. К охоте великая княгиня была равнодушна, но она любила ускакать куда-нибудь одна, прихватив с собой книгу, и почитать в уединении, на природе.

Проблемы с жильем

Но может быть одиночество и необходимость приноравливаться под непростые характеры окружающих искупалась комфортом и удобствами дворцовой жизни? А вот и нет! Историки порой называют елизаветинское время «золоченой нищетой»: при показной роскоши дворцы часто были крайне неудобны, грязны и даже опасны для жизни. Строили их обычно наспех.

Архитектор Растрелли в беседе с одним шведом «жаловался на русских, желающих иметь всякое здание готовым как можно скорее… Если архитектор отвечает, что на это потребуется, скажем, шесть месяцев и двести работников ежедневно, то следует приказ собрать тысячу двести человек, с тем чтобы здание было выстроено за месяц[9]». Конечно, при такой спешке косяков и огрехов во внешне нарядной постройке насчитывалось немало.

Екатерине приходилось жить в крайне стесненных условиях. Как-то в Москве осенью великокняжескую чету поместили в новом флигеле. Строили из свежего дерева, которое спустя короткое время рассохлось и пошло трещинами. Во время дождей вода текла с обшивок и все комнаты были необычайно сырыми.

У каждой титулованной особы было множество слуг, и их надо было где-то размещать. А дворцы не всегда были для этого приспособлены! Просторным и удобным в Петербурге был лишь Летний дворец на Фонтанке, архитектора Растрелли. Цокольный этаж дворца был из серого камня, а жилой – деревянным. Растрелли писал: «Здание имело более ста шестидесяти апартаментов, включая церковь, зал и галереи. Все было украшено зеркалами и богатой скульптурой, равно, как и новый сад, украшенный прекрасными фонтанами…»

Но в холодное время года двору приходилось переезжать в Зимний дворец, располагавшийся на Невском проспекте. А этот дворец был куда более тесным. Как-то в комнате, которая должна была служить Екатерине уборной, то есть комнатой для одевания и причесывания, поместили камер-юнгфер и камер-фрау с их служанками – всего семнадцать человек. Единственный выход из этой перенаселенной комнаты вел через спальню Екатерины, и ее то и дело беспокоили. Все, что она могла сделать, это оградить свою постель большой ширмой.

Однажды после пожара во дворце Екатерине пришлось перебраться в дом Чоглоковых на Большой Слободской улице. В своих «Записках» она рассказывала: «Ветер гулял там по всем направлениям, двери и окна там наполовину сгнили, пол был со щелями в три-четыре пальца шириной; кроме того, насекомые там так и кишели»

А однажды Екатерина чуть было не погибла из-за плохого жилья.

Елизавета Петровна любила бывать в загородном имении Алексея Разумовского Гостилицы. Она устраивала обеды и ужины на открытом воздухе и любовалась природой. В конце мая 1748 года императрица тоже посетила Гостилицы вместе со всем двором. Петра и Екатерину с приближенными поселили в небольшом деревянном домике. Домик тот был двухэтажный: великий князь с супругой помещались на втором этаже, а фрейлины и горничные на первом.

Около шести часов утра сержант гвардии Левашов услышал треск, показавшийся ему подозрительным. Обойдя дом, он увидел, что из-под дома вываливаются большие каменные плиты. Немедля он побежал разбудить воспитателя великого князя Николая Наумовича Чоглокова и сказал ему, что фундамент дома опускается и надо поскорее вывести всех из дома.

Чоглоков с Левашовым принялись всех будить. Петр Федорович быстро надел халат и выскочил из дома, и думать забыв о своей молодой супруге. Екатерина же, не нарушив приличий, не могла выйти из дома неодетая, и сборы заняли время. К тому же она вспомнила, что в соседней комнате спит ее нелюбимая камер-фрау Мария Крузе. Как бы ни была ей неприятна эта женщина, Екатерина не могла оставить ее в опасности и побежала ее будить. Когда дамы были готовы выбраться из дома, лестница уже обрушилась. Спас их Левашов: подняв Екатерину на руки он передал ее людям, взобравшимся на развалины и так, на руках, ее вынесли из разваливающегося дома.

Далеко не все выбрались из дома невредимыми, некоторые были ранены обваливающимися кирпичами и бревнами, падавшей мебелью, а троих лакеев и еще шестнадцать человек прислуги, спавших в самых нижних помещениях, завалило насмерть.

Оказалось, что домик тот был построен осенью, когда уже наступили заморозки, и фундамент дома был не вполне надежен. Зная об этом, архитектор велел поставить в первом этаже двенадцать временных столбов, чтобы поддерживать потолок до тех пор, пока дом не даст усадку. Он вынужден был уехать и запретил до своего возвращения прикасаться к этим опорам. Однако, когда управляющий узнал, что великий князь и княгиня должны жить в этом домике, то, несмотря на распоряжение архитектора, приказал выломать эти временные опоры, так как они портили вид. Это нарушило распределение тяжести, и весной, когда почва оттаяла, фундамент дома осел, и все здание сползло по склону холма.

Екатерина отделалась несколькими синяками и большим страхом, ей даже пришлось пустить кровь. Однако рассказывать обо всем произошедшем в присутствии Елизаветы Петровны было нельзя, дабы не волновать государыню, которая предпочитала находить во всем произошедшем очень мало опасного. Ей никто не перечил, за исключением искренне напуганной Екатерины и самого Алексея Разумовского, который был расстроен до слез.

Как проходили ночи молодой супружеской четы?

Из девочки-подростка Екатерина превратилась в привлекательную девушку, и, само собой, у нее возникли взрослые желания. В отличие от мужа, пренебрежительно относившегося к судьбе династии, она сознавала необходимость продолжить род. Но Петр Федорович вовсе не беспокоился о рождении наследника.

Великий князь ложился спать рано. Но, оставаясь наедине со своей супругой, он не выказывал к ней никакого влечения, а предпочитал играть с ней в куклы. Порой Екатерина смеялась над этим его увлечением, но чаще ее это изводило и беспокоило. Долго спустя великая княгиня, рассказывая сии подробности, прибавляла: «Мне казалось, что я годилась для чего-нибудь другого».

Чтобы доставить себе больше развлечений зимой, великий князь выписал из деревни восемь или десять охотничьих собак и поместил их за деревянной перегородкой, которая отделяла спальню от огромной прихожей. В перегородке были щели, запах псарни проникал в спальню, и молодая женщина страдала от вони.

Потом великий князь придумал устраивать ночью маскарады. Он заставлял наряжаться и плясать слуг и фрейлин своей супруги, а сам играл на скрипке и тоже подплясывал. Екатерина, хоть и была вынуждена надевать костюм, выпросила у мужа разрешения тихонько дремать на диванчике.

Любил Петр устраивать и театр марионеток. Но самым большим его развлечением было подсматривать интимные секреты императрицы. Однажды он додумался просверлить дырки в заколоченной двери, которая отделяла его комнаты от покоев Елизаветы Петровны. Чрез эти дырочки он принялся наблюдать, как обедала императрица, как обедал с нею обер-егермейстер Разумовский в парчовом шлафроке, и еще человек двенадцать из наиболее доверенных императрицы.

Петр Федорович не только сам подсматривал за венценосной тетушкой, но также позвал своих приближенных насладиться этим зрелищем, а затем и фрейлин своей жены. Пригласил он и Екатерину, однако благоразумная молодая женщина категорически отказалась подсматривать, да вдобавок и высказала супругу все, что думает о его затее, приказав своим женщинам немедленно покинуть комнату.

Конечно, все дошло до Елизаветы. Она устроила племяннику строжайший выговор, напомнив, как об уважении, которое должно испытывать к помазаннице Божьей, так и о несчастной судьбе сына Петра I. Припомнила она и суровые нравы Анны Иоанновны, отправлявшей подобных насмешников в крепость.

Екатерина была страшно смущена. Но Елизавета милостиво проговорила:

– То, что я говорю, к вам не относится; я знаю, что вы не принимали участия в том, что он сделал, и что вы не подсматривали и не хотели подсматривать через дверь.

Эта глупая выходка привела к тому, что надзор за великокняжеской четой стал еще строже. Канцлер Бестужев-Рюмин составил очень строгую инструкцию великому князю, как следует себя вести, а что категорически запрещено. В частности, под запрет попало кривляние во время службы с церкви: Петр Федорович обожал передразнивать пожилых придворных и даже священников.

Но все же несмотря на свою глупость, несмотря на нелепые выходки и другие недостатки, Петр Федорович оставался родным племянником Елизаветы Петровны и наследником престола. Заменить его было некем. А вот Екатерина была случайным человеком. Ее в любой момент могли отправить в монастырь, объявить о ее разводе с мужем и заменить другой. И Екатерина это прекрасно сознавала.

Кто же исполнил супружеский долг?

Придворные не понимали, почему молодой, физически здоровый юноша, имея хорошенькую и благоразумную супругу, отказывается исполнить супружеский долг. Посланник Мардефельт сплетничал о «некоторых признаках», не позволявших Петру войти в соитие с великой княгиней. Предполагали, что он страдал фимозом – сужением крайней плоти, препятствовавшим половым сношениям. Операции Петр боялся и долго от нее отказывался. Однако интимная жизнь царственных особ не является их личным делом! Родить наследника или хотя бы формально считаться его отцом было прямой обязанностью Великого князя. Все это очень беспокоило императрицу Елизавету Петровну, однако она долго не догадывалась, в чем беда.

Существует анекдот, что однажды, беседуя с беременной Нарышкиной, свояченицей Салтыкова, императрица со вздохом сказала, что не помешало бы той поделиться с великой княгиней «своей добродетелью». Нарышкина ответила, что это вполне возможно, если бы ей и Салтыкову разрешили действовать. Елизавета попросила объяснений, и Нарышкина поведала ей о состоянии Петра Федоровича. Императрица не только согласилась, но дала понять, что этим они окажут ей большую услугу.

Салтыков тут же занялся поиском средств, чтобы склонить Петра Федоровича к операции. Он устроил ему сюрприз: пригласил того на ужин, куда собрал хорошеньких особ нестрогих правил, которые изо всех сил стремились понравиться великому князю. Они веселились, кокетничали, дабы вызвать у Петра интерес к «дотоле неизведанному удовольствию», и вот в разгар веселья согласие было получено. Тут же вошел хирург, ранее скрывавшийся в соседней комнате, и Петр не успел опомниться, как операция была уже сделана.

В благодарность за это Салтыков получил от императрицы огромный брильянт.

Но даже после операции Петр Федорович находил удовольствие в обществе любых других женщин, но не своей супруги. Екатерина ревновала, злилась, обвиняла девушек в пренебрежении своим долгом и безнравственности. Великий князь сердился в ответ, упрекая жену в том, что она отравляет своим женщинам жизнь, требуя от них уважения к себе. Очевидно, он считал, что великой княгине уважение не положено. Он даже грозил пожаловаться на Екатерину императрице, но сам в первую очередь боялся гнева тетушки.

Она умела нравится

Елизаветинское время строгостью нравов не отличалось, а придворная жизнь была наполнена флиртом. Даже в Календарях печатались советы и поучения, как надлежит за дамами ухаживать, и как дамам те ухаживания принимать. Печатались и рифмованные фразы, поощрявшие или, наоборот, охлаждавшие любовный пыл. Кокетки заучивали их наизусть и цитировали в записочках, если, конечно, были обучены грамоте. Вот примеры такого красноречия: «За что неверною тебе я прослыла? Я от рождения твоею не была!» или же «Всем сердцем я люблю и вся горю любя, – Да только не тебя!» Можно было дать поклоннику и благой совет: «Когда тебе судьба претит меня любить, старайся ты меня из сердца истребить». Но были и другие ответы, подходившие для случаев, когда дама была готова принять любовь воздыхателя: «Достоинства твои и истинна любовь против желания зажгли во мне всю кровь!»

Выразить чувства можно было и без помощи слов, а всего лишь украсив наряд цветами, подобранными с определенным смыслом: астра – любовь и изящество; василек – доверие и простота; анютины глазки – кротость; гвоздика – мужество и стойкость; пион – долголетие; лилия – непорочность, алая роза – любовь страстная…

Но главным оружием дамы XVIII века, конечно же, был веер. Он служил не только для борьбы с жарой и докучливыми мухами. Веером можно было говорить. Чтобы веером сказать «да», надо было приложить его левой рукой к правой щеке. «Нет» – приложить открытый веер левой рукой к левой щеке. «Я тебя люблю» – правой рукой указать открытым веером на сердце. «Я к вам не чувствую приязни» – открыть и закрыть веер, держа его у рта. «Мои мысли всегда с тобой» – наполовину открыть веер и провести им несколько раз по лбу. «Верить ли вашим словам?» – закрытый веер держать у левого локтя. «Будьте осторожны, за нами следят» – открытым веером дотронуться до левого уха. «Мои слова не должны быть переданы другим» – правой рукой держать открытый веер и прикрыть им левую щеку. «Твои слова умны» – приложить закрытый веер ко лбу. «Я не приду» – держать левую сторону открытого веера перед тем, с кем идет разговор. «Я приду» – держа веер левой рукой перед тем, кому дается знак, прижать веер к груди и затем быстро махнуть в сторону собеседника. «Молчи, нас подслушивают» – дотронуться закрытым веером до губ.

Иными словами, существовал самый настоящий язык веера, которым прекрасно владела и молодая Екатерина. Хорошенькая, изящная, остроумная, дочь своего века, она нравилась многим. Могла ли девушка, воспитанная на галантных романах мадам де Скюдери, остаться равнодушной?

Екатерина сблизилась с графом Захаром Григорьевичем Чернышевым, который был старше ее на семь лет. Неизвестно как далеко зашла их связь, но Елизавете Петровне донесли о намечающемся романе. Захара Чернышева быстро, но под благовидным предлогом удалили от двора. В 1751 году он вернулся и нашел, что Екатерина очень похорошела. Роман возобновился, но ненадолго.

Расставшись с графом, Екатерина приняла ухаживания камергера великого князя Сергея Васильевича Салтыкова – красавца, придворного щеголя, а кроме того, человека из партии графа Бестужева. Веселый, общительный, красивый – он считался душой общества.

«Он был прекрасен, как день, и, конечно, никто не мог с ним сравняться ни при большом дворе, ни тем более при нашем, – вспоминала Екатерина. – У него не было недостатка ни в уме, ни в том складе познаний, манер и приемов, какой дают большой свет и особенно двор. Ему было 26 лет; вообще, и по рождению, и по многим другим качествам это был кавалер выдающийся; свои недостатки он умел скрывать: самыми большими из них были склонность к интриге и отсутствие строгих правил; но они тогда еще не развернулись на моих глазах».

Екатерина далеко не сразу поддалась чувству, хотя видела своего воздыхателя каждый день. Однажды во время охоты, когда влюбленные остались наедине, Сергей Салтыков улучил минуту, чтобы обсудить с любимой, как они могли бы тайно встретиться. Разговаривали они часа полтора, а потом Екатерина забеспокоилась, что их заподозрят. Но Салтыков наотрез отказался прервать свидание. Он заявил, что не оставит ее, пока Екатерина не признается, что тоже к нему неравнодушна.

– Да-да, но только убирайтесь, – уступила она.

Екатерина презрела запреты и поддалась своему чувству! Связь их длилась довольно долго. Полезность Салтыкова состояла не только в том, что он дал одинокой молодой женщине любовь, но и в том, что помог ей наладить отношения с всемогущим канцлером Бестужевым. А это было ох как важно! Мы точно не знаем, как именно удалось преодолеть неприязнь канцлера, но более он не числил великую княгиню своим врагом, а напротив, убедился в ее разумности, деловитости и желании сотрудничать.

Беременность

И вот Екатерина забеременела. Увы, первая беременность закончилась выкидышем. Возможно и вторая тоже. Третья беременность была удачной. Но кто был отцом ребенка?

Злые языки принялись твердить, что Екатерина «залетела» от Салтыкова. Из-за этих слухов тотчас после рождения ребенка Сергей Васильевич был отослан подальше – в Швецию. Затем был Гамбург, потом – Цербст, Варшава… Всю свою недолгую жизнь (он умер в 39 лет) Салтыков провел за границей. После своего вступления на престол Екатерина распорядилась выдать Салтыкову десять тысяч рублей и отправила его во Францию. Это было почетное и ответственное назначение, но Сергей Васильевич в Париже наделал огромных долгов, и Екатерине пришлось выплачивать их из казенных средств. Это навсегда отвратило ее от бывшего любовника. «Пятое колесо у кареты» – отозвалась она о нем. Любовь ушла…

Но мы забежали далеко вперед. Пока еще Екатерина молода и увлечена. Она дала волю своим чувствам, решив более не хранить верность постылому и равнодушному супругу.

Сплетничали об амурных связях великой княгини изрядно. Приписывали ей связь и с Кириллом Разумовским – братом фаворита. Сама Екатерина эту связь отрицала и утверждала, что в то время даже и не догадывалась, что Разумовский испытывает к ней какие-то чувства. Лишь много позднее между ними состоялся откровенный разговор. Екатерине вздумалось спросить, что заставляло гетмана часто приезжать в подмосковную деревню, где она жила в связи с паломничеством императрицы. Он ответил, не колеблясь:

– Любовь.

– Но, Боже мой, – поразилась Екатерина, – в кого вы у нас могли быть влюблены?

– В вас, – просто ответил Кирилл Григорьевич.

Екатерина ни о чем не подозревала (или утверждала, что не подозревает), а для других чувство Разумовского не было секретом. Сплетник Мардефельт даже назвал его биологическим отцом сына Екатерины – Павла: «Еще пять месяцев назад была она девицей. Общее мнение гласит, что хотя поначалу супруг ее полагал, что дело свое исполнил до конца, однако же граф Разумовский, президент Академии, взялся довершить ради блага великой сей Империи».

Впрочем, что бы ни заявляли сплетники, цесаревич Павел Петрович и внешне, и характером очень походил на Петра Федоровича, так что сомневаться в его отцовстве оснований нет.

Рождение наследника

Покои для родов были подготовлены в Летнем дворце рядом с покоями императрицы. Екатерине комнаты не понравились: «скучные, с единственным выходом, плохо отделанные малиновой камкой, почти без мебели и без всяких удобств». Но изменить волю императрицы было невозможно. Однако схватки начались ночью накануне того дня, когда Екатерина должна была занять подготовленные комнаты.

Роды были тяжелыми. Около полудня следующего дня, Екатерина разрешилась сыном. Как только его спеленали, императрица ввела своего духовника, который дал ребенку имя Павел, после чего велела акушерке взять ребенка и следовать за ней.

Молодая мать более никого не интересовала! Все разошлись. Ее оставили в родильной постели, простыни которой были мокрыми от отошедших вод. Постель эта помещалась напротив двери, из которой сильно дуло. Екатерина просила горничную Владиславову сменить белье и уложить ее в кровать, но та ответила, что не смеет исполнить это без разрешения. Екатерина просила пить, но ей тоже отказали.

Примерно через час пришла графиня Шувалова, вся разодетая. Увидев, что великая княгиня лежит, всеми брошенная, она сильно рассердилась и принялась бранить нерешительную Владиславову. По приказу графини полчаса спустя явилась акушерка и объяснила, что императрица не отпускала ее ни на минуту, приказав заниматься младенцем. Наконец Екатерину положили в ее постель, напоили… И снова оставили одну.

Петр Федорович пил с приятелями. Праздновал весь дворец, а вслед за ним и весь Петербург. В Летнем саду устроили народное гулянье с бесплатным угощением. А вот о матери наследника никто и не думал.

Потом последовали осложнения: молодая женщина чувствовала невыносимую ревматическую боль, начиная с бедра, вдоль ляжки и по всей левой ноге, а к тому же из-за сквозняков она простудилась. Но никто не справлялся о ее здоровье: предназначение свое она уже выполнила, ну а коли помрет – легко найти замену.

Накануне крестин Елизавета послала ей в подарок драгоценности (посредственного качества) и сто тысяч рублей золотом. Но на следующий день эти деньги у нее выпросили назад: великий князь запросил такую же сумму. Елизавета подписала приказ выдать деньги и ему, но в казне больше наличных не было. Пришлось забрать у Екатерины.

Младенца матери не вернули. О сыне Екатерина могла узнавать лишь украдкой, потому что спрашивать о его здоровье значило бы сомневаться в заботе, которую оказывала цесаревичу императрица, и это могло быть принято очень дурно. Елизавета расположила детскую рядом со своей спальней, и сама подбегала к младенцу на каждый его крик. Но она перегибала палку: в детской постоянно было жарко натоплено, младенца пеленали в теплую фланель, колыбель его была обита мехом черно-бурой лисицы, его покрывали стеганным на вате атласным одеялом, а сверху клали еще другое, бархатное, розового цвета и тоже подбитое лисьим мехом. Бестолковая, лишенная здравого смысла забота приносила не пользу, а лишь причиняла младенцу нравственные и телесные страдания. От постоянного перегрева пот лил у бедняжки со всего тела и это привело к тому, что ребенок рос крайне нервным, а от малейшего ветерка простужался и хворал.

Официальная фаворитка

После рождения Павла брак Екатерины и Петра стал формальным.

Фавориткой Петра Федоровича стала фрейлина Екатерины – дочь графа Воронцова, Елизавета Романовна. Воронцова была некрасива: горбатая, рябая и неопрятная, с плохим цветом лица. Ее дразнили «маленьким уродцем», горбуньей, но несмотря на все эти недостатки внешности, некрасивая девочка сумела привлечь великого князя. Возможно потому, что он сам был далеко не красавцем и тоже рябым? Великий князь находил в ней массу достоинств. Он мог пьяный, заявившись в супружескую спальню, разбудить Екатерину ударом кулака в бок и приняться расписывать, как хороша его любовница. Екатерине оставалось лишь тихо плакать в подушку, скрывая от всех свою боль. Вполне реальной виделась ей ситуация, что ее разведут с мужем и отправят с глаз долой. Иностранные послы с полной серьезностью писали в своих донесениях о намерении императора заточить супругу в монастырь и жениться на фрейлине Воронцовой.

В воспоминаниях современников тех лет Елизавета Воронцова постоянно фигурирует как «официальная фаворитка» императора и участница его развлечений. Ее даже прозвали «госпожой Помпадур». Петр III не скрывал ни перед кем непомерной любви к ней. Великий князь даже не возражал, что и у Екатерины имеется воздыхатель.

Станислав Понятовский

В 1757 году у Екатерины родился еще один ребенок – дочь Анна, умершая в младенчестве от оспы. Отцовство Петра весьма сомнительно несмотря на то, что великий князь признал ребенка своим и по этому случаю устроил у себя большое веселье. Екатерину же, как и после первых родов, оставили совершенно одну на попечение горничной Владиславовой.

Биологическим отцом девочки, скорее всего, был любовник Екатерины – будущий польский король Станислав Понятовский, в пору юности Екатерины занимавший еще весьма скромное положение: поначалу он стал личным секретарем английского посланника, а потом сам был аккредитован в качестве посла Саксонии и Польши.

Понятовский был дружен с обер-шталмейстером Львом Александровичем Нарышкиным, славящимся своим веселым нравом. Желая снискать славу остроумца, Нарышкин часто шутил, но шутки его были довольно плоскими.

Как-то Нарышкин заболел, и Екатерина отправила слугу справиться о его здоровье. В ответ она получила письмецо, содержавшее шутки забавные и остроумные, хотя речь шла о пустяках. За этим письмом последовали другие и Екатерина быстро поняла, что отвечает ей не сам больной Нарышкин, а кто-то другой. «Эти письма были отлично написаны и очень остроумные… А вскоре я узнала, что роль секретаря играл Понятовский», – вспоминала Екатерина. И она страстно возжелала с ним познакомиться!

Знакомство состоялось на балу в Ораниенбауме – роскошном дворце на берегу Финского залива, выстроенном еще Меншиковым. Дворец был окружен великолепным парком, изобиловавшим клумбами, на которых цвели астры, анютины глазки, амаранты, маргаритки… Шпалеры из кустарников создавали нечто вроде лабиринта с уютными уголками, где могла уединиться влюбленная пара. Там и шептались Екатерина с Понятовским.

Понятовский писал: «Ей было двадцать пять лет. Оправляясь от первых родов, она расцвела так, как об этом только может мечтать женщина, наделенная от природы красотой. Черные волосы, восхитительная белизна кожи, большие синие глаза навыкате, многое говорившие, очень длинные черные ресницы, острый носик, рот, зовущий к поцелую, руки и плечи совершенной формы, средний рост – скорее высокий, чем низкий, походка на редкость легкая…»

Влюбился молодой поляк не на шутку! «Я позабыл о том, что существует Сибирь», – признавался он.

Красавцем Понятовский не был. «Я был мал ростом, коренаст, неловок, слаб здоровьем и во многих отношениях дик и чудаковат», – писал он сам о себе, в то же время отмечая, что был прекрасно образован и правдив. Как бы то ни было, он понравился Екатерине и долгое время был ею любим.

Роман этот стал известен великому князю. По одним сведениям, выдала их болонка Екатерины. Когда она видела графа Понятовского, то всегда очень радовалась, ну а царедворцы немедленно сделали вывод: граф часто бывает в покоях великой княгини. По другой версии, Петр Федорович заметил Понятовского, ранним утром покидавшего покои его супруги, и приказал арестовать его. На допросе, который ему устроил великий князь, Понятовский благородно молчал, не желая компрометировать любимую женщину. Его молчание было истолковано совершенно превратно: великий князь решил, что готовится покушение на его жизнь. Пришлось действовать самой Екатерине. Она решилась задушевно побеседовать с Елизаветой Воронцовой и все ей объяснила, а фаворитка передала ее рассказ великому князю. Какова же была реакция обманутого мужа? Петр Федорович и не думал ревновать! Напротив, пожурил Понятовского, что тот не доверился ему сразу. Имеются сведения, что в дальнейшем Петр с Екатериной не однажды устраивали ужины вместе с Понятовским и Елизаветой Воронцовой; они проходили в покоях Великой княгини. После ужина Петр удалялся с фавориткой на свою половину.

Глава шестая

Последние годы Елизаветы

Вигилиус Эриксен. Портрет Великой княгини Екатерины Алексеевны. 1762

Сергей Васильевич Салтыков. Неизвестный художник. XVIII век

Л. Пастренак. Торжественная встреча императрицы Елизаветы Петровны графом А. Разумовским. 1901

Болезни Елизаветы

Елизавета Петровна стремительно старела. К сожалению в том веке еще не существовало науки диетологии. Богатые люди ели сытно и жирно, пили много вина и страдали всеми сопутствующими заболеваниями: подагрой, гипертонией, закупоркой сосудов… Елизавета унаследовала как относительно крепкое здоровье своего отца, так и его болезнь – эпилептические припадки. Провоцировали эти припадки яблоки, их аромат. Императрица на дух не выносила этот фрукт. Даже если кто-то за два-три дня до визита к ней ел яблоко, Елизавета Петровна это чувствовала. Поэтому яблоки были строжайше запрещены при дворе.

Государыня любила сдобные пироги, любила мясо, тушеное со специями. К обеду ей всегда подавали сладкое токайское вино. В результате она очень сильно располнела.

В 1756 году во время посещения церкви Елизавете Петровне стало нехорошо, при выходе она упала в обморок, и ее не могли привести в сознание несколько часов. После припадка речь государыни некоторое время была невнятной.

После этого случая императрице часто становилось дурно – носом шла кровь, мучил озноб и жар, лихорадило. У нее стали отекать ноги, появились желудочные кровотечения, одышка, случались обмороки. Вены на ногах императрицы расширялись и кровоточили, появлялись незаживающие язвы. Современные медики оценивают болезнь Елизаветы как прогрессирующую сердечно-сосудистую недостаточность, осложненную воспалением пищевода и развивающимся циррозом печени.

Елизавета Петровна очень боялась смерти и старалась избегать всяких напоминаний о ней. Даже издала указ, запрещающий ко двору являться в трауре и траурным процессиям проходить по городу. Но все понимали, что дни ее сочтены. Придворные шептались, что недомогания Ее Императорского Величества крайне серьезны, и принимались заискивать перед великим князем. Но не перед великой княгиней! Ее положение, даже после рождения сына оставалось шатким.

Семилетняя война 1756–1763

В 1756 году началась общеевропейская война, которая продлилась семь лет. Она так и была названа – Семилетней. Привели к войне постоянные столкновения интересов Англии и Франции, Австрии и Пруссии, в результате которых сложилось два политических союза – англо-прусский и франко-австрийский. Другие страны тоже приняли участие в войне, преследуя собственные цели. Россия была недовольна возросшим влиянием Пруссии и стремилась захватить восточную часть прусских земель.

В январе 1757 года Елизавета Петровна заключила союзный договор с Австрией, а летом того же года Россия официально вступила в войну. Начало войны стало для России успешным: русские войска одержали крупную победу у Гросс-Егерсдорфа, а вот закрепить успех не смогли или не захотели. В это же время Елизавета Петровна тяжело заболела.

Считается, что генерал Апраксин, зная о симпатиях наследника престола к Фридриху Великому, не только не стал наступать, а напротив, внезапно отступил к Неману, да так поспешно, что оставлял на своем пути пушки и припасы. Это было настолько нелепо, что пруссаки только неделю спустя поняли, в чем дело и начали преследование. На самом деле причины столь внезапного, напоминающего бегство, отступления Апраксина, лишившего русские войска всех стратегических преимуществ, непонятны, так как известие о болезни императрицы он получил лишь через несколько дней после своего странного маневра. Апраксин был потребован к ответу, некоторое время находился под судом, и от переживаний внезапно умер «апоплексическим ударом».

Но все же русские войска продолжали одерживать победы. К началу 1758 года Россия оккупировала Восточную Пруссию, в том числе Кенигсберг.

Падение Бестужева

«Великая Княгиня умна и основательна не по годам, и, хотя нету подле нее никого, кто бы добрый ей мог дать совет, держит себя с осторожностью и умеет делать хорошую мину при плохой игре. В одном лишь по справедливости можно ее упрекнуть – что не знает деньгам счета», – писал обычно злой на язык Мардефельт.

Да, долгов Екатерина делала много. Это было вынужденной необходимостью: только подарками рассчитывала она обрести друзей. Екатерина занимала и занимала огромные суммы, дабы подкупать, задаривать тех, кто мог быть ей полезен. И вложения эти окупились.

К этому времени Екатерина сблизилась с канцлером Бестужевым. Он оценил ум и деловую хватку молодой женщины, а вот Петра Федоровича Бестужев откровенно презирал. Когда родился Павел Петрович, Бестужев задумал лишить Петра права на престол, составив проект, по которому трон наследовал малолетний Павел под опекунством благоразумной Екатерины.

После победы при Гросс-Егерсдорфе и панического бегства Апраксина при дворе прошел слушок, что совершено все это было по приказу Бестужева. Мол, предвидел он болезнь императрицы и рассчитывал на ее смерть. Клеветники сделали свое дело. Елизавета Петровна, оправившись от приступа, страшно разозлилась на всех, кто вздумал ее преждевременно хоронить. Под горячую руку попал и Бестужев, которого она лишила графского достоинства, чинов и знаков отличий.

Враги Бестужева – Воронцов и Шувалов – сумели довести дело до ареста канцлера. Это случилось в феврале 1758 года. В тот же день были взяты под стражу многие люди из окружения Бестужева и Екатерины, в том числе ее учитель словесности Ададуров и даже ее ювелир Бернарди. Всех их ожидала ссылка.

Суть интриги и роль в ней Екатерины остается для нас загадкой: Бестужев сжег все бумаги. Но по косвенным данным можно предположить, что Екатерина-таки состояла в тайной переписке с Фридрихом Великим. Доподлинно известно, что великая княгиня часто и много одалживала деньги, в том числе и у иностранных послов. В военное время это грозило обвинением в государственной измене. И вполне вероятно, что за свои щедроты иностранные послы требовали от нее определенных услуг.

Бестужева обвинили в том, что он старался восстановить императрицу и молодой двор друг против друга, потворствовал медлительности генерала Апраксина и вел тайную переписку с врагами государства. Комиссия приговорила Бестужева к смертной казни, которую заменили ссылкой в отдаленное имение: Елизавета Петровна по обету, данному в день ее восшествия на престол, не подписывала смертные приговоры. Падение Бестужева стало тяжелым ударом для Екатерины, положение которой при дворе стало еще более непрочным. Ее любовник Станислав Понятовский вынужден был покинуть Петербург, а сама она лишилась доверия Елизаветы Петровны.

Григорий Орлов

Примерно году в 1761 внимание Екатерины привлек красавец, бравый офицер – двадцатисемилетний Григорий Григорьевич Орлов. Он был вторым сыном новгородского губернатора, родился в Тверской области, а детство провел в Москве, где получил неплохое домашнее образование. Пятнадцатилетним Орлова записали рядовым в лейб-гвардии Семеновский полк. Он принял участие в Семилетней войне, причем отличился храбростью: получив ранение и не покинул поле боя. После ранения был переведен на службу в столицу, где обратил на себя внимание графа Шувалова, который взял его к себе адъютантом. Должность эту Орлов вскоре потерял, так как соблазнил княгиню Куракину, любовницу Шувалова. Этот роман сделал его чрезвычайно популярным в обществе и принес Орлову славу покорителя сердец. Ведь то был XVIII век, когда флирт был чем-то вроде спорта! Неудивительно, что Екатерина Алексеевна пожелала с Орловым познакомиться. При ее содействии Орлов, только что произведенный в капитаны, был назначен казначеем Канцелярии главной артиллерии и фортификации. У них завязался страстный роман. Великая княгиня родила от любовника сына Алексея, получившего фамилию Бобринский и графский титул. Эту беременность она тщательно скрывала от супруга. Между ними уже произошло полное охлаждение. Когда пришло время рожать, чтобы отвлечь внимание Петра Федоровича, камердинер Екатерины, Шкурин даже поджег свой дом. Смотреть на пожары было известной страстью наследника престола. Пока Петр любовался пламенем, к Екатерине пришел врач и она благополучно родила.

Младенец был немедленно передан тому же Шкурину, в семье которого он и воспитывался наравне с его собственными сыновьями до 1774 года, после чего был зачислен в кадетский корпус.

Катерина большая, Катерина маленькая

В ту же пору Екатерина обзавелась задушевной подругой. Ею стала родная сестра фаворитки Петра Федоровича – Екатерина Романовна Воронцова, в замужестве Дашкова. Она была на четырнадцать лет младше великой княгини. Взаимоотношения этих двух женщин оставляют много вопросов. Дашкова боготворила свою старшую подругу, Екатерине же она была нужна главным образом для того, чтобы хоть как-то контролировать ситуацию и влиять на любовницу мужа.

Роднило их многое! Дашкова писала о себе: «Как только я могла приняться за чтение, книги сделались предметом моей страсти. Бейль, Монтескье, Буало и Вольтер были любимыми авторами; с этой поры я стала чувствовать, что время, проведенное в уединении, не всегда тяготит нас, и, если прежде я искала с детским увлечением одобрения со стороны других, теперь я сосредоточилась в самой себе и стала разрабатывать те умственные инстинкты, которые могут поставить нас выше обстоятельств». Таким образом юная княжна читала те же книги, что и великая княгиня. Молодым женщинам явно было о чем поговорить.

«В ту эпоху, о которой я говорю, наверное, можно сказать, что в России нельзя было найти и двух женщин, которые бы, подобно Екатерине и мне, серьезно занимались чтением; отсюда, между прочим, родилась наша взаимная привязанность, и так как великая княгиня обладала неотразимой прелестью, когда она хотела понравиться, легко представить, как она должна была увлечь меня, пятнадцатилетнее и необыкновенно впечатлительное существо», – писала Дашкова об их дружбе.

Она была пылкой, восторженной, наивной и отчаянно идеализировала подругу. Екатерина же, стоявшая на пороге тридцатилетия, вполне обосновано не доверяла простоватой и чрезмерно эмоциональной Дашковой, как бы та не уверяла ее в своей преданности. Напротив даже, преданность эта порой была чрезмерной и слишком явно демонстрировалась.

Так, Дашкова сообщает, как во время тяжелой болезни императрицы, сама больная, она ночью, тайком навестила Екатерину, дабы заверить ее в своей любви и готовности действовать. Поступок этот был детским и крайне неосторожным. За подобные слова можно было и на дыбу попасть. Поэтому Екатерина была настороже и ответила уклончиво:

– Я искренно, невыразимо благодарю вас, моя любезная княгиня, и с полной откровенностью объявляю вам, что я не имею никакого плана, ни к чему не стремлюсь и в одно верю, что бы ни случилось, я все вынесу великодушно. Поэтому поручаю себя провидению и только на его помощь надеюсь.

– В таком случае, – ответила Дашкова, – ваши друзья должны действовать за вас. Что же касается меня, я имею довольно сил поставить их всех под ваше знамя. И на какую жертву я не способна для вас?

Екатерина обняла юную княгиню, но не сказала ничего. В свои планы она не собиралась ее посвящать.

Смерть Елизаветы Петровны

К концу 1761 году государыне стало настолько плохо, что она отказалась от развлечений и даже от посещений церкви, хотя всегда была очень религиозной, а большую часть времени проводила в своих покоях.

В начале января у государыни случился сильнейший припадок, после которого она уже не вставала. Присутствующие возле нее медики признали положение безнадежным. Вызвали духовника. Елизавета смогла попрощаться с близкими, вскоре у нее началась рвота и кровотечение из горла. 5 января 1762 года Елизавета Петровна умерла в возрасте 52 лет.

Все плачут – император радуется

Тело Елизаветы еще покоилось в гробу, иностранные послы выражали соболезнования, горевали придворные дамы, плакали приживалки, горничные утирали слезы, печальны были фавориты – и старые, и молодые, а в другом крыле дворца будущий император закатывал обеды и приемы, куда всех обязывал являться «в светлом платье». Екатерина II вспоминала, как отсидев на таком обеде положенное время, она пришла ко гробу императрицы и нашла в соседней комнате убитого горем Разумовского. Они обнялись и завыли в голос.

Екатерине было о чем плакать. Ее будущее рисовалось крайне неопределенным ведь Елизавета Петровна, несмотря на все недостатки, была единственным человеком, который удерживал великого князя от развода.

По случаю смерти императрицы Екатерина облачилась в глубокий траур. Сохранился ее небольшой портрет, сделанный в это время живописцем датчанином Вигилиусом Эриксеном. Траурное одеяние включало черное широкое платье с белыми нашивками, а также головной убор – черный чепчик, полностью закрывающий волосы. Поверх платья на Екатерине были лента и звезда ордена Святого Андрея Первозванного, который она возложила на себя в день дворцового переворота, возведшего ее на престол.

Демонстрируя свою скорбь, Екатерина почти не отходила от гроба почившей государыни, что очень расположило к ней многих влиятельных персон при русском дворе.

Глава седьмая

186 дней

Маттео Баччиарели. Портрет Станислава Понятовского. 1762

Д.Г. Левицкий. Портрет княгини Е.Р. Дашковой. 1784

Вигилиус Эриксен. Портрет Григория Орлова.

Луи Токке. Портрет графа А.П. Бестужева-Рюмина. 1739

Царствование Петра III

После смерти Елизаветы Петр был провозглашен императором и правил 186 дней. Короноваться он не успел, а вот делами занимался активно. За время его царствования было принято 192 документа – манифесты, именные и сенатские указы, резолюции и т. п.

Петр упразднил Тайную канцелярию – орган политического сыска, внушавший ужас придворным; возвратил многих ссыльных; прекратил преследование старообрядцев и провозгласил равенство всех христианских конфессий; издал указ, квалифицировавший убийство помещиками крестьян как «тиранское мучение» и предусматривавший за это пожизненную ссылку. Пытаясь добиться расположения высшего сословия, он издал «Манифест о вольности дворянства», даровавший дворянам многие привилегии.

Но, увы, народной любви Петр не приобрел. Наоборот, сумел восстановить против себя все сословия, заключив с Фридрихом II мир и вернув ему уже полностью завоеванную Восточную Пруссию, которая четыре года как являлась составной частью Российской империи. Долгая, кровопролитная Семилетняя война была почти выиграна, а теперь новый император отказался от всех завоеваний. Мало того, он хвалился тем, что играл роль вражеского шпиона! Этого было достаточно для того, чтобы Петра возненавидели все.

Петр, казалось, не только не боялся этого, а делал все нарочно, чтобы усугубить к себе неприязнь. Это проявлялось даже в таких незначительных мелочах, как придворный поклон. По традиции государю полагалось кланяться в пояс, Петр же заменил это книксеном, причем требовал приседания даже от старух. Дашкова рассказывает, что ее родственница Бутурлина однажды чуть не хлопнулась на пол в церкви, пытаясь присесть перед Императором. Ее выручили, поддержав, добрые люди.

Петр любил ездить на ужин в гости – великая честь для подданных. Но при этом он совсем не интересовался, могут ли его в данный момент подобающим образом принять. Так он явился к тяжелобольному Воронцову и провел у него весь вечер, требуя, чтобы его занимали и развлекали, хотя хозяин дома был так плох, что даже не вставал с постели.

«Являться каждое утро на парады в качестве капрал-майора, хорошо есть, пить бургундское, проводить вечера между шутами и известными женщинами, исполнять всякое приказание прусского короля – вот что было счастьем и славой Петра III, и он процарствовал семь месяцев», – писала о нем Дашкова, и это мнение разделяли многие. «По мере того, как Екатерина возбуждала к себе сочувствие и любовь, император, по закону обратного действия, глубже и глубже падал в народном мнении», – сообщает нам Дашкова. Эта совсем еще молодая женщина считала себя центром заговора, призванного свергнуть с престола Петра Федоровича и возвести на трон Екатерину. «Я не щадила никаких усилий, чтобы одушевить, вдохновить и укрепить мнения, благоприятные осуществлению задуманной реформы». Ее же слова: «Как скоро определилась и окрепла моя идея о средствах хорошо организованного заговора, я начала думать о результате, присоединяя к моему плану некоторых из тех лиц, которые своим влиянием и авторитетом могли дать вес нашему делу». Такими людьми были Кирилл Разумовский, граф Панин, Репнин и некоторые офицеры Измайловского полка. Дашкова рассказала, как беседовала с ними, постепенно склоняя их присоединиться к заговору. Рассказ ее кажется убедительным, если не принимать во внимание, что ей в ту пору едва исполнилось восемнадцать лет. Вряд ли слова столь юного создания могли убедить людей солидных и влиятельных, если бы они уже сами не склонились на сторону Екатерины.

Впоследствии Дашкова писала: «Когда я размышляю о событиях этого дня, о славной реформе, совершенной без плана, без достаточных средств, людьми различных и даже противоположных убеждений, подобно их характерам, а многие из них едва знали друг друга, не имели между собой ничего общего, за исключением одного желания, увенчанного случайным, но более полным успехом, чем можно было ожидать от самого строгого и глубоко обдуманного плана. Когда я размышляю о всем этом, нельзя не признать воли Провидения, руководившего нашими шаткими и слабыми стремлениями». Эти фразы говорят о том, что на самом деле ее, слишком молодую и пылкую, в суть дела не посвящали. Она и понятия не имела, какие суммы Екатерина потратила, чтобы привлечь на свою сторону нужных людей.

Сколь огромная была наивность юной княгини Дашковой становится ясно, если сравнить ее излияния с жестокими строчками из письма Екатерины Понятовскому: «Княгиня Дашкова, младшая сестра Елисаветы Воронцовой, хотя и приписывает себе всю честь (удачи заговора) на том основании, что водила знакомство кое с кем из главных (действующих лиц), на самом деле все время держалась в подозрении отчасти из-за своего родства (с фавориткою и отцом-канцлером), отчасти же и из-за 19-летнего своего возраста, который никому доверия внушить не мог. Хотя Дашкова и уверяет будто все переговоры со мною велись через нее, в действительности все (участники заговора) целых шесть месяцев сносились со мною раньше, чем она сведала хотя бы их имена. Княгиня с большою суетностью соединяет сумбурный ум и ненавистна всем главным заговорщикам; иные, разве только по легкомыслию, знакомили ее с тем, что знали сами, но осведомлены-то они были о сущих пустяках. Впрочем, Иван Иванович Шувалов, этот презреннейший и трусливейший из людей, как сказывают, описал Вольтеру, что 19-тилетняя барынька сумела низвергнуть все правительство империи. Пожалуйста, разубедите вы в этом великого писателя: от княгини Дашковой приходилось скрывать все пути, какими заговорщики со мною сносились; в течение пяти месяцев она ни о чем ровно не знала, а последние четыре недели ей сообщалось так мало, как только было возможно».

В том, чтобы свергнуть Петра Федоровича, заговорщики были едины. Существенным оставался вопрос: в каком качестве Екатерина взойдет на престол. Как полноправная государыня или как регентша? Большинство заговорщиков видели ее только в качестве регентши. А вот сама Екатерина была совсем иного мнения! «Или умру, или буду царствовать», – писала она своим друзьям.

Скандал!

30 апреля, во время торжественного обеда по случаю заключения мира с Пруссией случился скандал. Петр объявил тост за членов императорской фамилии. Екатерина выпила сидя, считая, что императорская фамилия – это ее муж, ее дети и она сама. Но оказалось, что император имел в виду совсем иных людей.

«А мои дяди – принцы Гольштейн-Готторпские!?» – раздраженно крикнул он, и послал Голицына передать супруге, что она дура. Но потом, решив, что князь может смягчить его выражение, сам крикнул через весь стол: «folle». Екатерина заплакала. Вечером того же дня император отдал приказ ее арестовать и только вмешательство фельдмаршала Георга Гольштейн-Готторпского, дяди Петра Федоровича, спасло Екатерину.

Ну, а когда Петр Федорович пожаловал свою любовницу Елизавету Романовну Воронцову орденом святой Екатерины, которым могли быть награждены только принцессы королевской крови, всем стало ясно: низвержение императрицы – решенный вопрос.

В связи с этим по Петербургу ходили самые невероятные слухи. Рассказывали, что развод императора станет только началом, а потом он собирается развести всех придворных дам с их мужьями и перевенчать с другими по своему выбору.

«Петр III потерял последний скудный ум, каким обладал. Он во всем старался прошибить лбом стену, собирался уничтожить гвардию и для этого посылал ее в кампанию; заменить гвардию он рассчитывал своими голштинскими войсками, которые и должны были остаться в столице. Хотел он и веру переменить, а на Елисавете Воронцовой жениться, меня же запереть в монастырь», – писала впоследствии императрица.

Развод по-русски

Екатерине было приказано жить в Петергофе и ждать там мужа. Его приезд не означал бы для нее ничего хорошего. То, что Екатерина со дня на день будет разведена, пострижена в монастырь или сослана, понимали все. И вот тут окупились все сделанные ею подарки, вся та лесть, что она расточала годами, ее притворство, ее умение нравиться! Екатерину любили, а ее супруга терпеть не могли. Своим приятным нравом, скромностью, доброжелательностью и демонстративной набожностью она сумела завоевать симпатии даже простых людей. Рассказывают, что однажды Екатерина шла по плохо освещенной галерее, но несмотря на сумрак караульный отдал ей честь ружьем. Она удивилась и спросила, как он ее узнал в темноте. Ответ был высшей степени учтив: «Кто тебя не узнает, матушка наша? Ты освещаешь все места, которыми проходишь».

Великой княгине сочувствовало множество лиц, большею частью лично обиженных Петром. Таков был граф Никита Панин, дипломат и воспитатель наследника Павла. Делу помогал малороссийский гетман и президент Академии наук граф Кирилл Разумовский. Гвардейская молодежь, руководимая братьями Орловыми (Григорием, Алексеем и менее известным Федором), целиком была на стороне Екатерины. Ну, а совершать перевороты гвардейцы умели!

«Судьбы заговора сосредоточивались в руках трех братьев Орловых, – признавала Екатерина, – …старший из Орловых всюду за мною следовал и совершал тысячи сумасбродств. Его страсть ко мне ни для кого не была тайною; впрочем, все им было сделано для того, чтобы придать огласку своему увлечению. Орловы – люди чрезвычайно решительные и пользуются большой любовью среди солдатства, так как сами служили в гвардии. Я этим людям обязана чрезвычайно многим: весь Петербург тому свидетель»[10].

Заговор для возведения Екатерины на престол подготавливался все время царствования Петра III. Накануне переворота Екатерина считала на своей стороне до 40 офицеров и до 10 тысяч солдат гвардии. «Среди их за целых три недели не нашлось изменника», – восхищалась она.

Однако слухи все же просачивались и для большинства петербуржцев переворот не был нечаянным, его все ждали. Люди на улицах Петербурга открыто ругали государя и ждали перемен. К Петру шли доносы, но тот, веселый и беззаботный, ни на что не обращал внимания.

Непосредственным толчком к перевороту стал арест одного из заговорщиков. Опасаясь, как бы он под пыткой не выдал остальных, решили выступать.

Ранним утром 28 июня 1762 года Екатерина находилась в Петергофе и крепко спала. Заснула она поздно, под утро, так как предшествовавший день прошел в тревоге. Нарушая все приличия и придворный этикет, в ее спальню вошел Алексей Орлов и очень спокойно проговорил:

– Пора вставать, все подготовлено для вашего провозглашения.

Внезапно разбуженная Екатерина принялась разузнавать о подробностях и получила ответ:

– Пассек [11]арестован.

Великая княгиня поняла, что час ее пробил и медлить более нельзя. Без колебаний она поспешила одеться и не тратя времени даже на то, чтобы причесаться, бросилась в карету.

Собственно весь переворот заключался в том, что Екатерина не стала в Петергофе дожидаться развода, а самовольно приехала в Петербург. Первым делом она отправилась к двум ротам Измайловского полка. Полковником измайловцев был Кирилл Разумовский, обожавший Екатерину, и она рассчитывала на поддержку. Императрица вышла из кареты и двинулась к казармам. Навстречу ей выбежали гвардейцы. Екатерина объявила, что пришла к ним искать спасения.

Встретили ее с большим энтузиазмом. «Налицо оказалось всего двенадцать человек и барабанщик, который забил тревогу. Тут сбежались солдаты, принялись меня обнимать, целовали мне руки, ноги, платье, называя их избавительницею. Два солдата привели под руки священника с крестом. Тут все начали мне присягать», – вспоминала она тот день.

Все единогласно поклялись за нее умереть. Послали за полковым священником, он явился с распятием в руке, и полк присягнул Екатерине. Следом за измайловцами присягу принесли и другие полки: «Мы направились в Семеновский полк – тот выступил нам на встречу с криками “ура”. Мы отправились в Казанский собор; здесь я вышла из экипажа. Тут подошел и Преображенский полк с криками “ура”».

Затем торжествующая Екатерина проехала по улицам города верхом, в гвардейском мундире старого петровского покроя и в шляпе, украшенной зеленой дубовой веткой. Ее прекрасные густые волосы были свободно распущены по плечам, и это вызвало всеобщее восхищение. Ее сопровождали участники заговора и несколько гвардейских полков.

«Я отправилась в Зимний дворец, где собрались синод и сенат. Тут впопыхах составили манифест, и присутствующие присягнули. Отсюда, спустившись, я пешком обошла войска. Собрано было 14 тысяч гвардии и полевых войск. Как только я появлялась, меня встречали радостные крики, которым вторил бесчисленный народ», – вспоминала императрица.

Манифест возвещал, что императрица по явному и нелицемерному желанию всех верных подданных вступила на престол, став на защиту православной русской церкви, русской победной славы и внутренних порядков, «совсем ниспроверженных».

Во время этого бескровного переворота было выпито очень много вина: Екатерина объявила, что угощает всех. Долги «за растащенные при благополучном ее величества на императорский престол восшествии виноградные напитки солдатством и другими людьми» Сенат выплачивал более трех лет.

А что же Петр Федорович?

Ну а Петр, приехав в Петергоф со своими приближенными, не обнаружил там никого. Петр подъехал к Монплезиру, тот оказался пустым. Обшарили весь сад, но нигде не обнаружили ни императрицы, ни ее людей.

От слуг узнали, что Екатерина рано утром тайком уехала в Петербург. Петр был в недоумении. Более опытные сановники, в том числе канцлер Воронцов, сообразили в чем дело и вызвались ехать в Петербург разузнать, что там делается, и усовестить императрицу. Екатерина затем уверяла, что им велено было даже убить ее в случае надобности. Но это было явным преувеличением. Опытные царедворцы, приехав в Петербург, немедленно присягнули новоявленной самодержице и более к Петру не воротились.

Из деятельных людей на стороне императора остался один старый фельдмаршал Христофор Антонович Миних, последний из «птенцов гнезда Петрова» – талантливый военный инженер, строитель Петропавловской крепости. Это был человек, знавший толк в переворотах. Он пережил их немало, а свержение герцога Бирона даже самолично организовал.

Теперь Миних советовал Петру Федоровичу плыть в Кронштадт и, засев там, обороняться. План мог удаться, но Петр слишком долго колебался, а когда наконец решился и подплыл к крепости, то Кронштадт уже успел присягнуть Екатерине. Когда корабль императора приблизился к крепости, оттуда было объявлено, что по нему будут стрелять, если он не удалится.

Но Миних не сдавался! Гвардия изменила, но оставалась еще и армия. Он предложил плыть к Ревелю, а оттуда в Померанию, чтобы стать во главе русской армии, находившейся за границей. Но Петр не решился, возможно, и правильно – после изменнического мира с Фридрихом в армии его не ждал теплый прием. Император забился в самый низ галеры и поплыл назад в Ораниенбаум. Сопровождавшиеся его вельможи приуныли, дамы рыдали.

Петр еще раз робко предложил Екатерине «помириться», но просьба осталась без ответа. Орлов привез ему составленный Екатериной акт якобы «самопроизвольного» клятвенного отречения от престола. С Петром сделался обморок. Некоторое время спустя к нему пришел Панин. Совершенно сломленный Петр умолял, чтобы ему было позволено удержать при себе четыре особенно дорогие ему вещи: скрипку, любимую собаку, арапа и Елизавету Воронцову. Первые три «вещи» ему оставили, а фаворитку отправили к отцу в подмосковную деревню. Впоследствии сама Екатерина II взялась устроить дальнейшую судьбу Воронцовой, «чтобы она уже ни с кем дела не имела и жила в тишине, не подавая людям много причин о себе говорить». Елизавету Романовну выдали замуж за помещика Полянского, и она более не появлялась при дворе.

«Вся эта внезапная революция вспыхнула и совершилась не более как в два часа времени, причем не было пролито ни капли крови и вообще не прибегнуто ни к какому насилию, и все части города оставались так спокойны, как будто не произошло ничего особенного; одно бросалось в глаза – это были пикеты, расставленные у мостов, и несколько гвардейцев, разъезжавших патрулями по городу для наблюдения за порядком», – описывает ситуацию английский посол Роберт Кейт.

Примечательно, что люди, до последних дней хранившие верность Петру, не были наказаны за это Екатериной. Старый Миних, проявивший наибольшую активность, был арестован. Екатерина лично беседовала с ним, и поняв его верноподданнические мотивы, простила. Старый фельдмаршал принес ей присягу.

Убийство?

Бывшего императора удалили в Ропшу, загородную мызу [12]в 30 верстах от Петербурга, подаренную ему императрицей Елизаветой. Там он содержался под охраной гвардейцев во главе с Алексеем Орловым, и от отчаяния безудержно пил. Через неделю низложенный император погиб. По официальной версии, причиной смерти был приступ геморроидальных колик, то есть мышечный спазм прямой кишки, усилившийся от продолжительного употребления алкоголя и сопровождавшийся сильным поносом. Подобный приступ действительно может привести к образованию тромбов, нарушению кровоснабжения жизненно важных органов, и как следствие – к смерти.

Вскрытие, произведенное по приказу Екатерины, удостоверило отсутствие всяких следов отравы: желудок оказался вполне здоровым, воспаление было только в кишках, а смерть последовала от апоплексического удара. Врач констатировал, что у Петра III была выраженная дисфункция сердца – «сердце найдено было чрезвычайно маленьким и сморщенным». Кроме того, варикоз вен, геморрой, воспаление кишечника, признаки апоплексии. Все это создавало высокую вероятность инфаркта или инсульта.

Однако есть и другая версия, которая называет убийцей Алексея Орлова. Сохранилось три его письма, адресованные Екатерине.

Первое:

«Урод наш очень занемог и охватила ево нечаеная колика, и я опасен, штоб он севоднишную ночь не умер, а болше опасаюсь, штоб не ожил».

Второе:

«Боюсь гнева вашего величества, штоб вы чего на нас неистоваго подумать не изволили и штоб мы не были притчиною смерти злодея вашего <…> он сам теперь так болен, што не думаю, штоб он дожил до вечера и почти совсем уже в беспамятстве, о чем и вся команда здешнея знает и молит бога, штоб он скорей с наших рук убрался».

И последнее письмо, которое дошло только в тайком сделанной копии:

«Матушка, его нет на свете, но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руки на Государя. Но, государыня, свершилась беда: мы были пьяны, и он тоже, он заспорил с князем Федором [Барятинским]; не успели мы рознять, а его уже не стало».

Как истолковать эти слова – как признание в убийстве или всего лишь свидетельство того, что ссора, эмоциональное возбуждение спровоцировало инфаркт или инсульт? Вопрос остается открытым.

Много лет спустя графиня Головина передавала, слышанный ею от Панина, рассказ об этом трагическом происшествии. Она находила это свидетельство тем более ценным, что сам Панин никогда не был особенно расположен к Екатерине и считался человеком беспристрастным. Она сообщила, что «однажды вечером, когда мы были у него в кругу его родственников и друзей, Панин рассказал нам много интересных анекдотов и незаметно подошел к убийству Петра III». «Я был, – говорил он, – в кабинете Императрицы, когда князь Орлов пришел известить ее, что все кончено. Она стояла посреди комнаты; слово кончено поразило ее. «Он уехал!» – возразила она сначала. Но, узнав печальную истину, она упала без чувств. С ней сделались ужасные судороги, и одну минуту боялись за ее жизнь. Когда она очнулась от этого тяжелого состояния, она залилась горькими слезами, повторяя: «Моя слава погибла, никогда потомство не простит мне этого невольного преступления». Фавор заглушил в Орловых всякое другое чувство, кроме чрезмерного честолюбия. Они думали, что, если они уничтожат Императора, князь Орлов займет его место и заставит Императрицу короновать его».

Петр III был похоронен безо всяких почестей в Александро-Невской лавре, так как в Петропавловском соборе, императорской усыпальнице, хоронили только коронованных особ. Сенат просил императрицу не присутствовать на похоронах.

Таинственная гибель Петра Третьего впоследствии породила множество самозванцев. По некоторым сведениям, их было около сорока человек. Самым известным стал Емельян Пугачев. Но были и другие самозванцы – весьма экзотические. Один из них даже правил Черногорией! Он называл себя чудом спасшимся Петром Федоровичем и одновременно именовался Стефаном Малым. После его смерти черногорские старшины предложили отправить его одежду и оружие в Петербург его «супруге», а один даже требовал у Екатерины II пенсию на том основании, что в свое время служил ее «мужу».

Самым страшным самозванцем был Кондратий Селиванов. Он не только претендовал на монаршее имя, но и основал одну из самых изуверских еретических сект – скопцов, считавших обязательным условием спасения души кастрацию, которую назвали «убелением» или «огненным крещением».

Мировая общественность

Как же отнеслись к перевороту и узурпации трона европейские государи? Мария-Терезия писала, что испытывает «ужас и отвращение», ей вторила ее дочь – Мария-Антуанетта.

Почти никто не сомневался, что смерть Петра Федоровича была насильственной. Одни говорили, что императору подали отравленное вино; другие, что его удушили. Кончину Петра Федоровича прямо сравнивали со смертью английского короля Эдуарда, в XIV веке убитого в тюрьме по приказанию его жены Изабеллы.

Заведующий делами французского посольства Беранже заявлял, что располагает ясными доказательствами, подтверждающими слухи об убийстве, хотя сам он даже не видел праха государя, так как дипломатический корпус не был приглашен на похороны. Беранже, опираясь лишь на слухи, рассказывал, что тело несчастного монарха было совершенно черно, и «сквозь кожу его просачивалась кровь, заметная даже на перчатках, покрывавших его руки». Твердили о почерневшем лице удавленника и свернутой шее. Некоторые, настаивавшие на версии отравления, добавляли, что у тех, кто по народному обычаю приложился к устам покойника, потом распухли губы.

Даже Фридрих Великий, симпатизировавший Екатерине, признавал факт убийства, но утверждал, что императрица ничего не знала об этом и услышала о трагическом происшествии с непритворным отчаянием. «Она предчувствовала тот приговор, который теперь все над ней произносят», – добавлял Фридрих.

Глава восьмая

Самодержавная государыня

Ж.-Ш. Тибо де Лаво. Фронтиспис «Истории Петра III». 1799

Иоганн Георг Цизеннис. Портрет Фридриха Прусского. XVIII век

Елизавета Воронцова. Неизвестный художник. Сер. XIX века

Федор Рокотов. Портрет императора Петра III. XVIII век

Начало царствования

Мало занять престол, надо на нем удержаться. Это было крайне сложной задачей для Екатерины, не имевшей на российский трон никаких законных прав. Она была выскочкой, узурпатором, мужеубийцей, самозванкой! И она очень сильно зависела от тех, кто возвел ее на престол. Екатерина прекрасно понимала, что большинство из тех, кто помог ей, с такой же легкостью свергнут ее, если она им не угодит. Но быть марионеткой в их руках Екатерина не собиралась.

Лорд Букингем писал 25 ноября 1762 года: «Согласно моим наблюдениям, императрица по своим талантам, образованию и трудолюбию неизмеримо выше всех прочих в стране. Стесненная обстоятельствами, взятыми ею за последнее время, и понимая всю затруднительность положения своего, а также боясь опасностей, каковыми почитает она сея окруженной, не может она еще действовать вполне открыто и самостоятельно, равно как и избавиться от тех особ из своего окружения, способности и характер которых не вызывают у нее ничего, кроме презрения. Зато она делает все, дабы завоевать любовь и доверие подданных своих. И если удастся достигнуть ей в этом успеха, то употребит она полученную власть на благо и славу Империи своей».

Эта цитата свидетельствует о том, насколько непрочным было положение Екатерины в начале ее царствования. Надо было отблагодарить всех, кто помог ей осуществить переворот, и даже тех, чье участие было минимальным, тех кто только считал, что помог. Она активно раздавала должности, поместья, ордена… До конца года Екатериной была потрачена гигантская сумма – около 800 тысяч рублей. Это опустошило казну.

Некоторые из участников переворота откровенно преувеличивали свои роли, но обидеть их было ни в коем случае нельзя. Романтичная Екатерина Романовна Дашкова считала себя чуть ли не главой заговорщиков и ее страшно оскорбила награда в четыре тысячи рублей. Между подругами наступило охлаждение и княгиня была надолго удалена из Петербурга. Некоторое время она жила в Москве, потом отправилась в длительное заграничное путешествие.

Иван Иванович Бецкой, на самом деле почти не принимавший участия в перевороте, но все же получивший орден, вдруг кинулся перед новоявленной императрицей на колени и спросил, кому она обязана короной?

– Богу и выбору моих подданных, – дипломатично ответила Екатерина.

Ее ответ Бецкого категорически не устроил. Он театральным жестом сорвал с себя орден и заявил, что недостоин носить его, что его заслуги не признаны… Это было, мягко говоря, преувеличением, однако ситуация складывалась неприятнейшая. Но Екатерина нашла выход! Дружески обняв Ивана Ивановича, она заявила, что получит корону только из его рук и поручила ему произвести инспекцию императорских драгоценностей, дабы ювелиры изготовили новую корону для предстоящей коронации. Бецкой остался очень доволен оказанным ему доверием.

Меньше всего получили солдаты: им устроили грандиозную попойку за счет казны, но этим благодарность и ограничилась.

Корона

Ко дню коронации Екатерины II ювелирами Жереми Позье и Георгом Фридрихом Экартом была создана великолепная корона, впоследствии названная большой императорской. Индивидуальные короны уже создавались для коронации Екатерины I и Анны Иоанновны. Это были достойные произведения ювелирного искусства, но все же они не были столь прекрасны, как та, что была создана для Екатерины. Корону Екатерины I так вообще разобрали на составные элементы через месяц после торжеств.

Позье вручили, вышедшие из моды, украшения с хорошими камнями ценой около двух миллионов рублей и велели использовать их как материалы для короны. В первую очередь, корона, скипетр и держава, предназначенные для женщины, должны были быть легкими: церемония длилась четыре часа.

Коронация Екатерины II была назначена на 22 сентября 1762 года, поэтому на подготовку оставалось только два с половиной месяца. Это крайне маленький срок для изготовления столь сложных изделий.

Лучшим был признан эскиз швейцарца Экарта, и именно он изготовил очень легкий каркас. А вот камни в нем устанавливал Позье, который сделал восковую модель короны, и на ней опробовал варианты расположения бриллиантов и жемчуга. Камни в XVIII веке гранили иначе, и каждый бриллиант было необходимо примерять, поворачивать, дабы выбрать наилучший ракурс. Увенчала бриллиантовое великолепие кроваво-красная благородная шпинель.

Екатерина II осталась довольна короной, которая хоть вышла не совсем невесомой, но все же ее можно было удержать на голове, сохраняя величественную осанку в течение всей долгой церемонии.

Экартом в кратчайшие сроки была создана и новая держава – символ императорской власти – тоже облегченная. Существовало опасение, что мастер не успеет закончить работу в срок, поэтому из Оружейной палаты взяли еще три старинные державы, но они не понадобились.

К драгоценной короне полагался соответствующий наряд. Для Екатерины сшили роскошнейшее платье из серебряной парчи с огромными фижмами, вышитое золотыми двуглавыми орлами (всего на платье насчитали 172 герба). Декольте и рукава были украшены тончайшим льняным «брабантским» кружевом. К платью полагалось три мантии – парчовая и две кружевные, золотая и серебряная. Их императрица надевала для аудиенций, последовавших за коронацией.

Коронация

Как и все русские монархи, на коронацию Екатерина приехала в Москву. По этому случаю был устроен грандиозный праздник.

Сама церемония состоялась в Кремле в Успенском соборе. Весь путь императрицы из дворца в собор был выстлан шелковыми коврами ярко-красного цвета. По ходу следования кареты императрицы выстроили несколько триумфальных ворот и установили шпалеры из еловых веток и ярких материй. Вечерами Кремлевский дворец, колокольня Ивана Великого и другие крупные здания в Кремле были иллюминированы, то есть украшены множеством лампад.

Народные гулянья происходили на Красной площади. Там стояли столы с пряниками, сладостями и разнообразным питьем, небольшие фонтаны струили не воду, а вино. Расхаживали сбитенщики, наливавшие желающим горячий душистый напиток. Певцы, акробаты, фокусники веселили толпу. В моде были так называемые аллегории – короткие нравоучительные представления, обличающие пороки и прославляющие добродетели. Например, красивая маска, позади которой копошились змеи, обозначала обман. Невежество – свинья в розах. Человек с окном на груди выражал сожаление, что нельзя видеть, что на сердце у другого, как мы видим через окно, что внутри дома. Мздоимство изображала уродливая гарпия, окруженная крапивой, крючками, денежными мешками и изгнанными бесами. За ней шли подьячие со знаменами, на которых было написано «Завтра». А сочинители ябед шли с сетями, которыми они опутывали невинных людей. Бедняжка-Правда тащилась на костылях, а взяточники гнали ее, колотя в спину туго набитыми денежными мешками.

Расставили свои палатки и кукольники. Они развлекали народ незатейливыми пьесками о похождениях глуповатого Петрушки – куклы в красной рубахе, холщовых штанах и остроконечном колпаке с кисточкой. Он пытался оседлать норовистую лошадь, а та его сбрасывала, потом он лечился у глупого доктора…

В тот год Екатерина провела в Москве всю зиму, и всю зиму в городе не стихал праздник. Самое пышное представление «Торжествующая Минерва» было приурочено к Масленице. Стихи для него писал известный поэт Александр Петрович Сумароков. Общее руководство осуществлял Федор Григорьевич Волков, считающийся основателем русского театра. К сожалению, этот праздник стал последним достижением Волкова: той зимой он много разъезжал по городу, простудился, заболел и умер.

Салтычиха

Жила императрица в Петровском замке. Она почти полностью распустила караул, заявив, что останется под охраной своего народа. Пользуясь случаем, к государыне-матушке сумели пробиться и повалились ей в ноги, прося защиты, двое беглых крепостных – Савелий Мартынов и Ермолай Ильин. Была у них жалоба на злодейку-помещицу Дарью Николаевну Салтыкову.

Мужики рассказали императрице страшное: после безвременной кончины супруга Дарья Николаевна словно помешалась и принялась немилосердно мучить и даже убивать своих крепостных – вырывала им с корнем волосы, секла плетьми и батогами, выгоняла босиком на мороз или часами заставляла стоять на палящем солнце. Это не было редкостью для того времени. Сечь крепостных по любому поводу было в обычае у русских помещиков, однако свирепость Дарьи Салтыковой превзошла все пределы. Она стала убийцей, причем убийцей серийной: одну крестьянку по ее приказу забили батогами до смерти, другой барыня собственноручно голову проломила поленом, третью заживо похоронила… Разозлившись, Салтычиха могла лично руками повыдергать жертве буквально все волосы, так что девушки оставались лысыми. А еще она жгла горничным уши щипцами для завивки… Она явно наслаждалась своими злодействами, получая удовольствие от мучений своих беззащитных и бесправных жертв.

Продолжался этот кошмар более шести лет. За это время крепостные Салтыковой подали двадцать одну жалобу на свою госпожу, но ни разу делу не был дан ход. Все жалобы застревали в низших инстанциях, а Дарья откупалась от проверяющих. Свидетели предпочитали молчать, молчал даже местный священник, ведь барыня охотно и много жертвовала на храм. А всех доносивших либо отправляли в ссылку, либо они погибали.

Оба жалобщика потеряли своих жен по вине Салтычихи и теперь умоляли матушку-императрицу не выдавать их помещице, и прекратить бесчинства. Екатерина вняла их мольбам и назначила действительно независимое расследование, которое продлилось целых шесть лет. Подозрительных смертей и таинственных исчезновений крепостных в поместье Салтычихи насчитали 138 случаев. Доказать точно удалось 38 (36 женщин и двое мужчин), а еще 26 посчитали доказанными не вполне.

Сценарии этих убийств были похожи. К помещице поступали горничными молодые крепкие девушки, недели через две их уличали в каком-то недочете в работе (пол нечисто помыла, не так поглядела, постель застилала – складку оставила…) и за этот проступок подвергали мучительному наказанию, заканчивавшемуся их гибелью.

В особую статью следователи выделили обвинение в покушении на убийство дворянина Николая Андреевича Тютчева. Он был любовником Дарьи Салтыковой, а потом ее бросил и женился на другой. Дважды Салтычиха изготавливала кустарные бомбы, желая подорвать новобрачных, но оба раза дело срывалось из-за того, что злобную помещицу предавали собственные крестьяне, не желавшие участвовать в убийстве «благородного».

Приговор Дарье Салтыковой вынесла сама Екатерина II, отказавшаяся признать злобную убийцу женщиной и назвавшая ее «уродом рода человеческого». Салтычиху лишили дворянства и на долгих 11 лет заперли в подвальной камере Ивановского монастыря, запретив какое бы то ни было общение с людьми и даже свет (на время приема пищи ей выдавали крохотный огарок). После наказание было смягчено и еще 22 года Салтычиха провела в камере с окном. Покаяться она отказалась.

Иоанн Антонович

Брауншвейгская проблема досталась Екатерине в наследство от Елизаветы, которая в 1741 году свергла с престола младенца-императора Иоанна Антоновича. Его родителей – принцессу Мекленбургскую Анну Леопольдовну и герцога Брауншвейг-Люксембургского Антона-Ульриха Елизавета отправила в ссылку в Холмогоры, приказав содержать семейство в строгой изоляции. Но самой ужасной была судьба коронованного ребенка. В возрасте четырех лет его отделили от семьи и содержали в полном одиночном заключении, разрешив общаться только с приставленным к нему майором Миллером. Несмотря на запрет чему-либо обучать мальчика, Миллер все же научил его читать и впоследствии Иоанну было позволено иметь при себе Библию.

Печати его недолгого царствования переделывались, монета переливалась, деловые бумаги с именем императора Иоанна предписано было собирать и высылать в Сенат.

В начале 1756 года Иоанна перевезли из Холмогор в Шлиссельбург, причем сам комендант крепости не должен был знать, кто содержится в ней под именем «известного арестанта». Видеть Иоанна могли и знали его имя только три офицера, стерегшей его команды. Обращались с ним ужасно, инструкция, данная тюремщикам графом Шуваловым, предписывала: «Если арестант станет чинить какие непорядки или вам противности или же что станет говорить непристойное, то сажать тогда на цепь, доколе он усмирится, а буде и того не послушает, то бить по вашему усмотрению палкой и плетью». К началу 1760 годов несчастный Иоанн уже повредился в рассудке, однако не забывал о своем происхождении и называл себя государем.

Многие придворные, искренне сочувствовавшие узникам, убеждали Екатерину предоставить Брауншвейгскому семейству свободу или даже объявить Иоанна наследником престола, на случай если слабый здоровьем Павел не доживет до взрослого возраста. Екатерина внимательно слушала эти уговоры, раздумывала, но никакого ответа не давала. Одно время она даже помышляла о браке с несчастным Иоанном Антоновичем, ведь этот брак укрепил бы ее права на престол. Поэтому Екатерина встретилась с узником, беседовала с ним… Увы, встреча эта произвела на Екатерину тягостное впечатление. Она убедилась, что Иоанн непоправимо искалечен. Низложенный император был совершенно неразвит умственно, не образован, он плохо владел собой, не мог общаться с людьми, так как до сих пор он видел только стражей и усвоил их грубую речь и манеры. Искренне сострадая узнику, Екатерина пыталась уговорить его постричься в монахи, но это не удалось. Иоанн упорно твердил, что он – законный император, хотя вряд ли понимал значение этого слова. А между тем он представлял опасность!

Мирович и не только

Не прошло и года с момента коронации Екатерины II, как поступил донос, что два офицера интересуются, в какой тюрьме содержится бывший император Иван VI. Это были поручик Ингерманландского полка Семен Гурьев и поручик Измайловского полка Петр Хрущев. Обоих незамедлительно арестовали, судили и приговорили к смертной казни четвертованием. Екатерина II заменила казнь ссылкой на Камчатку. [13]

В 1764 году в Шлиссельбурге нес службу двадцатипятилетний подпоручик смоленского пехотного полка Василий Яковлевич Мирович. Он был очень недоволен тем, что Екатерина отказала ему в возврате наследственных владений, отнятых в казну еще при Петре I, после того как предок Мировича участвовал в заговоре Мазепы. Узнав, что «известный арестант» на самом деле свергнутый император Иоанн Антонович, Мирович склонил на свою сторону часть гарнизона, навел на крепость пушку и потребовал освободить «государя». В соответствии с инструкцией, данной еще Петром III, стражники закололи узника и только затем отдали его тело Мировичу, со словами, что теперь он волен делать со своим императором все, что пожелает. Мирович преклонил перед убитым колена, поцеловал мертвую руку, а затем сдался.

На следствии он утверждал, что сообщников у него не было, и искренне жалел солдат и капралов, которых втянул в свою авантюру. Однако знавшие его полагали, что поручик был слишком простоватым, бесхитростным и недалеким человеком, чтобы самостоятельно замыслить подобное дело. Существуют вполне обоснованные предположения, что заговор Мировича был спровоцирован кем-то из агентов Екатерины. Соучастницей подозревали княгиню Дашкову.

Приговорили Мировича к колесованию, которое императрица заменила на отсечение головы.

С тех пор ни одному из возможных наследников престола не давали ранее популярного имени «Иоанн». Брауншвейгское семейство свободы не получило. Герцог Антон-Ульрих умер в Холмогорах в 1774 году, его дети были освобождены лишь в 1780 году.

Каково это – царствовать?

Екатерина начала править в возрасте тридцати трех лет. Она была уже далеко не юна, но все еще молода и полна энергии. Но было бы неверно думать, что, заняв трон, Екатерина обрела власть менять все по своему усмотрению. Вовсе нет. Положение ее поначалу было весьма непрочным и ей по-прежнему приходилось заискивать перед своим окружением. В разговорах с французским посланником де Бретейлем, которого она выделяла между прочими, Екатерина пожаловалась, что «отнюдь не может почитать себя счастливой и ей приходится иметь дело с людьми, которых ничем нельзя ублаговолить».

Она понимала, что даже при всех приложенных ею стараниях, понадобиться несколько лет, чтобы подданные к ней привыкли и позабыли о том, что никаких законных прав на престол у нее нет.

Напоминания об этом Екатерине очень не нравились! Так, когда в 1766 году вышла поэма «Тилемахида» – труд всей жизни поэта Тредиаковского, одна из изложенных в ней историй вызвала у Екатерины гнев. Тредиаковский повествовал, как наложница Астарвея погубила царя Пигмалиона, чтобы самой занять его престол. «В теле прелестном она имела разум прекрасный», «ум, однако, скрывал худую чувственность хитро». В отличие от Екатерины, Астарвее не удалось завладеть троном, и толпа поволокла ее про грязи «за космыни» в мрачную темницу, где она покончила с собой. Аналогия была слишком явной!

Конечно, Екатерина не стала подвергать престарелого поэта открытым репрессиям, но принялась всячески его поэму высмеивать, выставляя автора бездарем. Она даже установила шуточное наказание за легкую вину: выпить стакан холодной воды и прочесть из «Тилемахиды» страницу, а за важнейшую выучить из оной шесть строк.

Екатерина оставила нам мемуары, в которых изобразила себе невероятной умницей, которая приняла власть в стране, где царила вопиющая безалаберность, и постепенно привела дела в порядок. Она так характеризовала состояние России в начале своего царствования: «Финансы были истощены. Армия не получала жалованья за 3 месяца. Торговля находилась в упадке, ибо многие ее отрасли были отданы в монополию. Не было правильной системы в государственном хозяйстве. Военное ведомство было погружено в долги; морское едва держалось, находясь в крайнем пренебрежении… Правосудие продавалось с торгу, и законами руководствовались только в тех случаях, когда они благоприятствовали лицу сильному».

Но нельзя забывать, что мемуары эти писались с целью самореабилитации, самовозвеличивания. На деле мрачная характеристика не соответствовала действительности: за 1762 год дефицит бюджета составил лишь чуть более миллиона рублей, то есть всего 8 % от суммы доходов империи, зато потом сама Екатерина буквально опустошила казну, раздавая подарки.

Уязвимости Екатерине добавляло и то, что, по сути, она была совершенно одна. Рядом с ней не было умудренного опытом царедворца, который подсказывал бы ей, что делать. Влюбленный в нее Григорий Орлов был смел и мужественен, но не обладал качествами политика. Из ссылки вернулся Бестужев-Рюмин, но и он скорее превратился уже в музейный экспонат, осколок прошлого царствования. Ну, а остальные о благе Империи и вовсе не думали, а руководствовались лишь эгоистическими интересами.

Г-н де Бретейль писал 9 января 1763 года: «Кроме графа Панина, каковой скорее обладает некоторой привычкой к делам, нежели какими-то особенными познаниями у императрицы нет никого, кто бы мог содействовать ее видам в управлении и возвеличивании сей Империи. Ей приходится выслушивать и даже весьма нередко следовать советам тех старых русских, кои, чувствуя всю выгоду нынешнего своего положения, непрестанно осаждают ее ради утверждения собственных предрассудков в управлении государством или же имея в виду личные выгоды. Весьма любопытно наблюдать во время куртагов те тягостные старания, кои употребляет императрица, дабы понравиться своим подданным, а также вольное поведение многих и докучливую назойливость, с каковой сии последние говорят ей о своих делах и замыслах. Зная характер государыни, видя с каким несравненным терпением и кротостью переносит она все сии испытания, я могу представить, чего ей это стоит и сколь принуждена она терпеть сие. На одном из последних куртагов, когда была она более обыкновенного утомлена подобными разговорами… императрица подошла ко мне и спросила, доводилось ли мне видывать охоту на зайца. На мой утвердительный ответ, она сказала: согласитесь то, что со мной здесь происходит, весьма схоже с сей охотой, ведь меня повсюду гоняют, что есть сил, сколь бы не пыталась я отвертеться от всех бессмысленных недостойных умствований. И все же в меру своих сил я стараюсь удовлетворить каждого, а когда сие совсем невозможно, неизменно изъясняю причину того».

Годы несчастного замужества приучили Екатерину владеть собой, лицемерить и манипулировать людьми. Однажды в написанном ею самой шутливом предсказании, Екатерина заявила, что умрет «от услужливости». На самом деле, даже потакая своим приближенным, она никогда не упускала из виду собственные цели и выгоды. Эту ее черту подметил шевалье Рюльер, служивший секретарем барона Бретейля, французского посла в Петербурге. Он прожил в столице около двух лет и был очевидцем переворота. Рюльер суммировал свои наблюдения и даже написал книгу «История и анекдоты о революции в России 1762 года», вызвавшую неудовольствие Екатерины.

«Замечательные в ней приятность и доброта для проницательных глаз суть не иное что, как действие особенного желания нравиться, и очаровательная речь ее ясно открывает опасные ее намерения. Живописец, желая изобразить сей характер, аллегорически представил бы ее в образе прелестной нимфы, представляющей одной рукою цветочные цепи, а в другой скрывающей позади себя зажженный факел», – витиевато писал француз. В России о таких людях, как Екатерина, говорят короче: «Мягко стелет – жестко спать».

Конституция графа Панина

Иногда можно читать о борьбе за место у трона братьев Орловых и графа Панина. Соперничество это было чисто придворным, так как никто из Орловых в большой политике искушен не был. «Граф Панин один ведет все иностранные дела», – сообщал посол Букингем, добавляя, что императрице без него никак не обойтись. Преемник Букингема весной 1765 года писал: «По правде говоря, граф Панин, единственный министр в здешнем правительстве», – и тут же добавлял, – «Несмотря на примирение с Орловым и царящее ныне при дворе согласие, у него много врагов, желающих его погибели». И несколькими днями позднее: «Хотя граф Панин и облечен всей полнотой министерской власти и все дела пока еще зависят только от него, я сильно опасаюсь, как бы не утратил он части своего влияния».

Тут требуются пояснения. Граф Панин был сторонником конституционной монархии. А все восемнадцать лет своего пути к власти Екатерина мечтала о самодержавном правлении, при котором в ее руках была бы сосредоточена абсолютная власть. Любые попытки ограничить власть монарха представлялись ей неприемлемыми. Поэтому, когда Никита Панин представил ей документ, предлагающий ограничить самодержавие, Екатерина его отвергла.

Панин предлагал создать Императорский совет из шести-восьми человек, назначенных монархом, при котором бы работало четыре статс-секретаря, курирующих четыре департамента: иностранных дел, внутренних дел, военного и морского департамента. Документы на подпись монарху должны были подаваться лишь после того, как на них поставит подпись один из этих статс-секретарей. Главную опасность Панин видел в деспотизме правителей и в фаворитизме, дающем огромную власть в руки временщиков. Обсуждение всех важных решений в Императорском совете должно было пресечь злоупотребления.

Точку зрения Панина разделяла группа придворных: Бестужев-Рюмин, князь Шаховской, граф Воронцов, Репнин, Екатерина Дашкова, Алексей Разумовский. Поначалу Екатерина даже подписала документ, но затем передумала, разорвала бумагу, а список потенциальных советников бросила в огонь. Она не собиралась ни с кем делить власть!

Однако никто из сторонников проекта опале не подвергся. Панин активно работал вплоть до 1781 года, даже и впоследствии он возвращался к проекту Конституции и привлек к ней своего брата Петра Панина, героя Семилетней войны, и великолепного драматурга Дениса Фонвизина.

Глава девятая

Работница на троне

Екатерина Великая с текстом наказа в руках. Неизвестный художник. XVIII век.

Франческо Норичи. Портрет Джакомо Казановы. 1760

А. Бергов. Галера «Тверь», на которой Екатеирна путешествовала по Волге. 1879

Шарль Монне. Аллегория на императрицу Екатерину II с текстом наказа. 1778

Работоспособность Екатерины II

Екатерина страстно желала понравиться своим подданным, облагодетельствовать их. И она действительно стремилась к добру. С некоторой наивностью она полагала, что сделать это можно, реформировав огромную империю и внедряя в жизнь идеи Просвещения.

Начало ее царствования было весьма энергичным. Деятельная, полная сил Екатерина была полна решимости устранить все недостатки елизаветинского времени, сделать страну процветающей. Екатерина писала о том, что нужно просвещать нацию, которой управляешь. Что необходимо ввести добрый порядок в государстве и заставить общество соблюдать законы, учредив добросовестную полицию. Надо способствовать расцвету государства и сделать его изобильным. Обязательно нужно сделать государство грозным и внушающим уважение соседям. Многое ей удалось за это время, но в чем-то она потерпела поражение.

Екатерина поднималась с постели очень рано и тут же принималась за дела. Одно из ее писем к князю Репнину заканчивается фразой: «Я так устала писать, что не в состоянии сказать еще что-либо сегодня…» А написана эта фраза была в половине восьмого утра!

О кипучей энергии Екатерины ходили легенды. Уверяли, что из шелковых платков, которыми она обвязывала на ночь голову, сыпались искры, когда их чистили. То же самое происходило будто бы и с простынями.

В силу невероятной работоспособности Екатерине требовалось несколько секретарей, и всех их она доводила до изнеможения. А все они были людьми даровитыми и энергичными! История сохранила их имена: Олсуфьев, Елагин, Теплов, Безбородко, Соймонов, Храповицкий, Попов… Некоторые впоследствии сделали карьеру и прославились своими талантами: Безбородко фактически руководил всей внешней политикой России, Державин вошел в историю, как первый поэт своего времени, Елагин стал главой русских масонов.

Каждый проект или приказ, попавший к ней в руки, Екатерина внимательно изучала и исправляла. При этом она успевала еще и читать передовых философов, переписывалась с ними, прислушивалась к их мнению, но в то же время сумела внушить им уважение к себе. При этом Екатерина казалась очень скромной. Она много раз повторяла, что не считает себя очень умной, признавая, что встречала многих людей умнее себя. Чужой ум не вызывал у императрицы ревности, напротив, она привлекала и использовала умных и талантливых чиновников, поручала им важные дела. Пока они справлялись с ее поручениями, императрица благоволила этим избранным, но если обнаруживала халатность, то спуску не давала. Эта ее черта порой обижала современников. Нещадно критиковал императрицу князь Щербатов, с негодованием писавший: «за правило себе имеет ласкать безмерно и уважать человека, пока в нем нужда состоит, а потом, по пословице своей, выжатый лимон кидать».

При невероятной работоспособности Екатерина не отличалась особенно крепким здоровьем. Примерно с сорокалетнего возраста она не могла уже читать без очков. Часто страдала головными болями, сопровождавшимися желудочными коликами, что не мешало ей откровенно смеяться и над медициной, и над докторами. Заставить ее принять какое-нибудь лекарство было делом нелегким. Раз, когда ее врачу Роджерсону удалось убедить императрицу проглотить несколько пилюль, он пришел в такой восторг, что, забывшись, даже хлопнул ее по плечу, радостно воскликнув: «Браво, браво, Ваше Величество!» И Екатерина нисколько не обиделась на такую фамильярность.

Реформа сената

Одним из первых дел Екатерины стала реформа Сената. В мемуарах Екатерина не без юмора доказывает, насколько нефункциональным был этот орган: «Сенат определял воевод, но числа городов в империи не знали. Когда я требовала реестра городам, то признались в неведении оных; даже карты всей империи сенат от основания своего не имел. Я, быв в сенате, послала пять рублей в Академию наук чрез реку от сената, и купленный там Кириловский печатный атлас в тот же час подарила правительствующему сенату».

Екатерина имела в виду «Атлас Всероссийской империи» выдающегося русского картографа Ивана Кирилловича Кирилова, изданный еще в тридцатых годах. Атлас этот продавался в книжных лавках Москвы и Петербурга, и на его основе была составлена Генеральная карта Российской империи. Екатерина, в молодости старательно изучавшая карты Российской империи, наверняка пользовалась именно этим атласом.

Далее она продолжает разоблачать некомпетентность Сената. «По восшествии моем на престол, сенат подал мне реестр доходам империи, по которому явствовало, что оных считали 16 миллионов. По прошествии двух лет, я посадила князя Вяземского и тайного действительного советника Мельгунова, тогдашнего Президента Камер-Коллегии, считать доходы. Они несколько лет считали, переписываясь раз по семи с каждым воеводою. Наконец сочли 28 миллионов, на 12 миллионов больше, нежели сенат видел».

И в конце 1763 года Екатерина решительно реформировала Сенат, лишив его законодательной инициативы.

Где поселилась государыня?

Екатерина стало первой российский императрицей, поселившейся в Зимнем дворце на набережной Невы.

Прекраснейший дворец этот был возведен архитектором Растрелли еще по приказанию Елизаветы Петровны, но она сама не дожила до окончания строительства. Императрица Екатерина II прожила в Зимнем дворце все годы своего правления. Она занимала восточную часть Зимнего дворца от Иорданской лестницы и до половины ее сына, наследника Павла Петровича. На ее половине жили и доверенные юнгферы – Протасова и Перекусихина. В начале царствования императрица занимала лишь девять покоев, приспособленных под нужды как личного, так и представительского характера, но к концу ее царствования число апартаментов возросло, и их стало двадцать.

Личные покои Екатерины II в Зимнем дворце были сплошь пронизаны небольшими потайными лесенкам. Одна вела в библиотеку, другая – в мыльню: обширную баню, где был даже небольшой бассейн. Эта мыльня была обита от пола до потолка липовыми деревянными панелями, так как липа не разбухает от воды.

Рядом с покоями императрицы располагались комнаты, где сначала жил Григорий Орлов, а затем все последующие фавориты царицы.

Екатерина увлекалась коллекционированием всевозможных редкостей. Хранили ее коллекции в четырех комнатах, которые называли Зелеными антресолями. Эти же комнаты Екатерина использовала для обедов в кругу близких людей.

На крыше Зимнего над личной половиной Екатерины II была выстроена астрономическая башенка, оснащенная телескопом, подаренным императрице английским посланником лордом Витвортом. Прежде чем оставить прибор для себя одной, государыня дала придворным вволю им наиграться. Они спешили наводить инструмент на небо и уверяли, что довольно ясно различают горы на Луне.

– Я не только вижу горы, но даже лес, – хвастливо объявил один вельможа, когда очередь дошла до него.

– Вы возбуждаете во мне любопытство, – произнесла Екатерина, поднимаясь с кресел.

– Торопитесь, государыня, – нашелся вельможа, – уже начали рубить лес; вы не успеете подойти, а его и не станет.

Путешествие в Ростов

Всего за время своего 34-летнего правления Екатерина II совершила семь поездок по России. Она говаривала: «Я путешествую не для того, чтобы осматривать местность, но, чтобы видеть людей».

Первое путешествие – в Ростов состоялось в 1763 году. Оно было совершено в преддверии мощной реформы, запланированной Екатериной – секуляризации церковных земель. «Духовенство было недовольно отнятием у него земель», – вспоминала уже пожилая Екатерина, характеризуя предыдущее царствование. Но в действительности земли были отняты у церкви не до Екатерины, а именно в ее царствование: казна оказалась пуста и государству срочно требовались деньги. Синод не протестовал. Единственным открытым противником этой реформы был ростовский архиепископ Арсений Мацеевич, человек в высшей степени агрессивный. Еще в молодости, осуществляя церковные проверки, он прибег к пыткам и замучил насмерть 85-летнего игумена, заподозренного в злоупотреблениях.

Екатерина намеревалась мирно побеседовать с Арсением и достичь компромисса. Ее не остановила даже отвратительная погода – дождливая и ветреная. Из Переславля-Залесского императрица писала Никите Панину: «Ветры, холод и непрестанные дожди с происходящею от того грязью отнимают от нас удовольствие, которое б мы могли при хорошем времени в пути иметь». Екатерина умела переубеждать людей и склонять их на свою сторону. Но ее затея не удалась. Арсений на богослужении публично предал анафеме «обидчиков церквей и монастырей». Секуляризацию императрица все же провела в марте 1764 года, а что касается Арсения, то повелела, чтобы сам Синод судил его. Арсения лишили архиерейского сана и как простого монаха сослали в отдаленный монастырь. Но и в ссылке Арсений продолжал критиковать Екатерину. Поэтому он был посажен в Ревельскую крепость под именем крестьянина Андрея, с присовокуплением презрительной клички – Враль. Там он и умер.

Поездка в Прибалтику

В 1764 году Екатерина совершила поездку по прибалтийским губерниям, посетив Ревель, Дерпт, Пярнов… Особенно торжественно ее принимали в Риге. Власти явно расценивали визит государыни как развлекательный – не деловой, предполагая, что коли распотешат императрицу, то и не будет она влезать в городские дела. На главной площади города устроили фонтаны из красного и белого вина, чтобы каждый горожанин мог угоститься; созвали музыкантов и танцоров… Просчитались!

Фонтаны Екатерина оценила, а вот к управлению городом отнеслась критически. В то время население Риги делилось на бюргеров и небюргеров. Бюргерами считались этнические немцы, небюргерами – русские и латыши. Это разделение не понравилось Екатерине, и она в будущем его отменила, а пока начала с Указа о коммерции, устранив этнические ограничения. После этого в Риге стал успешно развиваться интернациональный бизнес. Четверть века спустя по воле императрицы в Риге основали первую русскую школу – народное училище императрицы Екатерины.

В 1789 году императрица еще раз посетила Ригу. Бургомистр так радушно встретил государыню, так старался ее порадовать, что перекормил. Екатерину стала мучить кишечная колика. И тут ее личному врачу Роджерсону кто-то сказал, что есть в Риге аптекарь Абрахам Кунст, который продает отличнейшее средство от желудочных недомоганий.

Послали за ним. Аптекарь принес приятный на вкус бальзам в запечатанной глиняной бутылочке. Роджерсон поначалу испробовал лекарство на себе и остался доволен. Потом предложил эликсир государыне и колика прошла.

Екатерина осталась довольна лекарством. Она пожаловала рижскому аптекарю 100 рублей золотом, отрез бархату и привилегию на изготовление чудодейственного напитка, который отныне будет именоваться «Бальзамом Кунца». Ныне мы знаем этот напиток как Бальзам Рижский Черный.

Национальный вопрос

С большим интересом относясь к многочисленным национальностям, населявшим Российскую Империю, Екатерина, однако, желала их обрусения, то есть приведения под общие российские законы и правила. Она писала: «Малая Россия, Лифляндия и Финляндия суть провинции, которые правятся конфирмованными им привилегиями. Нарушить оные отрешением всех вдруг весьма непристойно б было; однако ж и называть их чужестранными и обходится с ними на таком же основании есть больше нежели ошибка, а можно назвать с достоверностью глупостью. Сии провинции, также и Смоленскую, надлежит легчайшими способами привести к тому, чтоб они обрусели и перестали б глядеть как волки к лесу; к тому приступ весьма легкий, если разумные люди избраны будут начальниками в тех провинциях; когда же в Малороссии Гетмана не будет, то должно стараться чтоб век и имя Гетманов исчезло…»[14]

В соответствии с этими рассуждениями в ноябре 1764 года было ликвидировано гетманство и взамен него создана Малороссийская коллегия.

Путешествие Екатерины II по Волге

В 1767 году императрица Екатерина II совершила путешествие по реке Волге. Плавание началось в начале мая в Твери и спустя месяц с небольшим закончилось в Симбирске, откуда сухим путем императрица возвратилась в Москву.

Путешествия монарха всегда трудоемкое и хлопотное предприятие. Самодержавный монарх – символ империи. На монарха устремлены сотни взглядов, и любой его промах будет немедленно замечен. «Мне приходится соблюдать тысячи приличий и считаться с тысячами обстоятельств и людей, а в то же время на меня ложится еще и все бремя правления», – даже как-то пожаловалась Екатерина.

Свита Екатерины насчитывала около двух тысяч человек, среди них были высокопоставленные чиновники, фрейлины императрицы и ее камер-фрау, а также множество ее слуг. Всех надо было накормить, для чего через каждые 80 верст были устроены продовольственные базы. И всю эту свиту надо было разместить, а некоторых – с особым комфортом и удобствами.

Специально ради путешествия императрицы на верфи в Твери были построены двенадцать комфортабельных богато украшенных галер, которые могли идти как на веслах, так и под парусом. Названы они были по именам волжских городов. Галера государыни называлась «Тверь», а на галере «Казань» плыли братья Орловы.

Надо было учитывать и то, что население каждого города и каждой деревни ждало визита государыни как большого праздника, и нельзя было обмануть их ожидания. Каждый город, который планировала посетить императрица заранее готовился к ее визиту: возводились временные дворцы, триумфальные арки, театры…

И вот императрица выехала из Москвы в Тверь. Незадолго до этого в Твери произошел большой пожар, после которого Екатерина приказала восстановить город за государственный счет. Теперь она могла осмотреть новую застройку и осталась ею довольна.

Посетила Екатерина Кимры и Рыбинск, где присутствовала на обедне в соборной церкви. В Рыбинске государыне устроили особенный прием: во всех окрестных деревнях городские власти отобрали самых хорошеньких молодых женщин, нарядили их в богатое русское платье и выстроили вдоль всего пути императрицы. Девушки пели и устилали путь государыни дорогими платками. Это привело в восторг Екатерину, обожавшую все русское.

В Ярославле императрицу встретили звоном колоколов, пушечным салютом и криками восторга. Там она провела четыре дня, посетив Спасский монастырь и осмотрев фабрики местных промышленников. Городские власти устроили бал и фейерверк, причем государыня нарядилась «в русское ярославское платье и кокошник». Наверное то был первый случай, когда государыня примерила русское платье. Три года спустя на празднике по случаю годовщины коронации Екатерина вновь появится в русском платье, а с 1771 года этот наряд станет церемониальным.

Понравилась Екатерине Кострома. Узнав, что «как город сей, так и его уезд не имеют никакого герба», Екатерина II этот герб городу даровала. Им стала «галера под императорским штандартом, на гребле плывущая на реке». Это был первый городской герб, официально утвержденный в России. В 1772 году указ «Об устройстве вновь учрежденных городов» даровал гербы и другим русским городам.

Продолжив свой путь по великой русской реке далее, императрица посетила Городец и Нижний Новгород, где ей был представлен местный изобретатель-механик Иван Петрович Кулибин, впоследствии приглашенный в столицу. Понравились ей города Чебоксары и Казань, а развалины древнего города Булгар огорчили. Екатерина обнаружила, что их намерено разрушали по указанию казанского архиерея, хотя еще Петр I издал специальный указ о сохранении этих памятников. «Татары же великое почтение имеют к сему месту и ездят Богу молиться в сии развалины», – сочувствовала императрица в письме к Панину[15].

Под впечатлением от увиденного Екатерина II написала сочинение «О болгарах и халисах», а несколько лет спустя издала указ о веротерпимости, запрещавший православному духовенству вмешиваться в дела других конфессий. Кроме того, закон позволял мусульманам возводить и восстанавливать мечети, в том числе и каменные. За эту милость мусульмане Поволжья ласково прозвали Екатерину Эби-патша – «добрая бабушка».

«Как всевышний Бог на земле терпит все веры, языки и исповедания, то и она из тех же правил, сходствуя его святой воле, и в сем поступает, желая только, чтоб между подданными ее всегда любовь и согласие царствовали», – мудро постановила Екатерина.

Императрицу поразила красота Волги, которую она нашла куда прекрасней Невы, многообразие языков, обычаев, костюмов… Везде ее принимали самым лучшим образом, выказывая искренний восторг. В одном городе мужики даже удумали ставить перед ней свечи, словно перед иконой, но уж этого императрица не позволила.

Особенно порадовал ее материальный достаток волжан. Екатерина писала: «Народ по всей Волге богат и весьма сыт, и, хотя цены везде высокие, но все хлеб едят, и никто не жалуется и нужду не терпит». «Хлеб всякого рода здесь так хорош, как еще не видели. По лесам везде вишни и розаны дикие, а леса иначе нет, как дуб и липа, земля такая черная, как в других садах и на грядках не видят. Одним словом, сии люди Богом избалованы, я от роду таких вкусных рыб не ела, как здесь, и все в изобилии, и я не знаю, в чем бы он имел нужду: все есть…»[16]

Только в Симбирске Екатерине не понравилось: «Город же самой скаредный, и все дома, кроме того, в котором я стою, в конфискации, и так мой город у меня же… Я теперь упражняюсь сыскать способы, чтобы деньги были возвращены, дома по пустому не сгнили и люди не приведены были вовсе в истребление…»[17]

Из Симбирска Екатерине пришлось спешно уехать: она получила известие о серьезной болезни наследника. Это была не первая и не последняя его болезнь: Павел был слаб здоровьем. Екатерину часто изображают плохой, равнодушной матерью, но, когда наследник болел, она проводила дни и ночи у его постели. Однажды, когда угроза его жизни была велика, мать дала обет построить больницу для бедных в случае выздоровления сына. Обет этот она выполнила, так в Москве появилась Павловская больница [18]– первая общедоступная больница в России. Позднее, по примеру государыни аристократы стали заниматься благотворительностью и тоже строить больницы.

Но вернемся к путешествию государыни по Волге. Не такой была Екатерина, чтобы посвятить время, проведенное в путешествии, лишь развлечениям! Она много работала сама и другим лениться не позволяла. Екатерина повелела своим приближенным переводить на русский язык статьи из Энциклопедии и роман Мармонтеля «Велисарий», присланный императрице автором. Каждому переводившему по жребию досталась часть сочинения. И это была не пустая забава: в следующем году книга вышла в печать.

Сама она, помимо этого перевода, принимала от народа челобитные, содержавшие купеческие тяжбы, жалобы крестьян на помещиков и спорные вопросы иноверных народов о землях. После путешествия Екатерина сделала в Сенате отчет, в который включила примерно шестьсот полученных ею челобитных.

Уложенная комиссия и наказ

Однако, каким бы мудрым ни был правитель, он сам единолично не может решать все дела огромной страны. Чтобы регулировать жизнь миллионов подданных, необходимы законы. Основным сборником законов Российской Империи оставалось Соборное Уложение, созданное еще во времена Алексея Михайловича, и уже изрядно устаревшее. Многочисленные указы и манифесты, изданные Петром I, Елизаветой Петровной и самой Екатериной, зачастую противоречили этому Уложению, в законодательстве не было порядка и единообразия. Поэтому в конце 1766 года императрица созвала со всей страны депутатов для работы в Уложенной комиссии, призванной создать новый свод законов.

Желая контролировать работу Комиссии и направить ее в нужное русло, Екатерина потратила два года и много сил для составления 64-страничного Наказа депутатам, в котором использовала мысли из всех прочитанных ею философских трудов – Шарля Монтескье «О духе законов», Чезаре Беккариа «О преступлениях и наказаниях» и труды Дени Дидро и Жана Д`Аламбера, то есть республиканские идеи равенства и братства, входившие в явное противоречие с российскими обычаями и крепостным правом. Попытка внедрить их в жизнь была заранее обречена на неудачу, лишь упорный характер Екатерины долгое время не позволял ей признать очевидное. Слишком долго она мечтала об идеальном государстве, чтобы так легко расстаться со своей мечтой!

Она даже выстраивала логические цепочки, пытаясь оправдать рабство с моральной точки зрения: «Свобода и рабство лиц, о которых идет речь, или черного люда, сами по себе обществу безразличны и что все зависит от нравов или законов, могущих сделать их полезными или вредными во всех государствах, где они в настоящее время существуют…» И тут же на полях сама себе возражала: «Древний грек или римлянин сказал бы, что книга эта – позор человеческого разума, хвала рабству! И почему же автор не продаст самого себя в рабство?»

Даже во время путешествия по Волге Екатерина набрасывала основы будущего Наказа Уложенной Комиссии. Свои мысли она представила на рассмотрение депутатов со всей империи, дав им волю «чернить и вымарать все, что хотели». Правки были значительными. Так появился окончательный текст Наказа, который был издан в августе 1767 года.

Текст его состоит из 22 глав и 655 статей. Они содержат рассуждения о государстве, о месте России в мире, о законах и их применении, о наказаниях и судопроизводстве.

Екатерина сформулировала принципы просвещенного абсолютизма и обрисовала идеальное государство, во главе которого стоит справедливый монарх. Огромной державой монарх управляет посредством издания мудрых законов, которые «поелику возможно» предохраняют «безопасность каждого особо гражданина». Эти законы на местах исполняют честные и неподкупные судьи, чья власть «состоит в одном исполнении законов, и то для того, чтобы сомнения не было о свободе и безопасности граждан».

Екатерина категорически высказывалась против пыток, обычных в XVIII веке для законодательства многих стран. «Пытка, не нарушает ли справедливости, и приводит ли она к концу, намереваемому законами?» – спрашивала она. И в следующих статьях доказывала ненужность, бесчеловечность и бесполезность пыток: «Преступление или есть известное, или нет. Ежели оно известно, то не должно преступника наказывать инако, как положенным в законе наказанием; итак, пытка не нужна. Если преступление неизвестно, так не должно мучить обвиняемого по той причине, что не надлежит невинного мучить и что по законам тот не винен, чье преступление не доказано».

Признаниям, полученным под пытками, Екатерина призывала не верить: «И невинный закричит, что он виноват, лишь бы только мучить его перестали», и заключала, что «пытка есть надежное средство осудить невинного».

Сформулировала Екатерина и презумпцию невиновности: «Человека не можно почитать виноватым прежде приговора судейского, и законы не могут его лишить защиты своей прежде, нежели доказано будет, что он нарушил оные».

Рассуждала государыня и о смертной казни, весьма скептически оценивая целесообразность ее применения. «Опыты свидетельствуют, что частое употребление казней никогда людей не сделало лучшими, – замечала она. – Смерть злодея слабее может воздержать беззакония, нежели долговременный и непрерывно пребывающий пример человека, лишенного своей свободы для того, чтобы наградить работою своею, чрез всю его жизнь продолжающеюся, вред, им сделанный обществу».

И делала вывод: «Гораздо лучше предупреждать преступления, нежели наказывать». Но как этого добиться? У Екатерины и тут был ответ: «Хотите ли предупредить преступления? Сделайте, чтоб законы меньше благодетельствовали разным между гражданами чинам, нежели всякому особо гражданину. …Сделайте, чтоб люди боялись законов, и никого бы кроме их не боялись…Сделайте, чтобы просвещение распространилось между людьми».

Самым неприятным и сложным оставался вопрос сословного неравенства и крепостного права. Екатерина написала об этом немного, и из ее осторожных формулировок ясно, что хотя вопрос этот ее тревожил, ясного ответа она дать не могла.

«Республиканская душа», которую присвоила себе Екатерина, явно вошла в противоречие с реалиями российской жизни. Покуситься на крепостное право государыня не решалась, прекрасно понимая, что это вызовет негодование дворянства. «Гражданское общество, так как и всякая вещь, требует известного порядка. Надлежит тут быть одним, которые правят и повелевают, а другим – которые повинуются», – утверждала она.

Удивительную наивность выказывала государыня, рассуждая о причинах огромной смертности крестьянский детей. «Мужики большою частью имеют по двенадцати, пятнадцати и до двадцати детей из одного супружества; однако редко и четвертая часть оных приходит в совершенный возраст», – с прискорбием сообщала Екатерина. Недоуменно продолжая, «непременно должен тут быть какой-нибудь порок или в пище, или во образе их жизни, или в воспитании, который причиняет гибель сей надежде государства». Словно и не знала она, что это за порок – бедность, а порой и нищета, антисанитария, отсутствие медицинской помощи. «Какое цветущее состояние было бы сея державы, если бы могли благоразумными учреждениями отвратить или предупредить сию пагубу!», – мечтала государыня.

Это был грандиозный проект, обернувшийся грандиозным провалом! Молодая Екатерина наивно полагала, что депутаты – это лучшие люди, избранные на местах, и что они, так же как она сама, пекутся о благе Отечества. Но выяснилось, что перемены в стране нужны одной лишь Екатерине, а остальным – и дела нет. Им все равно.

Комиссия работала долго, но свой труд так и не закончила, Новое Уложение не было создано. Много лет спустя Екатерина напишет «Сказку о мужичке», которому собрались шить новый кафтан – пародию на деятельность Уложенной Комиссии. Российское законодательство она сравнила со старым кафтаном, который и мал уже, и дран, и залатан, а его все зашивают вместо того, чтобы переменить на новый. «Что более зашивает, то более дерется». Мужик, раздетый на дворе от холода, дрожит, а между портными согласия нет. «Иной говорит: хозяин наш желает видеть на своих мужиках кафтаны немецкие. Другой: нам велено шить кафтан, а о рукавах мы приказания не имеем. Третий сказал, что не видав, какие будут пуговицы, нельзя кроить. Четвертый молвил, что такому толстому мужику половинки сукна мало; надобно две».

Увы, депутаты так и не смогли между собой договориться. Время от времени Комиссия заседала, но толку не было. Разочарованная Екатерина воспользовалась войной с Турцией как предлогом, чтобы распустить Комиссию.

А вот Наказ был переведен на многие языки! Экземпляр на французском Екатерина отправила самому Вольтеру, сопроводив посылку заверениями в том, что это то и есть принципы, на которых отныне будет строиться российское законодательство. Впоследствии она писала французскому философу: «Наше законодательное здание возвышается мало-помалу; основанием для него служит Наказ: я его послала вам десять лет тому назад. Вы увидите, что законы не противоречат принципам, но истекают из них; вскоре за ними последуют узаконения финансовые, коммерческие, полицейские и т. д., которыми уже два года как мы занимаемся; после чего свод будет весьма легко редактировать. Вот что я думаю относительно уголовных законов. Преступления не могут быть очень многочисленны; но мне кажется, что соразмерить наказание с преступлениями требует особого труда и многих размышлений. Я думаю, что род и сила улик могли бы быть доведены до особой формы вопросов, очень методической, очень простой, из которой бы выяснялся самый факт. Я убеждена и так установила, что самая лучшая уголовная процедура и самая простая – та, которая заставляет проходить этого рода дела через три инстанции, в определенное время, без чего личная безопасность обвиняемых может подвергаться произволу страстей, невежества, невольной глупости и увлечения. Вот предосторожности, которые, пожалуй, не понравятся святому судилищу; но разум имеет свои права, против которых глупость и предрассудки рано или поздно должны разбиться».[19]

И все же – крепостное право…

В жизни петербургских вельмож было две стороны: одна – которую показывали Европе и другая – своя, частная. Жестокость наказаний, которым подвергались крепостные в XVIII столетии, поражает. «Впредь, если кому из людей наших будет дано розог 17 тысяч, таковым более одной недели лежать не давать, а кто сверх того полежит более за те дни не давать им всего хлеба, столового запаса и указного всего ж», – распоряжался один из крепостников. В обычае того времени применять по отношению к крепостным арест и цепи, батоги и плети, рогатки и «езжалые кнутья». Но и это не предел жестокости! Другие баре расправлялись со своими крепостными куда изобретательнее. Так, генерал-аншеф Леонтьев, троюродный брат Петра I, в случаях, когда бывал недоволен обедом, призывал к себе своих двух поваров. Один был француз, другой русский. Француз отделывался резким выговором, русский же, крепостной, проходил через настоящую пытку: его секли в присутствии генерала и затем заставляли съесть кусок хлеба, густо покрытый солью и перцем, большую селедку без хлеба и выпить два стакана водки; после чего его запирали на сутки без воды. Иностранцам, присутствовавшим при этих варварствах, Леонтьев говорил: «С французом я так поступать не могу – он мне всадит пулю в лоб. С русским же иначе нельзя – это единственный способ держать их в руках. Мой отец меня этому учил и был более чем прав».

Мемуарист, майор артиллерии Данилов рассказывал о своей тетушке, тульской помещице-вдове. Она не знала грамоты, но каждый день, раскрыв книгу, все равно какую, читала наизусть, по памяти, акафист Божией Матери. Она была охотница до щей с бараниной, и когда кушала их, то велела сечь перед собой варившую их кухарку не потому, что она дурно варила, а так, для возбуждения аппетита.

Князь Долгоруков приводит рассказ своего деда о том, как тот однажды летом заехал на петербургскую дачу к княгине Голицыной, жене фельдмаршала. «Ах, князь, как я вам рада, – встретила она его, – дождь, гулять нельзя, мужа нет, я умирала от скуки и собиралась для развлеченья велеть пороть моих калмыков». Княгиня была кавалерственная дама[20], лично близко знакомая с императрицей. В ее салоне собирался цвет петербургского общества.

Могла ли императрица закрывать глаза на подобные гнусности? Дальнейшее покажет, что не однажды, но каждый раз очень робко Екатерина пыталась высказываться против жестокостей крепостничества. Но кардинально менять она ничего не планировала, так как слишком сильно зависела от аристократии. Как ее возвели на престол, так могли и низвергнуть.

Но уже произнесен был приговор над Салтычихой, уже доподлинно знала Екатерина, сколь чудовищна бывает жестокость помещиков, граничащая с безумством. Она вспоминала указ Петра I 1722 года[21], который постановил, чтобы «безумные и подданных своих мучащие были под смотрением опекунов», то есть уравнял маниакальную жестокость помещиков и помрачение рассудка. «По первой статье сего указа чинится исполнение, а последняя для чего без действа осталась, не известно», – сетовала Екатерина. Надо сказать, что в ее царствование такие опекуны действительно стали назначаться. Постепенно чрезмерная жесткость помещиков стала рассматриваться как нечто противоправное или как минимум, некрасивое, неэтичное.

Так генерал-майорше Храповицкой Сенат назначил опекуна, который принял ее имение в управление, определив крестьянам содержание, а избыток отдавал генерал-майорше. Она лишилась права судить и наказывать своих людей, это делал опекун.

Дворянку Морину, убившую свою крепостную, Екатерина распорядилась «посадить на шесть недель на хлеб и на воду и сослать в женский монастырь на год в работу».

По решению Екатерины белозерские помещики Савины за убийство крестьянина посажены в тюрьму на полгода и потом преданы церковному покаянию. Капитанша, вдова Кашинцева, за прижитие с человеком своим младенца и несносное телесное наказание служанки, от которого та повесилась, приговорена была на шесть недель в монастырь на покаяние. Жена унтер-шахмейстера Гордеева была присуждена к содержанию месяц в тюрьме и церковному покаянию за истязание своей дворовой, от которого та скоро умерла.

Впрочем, приговоры могли быть и серьезнее. Был лишен дворянства, чинов, фамилии, выведен на эшафот, положен на плаху, заклеймен и сослан вечно в работу отставной капитан Турбин за зверское убийство крепостной девушки.

Кто первый назвал ее Великой?

Именно депутаты Уложенной Комиссии впервые предложили Екатерине именоваться Великой. Вернее, предложенный ими титул звучал куда пышнее: «Екатерина Великая, Премудрая и Матерь Отечества». Это вызвало у самой Екатерины насмешку: «Я им велела сделать Российской империи законы, а они делают апологии моим качествам», – с явным раздражением откликнулась она. В те годы государыня еще критически относилась к лести, но со временем Екатерина к лести привыкнет и станет воспринимать ее как должное.

В качестве компромисса Екатерина согласилась принять титул «Матерь Отечества», а вот «Великой» и «Премудрой» называть себя не пожелала, посчитав, что значение ее дел должны определить потомки, а премудрым может быть только Бог. Тем не менее ее стали называть Великой. Сам Вольтер именовал ее «Великий муж Екатерина II», а Михаил Ломоносов посвятил Екатерине оду – «Всепресветлейшей Державнейшей Великой Государыне Императрице Екатерине Алексеевне, Самодержице Всероссийской».

Раскольники

Прекрасная, но сложная страна досталась Екатерине!

Перейдя из лютеранства в православие, Екатерина старалась скрупулезно соблюдать все религиозные обычаи, дабы заслужить народную любовь. Но скоро она выяснила, что и в православии нет единства: еще во времена царя Алексея Михайловича церковь раскололась на приверженцев старого и нового обряда, к которым добавились многочисленные секты, порой опасные и изуверские.

Манифестом от 15 декабря 1763 года Екатерина II уравняла старообрядцев с остальными своими подданными: «Раскольнической конторе не быть, для чего и раскольников ведать (как в числе государственных крестьян) судом и расправою, равно как и прочих, положенных в подушном окладе, в губернских провинциальных и воеводских канцеляриях без притеснения, а состоящих в купечестве – в магистратах».

И хотя, конечно, Синод противился возведению старообрядческих церквей и часовен, в целом ситуация стабилизировалась.

Опасность происходила от еретиков, которые никаких церквей не строили. «Новый род некоторой ереси», – так осторожно выразилась Екатерина, говоря о хлыстах (скопцах) – людях, исказивших суть православия и поклонявшихся не Христу, а своим вождям, главам сект. В 1772 году Екатерине пришлось разбираться с сектой скопцов – людей, практиковавших оскопление, то есть отрезание, выжигание половых органов. Обосновалась эта секта близ города Орла.

Екатерина очень внимательно следила за ходом следствия: к уродованию человеческого тела она относилась крайне отрицательно. Еще в Наказе Екатерина писала, что «все наказания, которыми тело человеческое изуродовать можно, должно отменить». Сектантов она распорядилась поделить на три класса: «1) начинщик или начинщики и те, кои других изуродовали; 2) те, кои, быв уговорены, других на то приводили; 3) тех простаков, кои, быв уговорены, слепо повиновались безумству наставников». Первых она распорядилась высечь кнутом и сослать на каторгу в Нерчинск навечно; вторых – высечь батожьем и сослать в фортификационную работу в Ригу, а третьих оставила без наказания, решив, что они сами себя уже наказали изрядно. Несчастным женам этих безумцев Синод разрешил развестись с мужьями и снова выйти замуж.

Глава десятая

Просвещенная государыня

С.Ф. Галактионов. Смольный институт. Литография. XVIII век

Томас Димсдейл. Гравюра. XVIII век

В.Л. Боровиковский. Екатерина II на прогулке в Царскосельском парке. 1794

Переписка Екатерины II

Екатерина любила писать. «Я не могу видеть чистого пера без того, чтобы не испытывать желания немедленно окунуть его в чернила», – признавалась она, добавляя, что не понимает, как можно провести день, «не измарав хотя бы одного листа бумаги».

Эпистолярный жанр был очень популярен в XVIII веке. Образованные люди писали письма не только, чтобы сообщить адресату какие-то сведения, они относились к написанию писем творчески, каждый раз создавая нечто вроде эссе или рассказа. Искусству составлять письма молодых людей обучали специально. Те, кто не блистал остроумием, заучивали специальные клише, позволявшие вежливо и изящно изложить свои мысли. Подборки писем именитых авторов даже издавались отдельными книгами. Огромную популярность приобрело, вышедшее в 1754 году, издание писем мадам де Севинье, содержавшее несколько сотен посланий к дочери. Екатерина имела это издание в своей библиотеке. Письма мадам де Севинье ей очень нравились, она признавалась, что буквально «проглотила» их, а впоследствии взяла за образец.

Переписка Екатерины с Вольтером – великим французским философом – длилась целых 15 лет. Императрица даже именовала себя его «ученицей». «Именно он, вернее его труды, сформировали мой разум и мои убеждения», – писала она.

Вольтер нарек ее «северной Семирамидой». В этот звучном эпитете содержался намек, который Екатерина предпочла не замечать: легендарная царица древней Ассирии Семирамида действительно правила мудро и с пользой для народа, но для того, чтобы взойти на престол, она убила своего супруга – царя Нина.

Самодержавная императрица, присвоившая себе «республиканскую душу», общаясь с философом, вынуждена была лукавить. Самым больным вопросом была отмена крепостного права. Конечно, ничего подобного Екатерина предпринять не могла: она понимала, что аристократия, которая помогла ей завладеть престолом, скорее свергнет ее, чем откажется от своих привилегий. В письмах к Вольтеру она порой прибегала к явной лжи: «В России подати столь умеренны, что нет у нас ни одного крестьянина, который бы, когда ему вздумается, не ел курицы».

Вольтер ратовал за доступность образования. Тут Екатерина была полностью согласна с ним. В ее царствование появились городские школы, стали открываться народные училища. Смольный институт благородных девиц положил начало женскому образованию.

По совету Вольтера Екатерина разрешила открытие частных типографий. Когда Вольтер сообщил ей, что во Франции возникли трудности с изданием Энциклопедии Д’Аламбера и Дидро, она предложила выпустить ее в России.

Раз Екатерина пожаловалась, что люди в России ленивы, и Вольтер порекомендовал ей пригласить на русские земли обедневших немцев. Так в стране появились немецкие колонии.

Еще одним корреспондентом русской императрицы стал Дени Дидро – французский писатель, философ-просветитель и драматург, выпустивший «Энциклопедию, или Толковый словарь наук, искусств и ремесел». Его Екатерина буквально облагодетельствовала. Когда в 1765 году Дидро публично известил о намерении продать свою обширную библиотеку из-за финансовых трудностей, Екатерина выкупила книги, но забирать их не стала, оставив библиотеку в распоряжении бывшего владельца. Мало того! Она назначила Дидро хранителем этой библиотеки и выплатила ему жалованье за полвека вперед.

Дидро был в восторге и поклялся посетить Россию, однако заботы по изданию «Энциклопедии» еще целых восемь лет удерживали его в Париже.

Переписывался с Екатериной и Жан Лерон Д’Аламбер – философ, математик и механик, друг и коллега Дидро. Он был даже приглашен Россию в качестве воспитателя наследника престола, однако приглашения не принял. В письме Вольтеру Д'Аламбер объяснил свой отказ: мол, он страдает геморроем, а геморрой в России бывает крайне опасен. Это был явным намек на обстоятельства смерти Петра III.

Огромное количество писем Екатерина II адресовала барону Фридриху-Мельхиору Гримму – публицисту, критику и дипломату. Гримм издавал нечто вроде газеты-малотиражки, посвященной литературе и философии. В ней обсуждались новости светской и общественной жизни, театральные и литературные новинки. В 1773 году барон посетил Петербург. Прибыв в Россию, он познакомился с императрицей, сумел понравиться ей и стал поставщиком Петербургских музеев. Переписка Гримма с Екатериной продолжалась до самой смерти императрицы. Гримм восхищался русской императрицей и считал Екатерину своей покровительницей.

Казанова в России

В России венецианец Джакомо Казанова провел девять месяцев. В Петербург он прибыл в самый разгар зимы 1765 года, а покинул его в октябре того же года. Он мечтал обрести расположение императрицы, но не преуспел в этом, хотя и встречал Екатерину во время ее прогулок по Летнему саду. Однако государыню неотступно окружали братья Орловы и приблизиться к ней итальянскому ловеласу было затруднительно. Пробиться через этот кордон и побеседовать с государыней Казанове все же удалось четыре раза. Он был очарован Екатериной, отметив: «Государыня, роста невысокого, но прекрасно сложенная, с царственной осанкой, обладала искусством пробуждать любовь всех, кто искал знакомства с нею. Красавицей она не была, но умела понравиться обходительностью, ласкою и умом, избегая казаться высокомерной».

Венецианец страстно желал добиться расположения государыни и представлял Екатерине различные «прожекты». Екатерина отвечала ему вежливо, но ни сам знаменитый сердцеед, ни его предложения интереса у нее не вызвали. Мало того, каждый раз оказывалось, что российская государыня знает свою империю куда лучше залетного иностранца, и давно уже все обдумала.

Вот Казанова предложил ввести в России григорианский календарь, упомянув, что Рождество должно приходиться на день зимнего солнцестояния. Екатерина отказалась.

«Позвольте вам заметить, что это сущая безделица. Лучше допускать сию небольшую оплошность, чем нанести подданным моим великую обиду, убавив на одиннадцать дней календарь и тем лишив дней рождения или именин два или три миллиона душ, а пуще того – всех, ибо скажут, что по своему неслыханному тиранству я убавила всем жизнь на одиннадцать дней. В голос никто сетовать не будет, сие здесь не в чести, но на ухо друг другу будут твердить, что я в Бога не верую… Столь глупая смехотворная хула отнюдь не рассмешит меня. У меня найдутся и более приятные поводы для веселья», – объяснила она.

Казанова был огорчен отказом, но признал интеллектуальное превосходство Екатерины. «Исследуя жизнь самодержицы Российской, – писал он, – убеждаешься, что она не полагалась на слепое божество. Она довела до конца предприятия, кои вся Европа почитала великими, покуда она не взошла на престол; казалось, она пожелала убедить мир, что почитает их ничтожными».

Оспа!

Оспы Екатерина боялась всю жизнь. Именно от оспы умерла ее двухлетняя дочь от Понятовского – Анна. В мемуарах Екатерина часто описывала страшные рубцы, которые видела на лицах переболевших.

В то время врач Дженнер еще не совершил свое выдающее открытие и прививка коровьей оспой была неизвестна. Для вакцинации использовалась оспа натуральная, и от врача требовалось немалое умение, чтобы вакцинация прошла успешно и без тяжелых осложнений. Императрица пригласила в Россию английского врача Томаса Димсдейла, искушенного в оспопрививании. Убедившись, что он не шарлатан, а действительно разбирается в этой болезни и умеет ее лечить, Екатерина решила первой сделать прививку себе. В качестве донора выбрали больного оспой мальчика Сашу Маркова. Его родители почему-то вообразили, что государыня распорядилась их сына зарезать, а не просто взять капельку гноя из вызревших оспенных папул, и горько плакали. Насилу доктору Димслейлю удалось их успокоить.

После прививки императрицу лихорадило около двух недель, у нее болело горло и опухали лимфоузлы, но потом недомогание прошло, и она могла чувствовать себя защищенной от страшного недуга. Следом за ней прививку сделали ее сыну – великому князю Павлу Петровичу, и все снова прошло успешно. Получили прививки и несколько кавалергардов, но у некоторых болезнь приняла тяжелую форму.

Сашу Маркова Екатерина приказала лечить и он благополучно выздоровел. Некоторое время мальчик жил во дворце, Екатерина его очень полюбила и часто играла с ним. Когда Марков подрос, Екатерина поместила его в пажеский корпус. Желая вознаградить Сашеньку и его родителей за перенесенные волнения, Екатерина пожаловала Александру Даниловичу Маркову дворянское достоинство и новую фамилию – Марков-Оспенный.

Левретки императрицы

«Чем больше я узнаю людей, тем больше я люблю собак», – эту фразу приписывают мадам де Севинье[22]. Подобно ей, Екатерина оказалась страстной собачницей.

Врач Томас Димсдейл за свою работу получил титул барона и множество подарков. В качестве ответной благодарности он отправил Екатерине пару очаровательных собачек – английских левреток, которых она очень полюбила. Звали их сэр Том Андерсон и герцогиня Андерсон (Дюшеса). По собачьим меркам, они прожили долгую жизнь и стали родоначальниками многочисленного семейства, которое Екатерина прозвала Томассенами. Уже спустя несколько лет Томассенов можно было встретить во всех аристократических домах Петербурга. Кроме того, при самой императрице их оставалось около полудюжины, а то и больше. Корзина, где спали эти собачки, всегда стояла рядом с ее постелью. Миниатюрные субтильные собачки спали на розовой атласной подушке, обшитой кружевами, императрица сама выпускала их в сад погулять, играла с ними.

Императрица писала о своих собаках Гримму: «Я всегда любила зверей… животные гораздо умнее, чем мы думаем, и если было когда-то на свете существо, имевшее право на речь, то это, без сомнения, Том Андерсон. Общество ему приятно, особенно общество его собственной семьи. Из каждого поколения он выбирает самых умных и играет с ними. Он их воспитывает, прививает им свои нравы и привычки: в дурную погоду, когда всякая собака склонна спать, он сам не ест и мешает есть менее опытным. Если же, несмотря на его предостережения, они расстроят себе желудки, и он увидит, что у них началась рвота, то он ворчит и бранит их. Если он найдет что-нибудь, что может их позабавить, то предупреждает их; если найдет какую-нибудь траву, полезную для их здоровья, то ведет их туда. Эти же явления я наблюдала сто раз собственными глазами».

Потомком Тома и Дюшесы была собачка Земира, названная в честь героини популярной оперы. Она стала любимицей Екатерины, часто сидела у нее на коленях, когда императрица работала, клала лапки на ее письма, толкала государыню под руку, из-за чего та делала помарки в бумагах, но любимицу свою с рук не спускала, предпочитая извиняться перед своими корреспондентами: «Вы простите меня за то, что вся предыдущая страница очень дурно написана: я чрезвычайно стеснена в настоящую минуту некой молодой и прекрасной Земирой, которая из всех Томассенов садиться всегда как можно ближе ко мне и доводит свои претензии до того, что кладет лапы на мою бумагу».

Участвовали собачки императрицы и в большой политике! Однажды английский парламент позволил себе некоторые антироссийские высказывания и императрица Екатерина была этим крайне недовольна. Рассказывали, что в это время английский посол просил у нее аудиенции и был допущен во дворец. Когда вошел он в кабинет, собачка с сильным лаем бросилась на него и посол немного смутился.

«Не бойтесь, милорд, – улыбаясь произнесла императрица, – собака, которая лает, не кусается и неопасна».

Но кусаться левретки все же могли. Об этом свидетельствует надгробная плита милой Дюшесы, сохранившаяся в Царском Селе позади павильона «Турецкая баня». Там находилось кладбище домашних животных императрицы. На одной из могил на мраморной доске был вырезан текст, составленный самой Екатериной II: «Под камнем сим лежит Дюшеса Андерсон, которою укушен искусный Роджерсон».[23]

Женское образование

До эпохи Екатерины II представление о женском образовании в России было весьма своеобразным. Девиц, даже из благородных семейств, учили многому: вести хозяйство, готовить, делать запасы, варить варенье и другие лакомства, петь и танцевать, шить и вышивать, а вот грамотность многим представлялась совершенно излишней. Кроме Библии и душеполезной литературы никаких других книг девице знать не полагалось. Вот так и получалось, что куртуазные красавицы блистали на балах, управлялись с огромными имениями, но при этом зачастую не могли ни прочесть, ни написать ни строчки.

Именно при Екатерине ситуация начала меняться: в 1764 году было открыто «Воспитательное общество благородных девиц», впоследствии Смольный институт благородных девиц. Название происходило от Смольного двора, построенного Петром I близ дегтярного завода.

Инициировал создание воспитательного общества Иван Бецкой, считавший что «юношей обоих полов» следует воспитывать в равных условиях. Задачей института было «дать государству образованных женщин, хороших матерей, полезных членов семьи и общества». Екатерина много жертвовала на развитие и обустройство института, частенько туда приезжала и беседовала с классными дамами и самими смольнянками.

В институт принимали девочек лет шести, а курс обучения длился двенадцать лет. Родители давали расписку, что не будут требовать своих детей назад ни под каким предлогом до истечения этого срока, и даже свидания с родными не поощрялись. Тут надо понимать, что в провинции было обычным делом выдавать девочек замуж лет в 13–15, поэтому родители могли запросто спланировать отдать дочерей в Смольный, дабы сэкономить на питании и учителях, а как войдет в возраст, сбыть с рук, и дело с концом. Именно этого императрица хотела избежать! Она планировала воспитать идеальных женщин, которые будут служить образцами для подражания и принесут пользу Отечеству, а не сгинут в глуши за засолкой огурцов и квашеньем капусты. Да, к тому же правила в институте были достаточно строгими, и максимально сокращая контакты воспитанниц с семьями, Екатерина стремилась избежать ненужных жалоб. Суровые условия! Но для небогатых дворян это был шанс дать дочерям хорошее образование и пристроить их ко двору.

Вслед за институтом благородных девиц был открыт и другой, попроще, для воспитания мещанских девиц. А в 1768 году была создана сеть городских школ, а десять лет спустя – Коммерческое училище для купечества.

Глава одиннадцатая

Войны и деньги

П. А. Румянцев-Задунайский. Неизвестный художник. 1770

Стефано Торелли. Аллегория победы Екатерины II над турками и татарами. 1772

Ассигнация в 25 рублей 1769 года, ассигнация в 50 рублей 1769 года

Первая русско-польская война

После столь несправедливого и обидного для России окончания Семилетней войны, Екатерина продолжила политику покойного супруга и заключила с Фридрихом оборонительный союз.

Граф Панин, стремясь превратить давнего недруга в союзника, стал инициатором союза России и Англии – довольно непрочного. Уж слишком противоречили друг другу интересы этих стран. Дабы противостоять усилению Франции и Австрии, Панин разработал план сотрудничества России, Пруссии, Швеции и Польши, который получил звучное название «Северный аккорд».

Стараниями Екатерины II и Фридриха Прусского в 1764 году кандидатом на польский престол был выдвинут Станислав Понятовский, сохранивший с Екатериной дружеские отношения. При немногочисленном участии шляхты и решительной поддержке Екатерины II он был избран последним королем Польши.

Проводимая им пророссийская политика нравилась далеко не всем. Особенное недовольство вызвало уравнение в правах православных и протестантов с католиками. Возмущенные шляхтичи объединились в вооруженный союз – Барскую конфедерацию, и начали гражданскую войну. Само собой, Понятовский обратился к Екатерине с просьбой о помощи, а Екатерина не отказала. Но и другие державы – Пруссия, Франция, Австрия – вмешались в конфликт. Так началась первая русско-польская война. А фактически череда конфликтов, которые привели к трем последовательным разделам Польши между Россией, Австрией и Пруссией, в результате которых обширное государство Речь Посполитая [24]перестало существовать. Польша лишилась государственной самостоятельности и по большей части вошла в состав Российской Империи. Причем чем больше поляки боролись за свою независимость, тем скорее они ее теряли. Добило Польшу восстание Тадеуша Костюшко, после подавления которого в 1795 году последовал третий, окончательный раздел Польши. Понятовский подписал акт об отречении и прожил последние годы жизни в Санкт-Петербурге.

Первая русско-турецкая война

Поздней осенью того же года турецкий султан, решив, что молодая и неопытная императрица не сможет воевать на два фронта, тоже объявил войну России. Но турки просчитались: они проигрывали, а русские войска одерживали победы. Каждую военную удачу в Петербурге отмечали праздником и фейерверками. «Если эта война продолжится, – писала Екатерина в августе 1771 года, – то мой Царскосельский сад станет вскоре походить на кегельную игру, потому что при каждой блестящей победе я воздвигаю в нем памятник… За садом, в лесу, я хочу выстроить храм в память настоящей войны, где все выдающиеся битвы (а их немало: мы насчитываем уже 64 номера) будут изображены на медальонах в виде очень простых и коротких надписей на русском языке, с обозначением времени сражений и лиц, принимавших в них участие».

Положа руку на сердце, надо признать, что все было не так уж безоблачно, и давались эти победы нелегко, но Екатерина проявила немалое мужество и твердость. Когда в 1770 году главнокомандующий доложил ей о подавляющем превосходстве неприятельских сил, Екатерина заставила его замолчать, напомнив о римлянах, никогда не считавших врагов. Она высказала твердое убеждение, что турки будут разбиты. И это убеждение через некоторое время действительно оправдалось: русская армия под командованием Румянцева и Суворова разгромила вражеские войска, а средиземноморская эскадра под командованием Алексея Орлова и Григория Спиридова нанесла поражение турецкому флоту. В Петербурге праздновали победы русской армии у Рябой Могилы, на реках Ларга и Кагу, в бухте Чесма, где был сожжен турецкий флот, и при Козлуджи. А в 1771 году русские войска заняли Крым.

Один из турецких десантов высадился близ Алушты, первым бой принял гренадерский батальон под командованием 29-летнего Михаила Илларионовича Кутузова. Он сам повел батальон в атаку, успел увидеть, как отступают турки, и получил страшное ранение, которое вполне могло стать смертельным: пуля, «ударивши его между глазу и виска, вышла напролет в том же месте на другой стороне лица». Рану промыли водой из ближайшего источника и перевязали – вот и вся медпомощь. К счастью, минерализованная вода обладала бактерицидным действием, Кутузов поправился и прожил еще более сорока лет!

Адмирал Алексей Наумович Синявин командовал Донской и Азовской военными флотилиями. Он закрыл неприятельским судам вход в Азовское море, заняв крепости Еникале и Керчь. В следующем году турки снова попытались войти в Азовское море, но Синявин остановил их у Керченского пролива и несмотря на численное превосходство противника, отразил нападение.

В этой войне проявили себя многие российские военачальники. Екатерина ввела обычай присовокуплять к их фамилиям звучные добавки по местам одержанных побед. Так, генерал-аншеф Алексей Григорьевич Орлов, разработавший план военной операции против Турции в Средиземном море, получил право называться Орловым-Чесменским. Как и его брат Григорий, Алексей Орлов не получил хорошего воспитания и образования, не знал иностранных языков, а его дурные манеры шокировали придворных дам. Однако, несмотря на это, он пользовался большим влиянием и уважением при дворе, интересовался наукой, покровительствовал Ломоносову и Фонвизину, состоял в переписке с Жан-Жаком Руссо, был одним из основателей Вольного экономического общества.

Главнокомандующий русской армией генерал-фельдмаршал Петр Александрович Румянцев за переправу войск через Дунай и сокрушительную победу над турками при Ларге и Кагуле стал Румянцевым-Задунайским. Генерал-аншеф Василий Михайлович Долгоруков стал Долгоруковым-Крымским. Личность и судьба этого человека весьма примечательны! Он был младшим сыном ссыльного сенатора, попавшего в опалу за заговор против императрицы Анны Иоанновны. Василию было запрещено учиться, а в тринадцать лет его записали в солдаты без права производства. Так и стало, но при осаде Очакова Василий отличился, и фельдмаршал Миних, свидетель его подвига, не зная имени солдата тут же произвел его в офицеры. Когда же Миниху сообщили, что только что награжденным им солдат – опальный Долгоруков, фельдмаршал воскликнул: «Миних никогда не лгал! Я объявил ему, что он произведен, и он так и останется офицером». И настоял на своем.

Впоследствии Василий Михайлович проявил себя как деятельный и талантливый человек, стал генерал-губернатором Москвы, однако до самой старости был очень безграмотен и писал с ошибками.

Завершил войну Кючук-Кайнарджийский мирный договор, согласно которому Крым получил независимость от Турции, а часть прилегающих к полуострову земель отошла к России. Русские корабли получили право свободно проходить через проливы Босфор и Дарданелы, к тому же Порта, наконец, признала за российскими монархами императорский титул.

Война требовала денег

В России введены бумажные деньги – ассигнации. Предполагалось выпустить их на сумму два с половиной миллиона рублей. Под обеспечение разменным фондом всего лишь на два миллиона, а разницу в пятьсот тысяч пустить на покрытие военных расходов.

Императрица Екатерина II основала два ассигнационных банка, которые должны были обменивать медные деньги на ассигнации. Ассигнации печатали черной краской на белой бумаге с водяными знаками. Бывали они четырех достоинств: 25, 50, 75 и 100 рублей. Мошенники, пользуясь схожестью цифр, сразу же принялись переделывать 25-рублевки в 75-рублевки. Поэтому двадцатипятирублевки вскоре печатать перестали, а за подделку денег ввели смертную казнь, как правило заменявшуюся вечной каторгой.

Первоначально ассигнации пользовались популярностью, но их стали выпускать все больше и больше, не увеличивая разменный фонд, и тогда бумажные деньги обесценились. Денежное обращение пришло в беспорядок, что отрицательно отразилось на экономике. Страна стала испытывать финансовые кризисы. Возникло новое слово – банкрут. Чтобы предотвратить банкротство частных лиц, пришлось вводить законы против роскоши.

За рубежом ассигнации не принимали, требуя золото или серебро.

Россия вынуждена была делать внешние займы, по больше части в Амстердаме, общий размер которых оценивают по-разному. Одни исследователи насчитывают около пятидесяти миллионов рублей, другие полагают, что долг превысил двести миллионов рублей серебром.

Но было бы неправильно думать, что Екатерина лишь транжирила деньги. Как хорошая хозяйка, она внимательно следила за тем, чтобы госбюджет был профицитным. Доходы страны росли. Если в 1763 году государственный бюджет составлял чуть более 17 миллионов рублей, то в 1796 – уже 78 миллионов[25]. С учетом значительной инфляции получаем рост государственных доходов примерно в три раза. При этом расходы тоже увеличились, но меньше: чуть более, чем в два раза, с 17 до 39 миллионов рублей.

Глава двенадцатая

Екатерина II и Орлов

Апофеоз Екатерины II. Неизвестный художник. Начало XIX века

А.И. Черный (Чернов). Портрет графа Г.Г. Орлова. 1770

К. Христенек. Алексей Бобринский. 1769

Теодор-Луи Девильи. Чумной бунт. XIX век

Личная жизнь

Много денег Екатерина тратила на своих фаворитов – это правда. Григория Орлова она возвела в чин генерал-адъютанта и главнокомандующего сухопутными силами. «Приверженность императрицы к графу Орлову и получаемые им каждодневно знаки отличия оскорбляют очень многих. Подаренные ему часы с бриллиантами стоимостью в 500 фунтов это еще совершенная безделица, а ведь сие происходит в стране, где столь мало денег и столь велики траты», – возмущался английский посол. Он подсчитал, что Орловы всего получили от императрицы 45 тысяч душ крепостных крестьян и 17 миллионов рублей драгоценностями, посудой, дворцами, деньгами.

Екатерина была страстно влюблена в Григория и не пыталась скрывать свой роман. Дашкова описывает эпизод, чрезвычайно ее смутивший: она зашла к императрице и обнаружила в ее будуаре Григория Орлова, валяющимся на диване. Он распечатывал секретную дипломатическую переписку, и на возмущенные восклицания Дашковой отговорился тем, что сама императрица поручила ему прочесть эти письма. Вошла Екатерина, весело поздоровалась с Дашковой, объяснила, что у Григория воспалилась старая рана и попросила подругу помочь перенести уже сервированный столик поближе к дивану. Воспитанная в строгих правилах княгиня была шокирована.

Этот эпизод имел место сразу после переворота, но некоторое время спустя и сама Екатерина уже не была в восторге от бесцеремонности своего фаворита. Однако долгое время она не решалась изменить ситуацию, тем более что короной она была обязана ему и его братьям! Дипломат барон де Бретейль передал ее слова, в которых явно слышатся извиняющиеся интонации: «Моя жизнь не столь уж приятна, и я знаю, что тем, кто окружает меня, недостает образования. Но ведь я обязана им нынешним своим положением. Они честны и отважны, и можно быть уверенной, что они не продадут меня».

«Судьбы заговора сосредоточивались в руках трех братьев Орловых», – признавала Екатерина. Строго говоря, братьев Орловых всего было пять. Но старший Иван сторонился политики, а самый младший и самый красивый Федор еще был слишком молод. Говоря о троих братьях, Екатерина имела в виду Григория, Алексея и Владимира. Все трое были красавцы, силачи. Об их физической силе ходили легенды, Григорий мог поднять коляску с находящейся там императрицей, а Алексей на спор с одного удара саблей срубал голову бычку, а также двумя пальцами одной руки мог раздавить твердое яблоко.

Все они неотступно окружали Екатерину.

Влияние Григория Орлова вызывало серьезные опасения у многих. Вот как опасливо отзывался о нем английский посланник лорд Букингем: «Все возрастающий фавор Григория Орлова порождает такое недовольство, которое может иметь фатальные последствия. До сих пор он не вмешивается в дела иностранные, но что касается внутренних, там слово его непререкаемо. Последнее время усвоил он себе манеры горделивого высокомерия, кои вызывают у всех знающих, с чего он начинал, раздражение и негодование. Похоже, что он забыл даже про почитание, каковым обязан он своей государыне, и разговаривает с ней тоном человека, который осознает свою значительность и умеет пользоваться оной. Некоторые особы из окружения императрицы давали мне понять, что она еще не оставила мысли о супружестве с ним. И если последует она таковой своей склонности, то, несомненно, положит тем начало собственной своей погибели».

Екатерина находилась в сложном положении. Рядом с молодой правительницей не было ни опытного наставника, ни мудрого советника, она во многом зависела от братьев Орловых и действительно нуждалась в них, но как прирожденный политик, Екатерина не могла не понимать, что должна сохранить за собой руководящую роль. А это было ох как непросто… Воспитанные в культе грубой силы, братья явно недооценивали Екатерину, считая ее слабой женщиной, призванной играть лишь вторую роль, и не собирались сдавать своих позиций.

Григорий Орлов, хоть и обожал Екатерину, но своей натуры исправить не желал. Иностранные послы считали, что порой он обращался со своей государыней как со служанкой. Григорий явно забывал, что он не император. Он частенько путал свой карман и государственную казну, мог взять драгоценности Екатерины и подарить их другой приглянувшейся ему женщине, и на следующий день та появлялась в этих драгоценностях при дворе, провоцируя скандал.

Но было бы ошибкой думать, что Екатерина не замечала недостатков своего возлюбленного. В одной из писем она дала ему яркую характеристику, упомянув как его многочисленные достоинства, так и недостатки. «Граф Орлов, – писала она, – … без преувеличения первый красавец своего времени…; его свита блестящая и отборная; и мой посланник любит великолепие и блеск. Но держу пари, что его особа сокрушает всех вокруг: этот посланник удивительный человек, природа так роскошно наделила его со сторон ума, сердца, души, что у этого человека нет ничего приобретенного – все натура, и все хорошо; но госпожа натура также избаловала его, потому что прилежание труднее для него всего на свете, и до тридцати лет ничто не могло его к нему принудить. Несмотря на то, удивительно, сколько он знает; его естественная прозорливость так далека, что слыша о предмете в первый раз, он схватывает его крепкие и слабые стороны и оставляет далеко позади себя человека, который начал о нем с ним говорить».

Самоуверенность Григория Орлова переходила все границы. К тому же он изменял своей царственной любовнице напропалую. «Этот русский открыто нарушает все законы любви по отношению к императрице; у него в городе есть любовницы, которые не только не навлекают на себя негодование императрицы за свою угодливость Орлову, но, по-видимому, пользуются ее расположением. Сенатор Муравьев, накрывший с ним свою жену, едва не сделал скандала, прося развода. Царица умиротворила его, подарив ему земли в Ливонии», – писал французский посланник Беранже.

Несмотря на свою неверность, Григорий Орлов всерьез лелеял мечты о браке с Екатериной и настаивал на венчании. А вот это уже шло вразрез с планами самой Екатерины! Даже ради самой страстной любви она не собиралась делить с кем-либо власть и связывать себя узами брака со вспыльчивым, себялюбивым и непредсказуемым Орловым. Поэтому любовники часто ссорились, что порождало самые немыслимые слухи. Некоторые воображали даже, что Екатерина уже заключила морганатический брак со своим фаворитом.

«За последнее время императрица часто ссорилась с фаворитом, который подчас даже публично манкирует не только уважением к государыне, но и самой обычной вежливостью. Из сего заключают, что они уже связаны супружеством, ибо если бы положение графа Орлова не было бы таким образом упрочено, он не осмелился бы толико досаждать ей. Однако сцены эти можно объяснить также вздорностью молодого выскочки, раздувшегося от самодовольства и слабостью влюбленной женщины», – сплетничал лорд Букингем.

Григорий Орлов напоминал Екатерине, что в свое время Разумовский хоть и тайно, но обвенчался с Елизаветой Петровной. Современники были в этом убеждены, хотя никаких документальных подтверждений тайного брака не имели. Легенда сообщает нам, как Екатерина вышла из этого непростого положения. Она отправила к Разумовскому канцлера Воронцова с указом, даровавшим старику титул императорского высочества, как законному супругу покойной государыни. Получив этот документ, Разумовский глубоко задумался, затем вынул из потайного ларца брачные документы, показал их канцлеру и тут же бросил в топившийся камин, прибавив: «Я не был ничем более, как верным рабом ее величества, покойной императрицы Елизаветы Петровны, осыпавшей меня благодеяниями превыше заслуг моих… Теперь вы видите, что у меня нет никаких документов».

Воронцов вернулся во дворец и передал все Екатерине. Та была весьма удовлетворена всем случившимся: именно на такой ответ она и надеялась.

Но Орлов не унимался! Он не мог, не умел быть покорным консортом, каким был Разумовский, и решил бороться. Он сумел склонить на свою сторону престарелого Бестужева и некоторую часть духовенства. Весной 1763 года несколько епископов подали Екатерине челобитную с просьбой взять себе супруга из числа ее подданных. Уходя от прямого ответа, Екатерина спросила у своих сановников, что следует ей ответить на такое прошение. Граф Воронцов, граф Панин и Кирилл Разумовский решительно предостерегли молодую императрицу от столь опасного поступка. Никита Панин на прямой вопрос Екатерины II ответил: «Приказание императрицы для нас закон, но кто же станет повиноваться графине Орловой?»

Его смелость изумила присутствующих. Говорят, в тот момент он стоял, прислонясь к стене и его пудреный парик оставил на обивке белесое пятно. Придворные потом перед каким-либо важным разговором дотрагивались до этого пятна – для смелости.

Заговор Хитрово

А между тем слухи, что Екатерина хочет возвести Орлова на престол, распространились и в среде простого народа. Иметь в качестве императора выскочку Орлова не хотел никто. Двор находился тогда в Москве, и по городу прокатились волнения, перекинувшиеся и на гвардейские полки.

Федор Алексеевич Хитрово – русский офицер из старинного рода тоже участвовал в перевороте 1762 года. Княгиня Дашкова называла его «одним из самых бескорыстных заговорщиков». По сравнению с другими Хитрово получил немного: Екатерина перевела его с гвардейской службы на придворную, в чине камер-юнкера, и подарила 800 крепостных в Кашинском и Орловском уездах. Очевидно, рассчитывая на более существенную благодарность, он с неудовольствием следил за неисчерпаемыми милостями, которые изливались на братьев Орловых. Столь же обделенными чувствовали себя и некоторые офицеры Измайловского полка.

Когда через полгода после коронации Екатерина задумалась о браке с Григорием Орловым, среди его противников составился заговор, во главе которого встал Хитрово. Заговорщики предполагали перебить всех братьев Орловых, причем начать думали не с Григория, а с Алексея – как с самого умного и хитрого. Свергать с престола Екатерину не планировали, но все же рассматривали эту возможность на крайний случай. Не забываем, в ссылке томилось брауншвейгское семейство – все они годились как претенденты на трон.

Никаких действий заговорщики предпринять не успели – их взяли под стражу. Хитрово отвечал на допросах честно, ничего не утаивал и даже извинился перед Алексеем Орловым за то, что собирался убить его.

«Если государыня пожелает выйти замуж, – твердил Хитрово – пусть возьмет принца крови, но против ее брака с Орловым решительно все!»

И эти его слова были правдивы. Напуганная Екатерина, осознав, сколь пока еще шатко ее положение, обошлась с заговорщиками неожиданно мягко. Хитрово удалила от двора в его имение, других уволила со службы, сохранив чины. Документы же следствия распорядилась запечатать и засекретить.

Возникали и другие заговоры: в 1768 году капитан Панов, премьер-майор Жилин и гвардейские обер- офицеры Степанов и Озеров вознамерились возвести на трон Павла Петровича. Екатерина велела лишить их всех чинов и сослать навечно в Нерчинск на заводскую работу.

Еще один заговор возник в начале 1770-х. Причем возник он не среди придворных, а в солдатской среде: некий солдат Исаков рассказывал другому солдату Жихареву слышанное им от многих рядовых Преображенского полка, что великого князя хотят извести. Жихарев пересказал эти слухи солдату Карпову, Карпов – капралу Оловеникову, Оловеников – брату своему подпоручику Селехову, которому прямо предложил Екатерину убить или упечь в монастырь, а возвести на престол великого князя Павла Петровича. Дошло до князя Борятинского, который в заговоре участвовать отказался и инициировал следствие.

Императрицу поразила молодость людей, толковавших о политическом перевороте, и она писала: «Я… удивляюсь, что такие молодые ребятки впали в такие беспутные дела: Селехов старший – и тому 22 года, а прочих, кроме розгами, ничем сечь не должно, одному 17, а другому 18 лет».

Приговор состоялся такой: Оловеникова бить кнутом и сослать навеки в Нерчинск в тяжкую работу. Селехова гонять два раза шпицрутеном и написать в солдаты в дальний сибирский гарнизон; капралов Подгорнова и Чуфаровского как малолетних высечь розгами келейно и послать в сибирские полки солдатами; других же бить плетьми и сослать в Нерчинск навеки.

Главный вывод Екатерина сделала и больше о браке с Орловым не помышляла. Мало того, по здравом размышлении она решила с крайней осторожностью удалить Орловых от себя. Лучше всего было это сделать так, чтобы братья Орловы считали себя награжденными, а не обиженными. Поэтому она дарила им поместья, но не в Петербурге, а ближе к Москве. Назначала на должности, требовавшие отлучек.

Старший из пяти братьев Иван Григорьевич Орлов раньше всех ушел в отставку и жил в Москве в своем имении. Владимир Орлов был отправлен учиться в Лейпциг. Федор Орлов проявил себя как смелый морской офицер.

Фактически при дворе остался лишь Алексей Орлов, который был умнее и дальновиднее прочих братьев, к тому же природа не обделила его полководческими и другими талантами. Именно Алексею Орлову мы обязаны знаменитой породой лошадей «Орловские рысаки», они бежали ровной не тряской рысью и идеально подходили для упряжки в карету.

Чума в Москве. Чумной бунт

Отчаянная попытка Григория Орлова все же добиться руки императрицы связана со страшной эпидемией чумы, разразившейся в Москве в 1770–1772 годах. Заболевание проникло на территорию России через обозы с ранеными в русско-турецкой войне. Во дворцах в Лефортово в Москве разместили военный госпиталь. В ноябре 1770 года там умер первый больной, от него заразился врач и еще человек двадцать… Стали болеть и жители соседних домов. К августу 1771 года «моровая язва» охватила практически весь город и окрестности. Не хватало гробов, чтобы хоронить умерших, число которых достигало тысячи человек в день. Трупы скапливались в домах и на улицах, где лежали по нескольку дней, распространяя заразу.

Вместо того, чтобы бороться с болезнью, высокопоставленные чиновники покинули город. Уехали и люди побогаче, все, кто имел такую возможность. Город остался без управления. Крестьяне из окрестных сел и купцы боялись везти в Москву продовольствие, и в городе начался голод. На улицах орудовали мародеры. Люди были в панике.

У Варварских ворот находилась икона, считавшаяся чудотворной. Обезумевшие от ужаса москвичи – больные и здоровые – целовали ее, надеясь получить исцеление от болезни или избежать заражения. Несли к иконе и деньги, складывая их в ящик для пожертвований. Но никакого чуда не происходило, напротив сама икона стала источником страшной заразы, поэтому архиепископ Амвросий, человек умный и образованный, приказал убрать и ее, и кассу, а целование икон вообще запретить. Это мера понята не была: «народ» решил, что власти нарочно устроили чуму и специально убрали иконы, чтобы не дать людям избежать горя. Толпа штурмом взяла Донской монастырь, где укрывался Амвросий. Архиепископа выволокли на задний двор и убили с чудовищной жестокостью. Потом толпа принялась просто бессмысленно громить и грабить и монастыри, и жилые дома, и винные склады. Опьяневшие и совершенно лишившиеся рассудка мятежники стали разорять даже госпитали и карантины, избивая лекарей, которых обвинили в том, что они нарочно распространяют чуму.

Сведениях о творящихся в Москве ужасах дошли до Санкт-Петербурга. Екатерина взволнованно писала: «Фельдмаршал Салтыков писал мне о следующей катастрофе, происшедшей в Москве с 15 на 16 сентября старого стиля. Тамошний архиепископ, по имени Амвросий, человек умный и заслуженный, узнав, что в течение нескольких дней чернь толпами стекается к образу, которому приписывали силу исцеления больных (они приходили умирать у ног Богородицы), и что туда приносится множество денег, приказал запечатать печатью эту кассу, чтобы употребить ее потом на богоугодные дела: экономическое распоряжение, которое каждый епископ в полном праве сделать по своей епархии. Можно полагать, что он имел намерение снять этот образ, как делалось не раз, и что это было только предварительною мерою. В самом деле, такое скопление народа во время эпидемии могло только усилить заразу. Но вот что случилось. Часть этой толпы стала кричать: «Архиерей хочет ограбить казну Богоматери, надо его убить». Другая часть вступилась за архиепископа; от слов дошло до драки, полиция хотела разнять их, но обыкновенной полиции было недостаточно. Москва – особый мир, а не город. Самые ярые побежали в Кремль, выломали ворота у монастыря, где живет архиепископ, разграбили монастырь, перепились в погребах, в которых многие торговцы хранят свои вина, и не найдя того, кого они искали, одна половина отправилась к монастырю, называемому Донским, откуда они вывели этого почтенного старца и бесчеловечно умертвили. Другая часть продолжала драку при разделе добычи».

Войск в городе было очень мало, и справиться с бунтовщиками они не могли. Генерал-поручик Петр Дмитриевич Еропкин не покинул город и взял на себя командование, собрав отряды из солдат-добровольцев. Применял он жесткие меры: приказал нещадно рубить пьяных мятежников, палить по ним картечью… Всего было убито около сотни человек. Бунт удалось подавить, но даже сам Еропкин был ранен. Совершенно измученный произошедшим, он отправил Екатерине II донесение с просьбой уволить его с должности. Императрица очень внимательно отнеслась к донесению Еропкина и щедро наградила его, а из Петербурга в Москву отправился Григорий Григорьевич Орлов, наделенный чрезвычайными полномочиями. Орлов жаждал подвига, который бы его прославил. Борьба с чумой давала ему возможность стать народным героем. И если народ не желал видеть мужем царицы безродного выскочку Орлова, то вполне возможно, что герой, спасший Первопрестольную от черной смерти, был бы воспринят с иным чувством. «Все равно, чума или не чума, во всяком случае я завтра выезжаю; я давно уже с нетерпением ждал случая оказать значительную услугу императрице и отечеству; эти случаи редко выпадают на долю частных лиц и никогда не обходятся без риска; надеюсь, что в настоящую минуту я нашел такой случай и никакая опасность не заставит меня от него отказаться», – писал он.

Орловым действительно были приняты разумные меры для прекращения эпидемии: он приказал усилить карантины, создал изолированные инфекционные больницы и увеличил жалованье докторам, обещав выплату компенсации родственникам в случае смерти врача. Сумел организовать население и преодолеть панику. Началась дезинфекция жилищ и хозяйственные работы по очистке города от грязи и мусора. Благодаря Орлову в город возобновились поставки продовольствия и питьевой воды, городские службы вновь заработали, и Москва стала возвращаться к жизни. Мародеров и грабителей казнили на месте. Провел Орлов и тщательное следствие, выявляя зачинщиков бунта. Около трехсот человек были отданы под суд, 173 – биты кнутом и сосланы на каторгу, 4 человека казнены за убийство архиепископа Амвросия. Уже к ноябрю чума пошла на спад.

Судьба графа Орлова

Екатерина II отозвала Орлова обратно в Петербург, где его встретили с почестями, а на дороге в сторону Гатчины к его приезду возвели триумфальную арку с надписью «Орловым от беды избавлена Москва». Конечно, за этим последовали фейерверки, праздники…. Выбита была медаль, на одной стороне которой был портрет Орлова, на другой изображен Курций[26], бросающийся в пропасть: надпись гласила: «Такового сына Россия имеет». Это Орлов заметил Екатерине: «Прикажи переменить надпись, обидную для других сынов отечества». Явилась другая надпись: «И Россия таковых сынов имеет».

Но той награды, о которой так мечтал Орлов – руки императрицы – он не получил. Напротив, год спустя Екатерина отправила его в Фокшаны, вести с турками переговоры о мире, а в его отсутствие увлеклась неким вполне заурядным, но привлекательным внешне молодым человеком по фамилии Васильчиков. Орлов, бросив все дела и фактически сорвав переговоры, кинулся в Петербург, но наткнулся на заградительные кордоны, выставленные специально, чтобы не пропустить отставного фаворита. Орлов бушевал, искал обходные пути, но все дороги были перекрыты. Он писал императрице письмо за письмом, переходя от нежности к самому настоящему хамству, то молил, то угрожал, доходя до крайне резких выражений. Двор замер в ожидании. Это ж неслыханно – так дерзить государыне! Но монаршего гнева не последовало. Екатерина спокойно и кротко отвечала отставному любовнику, умоляя его избавить их обоих от тягостных объяснений и указывая на необходимость временной разлуки. Она просила Орлова взять отпуск и поселиться в Москве или в своих имениях. Она сохраняла ему ежегодное содержание в 150 тысяч рублей, дарила еще сто тысяч на покупку дома. Она разрешала ему пользоваться, как и раньше, придворными экипажами, оставить при себе прежних слуг в императорских ливреях. Екатерина писала: «Я никогда не позабуду, сколько я всему роду вашему обязана, и качества те, коими вы украшены и поелику отечеству полезны быть могут». Свое решение расстаться она объясняла так: «Я же в сем иного не ищу, как обоюдное спокойствие, кое я совершенно сохранить намерена». Она мягко уговаривая Орлова смириться с разрывом и не появляться при дворе хотя бы год. И уговорила.

Орлов остался жить в Москве в поместье своего брата Алексея – Нескучном. Постепенно он смирился с утратой своего величия. В 1776 году Григорий Орлов обвенчался со своей юной кузиной Катенькой Зиновьевой. Синод возмутился по причине их близкого родства и принял решение о разводе. Но Екатерина брак утвердила, более того наградила супругу своего бывшего фаворита орденом святой Екатерины и сделала ее статс-дамой.

Орлов жил то в Москве, то за границей. Писал государыне письма, Екатерина исправно отвечала. Она сохранила к покинутому любовнику нежные чувства и даже присылала ему подарки. Увы, семейная жизнь бывшего фаворита не сложилась, и счастья он не обрел. Красавица-жена его заболела чахоткой и умерла в двадцать с небольшим лет, не подарив Григорию Григорьевичу наследника. Он страшно затосковал и через год умер сам. Сохранились сведения, что в последние месяцы жизни он страдал сильным психическим расстройством. Екатерина отправляла ему лучших врачей, но категорически запретила им применять обычные в то время для психиатрии жестокие меры. Узнав о кончине Орлова, Екатерина не просто расстроилось, по ее собственному признанию, она «слегла в постель с сильнейшей лихорадкой и бредом», а придворный лекарь был вынужден пустить ей кровь, хотя обычно императрица редко пользовалась его услугами, предпочитая «бабкины средства». Иностранным дипломатам в те дни даны были строгие инструкции: никак не упоминать при разговоре с императрицей кончину ее фаворита, иначе государыня могла не совладать с собой.

От Орлова Екатерина имела сына Алексея Бобринского (1762–1813), дожившего до старости и породившего многочисленное потомство. Некоторые историки приписывают им еще одного ребенка – Наталью Алексееву, в замужестве Буксгевден, родившуюся в 1758 году, но в то время Екатерина и Орлов еще не были знакомы. К тому же в конце 1757 года Екатерина родила дочь Анну от Станислава Понятовского, и вряд ли вторая беременность наступила бы так скоро.

Новый любовник Екатерины – юный Александр Семенович Васильчиков, принадлежал к древнему княжескому роду. Он понадобился Екатерине лишь как временная замена Орлову, не более. Внимание на него она обратила, когда красивый молодой человек бывал в караулах в Царском Селе. Красавец получил ряд повышений и подарков, был назначен камер-юнкером, потом камергером, а затем занял комнаты, в которых ранее жил Григорий Орлов.

Васильчиков не был честолюбив и не имел блестящих дарований. Екатерина ценила его скромность. Года через два он надоел и был отправлен в отставку, получив подарки и пенсию. На Дворцовой площади для него был куплен дом Глазова, там он и жил, собирая западноевропейскую живопись и скульптуру.

Глава тринадцатая

Непросто управлять державой…

Казнь Емельки Пугачева в Москве. Литография. 1865

Подлинное изображение бунтовщика и обманщика Емельки Пугачева. Неизвестный художник. Между 1 и 28 октября 1774 года

Пугачев под конвоем. Гравюра. XVIII век

Маркиз Пугачев

Еще составляя свой знаменитый Наказ, Екатерина мягко увещевала: «надлежит, чтоб законы гражданские, с одной стороны, злоупотребление рабства отвращали, а с другой – предостерегали бы опасности, могущие оттуда произойти».

А что же за опасности? Екатерина боялась крестьянских волнений и понимала, что жестокость помещиков их провоцирует: «нужно, чтобы предупреждены были те причины, кои столь часто привели в непослушание рабов против господ своих». Увы, не предупредили!

Страшным потрясением для России в царствование Екатерины II стала крестьянская война под предводительством Емельяна Пугачева, русский бунт «бессмысленный и беспощадный». Началось восстание в сентябре 1773 года.

По берегам Яика[27], в калмыцких степях уже давно было неспокойно: там укрывались многие беглые крепостные. Не от хорошей жизни покинули они родные места и пустились в бега! В душе у этих людей кипели ненависть и гнев.

Много было и бродяг. Они шатались по казацким дворам, нанимаясь на временные работы, часто выпивали, а по пьяной лавочке рассказывали всякие небылицы. К этому все привыкли и обращали мало внимания на их россказни. Вот так и проглядело Яицкое начальство появление опаснейшего бунтовщика, выдававшего себя за чудом спасшегося императора Петра Федоровича. Восстание началось быстро и бурно. Уже в январе 1774 года Екатерина писала Вольтеру, что некий «разбойник с большой дороги» разоряет Оренбургскую губернию, край татар и ссыльных преступников.

Бунтовщики отличались звериной жестокостью: захватывая крепости, усадьбы и города, они казнили чиновников, офицеров и помещиков, не заботясь о том, совершили ли эти люди какое-то преступление против народа или же честно исполняли свои обязанности. Екатерина была прекрасно осведомлена обо всем. Она писала о Пугачеве: «После Тамерлана, я думаю, едва ли найдется кто-либо другой, кто более истребил рода человеческого. Во-первых, он вешал без пощады и всякого суда всех лиц дворянского рода: мужчин, женщин и детей, всех офицеров, всех солдат, какие ему только попадали в руки; ни единое местечко, по которому он прошел, не избегло расправы его; он грабил и опустошал даже те места, которые, чтобы избегнуть его жестокостей, пытались заслужить его расположение добрым приемом: никто не был у него безопасен от разбоя, насилия и убийства».

Столь же жестко вели себя по отношению к бунтовщикам и правительственные войска, которыми командовал Александр Суворов. «Маркиз Пугачев наделал мне много хлопот в этом году», – писала Екатерина Вольтеру, скрывая под напускной иронией нешуточное беспокойство.

Кровопролитная крестьянская война длилась несколько лет, жертвы были огромны. В итоге Пугачев потерпел поражение. В письме к Вольтеру Екатерина не скрывает своей радости по этому поводу: «С удовольствием, м. г., я удовлетворю вашу любознательность по отношению к Пугачеву; это будет мне тем удобнее сделать, что вот уже месяц, как он схвачен или, выражаясь вернее, связан и скручен своими собственными же людьми в необитаемой степи между Волгой и Яиком, куда он был загнан посланными против него со всех сторон войсками. Лишенные припасов и средств для продовольствия, товарищи его, возмущенные сверх того еще жестокостями, им творимыми, и в надежде заслужить прощение, выдали его коменданту Яицкой крепости, который и отправил его оттуда в Симбирск к генералу графу Панину. В настоящее время он в дороге, на пути к Москве. Когда его привели к графу Панину, он совершенно наивно признался, на первом же допросе, что он донской казак, назвал место своего рождения, сказал, что женат на дочери донского казака, что у него трое детей, что во время этих смут он женился вторично на другой, что братья и племянники его служат в первой армии, что он сам в ней служил, участвовал в двух первых походах против Порты и пр., и пр. Так как у генерала Панина в войске немало донских казаков и так как войска этой национальности ни разу не клевали на крючок этого разбойника, то все сказанное было тотчас же проверено через земляков Пугачева. Хотя он не знает ни читать, ни писать, но, как человек, он крайне смел и решителен. До сих пор нет ни малейших данных предполагать, чтоб он был орудием какой-либо державы или чтобы он следовал чьему-либо вдохновению. Приходится предполагать, что господин Пугачев сам хозяин-разбойник, а не лакей какой-нибудь живой души».

Пугачева привезли в Москву и поместили в старую долговую тюрьму, в здание Красного монетного двора в Кремле[28]. Там, в железной клетке и в кандалах он содержался около полугода. За определенную плату публика могла посмотреть на бунтовщика и самозванца. Он устрашал даже скованный: дамы падали в обморок, встретившись с ним взглядом. Екатерина тоже приезжала тайком, чтобы побеседовать с Пугачевым и понять причины его действий. Возможно, она лично пожелала убедиться, что это не ее покойный супруг. Она потом писала Вольтеру: «Пугачев – это человек чрезвычайно смелый и решительный… Надежда, которую он осмеливается питать, что я могу его помиловать, так как, по его словам, он храбр и может своими будущими услугами загладить свои прежние злодейства. Если бы он оскорбил только меня, то его рассуждение было бы справедливо и я бы простила его, но это дело не мое личное, а касается всей империи, которая имеет свои законы». [29]

Потом ее мнение о крестьянском вожде изменилось: «Маркиз Пугачев, о котором вы опять пишете в письме от 16 декабря, жил как злодей и кончил жизнь трусом. Он оказался таким робким и слабым в тюрьме, что пришлось осторожно приготовить его к приговору из боязни, чтоб он сразу не умер от страха». [30]

Физическая слабость Пугачева, вызванная тяготами тюремного заключения, обеспокоила Екатерину. Она даже распорядилась, чтобы Пугачева кормили получше: бунтовщик не должен был выглядеть изнуренным перед казнью, чтобы, упаси Боже, не пробудить у народа жалость и сочувствие.

Казнили Пугачева на Болотной пощади 21 января 1775 года. Утром перед казнью к бунтовщику был допущен священник. После причащения закованного в кандалы осужденного повезли на санях от старого Монетного двора на Болотную площадь. Народу вокруг эшафота собралось немерено. Для сдерживания толпы были пришлось привлечь не только полицейские силы, но и солдат пехотного полка.

Писатель-мемуарист Андрей Тимофеевич Болотов описал это событие: «Пугачев с непокрытою головою кланялся на обе стороны, пока везли его. Я не заметил в чертах лица его ничего свирепого. На взгляд он был сорока лет, роста среднего, лицом смугл и бледен, глаза его сверкали; нос имел кругловатый, волосы, помнится, черные и небольшую бородку клином. Сани остановились против крыльца лобного места. Пугачев и любимец его Перфильев в препровождении духовника и двух чиновников едва взошли на эшафот, раздалось повелительное слово: “На караул!” и один из чиновников начал читать манифест. Почти каждое слово до меня доходило. При произнесении чтецом имени и прозвища главного злодея, также и станицы, где он родился, обер-полицмейстер спрашивал его громко: “Ты ли донской казак Емелька Пугачев?” Он столько же громко ответствовал: “Так, государь, я донской казак, Зимовейской станицы, Емелька Пугачев”. Потом, во все продолжение чтения манифеста, он, глядя на собор, часто крестился, между тем как сподвижник его Перфильев, немалого роста, сутулый, рябой и свиреповидный, стоял неподвижно, потупя глаза в землю. По прочтении манифеста духовник сказал им несколько слов, благословил их и пошел с эшафота. Читавший манифест последовал за ним. Тогда Пугачев сделал с крестным знамением несколько земных поклонов, обратясь к соборам, потом с уторопленным видом стал прощаться с народом, кланялся на все стороны, говоря прерывающимся голосом: “Прости, народ православный; отпусти мне в чем я согрубил перед тобою; прости, народ православный!”»

Пугачев был приговорен к четвертованию, но казнь прошла достаточно быстро: палач получил инструкцию максимально сократить мучения осужденного, и первым делом отрубил ему голову. Эта инструкция исходила лично от Екатерины. Она писала князю Волконскому: «Пожалуй, помогайте всем внушить умеренность, как в числе, так и в казни преступников. Противное человеколюбию моему прискорбно будет. Недолжно быть лихим для того, что с варварами дело имеем».

Казнь через четвертование Емельяна Пугачева и его сподвижника Афанасия Перфильева была последней в Российской империи.

Восстание напугало Екатерину, и она стала действовать жестче. Так в 1781–1783 годах были жестко подавлены выступления тюркского народа ногайцев на Кубани и в Крыму. Екатерина планировала переселить этот народ за Урал и это вызвало сильное недовольство.

Вообще можно заметить, что несмотря на все рассуждения о доброте и любви к своему народу, когда требовались решительные и даже жестокие действия, Екатерина не колебалась.

Стойкость духа Екатерины II

«Если б Я была мужчиною, то была бы убита на сражении, не дослужив и до Капитанского чина», [31]– говаривала Екатерина, имея в виду свойственную ей храбрость, порой доходящую до безрассудства. Действительно, перед лицом опасности она никогда не пасовала. Так, во время чудовищного наводнения в Петербурге 1777 года, когда пострадали даже императорские дворцы, на Неве погибло 14 судов, а в Эрмитаже ураганом и напором воды разбило все окна и вода подступила к дверям ее спальни, императрица не выказала ни малейшего испуга, а поскорее распорядилась снять часовых, чтобы они не погибли на посту. Она оставила нам красочное описание разгула стихии: «… в десять часов вечера началось с того, что ветер с шумом распахнул окно в моей спальне: пошел небольшой дождь, а вслед за ним с неба посыпались всевозможные предметы: черепицы, железные листы, стекла, вода, град, снег. … Мне захотелось видеть все ближе; я ушла в Эрмитаж. Он и Нева напоминали разрушение Иерусалима; набережная, еще не достроенная, была покрыта трехмачтовыми торговыми судами. Я сказала: Господи! вот ярмарка перешла на новое место; надо будет, чтобы граф Миних открыл таможню там, где стоял прежде театр Эрмитажа…»

В тот год Нева, поднявшись более чем на три метра, залила низменные кварталы. Множество людей погибли несмотря на то, что заранее уже был составлен план города с обозначением затопляемых мест. Огорчению Екатерины не было пределов. Виновным она посчитала генерал-полицмейстера Николая Ивановича Чичерина, сделала ему строгий выговор и уволила от службы. Нашлись критики, которые посчитали этот ее приговор несправедливым: ведь до этого Чичерин служил ей «со всем возможным усердием», а от расстройства «безвременно живот свой окончил». [32]

Уничтожение Запорожской Сечи

Восстание Пугачева подтолкнуло Екатерину к решению вопроса, беспокоившего русских правителей еще со времен Петра I. В низовьях Днепра существовал ряд укрепленных казачьих поселений со своим самоуправлением, объединяемых под общим названием Запорожская Сечь. По сути, это было государство в государстве. Сечь располагалась вблизи переправ через Днепр, чтобы противодействовать набегам крымских татар. Но после присоединения Крыма к России существование Запорожской Сечи стало неактуальным. А вот проблем вольнолюбивые казаки могли причинить немало! Еще Петра Великого беспокоили сообщения, что запорожцы могут выступить против него. После предательства гетмана Мазепы Петр взял Сечь приступом и разрушил ее. Но укрепленные лагеря казаков несколько раз восстанавливались, несмотря на запрет со стороны правительства. Дошел до нас анекдот, что будто бы раз, беседуя с одним из запорожских казаков, Потемкин сказал:

– Знаете ли вы, что у меня в Николаеве строится такая колокольня, что как станут на ней звонить, так в Сече будет слышно?

– То не диво, – ответил запорожец, – У нас в Запорозцине такие кобзары, що як заиграють, то аже у Петербурги затанцують.

Неизвестно, была ли в действительности произнесена подобная угроза, или это вымысел, но анекдот точно отражает суть противостояния Петербурга и запорожцев. Екатерина никогда не ограничивалась полумерами и окончательно решила судьбу Запорожской Сечи: 3 августа 1775 года она подписала манифест «Об уничтожении Запорожской Сечи и о причислении оной к Новороссийской губернии».

Но, будучи мудрой правительницей, вслед за карательными мерами Екатерина тут же применила и поощрение. Она отдала казакам земли между рекой Кубанью и Азовским морем. Там был основан город Екатеринодар, первоначально как военный лагерь, а позднее как крепость.

Губернская реформа

Умница Екатерина сделала совершенно правильные выводы: местные власти не уследили за бунтовщиком и допустили перерастание локальной вспышки в бедствие для всей страны. Значит, местное самоуправление необходимо реформировать!

Губернии в России появились еще при Петре I. Вначале их было восемь, потом двадцать. Они делились на провинции, которые в свою очередь подразделялись на уезды, а всем этим управляли воеводы и канцелярии, обладавшие фактически бесконтрольной властью. В 1775 году Екатерина решительно изменила систему местного самоуправления: число губерний выросло до пятидесяти, а вот провинции Екатерина ликвидировала, тем самым сократив бюрократию. Каждая губерния включала в себя 300–400 тысяч человек и делилась на уезды по 20–30 тысяч человек. Губернией управляли губернаторы, подчинявшиеся генерал-губернатору, который курировал несколько соседних губерний и отчитывался перед императрицей.

Изменила Екатерина и систему суда, он стал сословным: для дворян – суд, для мещан – магистрат, а для крестьян – расправа.

Визит Дидро

В самом начале крестьянской войны в Петербург пожаловал дорогой гость – шестидесятилетний философ Дени Дидро, давний корреспондент Екатерины и один из ее «учителей». Он предполагал остановиться у своего друга скульптора Фальконе, работавшего над памятником Петру I. Тот жил в сохранявшихся еще тогда пристройках старого деревянного Зимнего дворца на Невском.

Но встреча с Фальконе обернулась конфузом: оказалось, что к тому неожиданно нагрянул его сын, и все комнаты заняты. Положение спас сопровождавший Дидро Василий Нарышкин, немедленно предоставивший ему комнаты в своем роскошном особняке на Владимирском проспекте, намного более удобные, нежели аскетичная мастерская скульптора. Приближенный императрицы и усвоивший ее образ мыслей Нарышкин, прекрасно понимал: знаменитый философ вернется во Францию, и там, по его словам, будут судить о России. А значит принять Дидро нужно на высшем уровне!

Вторым конфузом чуть было не стал первый же визит философа во дворец: на торжества по случаю бракосочетания наследника Павла Петровича Дидро собирался пойти в обычном черном костюме, ну а черный цвет был запрещен при дворе. К тому же его наряд был далеко не новым и для праздника совершенно не подходил. Но Нарышкин вовремя заметил оплошность и предложил французскому гостю переодеться в модный роскошный костюм из цветной ткани с богатой отделкой. Дидро был несколько смущен, но заботу оценил.

Он пробыл в Петербурге около пяти месяцев и все это время ежедневно встречался с императрицей и беседовал с ней. Увлекающийся, пылкий Дидро обильно жестикулировал и случалось, что во время разговора он хватал императрицу за руку, фамильярно хлопал по ноге, забывая, что перед ним дама, а не его собрат-философ, стучал кулаком по столу. Екатерина жаловалась, что после этих бесед у нее все бедра в синяках, и наконец придумала поставить между собою и темпераментным французом столик.

Очаровывать людей Екатерина умела прекрасно, и Дидро не устоял перед ее обаянием. Он был восхищен своей собеседницей, у которой «душа Брута соединилась с обликом Клеопатры, потому что ее любовь к истине не имеет пределов, а в делах своего государства она разбирается как в своем хозяйстве… Что за правительница, что за удивительная женщина!»

Екатерина, в свою очередь, была изумлена его «неутомимым воображением» философа и причисляла Дидро к «самым необычайным людям, когда-либо жившим на свете».

Российские обычаи, образ жизни интересовали Дидро, он изложил свои вопросы на бумаге и получил ответы в письменном же виде. Однако, как только речь заходила об отношениях помещиков и крепостных крестьян, императрица уходила от ответов. Она слишком хорошо познала реалии русской жизни, и ясно понимала, сколь далеко от них отстоят прекраснодушные философские мечтания.

«Не существует никаких условий между земледельцами и их крепостными, но всякий здравомыслящий хозяин, не требуя слишком многого, бережет корову, чтобы доить ее по своему желанию, не изнуряя ее», – уклончиво объясняла Екатерина. Прекрасно зная, что многие ее кавалерственные дамы, блистающие красотой и изяществом на балах, у себя в поместьях в качестве развлечения порой приказывают сечь своих крепостных. Не за провинность, а просто чтоб развеять скуку. Об этом она Дидро не рассказывала.

Ничего не сказала она философу и том, как решительно были отвергнуты депутатами те статьи ее Наказа, в которых речь шла о послаблениях крестьянству. Напротив, депутаты требовали новых гарантий своих помещичьих прав. И Екатерина была вынуждена идти им навстречу.

Итог своих «политических» разговоров с Дидро Екатерина подвела в следующих словах: «Я часто и долго беседовала с Дидро; он меня занимал, но пользы я выносила мало. Если бы я руководствовалась его соображениями, то мне пришлось бы поставить все вверх дном в моей стране: законы, администрацию, политику, финансы, и заменить все неосуществимыми теориями. Я больше слушала, чем говорила, и поэтому свидетель наших бесед мог бы принять его за сурового педагога, меня – за послушную ученицу. Может быть, и он сам был такого мнения, потому что по прошествии некоторого времени, видя, что ни один из его обширных планов не исполняется, он с некоторым разочарованием указал мне на это. Тогда я объяснилась с ним откровенно: Господин Дидро, я с большим удовольствием выслушала все, что подсказывал вам ваш блестящий ум. Но с вашими великими принципами, которые я очень хорошо себе уясняю, можно составить прекрасные книги, однако не управлять страной. Вы забываете в ваших планах различие нашего положения: вы ведь работаете на бумаге, которая все терпит, которая гибка, гладка и не ставит никаких препятствий ни вашему воображению, ни вашему перу. Между тем я, бедная императрица, работаю на человеческой коже, а она очень щекотлива и раздражительна. После этого объяснения он, как я убеждена, стал относиться ко мне с некоторым соболезнованием, как к уму ординарному и узкому. С этих пор он говорил со мной только о литературе, а политических вопросов уже никогда не касался».

Ранней весной 1774 года Дидро выехал из Петербурга. На прощание Екатерина предложила ему богатейшие подарки, но Дидро отказался от всего и увез с собой только перстень с ее пальца и меховую муфту. Екатерина и Дидро расстались друзьями и сохраняли добрые отношения вплоть до смерти философа в 1784 году.

Медный всадник

Одним из самых ярких событий, в которых довелось участвовать Дидро во время пребывания в России, было обсуждение проекта Медного Всадника, так много лет спустя великий русский поэт назовет бронзовую конную статую Петра Великого.

Екатерина восхищалась Петром I. Неоднократно, забывая о том, что родства по крови между ними нет, она называла его своим великим дедом. Еще в августе 1766 года Екатерина заключила контракт с французским скульптором Этьеном Морисом Фальконе. Его пригласили на жительство в Россию с тем, чтобы за несколько лет он, не отвлекаясь ни на какие другие заказы, создал конную статую Петра «колоссального размера». За это ему должны были выплатить значительную сумму наличными, обеспечить достойным жильем, мастерской, материалами и прочим. Сопровождала Фальконе семнадцатилетняя талантливая помощница Мари-Анн Колло.

Над моделью памятника Фальконе работал три года. Ему приходилось учитывать массу мнений! Свои замечания высказывала не только сама Екатерина II и ее приближенные, но также Дидро и Вольтер. Екатерина II ожидала увидеть Петра I с жезлом или скипетром в руке, восседающим на коне подобно римскому императору. Ее советники предлагали окружить Петра привычными для того столетия аллегориями Благоразумия, Трудолюбия, Правосудия и Победы. А Ивану Бецкому и вовсе не нравилась идея конной статуи, он предлагал изваять Петра в полный рост.

В итоге решено было, что российский император будет восседать на вздыбленной лошади, а постаментом послужит огромный дикий камень – символ преодоленных трудностей. Фальконе писал, что желает показать не великого полководца, а именно «созидателя, законодателя, благодетеля своей страны». Поэтому его царь простирает над Петербургом открытую ладонь, словно защищая город.

Чтобы передать порыв взлетающего на утес коня, Фальконе установил во дворе старого полуразрушенного Зимнего дворца помост вроде утеса и вытребовал двух кавалеристов, которые попеременно направляли лошадей на этот помост и ставили их на дыбы. А скульптор все скрупулезно зарисовывал.

С фигурами коня и всадника Фальконе справился отлично, а вот при работе над мимикой императора возникли проблемы. Помогла его ученица – Мари-Анн Колло, которая вылепила голову «Медного всадника». За эту работу молодую женщину приняли в члены Российской Академии художеств.

Подготовка гипсовой модели памятника в натуральную величину заняла несколько лет. Наконец она была открыта для всеобщего обозрения. Одним сановникам проект понравился, другим – нет. Дидро пришел в восторг, а сама Екатерина колебалась: ей показалось, что Фальконе с недостаточным вниманием отнесся к ее замечаниям. Но главные трудности были еще впереди: статую нужно было отлить, причем сделать ее надо было полой внутри, дабы уменьшить вес, при этом передние стенки обязательно должны были быть тоньше задних, дабы соблюсти баланс.

Обслуживание плавильной печи было поручено пушечному мастеру Емельяну Хайлову. Первая отливка состоялась в августе 1775 года, но она оказалась крайне неудачной: форма от жара треснула, и металл пролился на пол. Начался пожар, грозивший трагическими последствиями. Санкт-Петербургские ведомости писали, что положение отчасти спас мастер Хайлов, который «остался неподвижен», несмотря на опасность для жизни, каким-то образом сумел дыру заткнуть и потушить пламя. Но из-за потерь металла в тот раз удалось отлить лишь нижнюю часть памятника.

Вторую заливку произвели два года спустя, и она полностью удалась. На одной из складок плаща Петра скульптор оставил надпись «Лепил и отливал Этьен Фальконе парижанин 1778 года».

Фальконе статую отлил и посчитал свою задачу выполненной. Он уехал из России, не дожидаясь установки «Всадника» на пьедестал, а работы перепоручили другому архитектору, помощнику знаменитого Растрелли, Юрию Матвеевичу Фельтену.

Предполагалось, что основанием памятника послужит огромный дикий камень. Поиском такого монолита Академия художеств занялась сразу после прибытия Фальконе в Петербург. Нужный обломок скалы весом около двух тысяч тонн нашли в районе Лахты, в двенадцати верстах от Санкт-Петербурга. Местные называли его «Гром-камень» и считали древним языческим алтарем.

Но как перевезти такую махину?

Руководил работами уже не раз зарекомендовавший себя прекрасным организатором Иван Иванович Бецкой. С помощью домкратов и рычагов Гром-камень установили на деревянной платформе, передвигавшейся как по рельсам по двум параллельным желобам, в которые были уложены пушечные ядра. Одновременно камень обрабатывали, постепенно уменьшая его вес. Транспортировка заняла примерно год. Это было, говоря современным языком, медийное событие. Газеты писали о Гром-камне, люди приезжали посмотреть, как его везут и собирали отбитые от камня осколки. Наведалась посмотреть на камень и сама Екатерина, причем она остановила его дальнейшую обработку, пожелав сохранить «дикий вид» огромной глыбы. Наконец камень докатили до берега, где перегрузили на баржу и морским путем к сентябрю 1770 года доставили на Сенатскую площадь.

Когда бронзовую статую водружали на пьедестал, выяснилось, что хвост коня, который должен был опираться на постамент, до камня не достает. Тогда русский скульптор Федор Гордеевич Гордеев изваял змею, символизировавшую враждебные силы. Она-то и заполнила пространство, придав памятнику большую устойчивость.

Торжественное открытие монумента состоялось 7 августа 1782 года (по старому стилю). Руководила торжеством сама Екатерина. По ее повелению на постаменте было начертано: «Петру Первому Екатерина Вторая».

Княжна Тараканова

Как мы уже видели, трон Екатерины в начале 1770-х годов еще не был достаточно прочным. То и дело возникали заговоры, направленные на ее свержение. А после начала Крестьянской войны Екатерине и вовсе приходилось постоянно быть настороже.

В связи с тайным браком императрицы Елизаветы Петровны и Алексея Разумовского ходили многочисленные слухи об их детях, которым приписывали фамилию Таракановы, переиначенную от фамилии племянников Разумовского – Дараганов. В 1770-х годах в Европе объявилась искательница приключений, называвшая себя дочерью Елизаветы и Разумовского, султаншей Алиной, владетельницей Азова, княжной Володимирской, принцессой Елизаветой Всероссийской, сестрой Пугачева. Звалась она то персидской султаншей Алиной Эмете, то мадемуазель Франк, то Шель, то мадам Тремуйль, то графиней Силинской и Пиннеберг… А вот княжной Таракановой она себя сама никогда не называла, эту презрительную кличку присвоила ей Екатерина.

Кем прелестная авантюристка была на самом деле, откуда родом, что с ней было до 1772 года, неизвестно. Первые известия об Алине Эмете пришли из Парижа, где она надолго не задержалась, а принялась часто переезжать из страны в страну: авантюристка делала много долгов и скрывалась от кредиторов. Несколько лет Алина Эмете путешествовала по Европе, меняя мужчин как перчатки, сводя с ума аристократов и беззастенчиво пользуясь их деньгами. Некоторых своих поклонников она довела даже до разорения и долговой ямы. Красавица перекочевывала из Киля в Берлин, из Берлина в Гент, оттуда в Лондон, затем в Париж.

Алина Эмете хорошо играла на арфе, пела и танцевала. Ее манеры выдавали знатное происхождение. Сохранилось несколько описаний ее внешности, противоречащих одно другому. В одном ее называют брюнеткой, в других же говорится, что у нее были пепельные или русые волосы. Впрочем, все очевидцы сходятся, что «княжна» была необыкновенно хороша собой: грациозная, немного худощавая, слегка косившая на один глаз. Князь Голицын, который вел дело Таракановой, также отмечал ее широкую образованность:

«Насколько можно судить, она – натура чувствительная и пылкая. У нее живой ум, она обладает широкими познаниями, свободно владеет французским и немецким и говорит без всякого акцента. По ее словам, эту удивительную способность к языкам она открыла в себе, когда странствовала по разным государствам. За довольно короткий срок ей удалось выучить английский и итальянский, а будучи в Персии, она научилась говорить по-персидски и по-арабски».

Переломной в ее жизни стала встреча с Карлом Радзивиллом – главой польских конфедератов. Решив использовать экзотическую красотку в своих антирусских интригах, он сумел убедить ее в том, что она – не кто иная, как дочь покойной государыни Елизаветы Петровны. Так, султанша Алина Эмете стала Елизаветой Владимирской, княжной Азовской. Надо заметить, что боярского рода с фамилией «Владимирские» на самом деле никогда не существовало, и вероятнее всего, имя было позаимствовано из летописи или жития, например, «святого равноапостольного Глеба князя Владимирского».

Новоявленная княжна принялась распространять новую легенду: она рассказывала о своем детстве, проведенном на каком-то хуторе в Малороссии, как затем ее похитили, как везли куда-то через всю Россию, как пытались отравить… Затем во время долгих странствий она побывала даже в Персии, где воспитывалась у своего «дяди». По ее словам, бунтовщик Пугачев на самом деле приходился ей братом и с его помощью она рассчитывала занять русский престол.

Для достижения своей цели «княжна Владимирская» решилась отправиться в Константинополь, чтобы заручиться поддержкой султана, но бурей была выброшена на итальянский берег около города Рагузы. Там она и прожила до конца 1774 года, рассылая по всему миру письма и манифесты, утверждавшие ее царское происхождение. Одно из этих писем было адресовано графу Алексею Григорьевичу Орлову. Верный своей государыне, граф немедленно переправил послание авантюристки в Петербург.

Если до сих пор Екатерина II предпочитала не обращать на самозванку внимания, то теперь она сочла ее для себя опасной. Началась царская охота. Екатерина была готова к самым решительным действиям и отправила на поимку самозванки графа Алексея Орлова. «… Сообщите, где она сейчас. Постарайтесь зазвать ее на корабль и засим тайно переправьте сюда; ежели она по-прежнему скрывается в Рагузе, повелеваю вам послать туда один или несколько кораблей и потребовать выдачи этого ничтожества, нагло присвоившего имя, которое ей никоим образом не принадлежит; в случае же неповиновения (то есть если вам будет отказано в ее выдаче) разрешаю прибегнуть к угрозе, а ежели возникнет надобность, то и обстрелять город из пушек; однако же, если случится возможность схватить ее бесшумно, вам и карты в руки, я возражать не стану», – распорядилась Екатерина.

Несколько русских кораблей бросили якоря в Ливорно. В этот момент княжна Владимирская проживала в Пизе. Орлов поспешил встретиться с ней и заверил, что признает в ней истинную дочь Елизаветы Петровны. Галантный русский царедворец принялся напропалую ухаживать за девушкой. Авантюристка, считавшая титулованных поклонников дюжинами, теперь сама оказалась в роли жертвы.

Красавец Орлов стал бывать у нее чуть ли не каждый день, обсуждая виды на будущее, детали ее грядущей коронации… Граф делал комплименты уму и прозорливости своей будущей царицы, ее красоте и обаянию. Вполне вероятно, что он на самом деле поддался очарованию прелестной Алины Эмете. Но интересы государства были для Орлова выше личных! Он дал слово своей императрице расправиться с самозванкой и выполнил его, прибегнув для этого к отвратительной хитрости: чтобы заманить Елизавету Владимирскую, граф попросил ее руки. Немного поколебавшись, влюбленная женщина ответила согласием. Но ни в Пизе, ни в Ливорно не было православных храмов. Единственным местом, где они могли обвенчаться, была церковь на борту российского корабля. Счастливая, нарядная княжна Владимирская взошла на борт русского флагмана и немедленно была арестована. Ее заперли в трюме, а эскадра подняла паруса.

Больше с Орловым Алина Эмете не виделась. По прибытии в Россию ее заточили в Петропавловскую крепость. К этому времени здоровье девушки сильно ухудшилось: сильный стресс и тяготы долгого плавания дали толчок к развитию туберкулеза, которым она уже давно страдала.

Канцлер Голицын сухо фиксировал показания арестантки: «Зовут ее Елизавета, ей двадцать три года; она не ведает ни своей национальности, ни места, где родилась, не знает она, и кто были ее родители. Выросла она в Гольштейне, в городе Киле, в доме у некой фрау то ли Перетты, то ли Перан – точно не помнит. Крестили ее в греческой православной церкви…». Голицын чувствовал к арестантке жалость и пытался успокоить Екатерину, объясняя в письмах, что «… Тараканова утверждает, будто никогда не помышляла выдавать себя за дочь покойной императрицы Елизаветы и что никто ее на сие не науськивал, а про свое происхождение она, мол, узнала только от князя Гали[33]. Она заявляет, будто не желала, чтобы ее величали этим титулом – ни князь Лимбургский, ни Радзивилл… Она говорит, что в Венеции строго-настрого запретила полковнику Кнорру обращаться к ней как к высочеству.

Самозванка подтвердила, что находясь в Рагузе, она получила конверт от неизвестного отправителя, в который было вложено три завещания: первое было подписано рукою императора Петра Великого и имело касательство к венчанию на царство Екатерины I; второе было за подписью императрицы Екатерины I – о короновании Елизаветы Петровны, и третье, Елизаветино – о передаче короны ее дочери, которую должно величать Елизаветой II. Она утверждала, что направила сие писание графу, Орлову единственно для того, чтобы узнать, кто взял на себя труд послать ей упомянутые бумаги и могли ли они прийти из России…»

Свой отчет императрице великий канцлер Голицын закончил так: «Узница, уповая на милость императрицы, утверждает, что на самом деле она всегда питала любовь к России и препятствовала любым злонамерениям, могущим причинить вред государству российскому, что в конечном итоге послужило причиной ее размолвки с Радзивиллом…».

Уже тяжело больная Тараканова писала Екатерине Великой: «Исторгаясь из объятий смерти, молю у Ваших ног. Спрашивают, кто я? Но разве факт рождения может для кого-либо считаться преступлением? Днем и ночью в моей комнате мужчины. Мои страдания таковы, что вся природа во мне содрогается. Отказав в Вашем милосердии, Вы откажете не мне одной…»

Но императрица не сжалилась. Обычно смягчавшая приговоры Екатерина, на этот раз осталась непоколебима, и несчастная княжна осталась в крепости, в заточении. Между тем состояние здоровья Таракановой все ухудшалось. Голицын писал Екатерине: «Врач, что пользует ее, опасается, что долго она не протянет». Сочувствуя пленнице, князь приказал привести к ней священника, и не напрасно: в начале декабря 1775 года бедняжка испустила дух.

На следующий день во дворе Алексеевского равелина солдаты вырыли в мерзлой земле яму. Затем они же опустили туда завернутое в саван тело и забросали его землей. Никаких обрядов над усопшей не совершалось, лишь один из солдат вырыл где-то молодую березку и посадил ее в головах убогой могилы. И все – ни надгробия, ни креста, а лишь приказ: не болтать и лишний раз об умершей узнице не вспоминать!

Легенда часто приписывает Таракановой сына, якобы рожденного ею от Алексея Орлова. Называют даже его имя – Александр Алексеевич Чесменский. Такой человек действительно существовал, но он никак не мог быть сыном Елизаветы Владимирской, так как родился более чем за десять лет до ее знакомства с Орловым.

Другая «Тараканова»

Существовала еще одна таинственная женщина – старица Досифея, в миру Августа Матвеевна Тараканова. Некоторые историки предполагают, что именно она и была настоящей дочерью Елизаветы Петровны и Разумовского, рожденной около 1745 года. Предполагается, что еще девочкой Августу отправили за границу, возможно, в Италию, где она получила воспитание и где оставалась до своего сорокалетия. Жила она тихо, но не желая повторения истории с Алиной Эмете, Екатерина II все же разыскала ее, вернула в Россию и водворила на жительство в московский Ивановский монастырь. Там бедняжка была пострижена под именем старицы Досифеи и обречена на полное одиночество.

Императрица распорядилась, чтобы с таинственной узницей никто не виделся, никто не разговаривал, кроме игуменьи, духовника и особого причетника. Досифея имела отдельный стол, обильный и изысканный, ей отводились особые места для прогулок, даже церковное богослужение совершалось для нее одной. Так и жила она в полнейшем уединении, занимаясь чтением душеполезных книг и рукоделием. На содержание ее из казначейства и от «неизвестных лиц» регулярно отпускались значительные суммы, которые монахиня отдавала на украшение монастырских церквей, на раздачу бедным и нищим.

Лишь после смерти Екатерины II к Досифее стали пускать некоторых посетителей. Навещали ее митрополит Платон и некоторые знатные особы, но к тому времени Досифея уже свыклась с одиночеством, а в конце жизни и вовсе дала обет молчания.

Сохранился ее портрет с указанием, что изображенная «Принцесса Августа Тараканова, во иноцех Досифея…» Судя по этому изображению и по словам видевших Досифею, она была хороша собой и очень похожа на Елизавету Петровну.

После смерти Досифея была погребена в Новоспасском монастыре, в усыпальнице бояр Романовых. На похоронах ее, при большом стечении народа, присутствовали родственники Разумовских и многие вельможи.

Калиостро

В 1779 году Петербург посетил знаменитый авантюрист и фальшивый маг Алессандро Калиостро.

Первым пациентом Калиостро стал охрипший оперный тенор, которому итальянец волшебным образом вернул голос. Потом он изгнал дьявола из юродивого Василия Желугина, а также вылечил безнадежно больного сынишку князя Гагарина. Счастливый отец выложил перед целителем мешочек, набитый золотыми монетами, но потом пошли слухи, что «маг» попросту подменил младенца. Особенно негодовал личный врач императрицы Роджерсон. Калиостро предложил ему своеобразную дуэль: нужно было принять ядовитую пилюлю, изготовленную противником, а потом противоядие собственного приготовления. Роджерсон отказался.

Калиостро был представлен главе всех российских масонов, действительному тайному советнику Ивану Елагину, увлекавшемуся мистическими учениями, и поначалу ему даже понравился. Однако, в конце концов, Елагин жестоко разочаровался и выгнал Калиостро из своего дома, напоследок надавав мошеннику пощечин.

В другой раз Калиостро обещал фавориту Екатерины II князю Потемкину утроить количество принадлежавшего ему золота, но за это треть золота князь должен был отдать ему. Князь согласился не потому, что нуждался в богатстве, а исключительно ради забавы. Прошло две недели, и выяснилось, что золотых монет действительно стало в три раза больше. Но Потемкина это не убедило, он принял «чудо» за ловкий трюк.

Рациональная, трезвомыслящая Екатерина тоже не поддалась на уловки Калиостро. Она даже написала комедию «Обманщик», в главном герое которой угадывался итальянский маг, выведенный под именем Калифалкжерстона, до нитки обобравшего помещика Самблина. Кончалась пьеса хорошо. Обманщика разоблачали, а прозревший Самблин заключал: «Паче еще я буду рад, если пример мой кому служить может в осторожность, я же детям моим и внучатам непрестанно твердить хочу – остерегаться от обманщика!»

Униженный Калиостро был вынужден спешно бежать из России. По легенде, напоследок он все же выкинул еще один свой фирменный трюк: все отъезжавшие из Петербурга должны были отмечаться на заставах – контрольно-пропускных пунктах. Калиостро, покидая город, ухитрился отметиться на всех петербургских заставах!

Устав благочиния

Вообще надо признать, что шутники и авантюристы, подобные Калиостро, представлялись Екатерине вредными. Мало ли, чего от них ждать! Императрица предпочитала, чтобы жизнь в ее стране подчинялась строгим правилам.

Весной 1782 года был издан «Устав Благочиния» – первый крупный законодательный акт, регламентирующий полицейскую работу. Он определял структуру и подробно устанавливал обязанности полиции, основываясь на принципах, изложенных еще в знаменитом «Наказе».

Смешивая право и мораль, Екатерина мечтала о гармоничном обществе, каждый член которого добросовестно исполняет свои обязанности, а роль полиции сводится не только к наказанию, но и к воспитанию подданных. С этой целью императрица включила в текст закона и «правила добронравия», которым должны были следовать все горожане и должностные лица:

«I. Не чини ближнему, чего сам терпеть не хочешь.

II. Не токмо ближнему не твори лиха, но твори ему добро, колико можешь.

III. Буде кто ближнему сотворил обиду личную, или в имении, или в добром звании, да удовлетворит по возможности.

IV. В добром помогите друг другу, веди слепого, дай кровлю не имеющему, напои жаждущего.

V. Сжалься над утопающим, протяни руку помощи падающему.

VI. Блажен кто и скот милует, буде скотина и злодея твоего споткнется, подними ее.

VII. С пути сошедшему указывай путь».

Екатерина полагала, что судопроизводство, устроенное по введенным ею правилам, сделалось могилой крючкотворства, и что изданием «Городового положения» [34]и «Устава благочиния» она достигла того, что знатные с простолюдинами уравнены в обязанностях своих перед городским начальством. Анекдот рассказывает, как завзятому шутнику Льву Нарышкину удалось ее в этом разубедить. Надел он богатый кафтан со всеми орденами, а сверху накинул старый, изношенный сюртучишко одного из своих истопников и нахлобучил дырявую шляпенку. В таком виде отправился он пешком на площадь, где в то время под навесами продавали всякую живность.

– Господин честной купец, – обратился Нарышкин к первому попавшемуся курятнику, – а по чему продавать цыплят изволишь?

– Живых – по рублю, а битых по полтине пару, – отвечал торговец, с пренебрежением осматривая бедно одетого покупателя.

– Ну так, голубчик, убей же мне парочки две живых-то.

Курятник тотчас же принялся за дело: цыплят перерезал, ощипал, завернул в бумагу и завернул в кулек, а Нарышкин между тем отсчитал ему рубль медными деньгами.

– Разве с тебя рубль следует? Надобно два! – возмутился продавец. – Ведь я говорил тебе: живые по рублю.

– Хорошо, душенька, но ведь я беру неживых, так за что ж изволишь требовать с меня лишнее?

– Да ведь они были живые!

– Да и те, которых продаешь ты по полтине за пару, были также живые, ну я и плачу тебе по твоей же цене за битых.

– Ах ты, калатырник! – завопил торгаш. – Давай по рублю, а то вот господин полицейский разберет нас!

Явился полицейский.

– Ваше благородие, извольте рассудить нас, – заговорил Нарышкин, – господин купец продает цыплят живых по рублю, а битых по полтине за пару; так, чтоб мне, бедному человеку, не платить лишнего, я и велел перебить их и отдаю ему по полтине.

Полицейский вступился за купца, уверяя, что купец прав, что цыплята были точно живые и потому нужно заплатить по рублю. А если не заплатит, так он отведет его в кутузку. Нарышкин просил милостивого рассуждения, но решение было неизменно:

– Давай еще рубль, или в сибирку!

Вот тут Лев Александрович расстегнул сюртук и явился во всем блеске. Увидев золотой галун и ордена, полицейский в ту же секунду вскинулся на курятника:

– Ах ты, мошенник! Сам же говорил живые по рублю, битые по полтине и требует за битых, как за живых! Да, знаешь ли, разбойник, что я с тобой сделаю? Прикажите, Ваше Превосходительство, я его сейчас же упрячу в доброе место: этот плутец узнает у меня, как не уважать таких господ и за битых цыплят требовать деньги, как за живых!

Разумеется, Нарышкин заплатил курятнику вчетверо и, поблагодарив полицейского за справедливое решение, отправился домой, а вечером в Эрмитаже рассказал императрице происшествие, как только он один умел рассказывать, подшучивая и представляя в лицах себя, торгаша и полицейского. Все смеялись, кроме Екатерины…

Глава четырнадцатая

Новые земли – новые границы

Князь Потёмкин принимает отречение последнего крымского хана Шахин Герая. Гравюра. XVIII век

М.М. Иванов. Русский военный лагерь вблизи Карасу-Базара в Крыму. 1783

И.-Б. Лампи. Григорий Потемкин. 1790

Путешествие в Могилев

Екатерина не только принимала в Петербурге европейских путешественников, но и с охотой путешествовала сама. Жарким летом 1780 года уже пятидесятилетняя Екатерина отправилась в очередную поездку в Могилев. Там должна была состояться очень важная встреча с австрийцем Иосифом II Габсбургом, императором уже дышавшей на ладан Священной Римской империи, надгосударственным союзом европейских стран, неким средневековым аналогом Евросоюза.

Дорога до Могилева и обратно пролегала через Псковский край. Екатерина много общалась со своими подданными из разных слоев населения, с большим интересом рассматривая драгоценные уборы торопецких купчих – знаменитые шишаки, нечто вроде кокошников, сплошь расшитых речным жемчугом. Императрица занималась благотворительностью, жертвовала на открытие новых школ и сиротских приютов. Но попутно вершилась и большая политика: Екатерина договаривалась с императором Иосифом о заключении австро-русского оборонительного союза. Обе стороны согласились гарантировать друг другу не только существующие владения, но и те завоевания, которые каждая из них может сделать в дальнейшем, ведь Екатерина вынашивала грандиозные планы.

Присоединение Крыма

Екатерина была не просто женщиной, она была мощнейшим политиком своего времени! Она рассуждала о проектах внутреннего благоустройства огромной империи и о дальнейшем расширении ее границ, планируя присоединить к России Крым, все еще сильно зависимый от Турции.

На первых порах Екатерина замыслила, избегая войны с Портой, укрепить русское влияние на полуострове.

В Крыму почти все ремесла и торговля находились в руках армян и греков, то есть лиц православного вероисповедания. Они чувствовали себя не совсем уютно среди мусульман и платили больше налогов, чем мусульмане. Эти подати составляли значительную часть дохода ханской казны. Екатерина предложила Суворову вывести христианское население из Крыма, переселив этих людей в южные губернии России. Сделать это надо было скрытно, путем уговоров и посулов, не привлекая внимания хана.

Затея удалась! Когда хан и феодальная знать опомнились и запротестовали, исход христиан из Крыма уже приобрел массовый характер. Крым покинуло более тридцати тысяч человек, и ханство значительно ослабло.

С дальним прицелом Екатерина пригласила в Петербург наследника крымского престола Шахин Гирея и приняла его самым ласковым образом. Молодой восточный красавец блистал в свете, посещал театр и балы, пользовался успехом у дам, некоторое время состоял адъютантом у Екатерины, которая отзывалась о нем ласково и с уважением.

Когда пришло время и Шахин Гирей занял престол, то он попытался провести в государстве реформы, максимально приблизив образ жизни крымчан к европейскому. Да и сам хан в быту предпочитал европейские, а не мусульманские обычаи, и даже одевался по европейской моде. Но далеко не все крымское общество было готово воспринять эти нововведения! Среди населения поднялся ропот, который перешел в возмущение.

Шахин-Гирей попросил помощи у России, и помощь была оказана. Екатерина писала: «… в Крыму татары начали снова немалые беспокойства… Теперь нужно обещанную защиту дать Хану, свои границы и его, нашего друга, охранить». [35]На территорию Крыма, во все крупные города были введены русские войска под командованием Александра Суворова. Шахин-Гирей совершенно успокоился и не думал о будущем. Он не был ни дальновидным политиком, ни умелым хозяйственником и не пользовался популярностью. Очень быстро хан стал пятым колесом у телеги, ведь власть на полуострове фактически осуществляла русская администрация. А Екатерина бесполезных людей не любила и не уважала. Изучивший свою государыню Потемкин обратился к ней с письмом, в котором обосновал необходимость присоединения Крыма к России. «Положите ж теперь, что Крым Ваш и что нету уже сей бородавки на носу», – призывал он императрицу, – вот вдруг положение границ прекрасное: по Бугу турки граничат с нами непосредственно, потому и дело должны иметь с нами прямо сами, а не под именем других… Вы обязаны возвысить славу России…» В ответ Екатерина направила Потемкину «секретнейший рескрипт», в котором объявила ему свою волю «на присвоение полуострова». Ну, а Шахин Гирею предложили отречься от престола в обмен на мирную обеспеченную жизнь. Он согласился.

В апреле 1783 года Екатериной был издан манифест о присоединении Крыма к России, его зачитали во всех крупных городах полуострова: «…по долгу предлежащего нам попечения о благе и величии отечества, стараясь пользу и безопасность его утвердить, как равно полагая средством навсегда отдаляющим неприятные причины, возмущающие вечный мир между Империями Всероссийской и Оттоманской заключенный…решились мы взять под державу нашу полуостров Крымский, остров Тамань и всю Кубанскую сторону».

Некоторая часть крымской знати эмигрировала в Турцию, но большая часть населения полуострова восприняла присоединение к России благожелательно: люди смертельно устали от непрекращающейся войны и мечтали о безопасной жизни. Шахин Гирей поселился сначала на Кубани с двумя тысячами своих приближенных, гаремом и имуществом. Затем он переехал в Воронеж, потом в Калугу. Русское правительство назначило ему содержание, но Шахин Гирей был чем-то недоволен, переживал об утраченном престоле и в конце концов решил уехать в Турцию. С его стороны это было ошибкой: там Шахин Гирея немедленно взяли под стражу и отправили на остров Родос, где он погиб при невыясненных обстоятельствах.

А на территории бывшего Крымского ханства указом Екатерины была образована Таврическая область. Столицей ее стал Симферополь, в переводе с греческого – Пользоград.

Присоединение Грузии

В августе того же года был заключен «Георгиевский трактат» между Российской империей и Грузинским царством.

Сближение России и Грузии отвечало интересам обеих стран. Еще в разгар первой Русско-турецкой войны, грузинский царь направил в Петербург посольство с предложением взять царства Картли и Кахетию под российское покровительство, однако Екатерина тогда не решилась подписать такой договор. Но переписка между Ираклием II и Екатериной II продолжилась! Спустя десять лет ситуация изменилась, и весной 1783 года был выработан проект Георгиевского трактата.

Грузинский царь Ираклий II обязывался не признавать иной власти, кроме власти и покровительства российских государей. Отныне монархи России утверждали грузинского царя, вступающего на престол, а он приносил им присягу на верность. Царь Картли и Кахетии сохранял «власть, со внутренним управлением сопряженную, суд и расправу, и сбор податей». В свою очередь, Россия брала на себя обязательства содействовать объединению всех грузинских земель и защищать Восточно-Грузинское царство.

Подписание договора с восторгом было встречено грузинским народом, но стало болезненным ударом и по Турции, и по Персии. В Тифлисе был устроен народный маскарад, а во дворце Ираклия II дан торжественный обед, сопровождавшийся пушечной пальбой за здравие Екатерины и царя Ираклия. Причем за здравие Екатерины II был произведен 101 выстрел, а за царя Ираклия только 51, за членов его царской семьи – 31 выстрел.

Новый фаворит!

Григорий Александрович Потемкин-Таврический был куда более масштабной личностью, нежели Григорий Орлов. Он происходил из польской шляхты, как и многие дворяне, получил домашнее образование, затем поступил в Московский университет, где поначалу проявил себя самым отличным образом и даже был награжден медалью. «Хочу непременно быть архиереем или министром», – часто твердил он своим товарищам. Поэзия, философия, богословие и языки, латинский и греческий были его любимыми предметами. Год спустя Григория Потемкина представили ко двору.

А потом что-то пошло не так: Григорий бросил учебу и перестал посещать занятия. Из Университета его исключили «за леность», после чего он поступил в Конную гвардию. Участвовал в перевороте 1762 года на правильной стороне, хотя, по идее, должен был находится на противной. Он был адъютантом принца Гольштейн-Готторпского. За участие в перевороте Потемкин был произведен в подпоручики, получил звание камер-юнкера и 400 душ крепостных.

А потом снова неудача: Потемкин лишился одного глаза. Сплетничали, что ему проткнули глаз шпагой на дуэли или же, что он потерял его, получив сильный удар кулаком от Алексея Орлова. Мол, он попытался ухаживать за Екатериной, чем вызвал ревность Григория Орлова, тот с братьями подкараулил Потемкина в темном переулке и сильно его побил. Но правда куда прозаичнее – будущий фаворит всего лишь неудачно лечил ячмень, воспользовавшись услугами какого-то горе-знахаря.

Потеря глаза вызвала у Потемкина сильнейший приступ депрессии. Он заперся в спальне, не зажигал свет, отрастил бороду и полтора года (!) почти не вставал с постели, погруженный в мрачные мысли. Подобные «периоды хандры» были ему свойственны и в будущем, но все же не такие длительные: он по нескольку дней просиживал у себя в спальне в халате, босой, нечесаный, грыз ногти, и никого не принимал.

Полуторагодичную хандру молодого Потемкина излечила Екатерина. Она прослышала о его несчастье, расчувствовалась, велела призвать его ко двору, ласково с ним побеседовала и… отправила послом в Швецию, ведь в фаворе был Орлов. Время Григория Александровича настало лишь спустя десять лет.

Несмотря на то, что официальным фаворитом Потемкин значился лишь два года, он оставался ближайшим другом императрицы почти до конца жизни и, возможно даже, стал ее морганатическим супругом. Когда его не одолевала хандра, Потемкин отличался кипучей энергией и делал для России много полезного. Екатерина ценила его способности и щедро одаривала своего фаворита. «Не раз замечал я, – с изумлением восклицал один из иностранных послов, – что князю Потемкину оказывали больше почести, чем самой императрице!» [36]Английский посланник, любивший считать чужие деньги, утверждал, что Потемкин за годы своего фавора получил 37 тысяч крепостных крестьян и около девяти миллионов рублей деньгами и драгоценностями. Он был фельдмаршалом, первым министром, вице-президентом Военной коллегии, генерал-губернатором Новороссийской, Азовской и Астраханской губерний. После присоединения Крыма к России Потемкин получил титул светлейшего князя Таврического. «Таврия» – древнее название Крыма. С началом второй Русско-турецкой войны Потемкин был назначен главнокомандующим русской армией. Он распоряжался делами бесконтрольно, и всегда его действия шли на благо стране и Екатерине. Недаром Екатерина говаривала: «Потемкина нельзя купить».

«Потемкин пользовался более широкою, прочною и самостоятельною властью, чем кто-либо, о ком мы знаем из истории, так как его могущество покоилось на гении и великом характере императрицы», – отмечал в своих мемуарах племянник последнего польского короля[37].

Тайный брак

Как и в случае с Григорием Орловым, шли слухи, что Екатерина тайно обвенчалась со своим фаворитом. Об этом, якобы имевшем место, венчании сложено множество легенд. Утверждают, что оно состоялось осенью 1774 или же в начале 1775 года. Разнятся и сведения о месте его проведения. Одни называют Сампсониевский собор в Санкт-Петербурге, другие – старый Храм Вознесения Господня в Сторожах, у Никитских ворот в Москве, располагавшийся на территории московских владений Потемкина; третьи пишут, что венчание состоялось в имении самой Екатерины под Санкт-Петербургом или же в церкви Сампсония Странноприимца на Выборгской стороне.

Свидетелями на венчании якобы были самые доверенные лица: племянник Потемкина бесстрашный генерал Александр Николаевич Самойлов, камергер Екатерины Евграф Александрович Чертков и, конечно, ее любимая камер-юнгфера Мария Саввишна Перекусихина.

Подтверждают легенду о тайном браке и записочки Екатерины II, в которых она порой называет Потемкина множеством нежнейших прозвищ: «Душонок мой, сердечно жалею, что недомогаешь, и прошу об нас не забыть, а мы душою и сердцем навек Гришатке крепки», или же: «Здравствуй, душенька! Я спала до девятого часа и теперь только встала. Каково ты почивал? Пришли сказать нам о сем, буде писать поленишься рано. Люблю тебя, как душу душа, душатка милая», – и уже совсем страстно: «Гришонок, бесценный, беспримерный и милейший на свете! Я тебя чрезвычайно и без памяти люблю, друг милый, целую и обнимаю». «Милый Гришек», «соколик…», – писала Екатерина, но также порой и «муж любезный», «муж милый», «бесценный муж», «муж родной».

Несмотря на то, что Екатерина была уже не очень молода, на момент предполагаемого бракосочетания ей исполнилось 44 года, она якобы родила от Потемкина дочь Елизавету, получившую фамилию Темкина. Девочка эта сначала жила в доме Потемкина, потом была отдана на воспитание в семью Самойлова, а впоследствии вышла замуж за генерала Калагеорги. Но на самом деле доподлинно не известно, кем были мать и отец Елизаветы Темкиной. Может быть и так, что Григорий Александрович прижил ее от другой женщины или взял на воспитание чужого ребенка.

Отношения Потемкина и Екатерины были непростыми. Оба они были масштабными личностями, властолюбцами и блестящими политиками. Екатерина, хоть и могла порой вспылить, но в целом обладала спокойным выдержанным характером. Потемкин же был неврастеником с ярко-выраженной сменой периодов активности и апатии. Но несмотря на сложный характер, он обладал умом, который современники называли гениальным. Фаворит искренне любил и, в отличие от Орлова, уважал Екатерину и был ей предан. Случались у них и размолвки, но каждый раз недолгие. «Мы ссоримся о власти, а не о любви», – писала Екатерина, заверяя Григория Александровича: «Ни время, ни отдаленность и никто на свете не переменят моего образа мыслей к тебе и о тебе».

Путешествие Екатерины II в Крым

Указом Екатерины II в Крыму была учреждена Таврическая область из семи уездов, которая вошла в состав огромной Новороссийской губернии, включавшей также Херсон и Одессу. Потемкин стал ее первым генерал-губернатором.

Очевидно, что обстановка в Крыму была мирной, так как в 1787 году пятидесятивосьмилетняя Екатерина совершила свое знаменитое путешествие в Крым.

Это было грандиозное мероприятие! Оно обошлось казне в 15 миллионов рублей, да еще Потемкин потратил без малого 4 миллиона рублей. Три года готовились к путешествию: благоустраивали дороги, строили путевые дворцы. Царский поезд насчитывал 14 карет и около полутора сотен саней. На каждой станции кортеж ждал целый табун свежих лошадей. Карета императрицы состояла из нескольких помещений, и фактически представляла собой дом на колесах. Ее тянули запряженные цугом 40 лошадей, но даже они не всегда справлялись.

Екатерину сопровождали многочисленные придворные и около трех тысяч человек свиты. Но главным гостем в этом путешествии был император Иосиф II, а также иностранные дипломаты. Им нужно было продемонстрировать, сколь могущественна Россия, сколь сильна ее армия и счастлив народ.

Екатерина провела более полугода в пути, посетив 36 городов.

Потемкин, зная слабости Екатерины, ее любовь к роскоши и к славе, постарался сделать путешествие императрицы по возможности приятным и радостным.

Широко известно выражение «потемкинские деревни» – то есть фикция, миф, обман. Сплетники утверждали, что на всем пути следования кортежа императрицы Потемкин распорядился возвести фанерные домики с хорошенькими палисадниками, чтобы продемонстрировать Екатерине благоденствие края. Иногда вместо домов возводили только фасады, словно театральную декорацию. Правда это или вымысел, уже никто не скажет.

А вот что точно известно – так это, какие представления разыгрались в Инкерманской бухте! На берегу возвели павильон, напоминавший кинотеатр, в котором «экран» был скрыт огромным занавесом. За занавесом пряталась бухта Севастополя, сам город и флот. Во время застолья по знаку Потемкина занавес раздвинули, и глазам присутствующих открылось великолепное зрелище. На живописных берегах раскинулся только что отстроенный город, покачивающиеся на рейде корабли приветствовали императрицу пушечным салютом. Иностранные дипломаты дивились, каким образом Потемкину удалось в столь короткое время создать флот, соорудить город и даже заселить его.

Государыня гуляла по Севастополю, побывала в церкви Святого Николая (сегодня Дом офицеров), на флагманском линейном корабле «Слава Екатерины», общалась с офицерами. Вечером императрице был показан «спектакль»: на Северной стороне был устроен фальшивый городок, который подвергли бомбардировке, взорвали и подожгли.

Крымские амазонки

Чтобы порадовать и впечатлить Екатерину, не чуждую идей равноправия женщин, Потемкин распорядился сформировать особую роту – крымских амазонок. Это были жены и дочери офицеров, по большей части местные гречанки. Амазонки нарядились в зеленые куртки, юбки из малинового бархата и белые тюрбаны с блестками и страусиными перьями. Командовала ротой юная Елена Сарандова[38], супруга капитана Сарандова. Государыня, сама любившая в юности одеваться в военный мундир, оценила по достоинству выправку и ловкость крымских амазонок.

Не обошлось без конфуза: римский император Иосиф II, путешествовавший вместе с императрицею, выехал вперед, обогнав процессию. При виде прекрасных всадниц он столь воспламенился, что подъехал к Сарандовой и бесцеремонно поцеловал женщину в губы. Наглая выходка возмутила амазонок. Однако Сарандова не растерялась и решительно пресекла бунт словами: «Смирно! Чего испугались? Император не отнял у меня губ и не оставил своих». Слово «император» подействовало и амазонки обуздали свой гнев. Однако напуганный Иосиф II был вынужден поспешно вернуться к карете Екатерины и предпочел продолжить путь уже вместе с ней.

Екатерина, не выходя из кареты, подозвала Сарандову, подала ей руку, поцеловала в лоб, и потрепав по плечу, сказала: «Поздравляю вас, амазонский капитан, ваша рота исправна, я ею очень довольна». Позднее государыня прислала прекрасной амазонке в подарок дорогой бриллиантовый перстень.

Вскоре после отбытия российской императрицы из Крыма необычная рота была расформирована. [39]

Глава пятнадцатая

Гром победы, раздавайся!

В. Боровиковский. Елизавета Тёмкина. 1798

Я. Плерш. Отправление Екатерины II из Канева в 1787 году. XVIII век

Д. Левицкий. Портрет Екатерины II. 1794

Вторая русско-турецкая война

Турецкий султан не мог так легко примириться с утратой столь огромной и богатой земли, как Крым. Вторая война с Турцией началась в августе 1787 года. Военные действия велись одновременно в Крыму и на Северном Кавказе. Сражение за крепость Очаков, обеспечивавшую контроль над днепровским лиманом, стало одним из важнейших в этой войне. Командовали русскими полками впоследствии прославленные военачальники – Багратион, Барклай де Толли, Кутузов, Платов. Суворов планировал сразу взять крепость штурмом, но Потемкин предпочел осадить ее. Осада длилась до декабря, но крепость все не сдавалась. Миновало лето, наступила холодная дождливая осень, затем морозная зима… Держать осаду в зимнее время стоило немалых денег.

Екатерине надоело ждать, она волновалась, выражала недовольство и каждый день спрашивала, не взят ли Очаков. Гавриил Романович Державин заметил, что в это время «при дворе были весьма дурные толки о Потемкине, и едва ему не было отказано от команды». Светлейший князь понял, что необходимы решительные действия, и дал Суворову приказ штурмовать крепость. И все решилось за несколько часов. Ранним декабрьским утром штурм начался, а к полудню крепость была взята. Еще некоторое время внутри крепостных стен шли бои.

Потемкин находился на одной из батарей и следил за ходом боя. Когда к нему привели плененного коменданта крепости, генерал-фельдмаршал гневно сказал ему:

– Твоему упрямству обязаны мы этим кровопролитием!

На что турок спокойно ответил:

– Оставь напрасные упреки, я исполнил свой долг, как ты свой; судьба решила дело.

После штурма Очаков представлял собой ужасное зрелище. Трупов было множество, и если ради своих солдаты принялись долбить мерзлую землю, чтобы похоронить их, то вражеские тела просто вывезли на лед лимана, где они лежали до весны, привлекая хищников.

За взятие Очакова князь Потемкин получил от Екатерины II высшую полководческую награду того времени – орден Святого Георгия 1-й степени, шпагу, украшенную бриллиантами, и 100 тысяч рублей. Награды получили и остальные участники взятия крепости: им выдали премию равную жалованью за полгода.

Следом за Очаковым пали и другие крепости – Сулин, Исакча, Тульча и Килия. Их гарнизоны отступили в Измаил, считавшийся неприступным. Екатерина об этом слышала, но со своей обычной решительностью отдала приказ взять крепость. Генералы Гудович, Павел Потемкин и Дерибас несколько раз штурмовали Измаил, но с задачей не справились. Все лето прошло в бесплодных атаках. Солдаты очень устали и разуверились в возможности взять Измаил. К тому же осень выдалась дождливой, обмундирование намокало, его не успевали сушить, и солдаты простужались. Генералы убеждали Потемкина, что осаду нужно снять. Понимая, как разгневается Екатерина, Потемкин вызвал к Измаилу непобедимого генерал-аншефа Суворова. У них были сложные отношения: Потемкин признавал полководческий гений Суворова, но при этом отчаянно ревновал и даже завидовал ему. Фавориту, привыкшему во всем быть первым, было трудно признать, что кто-то неизмеримо превосходит его своими талантами.

Суворов сразу же принялся за обучение солдат. Он приказал построить точную копию Измаила – его рва, валов и стен. Причем макет был чуть выше, чем реальная крепость. На этом макете Суворов обучал войска, оттачивая их действия, чтобы в дальнейшем при реальном штурме каждый человек знал, что ему делать.

В середине декабря Суворов передал коменданту Измаила предложение сдаться: «Я с войсками сюда пришел. 24 часа на размышление – воля. Первый мой выстрел – неволя. Штурм – смерть. Что и оставляю вам на рассмотрение».

Комендант Измаила ответил русскому полководцу цветистой восточной фразой: «Скорее Дунай остановит течение и небо преклонится перед землей, чем падет Измаил».

Тогда Суворов начал артподготовку. Турецкая артиллерия отвечала, но ближе к концу дня ее залпы практически прекратились. В половине шестого утра солдаты пошли на штурм. Для того, чтобы ворваться в город потребовалось несколько атак, однако уже к восьми утра русские войска овладели всеми крепостными стенами, и еще несколько часов бои шли внутри крепости. Лишь в четыре часа дня штурм Измаила был окончен. Крепость пала. Суворов отправил послание императрице – «Русский флаг на стенах измаилских».

Вскоре был заключен Ясский мирный договор, очень для России выгодный.

1 июля 1788 – начало русско-шведской войны

А между тем, и другие враги России не дремали. Воспользовавшись тем, что Екатерина была отвлечена на войну с Турцией, на Россию напали шведы, стремясь вернуть былое господство на Балтике.

В июне 1788 года шведская армия в количестве 38 тысяч человек вторглась на территорию России. Численность русских войск на границе со Швецией составляла примерно 15 тысяч человек.

Шведский король предъявил Екатерине II совершенно непомерные требования: уступить Швеции части Финляндии и Карелии, приобретенные еще в царствование Петра I; уступить Турции Крым; разоружить русский флот. Ответом на это была высылка шведского посольства из Санкт-Петербурга.

Шведские войска вторглись на российскую территорию, подошли к старой крепости Нейшлот [40]и потребовали сдать крепость. На это требование комендант Нейшлота – майор Кузьмин, потерявший руку еще в первую русско-турецкую войну, ответил: «Я без руки и не могу отворить ворота, пусть его величество сам потрудится». Хотя в гарнизоне крепости находилось всего 200–230 человек, шведы не смогли преодолеть их оборону.

Так и не взяв Нейшлот, шведы двинулись дальше. Бои шли уже совсем близко к Петербургу, враги готовили план по захвату города. Пушечные выстрелы раздавались так близко, что улицы столицы наполнились дымом. Но шестидесятилетняя Екатерина бодрости духа не теряла и лишь весело шутила по этому поводу, поздравляя себя с тем, что тоже понюхала пороху. Она не собиралась эвакуироваться и покидать столицу, а отправилась в церковь на торжественный молебен по случаю очередной победы над турками. Вернувшись из храма, заявила, что видела вокруг церкви такое множество народа, что «этой толпы было бы достаточно, чтобы забить шведов камнями, собранными с мостовых Санкт-Петербурга».

И она оказалась права. В начале августа шведские войска, разграбив и без того бедный Нейшлотский уезд, покинули территорию России. Императрица насмешливо писала Потемкину: «По двудневной стрельбе на Нейшлот шведы пошли грабить Нейшлотский уезд. Я у тебя спрашиваю, что там грабить можно?»

Она высмеяла это нападение в комической опере «Горебогатырь Косометович». Музыку к ее либретто создал испанец Висенте Мартин-и-Солера, работавший в Санкт-Петербурге. Горебогатырь – ее главный герой отправился в поход за подвигами, но не смог войти в избушку, обороняемую одноруким стариком с кочергой, а вернувшись домой, хвастался и врал. Дабы не оскорблять иностранных министров, оперу запретили ставить в Санкт-Петербурге в городских театрах, но в Москве, где не было дипломатических представительств, ее ставили часто, и она имела огромный успех. Юные великие князья даже выучили ее наизусть.

Главные сражения развернулись на море

Русско-шведская война продолжилась.

В Гогландском сражении русские потеряли один корабль, но нанесли противнику поражение. Командовал русскими войсками талантливый адмирал Грейг, который вскоре после сражения заболел брюшным тифом и умер.

Тогда Екатерина II назначила командующим флотом уже немолодого Василия Яковлевича Чичагова – полярного исследователя, неустрашимого человека. Он одержал несколько побед над превосходящими силами противника: у острова Эланд, в первом Роченсальском и Ревельском сражениях. Шведы отступили. По сути, Чичагов сорвал им весь стратегический план войны.

Потерпели шведы поражение у Красной Горы и в Выборгском заливе… Зато Второе Роченсальмское сражение принесло шведам победу! И они заговорили о мире.

Война закончилась подписанием Верельского мирного договора на условиях сохранения довоенных границ. Мир этот в Лондоне и Берлине вызвал крайнее неудовольствие, ведь европейские монархи мечтали о том, чтобы Россия завязла в войне и ослабела.

С личностью адмирала Чичагова связан очаровательный анекдот, живо рисующий доброту и находчивость Екатерины II. По приезде Чичагова в Петербург императрица приняла его милостиво и изъявила желание, чтобы он рассказал ей о своих походах. Для это она пригласила его к себе. Государыню предупреждали, что адмирал почти не бывал в хорошем обществе, иногда употребляет неприличные выражения и может не угодить ей своим рассказом. Но императрица желания своего не изменила. Явился Чичагов. Государыня приняла его в своем кабинете и вежливо сказала, что готова слушать. Старик начал… Не привыкнув говорить в присутствии императрицы, он робел, но чем дальше входил в рассказ, тем больше оживлялся и наконец пришел в такую восторженность, что кричал, махал руками и горячился, как бы при разговоре с равным себе. Описав решительную битву и дойдя до того, когда неприятельский флот обратился в полное бегство, адмирал все забыл, ругал трусов-шведов, причем употреблял такие слова, которые можно слышать только в толпе черного народа. «Я их… я их…» – кричал адмирал. Вдруг старик опомнился, в ужасе вскочил с кресел и повалился перед императрицей…

– Виноват, матушка, Ваше императорское Величество…

– Ничего, – кротко сказала императрица, не дав заметить, что поняла непристойные выражения. – Ничего, Василий Яковлевич, продолжайте; я ваших морских терминов не разумею.

Она так простодушно говорила это, что старик от души поверил, опять сел и докончил рассказ. Императрица отпустила его с чрезвычайным благоволением.

Подобные происшествия не гневили ее, а забавляли.

Последний триумф Потемкина

Для Потемкина Екатерина II выстроила в Санкт-Петербурге дворец, получивший название Таврического. В этом дворце весной 1791 года светлейший князь устроил великолепный праздник в честь обожаемой государыни. Гостей набралось около трех тысяч человек. Гавриил Романович Державин написал, что «все богатство Азии и все искусство Европы совокуплено там было к украшению храма торжеств Великой Екатерины».

Главной гостьей, конечно, была императрица, приехавшая во дворец со всем семейством и даже с внуками. А вот сам герой Измаила, Александр Васильевич Суворов на торжестве не присутствовал: по высочайшему повелению он был направлен в Финляндию для инспектирования пограничных крепостей. Екатерина, высоко ценившая полководческие таланты Александра Васильевича, сочла лучшим не сталкивать на празднике двух соперников.

Потемкин постарался сделать праздник незабываемым! Были сооружены триумфальные врата из двух огромных гранитных и четырех яшмовых столпов, с позлащенными подножиями и капителями, увенчанные надписью «Екатерине Великой». За ними открывалась огромная зала, способная вместить пять тысяч человек. В центре ее стоял алтарь с вызолоченной пирамидой, увенчанной именем Екатерины. Пирамида эта была «украшена висящими гранеными цепочками и венцами, из разных цветно-прозрачных каменьев составленными». «Сим блестящим памятником хозяин хотел, кажется, изобразить твердость и сияние вечной славы своей благотворительницы», – пояснял описавший этот праздник Гавриил Державин, добавлявший, что нельзя было «лучше представить добродетель, разливающую всюду свое сияние».

По обычаям того времени каждый придворный праздник открывал полонез. На празднике в Таврическом дворце оркестр и хор впервые исполнили полонез:

Гром победы, раздавайся!

Веселися, храбрый Росс!

Звучной славой украшайся:

Магомета ты потрес.

Славься сим, Екатерина,

Славься, нежная к нам мать!

Текст гимна-марша сочинил Гавриил Романович Державин, а музыку к нему – композитор Осип Антонович Козловский.

Программу праздника составили спектакли, танцы «двадцати четырех пар знаменитейших и прекраснейших жен, девиц и юношей», причем в танцах участвовали и внуки Екатерины. Затем состоялся ужин, в меню которого значились блюда с пышными названиями: «бомбы а-ля Сарданапал» – фаршированный картофель или же «троянский конь», набитый разнообразными колбасами, поросенок. По наступлении темноты во всех залах дворца и даже в парке устроили грандиозную иллюминацию, то есть расставили множество свечей. Для их изготовления было закуплено немыслимое количество дорогого белого свечного воска. Того, что был поставлен в Петербург не хватило, пришлось везти из других городов.

Гром победы раздавайся

Особым аттракционом служила зеркальная пещера, искусно освещенная несколькими свечами, пламя которых бесконечно множилось в отражениях. Внутри пещеры были сооружены «водный кладезь и купель резная из паросского мрамора, выше роста человеческого».

Еще одной драгоценной игрушкой стал автоматон – механический золотой слон, обвешанный жемчужной бахромой, убранный алмазами и изумрудами, который вращал хоботом. «Персиянин, сидящий на нем, ударил в колокол, и сие было возвещением театрального представления», – сообщает нам Державин. Он описал и сам спектакль: «Открылся занавес. Место действия и помост осветился лучезарным солнцем, в средине которого сияло в зеленых лаврах вензеловое имя Екатерины II. Выступили танцовщики, представлявшие поселян и поселянок. Воздевая руки к сему благотворному светилу, они показывали движениями усерднейшие свои чувствования. Балет препровождаем был музыкою и пением».

Это было лишь вступлением к спектаклю, представлявшему «смирнского купца, торгующего невольниками всех народов. Но, к чести российского оружия, не было ни одного соотечественника нашего в плену сего корыстолюбивого варвара. Какая перемена политического нашего состояния! Давно ли Украйна и низовые места подвержены были непрестанным набегам хищных орд? давно ли? О, коль приятно напоминание минувших напастей, когда оне прошли, как страшный сон! Теперь мы наслаждаемся в пресветлых торжествах благоденствием. О потомство! ведай: все сие есть творение духа Екатерины», – верноподданнически заключал Державин.

Вспомните, как в1760 годы Екатерину возмущала лесть, как негодовала она, что вместо дел придворные поют дифирамбы ее достоинствам… Времена переменились: теперь императрица воспринимала лесть, как должное. Безудержное восхваление ее талантов и государственной мудрости стало частью политики Екатерины.

Решив снискать любовь простого народа, Потемкин распорядился у входа во дворец выставить бочки с вином и столы с закуской. Каждый мог подойти и угоститься.

Фаворит из кожи вон лез, чтобы порадовать Екатерину. Однако он немного не рассчитал: его возлюбленная государыня уже разменяла седьмой десяток, и ей было трудно выдержать столь много шума и веселья. Несколько раз удалялась она для отдыха «в чертог, устланный коврами и обитый драгоценными тканями», но все же вынуждена была уехать до окончания празднества. Екатерина очень устала. Некоторые историки даже делают вывод, что императрица уже охладела к Потемкину.

Этот триумф стал для Григория Александровича последним. Он был вынужден уехать обратно в Яссы, где шли мирные переговоры, там заболел и хотел вернуться в Николаев, но умер в степи в 40 километрах от Ясс на руках у своей любовницы графини Екатерины Браницкой.

Получив известие о смерти своего фаворита среди бескрайней степи, Екатерина была потрясена. Потемкин был лет на десять ее моложе. Обычно сдержанная, она проплакала несколько дней. «Вчера ввечеру, – записал ее секретарь Храповицкий 19 ноября, – и сегодня поутру плакали, 24 ноября. Причесались, убрали голову, но при надевании платья вдруг слезы… Жалуются ипохондриею и не могут сносить публики, 4 декабря… вдруг прыснули слезы при чтении письма из Ясс».

Своему постоянному корреспонденту Гримму Екатерина писала, что известие о кончине Потемкина стало дня нее страшным ударом, который поразил ее «как обухом в голову». «…В нем было… одно редкое качество, отличавшее его от всех других людей: у него была смелость в сердце, смелость в уме, смелость в душе. Благодаря этому мы всегда понимали друг друга и не обращали внимания на толки тех, кто меньше нас смыслил. По моему мнению, князь Потемкин был великий человек, который не выполнил и половины того, что в состоянии был сделать. Теперь вся тяжесть правления лежит на мне одной!» [41]—добавляла она в отчаянии.

Екатерина распорядилась: «…тело покойного князя перевесть в Херсон, и там погребеть со всеми подобающими степени и заслугам его почестями». Для этого под полом Екатерининского собора города приказано было устроить склеп. Этот склеп просуществовал до 1798 года, когда его уничтожили по приказу Павла I. Тело же некогда всесильного фаворита «без дальнейшей огласки, в самом же том погребу погребено было в особо вырытую яму, а погреб засыпан землею и изглажен так, как бы его никогда не бывало».

Глава шестнадцатая

Неофициальная Екатерина

Екатерина Великая и Григорий Потемкин. Гравюра. XVIII век

Г. Скородумов. Потемкин на смертном одре. Гравюра. XVII век

Стефано Торелли. Екатерина II в русском костюме. 1780

Флигель-адъютанты

Екатерина никогда не старалась скрывать своих лет, хотя мысль о старости и была ей неприятна. «Хорош подарок, который приносит мне этот день, – писала она в ответ на неуместное напоминание о дне ее рождения, – еще один лишний год! Ах, если бы императрицам могло быть всегда пятнадцать лет!»

Молодые любовники позволяли ей чувствовать себя моложе. Меняла Екатерина их очень часто, и о любовниках Екатерины II ходили многочисленные сплетни. Екатерина стала притчей во языцех у своих современников, причем по всей Европе, настолько она ломала привычные шаблоны, действуя решительно, по-мужски. Ее именовали Клеопатрой, Северной Семирамидой, Северной Кибелой и даже Мессалиной… Звучные эти прозвания содержали скрытый смысл, согласно легендам, Клеопатра и Мессалина отличались распутством, персидская Семирамида убила своего супруга, а обряды в честь древней богини Кибелы включали ритуальные оргии.

О Екатерине еще при ее жизни писали книги, но не всегда уважительного содержания. Иногда ей даже приходилось платить авторам, чтобы книгу не издавали, по крайней мере до ее кончины. Так вышло с Клодом Карломаном де Рюльером, в бытность свою посланником в России, собиравшем всевозможные сплетни и анекдоты, которые он объединил в рукописи «История и анекдоты о революции в России 1762 года». [42]

Пристрастия Екатерины, обычаи русского двора – все это вызывало горячий интерес. Француз Жан-Шарль Лаво тоже написал книгу, где выставлял русскую императрицу женщиной аморальной и развращенной. Издана она была только после смерти Екатерины и никогда не переводилась на русский язык. Основывался он на донесениях французских шпионов, то есть на тех же самых сплетнях.

О любовных похождениях Екатерины Великой рассказывали анекдоты, сюжеты которых явно были заимствованы у Боккаччо. Эти анекдоты выставляли русскую императрицу нимфоманкой и крайне неумной женщиной. А таковой она уж точно не была! Екатерина резонно возражала докучливым моралистам: «Я делаю и государству не малую пользу, воспитывая молодых людей».

Подсчитать количество красавцев, имевших пропуск в спальню императрицы, довольно трудно. Особо ретивые биографы утверждали, что за 34 года царствования их сменилось более двадцати. Русским историком Барсковым был даже составлен список фаворитов государыни, среди которых есть как мимолетные связи, так и длительные романы.

Будь Екатерина мужчиной, такое количество любовных связей никого бы не смутило. К примеру, список любовниц французского короля Генриха IV насчитывает более тридцати дам, Людовика XV – около пятнадцати, причем их точно так же подбирала королю маркиза Помпадур, как Екатерине – Потемкин. Но там речь шла о мужчинах, а Екатерина была женщиной. Для женщин в обществе были установлены иные правила, которые Екатерина выполнять не собиралась. Она была Самодержицей Всероссийской и устанавливала свои законы.

Можно предположить, что за годы несчастливого брака, когда она, привлекательная молодая женщина, должна была униженно выпрашивать у своего нежеланного и нелюбимого супруга супружескую близость словно подаяние, у Екатерины выработалось довольно циничное отношение к сексу, однако она в нем нуждалась. Екатерина вовсе не влюблялась в своих фаворитов, она ими пользовалась. Понимая, что строгое воздержание ей не подходит, она с немецкой педантичностью превратила фаворитизм в своего рода учреждение, постаравшись максимально обезопасить себя как от ненужных страстей, так и от практических неприятностей. Поставлял молодых любовников Екатерине не кто иной как Григорий Александрович Потемкин, и сам имевший большое количество любовниц. Поговаривали, что он сожительствовал с пятью своими племянницами. В физическом плане эти тайные супруги предоставляли друг другу полную свободу.

Происходило все так: как только место «флигель-адьютанта» при императрице освобождалось, Григорий Александрович представлял ее величеству несколько новых молодых людей, набранных им среди кавалергардов, а Екатерина указывала на того, кто ей приглянулся. Но это был лишь первый тур кастинга.

Избранного для начала осматривал лейб-медик государыни англичанин Роджерсон и выдавал свидетельство о том, что кандидат здоров. Термин «здоровье» понимался крайне однобоко, так одному из фаворитов пришлось дать спешную отставку, когда выяснилось, что он кашляет кровью. Лекарь проглядел туберкулез! Впрочем, о заразности этой болезни тогда почти не знали.

Прошедшего врачебный осмотр кандидата поручали заботам Анны Степановны Протасовой или же Марии Саввишны Перекусихиной, обе они были ближайшими доверенными лицами императрицы, ее верными прислужницами и задушевными подругами. О них стоит рассказать особо.

Мария Саввишна Перекусихина родилась в семье небогатых провинциальных дворян, образования никакого не получила и значилась при императрице камер-юнгферой, а проще говоря – горничной. Но беда тому, кто обидит Марию Саввишну или не проявит должного уважения!

Мария Саввишна искренне любила свою государыню как подругу, а не из корысти. Императрица ценила ее доброту и приятный нрав. Отношения их были очень близкими. Рассказывают, что однажды в день свадьбы племянницы Марии Саввишны, Екатерина подарила ей дорогое кольцо со своим портретом в мужском костюме, сказав при этом: «Вот и тебе жених, которому, я уверена, ты никогда не изменишь».[43]

Зла Перекусихина никому не делала, хотя имела огромное влияние на императрицу: они были на «ты». По утрам Мария Саввишна первой являлась в спальню государыни, помогала ей в туалете, сопровождала во всех путешествиях, причем государыня всегда заботилась, чтобы ее милую подругу обустраивали с надлежащими удобствами. Однажды сам Потемкин получил выговор за то, что во время путешествия разместил Перекусихину в тесной комнатушке, к тому же заставленной чужими чемоданами.

Другой дамой была графиня Анна Степановна Протасова, прозванная «Королевой Таити» за смуглый цвет лица. Из-за темного оттенка кожи ее считали очень некрасивой: в XVIII веке залогом женской красоты считалось белое личико. «Безобразная и черная, как королева островов Таити», – отзывалась о ней графиня Головина, очевидно Протасову не любившая. Очень некрасивой считали ее и остальные придворные. Сейчас это кажется странным. Многочисленные портреты Протасовой изображают женщину вполне приятной внешности.

Графиня Головина добавляла: «Она принадлежала к интимному кружку государыни не потому, чтобы она была другом императрицы или обладала высокими качествами, а потому, что была бедна и ворчлива». Это замечание, конечно, истине не соответствовало. Екатерина, прекрасно разбиравшаяся в людях, любила Протасову за честность и ум. Анна Степановна была доверенным лицом Екатерины и часто сопровождала ее в поездках.

Сплетники величали Перекусихину и Протасову «пробир-дамами» или «пробовальщицами». В их обязанности входило на практике проэкзаменовать молодого человека и решить, подходит он государыне или нет. Красотой ни та, ни другая не отличались. В этом был смысл: молодой человек не имел права оплошать даже при свидании с немолодой и некрасивой дамой, дабы впоследствии не расстроить своей немочью императрицу. Кроме того, эти дамы с кандидатом разговаривали, выясняя, способен ли он поддержать приятную беседу, не дурак ли он. Дураков Екатерина на дух не выносила.

Если эти особы выносили положительный вердикт, то молодого человека препровождали в специальные покои, смежные с комнатами ее величества. Открыв свой письменный стол, избранник императрицы находил там сто тысяч рублей золотом – дар императрицы на первое время.

Рассказывают, что еще в начале XIX века в Зимнем дворце сохранились две комнаты: одна из них была расписана фривольными миниатюрами, другая – такими же миниатюрами, но с изображениями любовников государыни. Во время Великой Отечественной войны погибли последние предметы меблировки из этих покоев, среди них были журнальный столик и стул, ножки которых были выполнены в виде эрегированные мужских половых органов.

На подарки своим фаворитам императрица не скупилась! Английский посланник Гаррис привел следующий список расходов российский императрицы: фаворит Васильчиков за два года своего счастья получил 100 тысяч рублей деньгами, 50 тысяч рублей драгоценностями, дворец с мебелью стоимостью 100 тысяч рублей, посудой 50 тысяч, крепостных крестьян 7 тысяч душ и пенсию в 20 тысяч рублей при отставке.

Петр Завадовский, бывший в милости тоже два года, получил почти 10 тысяч крепостных крестьян, 80 тысяч рублей драгоценностями, 150 тысяч деньгами, 30 тысяч посудой и пенсию в 10 тысяч рублей. Примерно такие же суммы англичанин насчитал расходов на каждого фаворита, конечно, кроме Орлова и Потемкина. Те приобрели намного больше.

Подобные подсчеты проводил и француз Жан-Анри Кастера – современник Екатерины, написавший о ней книгу. Он считал, что братья Орловы получили 17 миллионов рублей, Потемкин – 50 миллионов, Васильчиков и Завадовский – каждый более чем по миллиону и примерно такие же суммы на каждого следующего фаворита. Всего он насчитал 92 миллиона 500 тысяч расходов за все годы царствования Екатерины.

Увы, за роскошь и благоволение приходилось платить свободой. «Паренек считает житье свое тюрьмою, очень скучает», – записал как-то секретарь императрицы ее слова об одном из фаворитов. И дело было не только в ревности. Императрица понимала, что не слишком умные, не слишком опытные, но тщеславные молодые люди могут наделать массу глупостей, расплачиваться за которые придется ей. Поэтому все поступки временщика должны были подчиняться непреложным правилам и бдительному надзору, примерно такому же, как некогда был установлен за ней самой Елизаветой Петровной.

Амурный список

Как уже говорилось выше, почти все молодые люди, снискавшие честь удостоиться внимания государыни, были креатурами Потемкина. Он всегда заботился о том, чтобы кандидат не блистал ни особым умом, ни лишними талантами: конкуренты ему были ни к чему.

Первый раз Потемкин чуть было ни просчитался: Петр Васильевич Завадовский оказался способным и знающим человеком. Он учился в иезуитском училище и Киевской духовной академии, участвовал в Русско-турецкой войне, отличился в битвах. Екатерина не на шутку к нему привязалась, вызвав отчаянную ревность Потемкина. Он был готов уступить другому место в постели императрицы, но не в ее сердце. Императрица ласково успокаивала своего ненаглядного «Гришека»: «Какая тебе нужда сказать, что жив не останется тот, кто место твое займет? Похоже ли на дело, чтоб ты страхом захотел приневолить сердце? Самый мерзкий способ сей непохож вовсе на твой образ мысли, в котором нигде лихо не обитает. А тут бы одна амбиция, а не любовь действовала. Но вычеркни сии строки и истреби о том и мысли, ибо все это пустошь. <…> Не печалься. Скорее, ты мною скучишь, нежели я. Как бы то ни было, я приветлива и постоянного сложения, и привычка и дружба более и более любовь во мне подкрепляют. <…> Опасаться тебе причины никакой нету. Равного тебе нету».

В конце концов, по настоянию Григория Александровича, Екатерина рассталась с Завадовским, богато его наградив, как она всегда поступала со своими фаворитами. Но в отличие от остальных, Завадовский не потерял влияние при дворе: он стал действительным тайным советником и членом Государственного совета.

Менее года «в случае» продержался Семен Гаврилович Зорич – темпераментный серб из знатного рода Наранджичей. Еще ребенком привез его в Россию офицер Максим Зорич, который усыновил мальчика и дал ему свою фамилию.

По тогдашнему обычаю Семена еще девятилетним записали в гусарский полк, а к пятнадцати годам он уже имел чин вахмистра. Карьера молодого человека складывалась бурно: он был ранен, побывал в прусском плену, участвовал в Русско-турецкой войне, проявил героизм, затем снова попал в плен, где пробыл пять лет.

В 1775 году, вернувшись в Россию, Зорич стал адъютантом Потемкина и по его протекции был представлен Екатерине II. Поначалу Екатерина была в восторге от молодого красавца-героя, но затем выявился один значительный недостаток: молодой человек не знал меры в карточных играх. Ему не везло, и он немедленно проматывал все деньги, которые вручала ему императрица. Потемкин посоветовал своей царственной подруге расстаться с фаворитом, Зорич узнал об этом и полез в драку. Их разняли. Тогда юный временщик повалился в ноги своей благодетельнице, клянясь в любви, предлагая отобрать все подарки, оставив лишь свою нежность. Екатерина расчувствовалась, и отставка молодого человека была отложена на несколько месяцев.

И все же вскоре после очередного проигрыша Зоричу пришлось покинуть двор. Он был пожалован семью тысячами крестьян и поселился в подаренном ему Екатериной II местечке Шклове. Вдали от искушений двора, в провинции Зорич остепенился и очень много сделал для развития города. Сейчас там стоит ему памятник. В1780 году он еще раз встретился с императрицей, проезжавшей через Шклов. Зорич встретил ее иллюминацией, маскарадом и театральным представлением.

Его место занял Иван Николаевич Римский-Корсаков – смоленский дворянин, капитан и писаный красавец. Оценив привлекательную внешность Римского-Корсакова, а также его заурядность, которая решительным образом исключала его из числа соперников в борьбе за влияние на Екатерину, Потемкин представил его императрице в числе четырех других офицеров.

Екатерина тоже оценила красоту Римского-Корсакова, назвав его «лучшим божеским сотворением», а еще ей понравилось, что молодой человек прекрасно играет на скрипке, так, что «не только люди, но и животные заслушиваются его игрой». Впрочем, у Великой Екатерины совсем не было музыкального слуха.

Новый фаворит был осыпан милостями. В числе прочего ему был подарен дом в Петербурге. Существует анекдот, что, получив этот подарок, Римский-Корсаков занялся его обстановкой и пожелал составить библиотеку, для чего послал за книгопродавцем. На вопрос последнего: какие книги ему нужны, он ответил: «Ну, знаете, большие тома внизу, а маленькие книжки вверху, как у Ее Величества».

Екатерина, давшая ему прозвище «Пирр, царь Эпирский», так характеризовала его в письме Гримму: «Прихоть? Прихоть? Знаете ли вы, что эти слова вовсе не подходят, когда речь идет о Пирре, царе Эпирском, который приводит в смущение всех художников и отчаяние скульпторов? Не прихоть, милостивый государь, а восхищение, восторг перед несравненным творением природы! <…> Никогда Пирр не делал жеста или движения, которое не было бы полно благородства и грации. Он сияет, как солнце, и разливает свой блеск вокруг себя. В нем нет ничего изнеженного; он мужественен и именно таков, каким бы вы хотели, чтобы он был; одним словом, это Пирр, царь Эпирский. Все в нем гармонично; нет ничего, что бы выделялось; такое впечатление производят дары природы, особенные в своей красоте; искусство тут ни при чем; о манерности говорить не приходится».

Однако уже через год императрица жестоко разочаровалась. Она застала своего Пирра в объятиях молодой красавицы графини Прасковьи Александровны Брюс, известной вертихвостки. Оскорбленная Екатерина немедленно удалила обоих прочь от двора. Римский-Корсаков очень страдал в разлуке, и совсем не из-за потери влияния, ему не хватало общества умной, сильной, образованной женщины. Возможно, поэтому он вскоре завел роман с графиней Екатериной Петровной Строгановой, которая была его старше на десять лет. Строганова ответила на чувство молодого человека, развелась с мужем и вышла за Римского-Корсакова. Корсаков обожал ее несмотря на то, что она постарела и в конце жизни «лишилась движения ног». Он имел от нее сына и двух дочерей.

А вот судьба Прасковьи Ивановны Брюс сложилась не столь счастливо. Она лишилась дружбы государыни и «была от двора отогнана», после чего попеременно жила то за границей, то в Москве. Лишь за несколько месяцев до смерти, уже будучи больной, она случайно встретилась в дороге с императрицей, возвращавшеюся из Москвы в Петербург. Екатерина II приняла ее очень ласково, взяла с собою в экипаж и долго беседовала с нею наедине. Затем дамы простились навсегда.

Сменив несколько фаворитов, – запомнились только фамилии Левашева, Высоцкого – государыня утешилась в объятиях Александра Дмитриевича Ланского – сына бедного смоленского помещика, служившего в Измайловском полку. В 1779 году императрица Екатерина II обратила на него внимание, и Потемкин представил его ей. Юноша получил 100 рублей на гардероб и переехал во дворец. Вскоре он был пожалован в действительные камергеры, затем в генерал-адъютанты, произведен в генерал-поручики. Несмотря на все эти милости, он не вмешивался в государственные дела и интриги, вызывая умиление даже у канцлера Безбородко. «Сущий ангел», – так отзывался о нем этот человек. Умный и любознательный Ланской много читал, увлекался науками и коллекционированием, на что Екатерина не жалела средств.

Она могла увлекаться и другими молодыми людьми: Ермоловым, Мордвиновым, но Ланской продолжал находиться при ней. Он отличался такой преданностью императрице, какой она, по собственному признанию, «в жизни не встречала».

Увы, этот роман окончился печально. Ланской тяжело заболел и умер в возрасте 26-ти лет: «злокачественная горячка в соединении с жабой свела его в могилу в пять суток». Сплетничали, что болезнь вызвали афродизиаки, которыми он злоупотреблял, или того хлеще, что его отравил Потемкин… Гибель юноши крайне опечалила Екатерину. Во время болезни она не отходила от его постели, ухаживая за ним, как сиделка. После она писала Гримму: «Моего счастья не стало. Я думала, что не переживу невознаградимой потери моего лучшего друга, постигшей меня неделю тому назад. Я надеялась, что он будет опорой моей старости; он усердно трудился над своим образованием, делал успехи, усваивал себе мои вкусы. Это был юноша, которого я воспитывала, признательный, с мягкой душой, честный, разделявший мои огорчения, когда они случались, и радовавшийся моим радостям. Словом, я имею несчастие писать вам, рыдая… Не могу ни спать, ни есть; чтение нагоняет на меня тоску, а писать я не в силах. Не знаю, что будет со мной; знаю только, что никогда в жизни я не была так несчастлива, как с тех пор, как мой лучший и дорогой друг покинул меня».

Совсем недолго продержался у трона Александр Петрович Ермолов – высокий стройный блондин. Он был хорош собой, и лишь нос – широкий и плоский – портил его лицо. Но самым большим недостатком Ермолова стал его угрюмый нрав. Поначалу, сразу после смерти Ланского, государыня и сама пребывала в расстройстве, поэтому молчаливость Ермолова пришлась ей по душе, но быстро надоела. К тому же молодой человек не умел притворяться, не имел достаточно гибкости и не прижился при дворе. Екатерина выдворила его, подарив сравнительно немного: 4 тысячи душ крестьян, около 400 тысяч деньгами и усадьбу Красное в Рязанской области.

А вот следующий фаворит Дмитриев-Мамонов Александр Матвеевич продержался более четырех лет! Григорию Александровичу и Екатерине он показался скромным, приятным и нечестолюбивым человеком, хотя другие писали о его заносчивости и корыстолюбии.

Екатерина считала его очень способным и даже привлекла к литературной деятельности. Под ее руководством Мамонов написал несколько пьес на французском. Постепенно он стал играть заметную роль при дворе, оказывая влияние на внутреннюю и внешнюю политику, участвовал в беседах императрицы с разными сановниками, присутствовал при ее свиданиях с императором Иосифом II и польским королем Станиславом Понятовским.

Он был единственным из фаворитов, сумевшим сохранить хорошие отношения с наследником престола (будущим императором Павлом I). Екатерине было уже под шестьдесят, а Мамонову не исполнилось и тридцати, но он писал ей нежнейшие записочки: «Как я знаю, моя милая Катиша, что тебе все то приятно, что делает удовольствие мне и моим ближним, то посылаю к вам ответ батюшки на письмо мое, которым уведомил я о том, что пожалован графом. Уведомь, каково почивала. Скажи мне, что меня очень любишь, и верь, что я с моей стороны верно, искренно и нежно тебя люблю».

Этот роман окончился внезапно. Сплетники донесли императрице о том, что Мамонов изменяет ей с фрейлиной – госпожой Щербатовой. Расплата была своеобразной. Екатерина заявила, что лишь великая любовь может быть причиной неверности ее фаворита, а стоять на пути любви она не намерена. Поэтому государыня лично изволила обручить графа Мамонова и княжну Щербатову. «Они, стоя на коленях, просили прощения и прощены», – описывал эту сцену царский секретарь Храповицкий. А затем Екатерина, подарив Дмитриеву-Мамонову на свадьбу 100 тысяч рублей и свыше 2 тысяч душ крестьян, удалила его от двора.

Попавший в опалу, фаворит был вынужден уехать в Москву, где сильно тосковал. Жену свою он не любил. По замечанию Головкина: «Он был ни тем, ни сем, и ничем-либо вообще; у него было лишь одно развлечение – изводить свою жену, которую он без конца обвинял в том, что она является виновницей его полного ничтожества».

Поговаривали, что удостоился милостивого внимания императрицы и Николай Семенович Мордвинов, в будущем министр и успешный флотоводец, и даже Михаил Андреевич Милорадович – герой войны 1812 года, трагически погибший 14 декабря 1825 года.

Но по большей части красавцы-кавалергарды, побывавшие в спальне государыни и памяти о себе никакой не оставили, только фамилии: Страхов или Стахиев, Стоянов или Станов, Ранцов или Ронцов…

Внешность Екатерины II

Внешность императрицы описывали многие. Никто не называл ее красавицей, хотя почти все находили ее очень привлекательной и отмечали ее редкое обаяние. Даже в зрелом возрасте она оставалась «манкой» женщиной, и вполне вероятно, что ее фавориты не лгали, когда признавались ей в любви. Подробное описание внешности Екатерины оставил нам англичанин Ричардсон: «Русская императрица выше среднего роста, сложена пропорционально и грациозна, хотя и склонна к полноте. У нее хороший цвет лица, и она старается еще украсить его румянами, по примеру всех женщин ее страны. Рот у нее красиво очерчен; зубы прекрасные; в синих глазах пытливое выражение: не настолько сильное, чтобы назвать ее взгляд инквизиторским, и не такое неприятное, как у человека недоверчивого. Черты лица правильны и приятны. Общее впечатление такое, что нельзя сказать, чтобы у нее было мужественное лицо, но в то же время его не назовешь и вполне женственным».

Примечательно, что одни современники называли глаза императрицы карими, а другие – синими. Кое-кто писал, что они карие, но с синим отливом.

Полутора десятилетиями позднее австрийский фельдмаршал принц де Линь описывал русскую императрицу: «Она еще недурна. Видно, что она была прежде скорее красивой, нежели хорошенькой: величавость ее лба смягчается приятным взглядом и улыбкой, но этот лоб выдает ее всю. Не надо быть Лафатером, чтобы прочесть на нем, как в открытой книге: гений, справедливость, смелость, глубину, ровность, кротость, спокойствие и твердость. Ширина этого лба указывает и на большую память и воображение: в нем для всего хватает места. Ее немного острый подбородок не слишком выдается вперед, но все-таки обозначается резкой линией, не лишенной благородства. Вследствие этого овал ее лица неправилен, но она, вероятно, чрезвычайно нравится, потому что в ее улыбке много искренности и веселья. У нее должен был быть свежий цвет лица и великолепные плечи: они стали, впрочем, красивы в ущерб ее талии, бывшей когда-то тонкой, как ниточка: в России очень быстро полнеют. Она заботится о своей внешности, и если бы не натягивала так волосы кверху, а немного спускала бы их, чтобы они обрамляли ей лицо, то это шло бы к ней несравненно больше. Что она маленького роста, как-то не замечаешь».

Ему вторит французская художница Элизабет Виже-Лебрен: «Прежде всего я была страшно поражена, увидев, что она очень маленького роста; я рисовала ее себе необыкновенно высокой, такой же громадной, как и ее слава». Такова была необычайная особенность Екатерины: будучи небольшого роста, она умела словно вырастать над придворными.

Виже-Лебрен продолжает: «Она была очень полна, но лицо ее было еще красиво: белые приподнятые волосы служили ему чудесной рамкой. На ее широком и очень высоком лбу лежала печать гения; глаза у нее добрые и умные, нос совершенно греческий, цвет ее оживленного лица свежий, и все лицо очень подвижное… Я сказала, что она маленького роста; но в дни парадных выходов, со своей высоко поднятой головой, орлиным взглядом, с той осанкой, которую дает привычка властвовать, она была полна такого величия, что казалась мне царицей мира. На одном из празднеств она была в трех орденских лентах, но костюм ее был прост и благороден. Он состоял из расшитой золотом кисейной туники, с очень широкими рукавами, собранными посредине складками, в восточном вкусе. Сверху был надет доломан из красного бархата с очень короткими рукавами. Чепчик, приколотый к ее белым волосам, был украшен не лентами, а алмазами самой редкой красоты».

Екатерину много портретировали. На картинах Антропова, Левицкого, Саблукова, Рокотова она предстает в образе мудрой законодательницы, полубогини. Боровиковский и Шибанов изобразили ее реалистично, в будничном, простом платье, не скрывая ее морщины и изъяны внешности. Примечательно, что одни художники изображали Екатерину кареглазой, а другие – голубоглазой, но выражение ее лица почти на всех портретах одинаково: это спокойствие и мудрость.

День Екатерины II

Обычно Екатерина просыпалась около шести часов утра. В молодости государыня вставала одна, сама одевалась и даже могла сама затопить камин, однако оставила эту привычку после того, как в ответ на разгоревшееся пламя услышала из каминной трубы истошные крики и ругань: трубу как раз в то время чистил мальчишка-трубочист, и государыня его чуть не сожгла заживо. Вовремя спохватилась, она поспешно залила пламя, а потом долго переживала о здоровье мальчика. И топить с тех пор сама перестала.

В зрелые годы Екатерине уже требовалась по утрам помощь. Еще до пробуждения императрицы в ее спальню осторожно входила преданная камер-юнгфера Мария Саввишна Перекусихина, присаживалась на диван и дремала, ожидая, когда государыня проснется.

По пробуждении Екатерине подавали обычные гигиенические принадлежности знатной дамы XVIII столетия: теплую воду, толченый уголь, настой чабреца и лед. Уголь и чабрец были нужны для гигиены рта: уголь заменял зубную пасту, а бактерицидным настоем полоскали рот. Лед был необходим для того, чтобы обтереть лицо, эта процедура обеспечивала свежесть кожи и румянец, заменяя дамам умывание.

Перекусихина сноровисто справлялась со своими обязанностями, а вот ее помощница, калмычка Марья Степановна Алексеева, частенько мешкала, а Екатерина ей выговаривала:

– Что, ты думаешь, что всегда будет так, как теперь? Ведь ты выйдешь замуж, уйдешь от меня, а твой муж, поверь, на меня походить не будет. Будешь лениться – прибьет!

Все понимали, что Марья Степановна замуж не выйдет, что немолода она уже, да и не захочет покидать свою госпожу, так что этот выговор был не более чем шуткой.

В качестве утреннего наряда Екатерина предпочитала удобное и просторное белое платье-капот с широкими, свободными складками. Сшито оно было из гродетура – плотного немнущегося шелка. Волосы Екатерина убирала под белый тюлевый чепец.

Цвет лица у императрицы долго сохранялся свежим, а глаза блестящими, хотя для того, чтобы прочесть документы, Екатерина пользовалась очками. Она шутила, что притупила зрение в долговременной службе государству.

Обязательно по утрам ей подавали кофе – очень крепкий. Раз она решила позаботиться об одном из своих секретарей, дрожавшем от холода, и приказала и ему подать чашку горячего кофе. Тот выпил напиток залпом, и от этого ему тут же стало дурно. У бедняги началось страшное сердцебиение. Ему подали кофе, приготовленный для Ее Величества, так как никто из поваров не думал, что государыня спрашивает кофе для столь мелкого чиновника.

После завтрака Екатерина в одиночестве занималась делами до девяти часов. С ней были только ее любимые левретки. Если они хотели прогуляться, она сама открывала им дверь в сад. Современный ветеринар отругал бы императрицу: она регулярно кормила своих любимых собачек печеньем и гренками, которые подавали ей самой вместе с кофе.

Любила Екатерина и птиц. Она приручала голубей, прикармливая их у своего окна. Они слетались туда целыми стаями. Водились в ее покоях и кошки. В том веке это было единственным спасением от мышей. Вообще все животные любили Екатерину. К ней ласкались чужие собаки, сразу принимали ее и радовались ей чужие ручные птицы – вороны, попугаи и модные в том веке, говорящие параклитки[44]. Люди, хорошо обращавшиеся с животными, пользовались ее благоволением.

Для бодрости императрица часто нюхала табак, всегда беря его левой рукой. Правую она оставляла для поцелуев и не желала, чтобы ее рука неприятно пахла. Ее любимую табакерку украшал портрет Петра I. Он напоминал Екатерине, что она должна неуклонно продолжать дело первого русского императора. С собой табакерки Екатерина не носила, предпочитая иметь их множество и раскладывать повсюду в комнатах, чтобы ими можно было в любой момент воспользоваться. Табаком она пользовалась местным. Его выращивали в Царском Селе, где обычно государыня проводила все лето, лично распоряжаясь посадкой деревьев, расчисткой дорожек, устройством цветников и огородов.

Но где бы ни жила императрица – в Петербурге или в Царском Селе – в девять утра к ней приходил секретарь с докладом: о благосостоянии столицы и других городов империи, о ценах на продукты первой необходимости, о разных происшествиях… Екатерина слушала внимательно и принималась давать ему распоряжения, а попутно начинала прием сановников с докладами, стараясь не заставлять их ждать. Важен был доклад обер-полицмейстера, который сообщал государыне обо всем, что творилось в Санкт-Петербурге и обязательно – о приехавших и выехавших чиновных особах.

Входивший статс-секретарь или министр отвешивал государыне низкий поклон; она отвечала наклоном головы и с улыбкой подавала руку, которую тот целовал; потом она говорила: «Садитесь!» Сев на стул, докладчик клал перед собой бумаги на особый столик, который называли «выгибным» или «бобиком»: он был в форме бобового зерна. Екатерина слушала чтение, задавала вопросы и разрешала спорить с собой, отстаивать свое мнение.

Существует мнение, что любой из фаворитов мог без доклада явиться к ней, прервав ее напряженную работу. Это не совсем так. Сохранилось достаточное количество записочек, которыми фавориты извещали императрицу о своем желании навестить ее и испрашивали на это разрешения.

Так проходило время до полудня или до часа дня. После, отпустив секретаря, Екатерина уходила в свою маленькую уборную, где одевалась и причесывалась. Помогал ей делать прическу ее старый парикмахер по фамилии Козлов.

Волосы у Екатерины до старости оставались густыми и длинными. Обычно она зачесывала их наверх, открывая высокий и широкий лоб, которым она явно гордилась. В парадных случаях высокую прическу украшала небольшая корона.

Екатерину обычно представляют затянутую в корсет и в платье с огромными фижмами. На самом деле подобные туалеты надевала она крайне редко, а корсеты так вовсе не любили. По всей видимости, они провоцировали у нее желудочные колики. Костюм государыни в будние дни был чрезвычайно прост: открытое, свободное, так называемое «молдаванское» платье из лилового шелка без всяких украшений, но с двойными рукавами – внутренние сборчатые из легкой материи, а верхние широкие из той же материи, что и само платье. Туфли она носила широкие, удобные, с низкими каблуками. Даже по праздникам императрица не злоупотребляла корсетом, предпочитая «русское» платье из красного бархата.

Уже практически одетая, Екатерина переходила в официальную уборную, где заканчивался ее туалет и куда допускались посетители: внуки императрицы, ее фаворит, несколько близких друзей, вроде шутника Льва Нарышкина, но всегда не более двенадцати человек. Там она садилась за вызолоченный туалетный столик, за которым проводила минут десять или пятнадцать. Ее окружали немолодые камер-юнгферы, находящиеся при ней со времени ее восшествия на престол: калмычка Марья Степановна Алексеева, гречанка Анна Александровна Палакучи, русские Авдотья Петровна Иванова и Анна Константиновна Скороходова.

Была у Екатерины, по русскому обычаю, и шутиха Матрена Даниловна Теплицкая, хотя в принципе шутов Екатерина Алексеевна не жаловала. Однако Матрене Даниловне она дарила свои старые платья и даже бриллианты. Шутиха далеко не бедствовала и имела каменный дом в Петербурге. Славилась Теплицкая своим «вычурным сквернословием»: шутки ее были исключительно похабными и сальными, но они смешили государыню. Кроме того, эта Матрена Даниловна обладала удивительной способностью собирать разнообразные сплетни и слухи. Через нее Екатерина узнавала обо всем, что делалось и говорилось при дворе и в городе.

До 1788 года государыня обедала обыкновенно в час дня, но во время шведской войны перенесла обед на час позже, чтобы уделить больше времени делам.

Обед Екатерины всегда был очень прост. Вычурных дорогих блюд, жареного, острого – всего этого государыня не любила, предпочитая отварную говядину с солеными огурчиками. Для питья она употребляла смородинный морс или простую воду; очень редко рюмку мадеры или рейнвейна. На десерт подавали фрукты, всегда обычные для средней полосы России: груши, яблоки, вишни. Два раза в неделю, по средам и пятницам, императрица ела постное и тогда приглашала к столу только двух-трех человек.

Менять слуг Екатерина не любила, и они обычно оставались у нее на долгие годы, даже если в их работе были недостатки. Среди поваров Екатерины один готовил из рук вон плохо, но, поглощенная делами и государственными заботами, она долгое время этого не замечала, а когда кто-то из гостей обратил ее внимание на плохо приготовленные блюда, государыня не разрешила рассчитать повара под тем предлогом, что он слишком долго служил у нее в доме. Она справлялась только, когда он будет дежурным, и, садясь за стол, говорила гостям: «Мы теперь на диете, надобно запастись терпением; зато после хорошо поедим». Государыня понимала, что обида, которую она нанесет простому служителю, может откликнуться ей самым неприятным образом, и предпочитала избегать этого, мирясь с подгоревшими пирогами.

После обеда все расходились, а Екатерина садилась за пяльцы – она вышивала очень искусно. Обычно в это время старик Бецкой читал ей вслух. Когда же Бецкой стал терять зрение, она никем не захотела заменить его и стала читать сама, надевая очки. Так проходило около часа.

Затем государыня снова принималась за дела. Два раза в неделю вместе с секретарем разбирала заграничную почту, в другие дни выслушивала донесения или отдавала приказы. Принимала Екатерина и иностранных послов. Екатерина допускала, чтобы при ее разговорах с министрами и послами присутствовали ее внуки: мальчики должны были учиться управлять страной. Если, по ее мнению, посол оказывался слишком настойчивым, чтобы выпроводить его, она могла прибегнуть и к хитрости. Однажды Потемкин подарил государыне обезьянку. Если кто-нибудь из послов принимался давить на российскую государыню, требуя политических уступок, в комнату вбегала обезьянка и Екатерина принималась с ней играть «вместо того, чтобы продолжать возвышенный разговор». Послы сердились, широко раскрывали глаза, но проделки ручной обезьянки обычно брали верх над большой политикой.

Лишь когда начинало темнеть, кончался ее рабочий день, и наступало время заслуженного отдыха и развлечений.

По длинной галерее Екатерина в сопровождении фаворита проходила из Зимнего дворца в Эрмитаж. Она рассматривала свои коллекции, играла партию в бильярд, а иногда сама занималась лепкой из папье-маше или же резьбой по кости или по янтарю. Особо удачные изделия Екатерина дарила дорогим ей людям. В музее Кремля сохранились шахматы, которые она подарила Ивану Бецкому. Польщенный царедворец заказал для драгоценных шахмат футляр в виде книги с надписью на корешке: «Шахмат: точеные ее императорским величеством Екатериною Второю. Получены 1766 год: февраля 25 дня».

Вечером императрица возвращалась в приемные покои Эрмитажа, уже наполнявшиеся гостями. Она неспешно обходила гостиные, говорила несколько милостивых слов и затем садилась за карточный стол. Она играла в вист, робер, в рокамболь, пикет, бостон, но всегда «по маленькой», никогда не ставя более десяти рублей. Ее обычными партнерами были: граф Разумовский, фельдмаршал граф Чернышев, фельдмаршал князь Голицын, граф Брюс, граф Строганов, князь Орлов, князь Вяземский и иностранные послы. Екатерина отдавала предпочтение двум первым, потому что они играли осторожно и скупо и не старались ей проигрывать. Сама же она вела игру с большим старанием и увлечением и часто выигрывала. Один раз так много выиграла у Строганова, что этот богач бросил карты и очень расстроился:

– Я этак все деньги спущу! Вам-то, Ваше Величество, ничего не значит проигрывать! А каково мне? Скоро я останусь нищим!..

Многие были шокированы его выходкой, но Екатерина лишь посмеялась:

– Оставьте! Вот уже пятьдесят лет, что я его знаю таким. Вы ни его, ни меня не переделаете.

Каким бы ни было веселье, в десять вечера императрица покидала гостей и удалялась во внутренние покои, сопровождаемая своим фаворитом. Обычно она обходилась без ужина, а только выпивала на ночь стакан воды. Некоторое время уходило на то, чтобы снять платье и расчесать волосы, а потом Екатерина уходила в спальню. День ее был кончен.

Уже лежа в постели, императрица иногда просила «почитать ей на ночь». Тогда Перекусихина вводила в опочивальню фаворита, одетого в шлафрок, с книгой в руках, и оставляла его с государыней наедине.

Коллекции Екатерины II

Екатерина II все годы своего царствования активно скупала шедевры живописи по всей Европе. Подсчитали, что всего она приобрела около 4 тысяч картин.

По ее указу рядом с Зимним дворцом возвели особый павильон, который императрица назвала «приютом отшельника» – Эрмитажем. Она могла проводить там время в кругу близких ей людей, отдыхая от государственных забот. Мало кому был разрешен туда вход, Екатерина даже шутила, что ее сокровищами наслаждаются только она сама да мыши.

Первая крупная закупка произведений искусства произошла в 1764 году. Тогда Екатерина приобрела более 200 картин у немецкого купца Гоцковского, причем среди них были произведения Рембрандта и «малых» голландцев: Хальса, Стена, Йорданса. Гоцковский собирал коллекцию в течение десяти лет для Фридриха Великого, но у того не хватило денег на все собрание, этим и воспользовалась Екатерина.

Пять лет спустя в Петербург прибыла еще одна коллекция, купленная в Саксонии. Она содержала множество гравюр и свыше 600 картин – полотна Рембрандта, Рубенса, Пуссена, Тьеполо…

Помог российской императрице в благом деле создания музея и ее давний друг Дени Дидро. Сам страстный любитель искусства, он купил для русской императрицы картины, которые прибыли в Кронштадт в 1772 году. Набралось 17 ящиков.

Екатерина сильно обидела британскую общественность, решив приобрести у промотавшихся наследников огромную прославленную коллекцию живописи, собранную первым британским премьер-министром Робертом Уолполом. Англичанами это было расценено как национальное бедствие, но несмотря на их возмущение сделка состоялась в 1779 году.

Гордостью Эрмитажа стали камеи и геммы, собранные Екатериной Великой. Шутя, она называла свою страсть «камейной болезнью». Коллекция содержала более 10 тысяч первоклассных камней, как подсчитала сама Екатерина.

Императрица также собирала минералы, ювелирные табакерки и разнообразные замысловатые вещицы. Порой их ей дарили. Так, шведский король Густав III подарил русской государыне «Рубин Цезаря», а на самом деле турмалин необычной формы, напоминающий виноградную гроздь. Ныне он хранится в Алмазном фонде. Подарком Григория Орлова считается огромный алмаз, украсивший царский скипетр. А польский король Станислав Понятовский преподнес российской императрице письменный набор в виде маленького диванчика из золота, гелиотропа и перламутра. Выдвижные валики этого изделия служили чернильницей, песочницей и ящиком для перьев.

Из всех камней Екатерина больше всего любила бриллианты. В отличие от своих предшественниц, она редко переделывала драгоценности и постепенно наиболее удачные образцы ювелирного искусства скапливались и составили коллекцию, которую она хранила в специальной Бриллиантовой кладовой.

Еще одной страстью Екатерины было садоводство. Ей нравилось работать в саду, она обожала цветы, но при этом не выносила запаха крепких духов, которые в то время обычно были перенасыщены мускусом.

Императрица-драматург

«Я не могу видеть чистого пера без того, чтобы не испытывать желания немедленно окунуть его в чернила», – признавалась императрица в письме к Гримму. Однако по-русски Екатерина писала с орфографическими ошибками. Оправдывала она это тем, что Елизавета Петровна не дала ей толком выучить язык, заявив: «Полно ее учить, она и без того умна».

Стесняясь своей неграмотности, императрица порой показывала уже написанные письма Потемкину или же своим доверенным секретарям – Попову или Храповицкому – и просила их ошибки выправить. Сохранилась ее записка Потемкину: «Голубчик, при сем посылаю к Вам письмо к графу Алек. Орлову. Если в орфографии есть ошибка, то прошу, поправя, где надобно, ко мне возвратить».

Но несмотря на проблемы с орфографией, Екатерина оставила после себя множество сочинений. Это и публицистика, и драматические хроники – «подражания Шакесперу», но чаще всего короткие комедии, обычно одноактные. Они написаны простым разговорным языком и всегда в прозе, так как к стихосложению Екатерина не имела ни малейших способностей. Остроумные, забавные и довольно едкие, ее произведения высмеивали человеческие пороки: ханжество, лицемерие, скупость, суеверие и долгое время шли на сцене, пользуясь успехом, и переиздавались даже спустя сто лет. Императрица выводила в своих сочинениях госпожу Ворчалкину и госпожу Выпивайкову, господина Промотаева и господина Вздорнова. Екатерина прибегала к драматургии и публицистике в тех случаях, когда не могла действовать, издавая законы и распоряжения.

В одной из комедий «Госпожа Вестникова с семьей» Екатерина описывала вздорную свекровь и покорную сноху. В этих отношениях явно прослеживаются воспоминания императрицы о ее собственной юности и жизни при дворе Елизаветы Петровны:

Марья: Свекровь ваша велела вам сказать, сударыня, чтоб вы надели голубой робронд, а не этот. Извольте поскорее переодеться. Она тотчас с двора поедет; не опоздайте.

Сноха: Как мне быть? я не знаю. Ведь вчера матушка приказала мне в этом быть, а теперь вдруг приказывает надеть другое, когда ж переодеваться, если она так скоро ехать изволит. Время нет, а неминуемо быть мне браненой.

Марья: Конечно, будете.

Сноха: Что ж мне делать?

Марья: Это мудрено сказать. Я только то знаю, что как бы вы ни оделись, мы сыщем, к чему прицепиться.

Сноха: Я с радостью все бы делала, если б знала, чем только угодить могу.

Марья: То-то и мудрено; того-то и знать не можно, для того что мы всегда хотим видеть противное тому, что вы сделаете.

Сноха: Если б матушка единожды изволила мне сказать, чего она от меня требует и как мне поступать, я б с великим удовольствием исполнила ее повеление.

Марья: Того-то и не будет!

Не удовлетворяясь общением с подданными через сцену, Екатерины в 1769–1770 годах вздумала издавать журнал. Назывался он «Всякая всячина. Сатира в улыбательном духе».

Номера состояли из нескольких листков форматом в половину страницы школьной тетради. Тираж в начале был около полутора тысяч экземпляров, а последние номера – чуть более пятисот экземпляров.

В создании журнала участвовали многие известные литераторы того времени, но наиболее значительные по общим установкам и содержанию статьи принадлежали самой императрице, хотя, разумеется, печатались они без подписей. Первый тираж распространялся бесплатно. Он начинался словами: «Сим листом бью челом; а следующие впредь изволь покупать».

Принято считать, что издание это было беззубым и лицемерным, но именно на его страницах впервые в России в 1769 году была напечатана статья с осуждением жестокостей крепостничества. Называлась она «Мне случалось жить в наемных домах…» и речь там шла о телесных наказаниях дворовых людей. «О всещедрый боже! всели человеколюбие в сердца людей твоих!» – призывал ее безымянный автор. Покушаться на крепостное право Екатерина не могла и не планировала, она уповала лишь на просвещение, на воспитание аристократии в духе гуманизма. И тут она входила в конфликт с людьми, которым была небезразлична судьба страны, с интеллигенцией, которую сама же и породила, учреждая школы и другие образовательные учреждения. Молодое поколение, выросшее при Екатерине, смотрело на жизнь и на общественное устройство совсем не так, как их отцы и деды.

Говоря о будущем периодики, Екатерина писала: «Мой дух восхищен: я вижу будущее. Я вижу бесконечное племя Всякие всячины. Я вижу, что за нею последуют законные и незаконные дети: будут и уроды ее место со временем занимать». И действительно количество российских журналов стало множиться, выходили в свет «И то, и ce», «Ни то, ни се», «Полезное с приятным», «Поденщина», «Смесь», «Адская почта», «Парнасский щепетильник», «Старина и новизна», «Вечера», «Трудолюбивый муравей». Многие из них содержали критические замечания, весьма далекие от «улыбательного духа». Издатель «Адской почты» Федор Эмин самым дерзким образом уподоблял беззубую «улыбательную» сатиру безобразному лицу, «белилами и румянами некстати украшающемуся». Большую популярность обрели басни, содержавшие довольно едкие намеки. Статьи на актуальные темы писали Денис Фонвизин, Николай Новиков и Яков Княжнин. И долгое время Екатерина воспринимала происходящее с воодушевлением и даже издала указ «О вольных типографиях», разрешавший частным лицам заниматься издательской деятельностью.

Культура при Екатерине II

Не будет преувеличением сказать, что русский двор представлял собой нечто вроде сцены, на которой ежедневно разыгрывался род театральной постановки, призванной убедить всех в величии России. Екатерина II играла в этой пьесе главную роль, все взоры были прикованы к ней, и ни на минуту она не имела права дать слабину.

Екатерина стремилась быть своим подданым примером – примером образованности, культуры, благодетельности, патриотизма. И в ее царствование действительно произошел культурный всплеск: именно в екатерининское время были выстроены самые прекрасные усадьбы, работали талантливейшие художники и архитекторы, начали составляться коллекции, которые в будущем лягут в основу музеев.

В живописи и архитектуре господствовал благородный классицизм. Живописцы создавали полотна на героические античные и библейские сюжеты. Особенно прославились Антон Павлович Лосенко, Федор Степанович Рокотов, Владимир Лукич Боровиковский, Дмитрий Григорьевич Левицкий.

Санкт-Петербург Екатерина любила куда больше Москвы, которую называла «столицей безделья». Она всячески расширяла и украшала город на Неве. При ней берега рек и каналов оделись в каменные набережные, строились прекрасные дворцы, новые дома и проспекты. Работали архитекторы Александр Филиппович Кокоринов, Джакомо Кваренги, Антонио Ринальди, Чарльз Камерон, Иван Старов, Николай Львов. Через Неву были перекинуты новые мосты. Памятник Петру Великому – Медный всадник – стал символом Петербурга.

В Москве творили свои блестящие мастера – Василий Баженов и Михаил Казаков. Помимо классицизма они работали также в стиле мавританской готики – замысловатом, несколько таинственном. Он вошел в моду после победоносных Русско-турецких войн.

В царствование Екатерины в Москве было построено несколько объектов, которые сейчас бы назвали социально-значимыми: это Павловская бесплатная больница за Серпуховскими воротами, Воспитательный дом – приют для подкидышей, училище акушеров, заведение по народной гигиене, институт благородных девиц.

Параллельно с архитектурой развивалось инженерное дело. Екатерина II распорядилась построить первый московский водопровод, обеспечивший жителей города чистой водой. В качестве источника ею был выбран Громовой ключ в Мытищах, он появился после удара молнии. Вода била из земли фонтаном до трех метров. Напившись чистой родниковой воды, государыня сначала поручила возвести рядом с ключом часовню, чтоб место не замусорили, а после поручила «генерал-поручику Бауэру произвесть в действо водяные работы для пользы престольного нашего города Москвы».

В Москве действовал Петровский театр антрепренера Майкла Мэддокса. Основанный по указу Екатерины Большой театр в Санкт-Петербурге стал площадкой для роскошных оперных и балетных постановок. В это время в России творили композиторы Джузеппе Сарти, Дмитрий Степанович Бортнянский и Михаил Созонтович Березовский. Опера екатерининских времен не походила на современную, а скорее напоминала мюзикл. Это был спектакль продолжительностью не более часа, в котором незамысловатое драматическое действие перемежалось с танцевальными и вокальными номерами. Очень большое внимание уделялось костюмам и декорациям – всегда очень ярким и красочным. Екатерина II была поклонницей оперы, и даже сама занималась сочинением либретто, хотя музыку воспринимала с трудом.

Если в середине XVIII литература на русском языке лишь зарождалась, и юная Фике с трудом разыскивала для себя русские книги, то к концу века книгопечатание уже достигло значительного развития. В 1783 году была основана Российская Академия – центр по изучению русского языка и словесности. Ее первым председателем стала вернувшаяся из добровольной ссылки княгиня Екатерина Романовна Дашкова. Через полтора месяца деятельности Академии в русский алфавит была добавлена новая буква Ё. Раньше для обозначения соответствующего звука специальной буквы не было и звук «Ё» при письме то заменяли буквой «И», то сочетанием «IО». Историк и писатель Николай Михайлович Карамзин стал первым из авторов, кто использовал новую буквы, исправив «слiозы» на привычное нам слово «слёзы».

В течение одиннадцати лет Академия издала шесть частей Российского академического словаря. Были и другие периодические издания, такие как «Собеседник любителей российского слова», печатавший произведения самой Екатерины II: «Записки касательно российской истории», «Были и небылицы». Участвовал в нем и Денис Фонвизин[45], вступивший с государыней в полемику. Фонвизин спрашивал – Екатерина отвечала:

– Отчего известные и явные бездельники принимаются везде равно с честными людьми? – Оттого, что на суде не изобличены.

– Отчего в век законодательный никто в сей части не помышляет отличиться? – Оттого, что сие не есть дело всякого.

– Как истребить два сопротивные и оба вреднейшие предрассудки: первый, будто у нас все дурно, а в чужих краях все хорошо; вторый, будто в чужих краях все дурно, а у нас все хорошо? – Временем и знанием.

– В чем состоит наш национальный характер? – В остром и скором понятии всего, в образцовом послушании и в корени всех добродетелей, от творца человеку данных.

Изменился во времена Екатерины и быт знатных людей. Именно в ее время начала формироваться парадная русская кухня. Ранее простые национальные блюда – щи да каша – считались недостойными царского стола. Елизавета Петровна обожала перловку, но лакомиться ей могла лишь в будние дни, когда не было гостей, а на праздничный стол подавали блюда привычные европейцам, приготовленные по иностранным рецептам. При Екатерине все изменилось. Теперь даже иностранным послам могли предложить ароматные горячие щи или ледяную ботвинью, приготовленные из самых лучших продуктов.

Значительно развилось винокурение. Екатерина не стеснялась дарить монархам других стран наборы изысканных русских водок – ароматных, четырехкратной перегонки, пахнущих брусникой, полынью, можжевельником…

Двор Екатерины II

Есть выражение, что короля играет его свита. Помня об этом, Екатерина сформировала вокруг себя круг ярких, талантливых, образованных людей.

Однажды еще молодая государыня сравнила свой выход к подданным с появлением «медузиной головы»: царедворцы буквально «каменели» перед правящей особой.

Такое отношение Екатерину не устраивало категорически, она желала, чтобы ее окружали не перепуганные рабы, но деятельные соратники и единомышленники. Дворянство она рассматривала не как привилегию, но как высокую степень ответственности. Она писала: «Дворянство есть нарицание в чести, различающее от прочих тех, кои оным украшены… Добродетель с заслугою возводит людей на степень дворянства… Совершенство же сохранения чести состоит в любви к отечеству и наблюдении всех законов и должностей». Благородное сословие обязано было подтверждать свое высокое предназначение: «Добродетель и честь должны быть оному правилами, предписывающими любовь к Отечеству, ревность к службе, послушание и верность к Государю, и беспрестанно внушающими не делать никогда бесчестного дела».

Ей вторили лучшие люди России. Историк, философ, генерал-майор, сенатор, действительный тайный советник князь Щербатов утверждал, что титул нужно отрабатывать на государственной службе. Если же дворянин не обладает ученостью, деловитостью и эстетическим чувством, то его надо лишить дворянского звания.

Поэт Сумароков, высказывался более поэтично:

Какое барина различье с мужиком?

И тот, и тот – земли одушевленной ком.

И если не ясней ум барский мужикова,

То я различия не вижу никакого».

Екатерина добивалась от придворных активной творческой деятельности. Теперь для придворной карьеры знатного происхождения было недостаточно. Жить исключительно в свое удовольствие стало немодно, неприлично. От дворян требовалось быть сознательными гражданами великой империи, им приходилось работать, прилагать усилия. Таким образом, Екатерине удалось окружить себя множеством способных людей.

Такими были генерал-фельдмаршал и член Государственного совета Иван Васильевич Гудович, адмирал Иосиф Михайлович Дерибас [46]– испанец по происхождению, основатель Одессы; сразу несколько представителей семейства Паниных, занимавшие важнейшие государственные должности; славившийся своей неподкупностью князь Александр Алексеевич Вяземский, который руководил финансами, юстицией и внутренними делами страны; Яков Сиверс, поставленный губернатором Новгородской губернии, самой большой в империи…

Какое барина различье

Под влиянием Екатерины в моду вошла образованность. Стало принято много читать, собирать библиотеки, изучать иностранные языки. При дворе начал формироваться круг людей, который позже назовут интеллигенцией. Конечно, это были люди своего времени – крепостники, но крепостники, познавшие прелесть и красоту просвещения.

Многие из них, подражая императрице, принимались коллекционировать живописные полотна и другие произведения искусства. Князья Дмитрий Михайлович и Александр Михайлович Голицыны скупали картины, скульптуры, другие предметы роскоши и составили целый музей редкостей.

Алексей Иванович Мусин-Пушкин собирал рукописи и русские древности. Дома графа Строганова и Нарышкина вмещали редкое собрание картин, богатые библиотеки, горы серебряной и золотой посуды, множество драгоценных камней и всяких редкостей. Библиотека князя Щербатова включала более пятнадцати тысяч томов.

Граф Петр Борисович Шереметев, владелец богатейших усадеб Кусково и Останкино, создал в своих имениях балетную и живописную школы, великолепный крепостной театр. Крепостной художник Шереметева Иван Аргунов почти полгода обучал Антона Лосенко, после его курса поступившего в Императорскую Академию Художеств. Увы, сам Аргунов всю жизнь был в крепости, крепостными остались и его дети – талантливые живописцы. Таковы были реалии русской жизни!

Молодой граф Румянцев начал составлять свою обширную коллекцию, ставшую основой для одноименного музея – первого публичного музея России.

Выбивается из этой блестящей плеяды помещик Николай Еремеевич Струйский, владелец роскошного имения, буквально поклонявшийся Екатерине II. На потолке его парадной залы государыня была изображены в облике богини Минервы, поражающей стрелами крючкотворство и взяточничество.

Автором этого плафона был крепостной художник Струйского – Андрей Зяблов, ученик Роктова, очень рано умерший.

К крепостным своим «просвещенный» барин относился по-садистски: он коллекционировал орудия пыток и любил, в качестве развлечения, проводить показательные процессы. Измыслив какие-либо преступление, он выбирал нескольких крестьян в качестве обвиняемых, учинял им допросы, вызывал свидетелей, сам произносил обвинительную и защитительную речи и наконец выносил приговор, присуждая «виновных» иногда к очень суровым наказаниям; если же крестьяне не хотели понимать барской затеи и упорно отказывались сознаться в приписываемых им преступлениях, они подвергались гнусным средневековым пыткам. Крепостные Струйского ненавидели, и он вполне обосновано боялся за свою жизнь.

Екатерининские придворные сочетали в себе очень разные черты. В первом приближении они могли показаться разряженными кичливыми индюками, но при более близком знакомстве демонстрировали незаурядный ум и мужество. Так, князь Александр Борисович Куракин, сенатор и умелый дипломат, щеголь и дамский угодник испытывал настоящую страсть к бриллиантам. На его камзоле и даже на нижнем белье все пуговицы были брильянтовые, одеяние дополняли усыпанные бриллиантами ордена. Даже пряжки на туфлях князь носил алмазные! Ходил анекдот, что, однажды играя в карты у императрицы, Куракин достал табакерку и заметил, что перстень на его руке совсем к ней не подходит, да и табакерка не соответствует остальному костюму. Волнение его было настолько сильно, что он с крупными картами проиграл партию. Но к счастью, никто, кроме него, не заметил ужасной небрежности камердинера.

Однако не следует считать князя глупым фанфароном. Несмотря на свое чрезмерное щегольство он был умным политиком и очень мужественным человеком: участвовал в заключении Тильзитского мира, был послом в Париже. Там произошел трагический случай, впоследствии сведший князя в могилу. На балу во дворце по случаю бракосочетания Наполеона I с эрцгерцогиней Марией-Луизой вспыхнул пожар. Тогда погибли около двадцати человек. Жертв могло быть и больше, если бы не Куракин. Вместо того, чтобы спасаться самому, он до последнего оставался в объятой пламенем зале, помогая выбраться дамам, путавшимся в пышных юбках. Не столь галантные кавалеры в страхе за собственные жизни сбили князя с ног, повалили на пол и даже прошлись по нему. Спасли его бриллианты: слуги вытащили потерявшего сознание князя из огня, дабы сорвать с его мундира горсть-другую блестящих камушков. Уворовали они примерно на 70 тысяч франков, но князь остался жив, хоть и сильно пострадал. У него совсем не осталось волос, были изуродованы уши, лицо, ноги и руки были раздуты и покрыты ранами, на одной руке кожа слезла как перчатка. От последствий ожогов князь так и не оправился до конца жизни и был вынужден уйти в отставку.

Полной ему противоположностью был Александр Андреевич Безбородко – сын малоросского писаря, благодаря своей феноменальной памяти и острому уму сделавший карьеру. Он занимал должность канцлера, руководил внешней политикой России, но главное, он обладал неограниченным доверием Екатерины. Безбородко помнил наизусть все законы и даже страницу, где каждый закон напечатан, умел быстро и четко составить любую деловую бумагу и найти решение самой запутанной ситуации. Являясь к императрице в нарядном кафтане, он иногда не замечал спущенных чулок и оборванных пряжек на своих башмаках, был прост, несколько неловок и тяжел. Неряшливость и неказистая внешность не мешали Безбородко всю жизнь отчаянно волочиться за актрисами. У его дома постоянно толпились просители, которым он старался помогать, чем заслужил репутацию добряка.

В моду вошла благотворительность. Создателем и исполнителем многих проектов в области образования и просвещения был Иван Бецкой – внебрачный сын фельдмаршала Трубецкого. По его проекту были созданы Воспитательные дома для сирот и подкидышей в Москве и Санкт-Петербурге, Смольный институт благородных девиц.

Вошло в обиход такое понятие, как «открытый стол». Богатые вельможи устраивали обеды и ужины, на которые можно было приходить без приглашения. Нужно только было быть прилично, аккуратно одетым. Ежедневно у Безбородко накрывали обеденный стол на сто человек, дабы накормить гостей – званных и незваных. Принимали всех по высшему разряду. Станислав Понятовский, побывавший в гостях у Безбородко, не смог сдержать удивления: «Золотая резьба разработана в Вене… В обеденной зале уступы парадного буфета уставлены множеством сосудов золотых, серебряных, коралловых и др. Обои чрезвычайно богаты, некоторые из них выписаны, иные сделаны в России. Прекрасная китайская мебель».

На даче графа Строганова на Выборгской стороне, за Малой Невской, а также на даче Льва Александровича Нарышкина на Петергофской дороге каждый праздничный день был фейерверк, играла музыка, и если хозяева были дома, то всех гуляющих угощали чаем, фруктами и даже деликатесом – мороженым. Кроме того, от имени Нарышкина и графа Строганова ежедневно раздавали милостыню нуждающимся и убогим деньгами и провизией. Множество бедных семейств получали от них пансионы. Президент петербургской Академии художеств, директор Публичной библиотеки Строганов слыл величайшим меценатом и покровительствовал русским талантам. Державин, Бортнянский, Богданович, Крылов пользовались его покровительством.

Императрица Екатерина II в шутку часто говорила о Нарышкине и Строганове: «Два человека у меня делают все возможное, чтоб разориться, и никак не могут!» Императрица смотрела в корень: сыну Строганова помимо имущества достался долг в размере трех миллионов рублей.

Первая среди равных?

Екатерина обладала удивительным даром – управляя твердо и решительно, не запугивать людей, не подавлять их инициативу. «У Императрицы был особый дар облагораживать все, к чему она приближалась. Она сообщала смысл всему, и самый глупый человек переставал казаться таким около нее. Каждый оставлял ее довольный собой, потому что она умела говорить, не вызывая смущения и применяясь к разумению того, с кем она говорила», – вспоминала о ней Варвара Головина.

Государыня сознательно поддерживала непринужденный стиль общения с придворными и допускала даже некоторое несоблюдение субординации. Так, однажды Александр Васильевич Суворов о чем-то поспорил с ней. Екатерина хотела уйти, не дослушав, но Суворов ухватил ее за край шали. Это было уже чересчур! Екатерину тут же позвонила своему секретарю Попову и попросила защитить ее.

– А то этот господин так разгорячился, что того и гляди еще прибьет меня!

Суворов немедленно опомнился и бросился перед ней на колени, но своей цели он добился: Екатерина его выслушала.

Известен и другой случай: статс-секретарь Храповицкий позволил себе прилюдно сделать императрице замечание, когда она на что-то разгневалась:

– Зря матушка расходилась!

Екатерина Алексеевна вызвала к себе в кабинет и вначале сурово отчитала, а затем вручила ему драгоценную табакерку и посоветовала:

– Если заметите мою неосторожность, не выражайте явно своего неудовольствия, но раскройте табакерку и понюхайте; я тотчас пойму и удержусь от того, что вам не нравится.

Конечно, Екатерина могла вспылить, но никогда не позволяла гневу взять верх над здравым смыслом. «Когда увеличивался в ея щеках румянец, она засучивала в верх рукава, расхаживала по комнате, пила воду и никогда в первом движении ничего не определяла», [47]– вспоминали знавшие ее люди.

Она не считала для себя зазорным извиниться, если приходила к выводу, что была неправа. Порой доходило до курьезов, так, однажды Екатерина не сдержала гнев, когда не смогла найти на своем столе какую-то очень нужную бумагу. Раздражение ее выплеснулось на ее камердинера, Алексея Семеновича Попова, в обязанности которого входило следить за порядком в кабинете. Он принялся оправдываться, Екатерина выслала его вон. Оставшись одна, она нашла пропажу в ящике стола, где ей и следовало быть. Тогда государыня сама вышла в переднюю, где находился Попов и сказала:

– Прости меня, Алексей Семенович. Я перед тобою виновата.

В простоте душевной Попов ответил:

– Да ведь это не в первый раз; Вы часто от торопливости своей на других нападаете, Бог с Вами. Я на Вас не сержусь!

Екатерина только улыбнулась[48].

Еще один анекдот рассказывает, как генерал-аншеф Михаил Никитич Кречетников, при возвращении своем из Польши, позван был в кабинет императрицы.

– Исполнил ли ты мои приказания? – спросила императрица.

– Нет, государыня, – отвечал Кречетников.

Государыня вспыхнула.

– Как нет?!

Кречетников стал излагать причины, не дозволившие ему исполнить высочайшие повеления. Императрица не слушала, в порыве величайшего гнева она осыпала его укоризнами и угрозами. Кречетников ожидал своей гибели. Наконец императрица умолкла и стала ходить взад и вперед по комнате. Кречетников стоял ни жив ни мертв. Через несколько минут государыня снова обратилась к нему и сказала уже гораздо тише:

– Скажите мне, какие причины помешали вам исполнить мою волю?

Кречетников повторил свои прежние оправдания. Екатерина, чувствуя их справедливость, но не желая признаться в своей вспыльчивости, сказала ему с видом совершенно успокоенным:

– Это дело другое. Зачем же ты мне тотчас этого не сказал?

Екатерина очень хорошо понимала, что не от вельмож зависит, как о ней будут думать в народе. Доброе отношение и любовь простых людей – вот на что опирается любой трон! Поэтому в отношениях с прислугой Екатерина всегда была особенно добросердечна и ласкова. «Пожалуйста, будьте так добры, принесите мне табакерку», – говорила она лакею. «Пожалуйста», «прошу вас» – именно так самодержавная государыня обращалась к прислуге.

О ее мягкосердечии даже ходили анекдоты: раз на звон колокольчика Екатерины никто не явился из ее прислуги. Она прошла из кабинета в уборную и далее, и наконец, в одной из задних комнат увидела, что истопник усердно увязывает толстый узел. Увидев императрицу, он оробел и упал перед нею на колени.

– Что такое? – спросила она.

– Простите меня, Ваше Величество.

– Да что же такое ты сделал?

– Да вот, матушка-государыня: чемодан-то набил всяким добром из дворца Вашего Величества. Тут есть и жаркое, и пирожное, несколько бутылок пивца и сколько фунтиков конфет для моих ребятишек. Я отдежурил мою неделю и теперь отправляюсь домой.

– Да где ж ты хочешь выйти?

– Да вот здесь, по этой лестнице.

– Нет, здесь не ходи, тут встретит тебя обер-гофмаршал, [49]и я боюсь, что детям твоим ничего не достанется. Возьми-ка свой узел и иди за мною.

Она вывела его через залы на другую лестницу сама отворила дверь:

– Ну, теперь с Богом!

В другой раз, гуляя по саду, императрица заметила, что лакеи несут из дворца на фарфоровых блюдах персики, ананасы и виноград. Чтобы не встретиться с ними, Екатерина повернула в сторону, сказав окружающим:

– Хоть бы блюда мне оставили.

«Надо быть веселой, – писала она своей подруге. – Только это помогает нам все превозмочь и перенести. Говорю вам по опыту, потому что я многое превозмогла и перенесла в жизни. Но я все-таки смеялась, когда могла, и клянусь вам, что и в настоящее время, когда я несу на себе всю тяжесть своего положения, я от души играю, когда представится случай, в жмурки с сыном, и очень часто без него. Мы придумываем для этого предлог; говорим: это полезно для здоровья, но, между нами будь сказано, делаем это – просто, чтобы подурачиться».[50]

«Она смеялась даже от плоской шутки, от простой цитаты, от глупости и забавлялась всяким пустяком, – говорит принц де Линь. – И этот контраст между незамысловатостью того, что она говорила в обществе, и теми великими делами, которые она совершила, и делал ее особенно интересной».

Раз Екатерине пришел в голову вопрос: может ли человек действительно великий прожить без большого запаса веселья и добродушия? Ей казалось, что это невозможно.

Палач Екатерины II

Однако эта блестящая картина имела и свою изнанку. На крайний случай у Екатерины имелся и свой личный палач – Степан Иванович Шешковский. Его называли самым опасным человеком из окружения Екатерины.

Сын полицмейстера Коломны, он приехал в Москву во второй половине тридцатых годов и поступил в греко-латинскую школу; примерно через год школа сгорела. И на этом окончилось его образование. С 1738 года Шешковский находился «при делах в тайной канцелярии».

Петр III Тайную канцелярию ликвидировал, а Екатерина заменила ее Тайной Экспедицией при Сенате. Шешковский поступил туда на службу.

Екатерина считала, что Шешковский «особливый дар имеет с простыми людьми и всегда весьма удачно разбирал и до точности доводил трудные разбирательства». Он создал целую систему допроса с пристрастием, о которой шли леденящие душу сплетни. Говорили, что даже великосветские дамы за свои длинные языки пробовали кнут из рук Шешковского. Рассказывали, что он лично сечет подозреваемых в комнате, уставленной иконами, а во время стонов и раздирающих душу криков читает акафист. Потемкин, встречаясь с Шешковским, обыкновенно говаривал ему: «Что, Степан Иванович, каково кнутобойничаешь?» На что Шешковский отвечал всегда с низким поклоном: «Помаленьку, Ваша Светлость!»

Насколько эти слухи правдивы трудно сказать. Достоверных сведений об этом до сих пор не найдено, а императрица много раз высказывалась не только против аморальности пыток, но и об их бесполезности.

Лесть и критика

В первом номере «Собеседника любителей русского слова» была напечатана ода «Фелица» Гавриила Романовича Державина – поэта, государственного деятеля, сенатора, академика. Поэт прославлял добродетели некой киргиз-кайсацкой царевны, в образе которой легко угадывалась сама Екатерина II:

Фелицы слава – слава бога,

Который брани усмирил;

Который сира и убога

Покрыл, одел и накормил;

Который оком лучезарным

Шутам, труса́м, неблагодарным

И праведным свой свет дарит;

Равно всех смертных просвещает,

Больных покоит, исцеляет,

Добро лишь для добра творит.

«Премудра наших дней богиня! Тишайша матерь, героиня!», – называл императрицу Гавриил Романович.

Вторил Державину и Ипполит Богданович, воспевавший «Екатерины век златой». Этот поэт вошел в историю литературы как автор знаменитой «Душеньки» – вольного переложения древнегреческого мифа о Психее.

«Счастливую судьбу» Екатерины пел Александр Петрович Сумароков, превозносивший военные победы России. «Минервой росского народа» называл ее Михайло Васильевич Ломоносов.

По нынешним меркам их строки выглядят безудержной и беспардонной лестью, но в XVIII веке подобное было в обычае. К зрелому возрасту Екатерина привыкла к лести и даже полюбила ее. В 1780 году английский посланник Гаррис, готовясь к важному свиданию с императрицей, решил посоветоваться прежде с фаворитом Потемкиным. «Могу вам дать только один совет, – ответил фаворит, – польстите ей. Это единственное средство добиться от нее чего бы то ни было, но этим от нее можно добиться всего… Не старайтесь убедить ее разумными доводами: она не станет вас слушать. Обратитесь непосредственно к ее чувству и страстям. Не предлагайте ей ни сокровищ Англии, ни ее флота: ей этого не нужно. Ей нужны только похвалы и комплименты. Дайте ей то, чего она требует, а она вам предоставит взамен все военные силы своего государства».

А были ли критики? Еще какие! Князь Михаил Михайлович Щербатов, чья родословная восходила к самому легендарному Рюрику, примерно в 1787 году, уйдя в отставку якобы по болезни, написал труд «О повреждении нравов в России», в котором жестоко критиковал Екатерину, имевшую, по его мнению, «фальшивое сердце». Так аукнулась правительнице привычка не показывать своих истинных чувств. «Она славолюбива и пышна, то любит лесть и подобострастие», – негодовал он. Упрекая придворных: «Построит ли кто дом, на данные от нее отчасти деньги, или на наворованные, зовет ея на новоселье, где на люменации пишет: «Твоя от твоих тебе приносимая»; или подписывает на доме: «Щедротами великия Екатерины», забывая приполнить, но разорением России; или, давая праздники ей, делают сады, нечаенные представлении, декорации, везде лесть и подобострастия изъявляющия». К сожалению, в этом обвинении много правды.

Припомнил он государыне и обстоятельства восшествия ее на престол: «Не рожденная от крови наших государей, жена, свергнувшая своего мужа возмущением и вооруженною рукою, в награду за столь добродетельное дело корону и скипетр российский получила». Возмущала князя и череда фаворитов: «Хотя при поздних летах ее возрасту, хотя седины уже покрывают ее голову, и время нерушимыми чертами означило старость на челе ее, но еще не уменьшается в ней любострастие».

Конечно, подобное сочинение при жизни автора не могло быть опубликовано.

А довольна ли собой государыня?

После путешествия по Вышневолоцкому каналу в 1785 году Екатерина с показным восторгом писала Гримму: «… я нашла удивительную перемену во всем крае, который частью видела прежде. Там, где были убогие деревни, мне представлялись прекрасные города с кирпичными и каменными постройками; где не было и деревушек, там я встретила большие села и вообще благосостояние и торговое движение, далеко превысившие мои ожидания». «Мне говорят, – продолжала она, – что это последствия сделанных мною распоряжений, которые уже десять лет исполняются буквально, а я, глядя на это, говорю: очень рада».

Действительно, сделано было очень много! При Екатерине Российская империя значительно расширилась. Губернская реформа позволила лучше организовать управление огромной страной. Развилась коммерция, вышел манифест «О свободе предпринимательства». Были опубликованы «жалованные грамоты» городам и дворянству. Дворяне, купцы 1 и 2-й гильдии и именитые граждане были освобождены от телесных наказаний.

Введено было государственное регулирование цен на соль – жизненно важный товар: без соли невозможно было законсервировать на зиму продукты, они портились, наступал голод.

Был запрещен импорт тех товаров, которые производились или могли производиться внутри России.

Екатериной была создана сеть городских школ, и училищ. Началось развитие женского образования: Смольный институт благородных девиц, Воспитательное общество благородных девиц. Действовала Академия Наук, обсерватория, ботанический сад, библиотеки, Университет… При Екатерине возникли первые дома для престарелых и калек, детские дома.

Но что думала о себе и своих делах императрица, оставаясь наедине с собой? Оказывается, она вовсе не была довольна и не собиралась почивать на лаврах. Напротив – критиковала себя нещадно!

«Я только два дня тому назад сделала открытие, – писала Екатерина в середине восьмидесятых годов, – что принадлежу к числу людей, которые хватаются за все, ничего не доводя до конца; до сих пор из всего, что я начала, еще ничто не закончено».

Год спустя она вновь выразила недовольство: «У меня не хватает времени, чтобы закончить все это; это напоминает мне мои законы и постановления: все начато и ничто не докончено; все сделано урывками». Но она все еще была полна оптимизма: «Если я проживу еще два года, то все будет доведено до полного совершенства».

Глава семнадцатая

Конец ее царствования

Стефано Торелли. Цесаревич Павел представляет матери свою будущую супругу. XVIII век

М. Шибанов. Екатерина II в дорожном костюме. 1787

И.Б. Лампи. Портрет Платона Зубова. 1793

Перезахоронение останков Петра III. Неизвестный художник. 1796

Наследник престола

Павел I родился на девятом году супружества Екатерины Алексеевны. Практически все стихотворцы середины восемнадцатого столетия откликнулись на его рождение восторженными одами. Растила мальчика Елизавета Петровна, обожавшая своего внучатого племянника. Она назначила воспитателем Павлуше умелого дипломата Федора Дмитриевича Бехтеева, любившего во всем порядок. Этот человек приохотил своего воспитанника к дисциплине и четкому исполнению уставов и приказаний.

К 1760 году Бехтеев заболел и был вынужден оставить свой пост. Его сменил граф Никита Иванович Панин – масон и сторонник идей Просвещения. Под его влиянием Павел проникся идеями рыцарства, чести и славы, увлекся чтением, овладел латынью, французским и немецким языками. В его библиотеке были книги Сумарокова, Ломоносова, Державина, Вольтера, Руссо, Мольера, Сервантеса, Корнеля, Расина…

И все же… «У него умная голова, но в ней находится один маленький механизм, который висит на волоске», – признавал один из учителей наследника интеллигентнейший Семен Андреевич Порошин. «При самых лучших намерениях Вы заставите ненавидеть себя», – предупреждал он своего ученика.

В детстве Павел был живым, резвым, миловидным ребенком, но после перенесенного тифа сильно подурнел и стал очень некрасив и лицом, и фигурой. Двигался он как марионетка (тиф дал осложнения на нервную систему), а если чувствовал на себе посторонние взгляды, то сразу выпрямлялся, стараясь выглядеть величаво, но выглядел смешно.

После воцарения Екатерины многие обвиняли ее в том, что она заняла трон сама, а не передала его восьмилетнему Павлу. И эту крамольную мысль – мать отняла у него трон! – кто-то внушил наследнику.

Какими бы ни были чувства Екатерины к сыну, обязанности свои по отношению к нему она выполняла исправно: Павел имел прекрасных учителей и ни в чем не нуждался. Но их отношения не налаживались. Напротив, после нескольких попыток привлечь сына к управлению Екатерина пришла к выводу, что Павел ничего не понимает в делах, а мальчик решил, что мать к нему несправедлива. К тому же находилась масса недоброжелателей, которые передавали наследнику самые гнусные сплетни о его матери, нарочно стремясь выставить ее в черном свете. Они даже втянули наследника в заговор!

Когда Павел достиг совершеннолетия, группа придворных вознамерилась отстранить Екатерину от управления страной и возвести на престол Павла. Павел знал о заговоре и не возражал. Точный список заговорщиков неизвестен, но предполагают, что среди них были Никита Панин, его брат генерал-аншеф Петр Панин, княгиня Екатерина Дашкова, драматург Денис Фонвизин. Точных планов у заговорщиков не было, не умышляли они и никакого кровавого злодейства, ограничиваясь лишь разговорами. К тому же очень скоро обо всем было донесено Екатерине. Та вызвала к себе сына и гневно упрекала его. Павел испугался, повинился и даже хотел вручить матери список всех заговорщиков, но Екатерина бросила список в огонь, со словами: «Я не хочу знать, кто эти несчастные». Она и так знала их всех.

Чтобы в дальнейшем избежать столкновений и конфликтов, в 1783 году Екатерина II подарила сыну Гатчинское имение. Фактически это напоминало ссылку, но ссылку почетную: наследник получил самостоятельность и мог на практике проверить свои способности организатора и руководителя.

В Гатчине Павел завел обычаи, резко отличные от петербургских – создал «армию» из нескольких батальонов и целыми днями лично муштровал их на огромном плацу перед дворцом. Офицеры и солдаты должны были быть в полной форме. Они носили неудобные смазанные салом парики и тесные мундиры, подвергались наказаниям шпицрутенами за малейшие упущения.

Личная жизнь Павла сложилась не сразу

История его первой женитьбы трагична. Когда сыну исполнилось 18 лет, Екатерина занялась поиском невесты для него. Со свойственным ей идеализмом, она стремилась найти ему красавицу и умницу. В итоге остановившись, на трех принцессах Гессен-Дармштадских: Амалии-Фредерике – 18 лет; Вильгельмине – 17 лет; Луизе – 15 лет…

Все три вместе с матерью были приглашены в Россию, чтобы великий князь сам сделал выбор. Павел колебался недолго: «старшая очень кроткая; младшая, кажется, очень умная; в средней все нами желаемые качества: личико у нее прелестное, черты правильные, она ласкова, умна; я ею очень довольна, и сын мой влюблен …» – писала Екатерина.

Вильгельмина приняла православие и получила имя Натальи Алексеевны. Все казалось идеальным: невеста была юна, стройна, необычайно красива, остроумна… Но совершенства не существует!

Одним из фрегатов, посланных за невестами, командовал Андрей Кириллович Разумовский. За время пути Вильгельмина успела влюбиться в него по уши, он ответил взаимностью. И будучи уже великой княгиней, она стала его любовницей. Шпионы немедленно донесли об этом Екатерине.

Вторым пороком Натальи Алексеевны стал ее «опрометчивый ум, склонный к раздору». Она не хотела учиться говорить по-русски, позволяла себе спорить с императрицей, высказывалась за ограничение самодержавия и отмену крепостного права, активно участвовала в придворных интригах, портя и без того не лучшие отношения Павла с матерью.

Но самым худшим оказался третий порок: из-за врожденной деформации костей таза молодая женщина не могла иметь детей. Беременность, наступившая спустя четыре года после свадьбы, стала для нее смертельной. Пять дней промучилась Наталья Алексеевна, так и не смогла разродиться. Екатерина забыла все свои обиды и не отлучаясь, сидела около ее постели. «Я забывала пить, есть и спать, – писала она про смерть своей невестки в 1776 году, – и не знаю, чем поддерживались мои силы. Были минуты, когда мне казалось, что сердце разорвется от страданий, которые мне приходилось видеть».

Наконец молодая женщина умерла. Екатерина писала: «В пятницу я окаменела… Я, которая плачу всегда так легко, теперь присутствовала при смерти, не пролив ни слезы. Я говорила себе: если ты заплачешь…, другие зарыдают; если ты зарыдаешь, другие упадут в обморок; все потеряют голову, и начнется полный переполох». Ее скорбное молчание было понято превратно. Злые языки обвинили Екатерину в отравлении невестки.

Конечно, никакого яда Екатерина невестке не давала! Но могли ли петербургские врачи сделать молодой женщине кесарево сечение? Вряд ли, хотя операция эта уже была известна, и пару раз даже произведена врачами в Риге, но первое российское исследование на эту тему врача Данило Самойловича выйдет лишь в 1780 году, то есть три года спустя. Так что повлиять на ситуацию и спасти жизнь невестке Екатерина никоим образом не могла.

Павел был безутешен. Он и слышать не хотел о новом браке. И тогда Екатерина совершила довольно неприглядный поступок: она показала ему переписку Натальи Алексеевны с Андреем Разумовским. Это открытие сильно потрясло Павла, поколебав его душевное равновесие, однако цели своей Екатерина достигла. Уже спустя несколько недель наследник престола с энтузиазмом обсуждал кандидатуру новой супруги, выясняя, брюнетка она или блондинка, полна или худощава…

Второй его женой стала София-Доротея-Августа-Луиза Вюртембергская, в православии – Мария Федоровна. На этот раз Екатерина забыла и об уме, и о красоте, руководствуясь только одним – крепким здоровьем. Мария Федоровна была рослой, сильной, широкобедрой женщиной, прагматичной и напрочь лишенной романтичности. Зато она подарила мужу четырех сыновей и шесть дочерей, из который одна только Ольга умерла в младенчестве. Екатерина присутствовала на ее погребении «бледна и безмолвна». [51]

Внуки

Екатерина страстно любила детей; ей доставляло искреннее и большое удовольствие играть с ними. В ее покоях часто жили дети ее приближенных, причем вовсе не как живые игрушки для государыни: они действительно получали хорошее образование и воспитание. Екатерина с радостью сама мастерила для них игрушки, раскрашивала вместе с ними картинки, играла в жмурки.

Некогда Елизавета отняла новорожденного младенца у Екатерины, теперь Екатерина повторила ее поступок, отобрав детей у Павла Петровича и Марии Федоровны, но с некоторыми отличиями. Если Елизавета безжалостно кутала Павла, окружала его бестолковыми «мамками», вырастив в итоге хилым, нервным и болезненным, то Екатерина создала целую педагогическую систему, и надо признать, довольно разумную. Именно она заложила основы того, как впоследствии воспитывались все российские великие князья: на свежем воздухе, в труде, спорте и со множеством книг.

«Если б вы видели, как господин Александр копает землю, сеет горох, пашет сохою… боронит, потом весь в поту идет мыться в ручье, после чего берет свою сеть и с помощью сударя Константина принимается за ловлю рыбы!» – писала она Гримму, а учителям специально предписывала не запрещать детям купаться, когда хотят, и гулять не по дорожкам, а по полям и буеракам: пусть карабкаются, падают, разбивают коленки, поднимаются.

Екатериной было составлено «Наставление о сохранении здоровья великих князей», где говорилось, что детское платье должно быть как можно проще и легче, что пища должна быть простой, а «буде кушать захотят между обедом и ужином, давать им кусок хлеба». Спать мальчики должны «не мягко», под легкими одеялами. Слезы она ненавидела, и категорически запрещала воспитателям потворствовать этой слабости, пространно и обстоятельно объясняя свой запрет: «…дети обыкновенно плачут от упрямства, либо от болезни, но должно запрещать всякие слезы. В болезни следует употреблять необходимые средства для ее облегчения, не обращая внимания на слезы и стараясь внушить детям, что плачь их не уменьшает, а усиливает болезнь и что лучше преодолевать ее бодростью духа и терпением». «Каждый человек подвержен голоду, жажде, усталости, боли от недугов и ран и потому должен переносить их терпеливо. Помощь в таких случаях необходима, но надлежит подавать ее хладнокровно, без торопливости», – философски размышляла Екатерина.

Великим князьям дозволялось держать животных – собак, кошек, голубей. По мнению Екатерины, это прививало им «сострадание ко всякой твари…».

«Главное достоинство наставления детей состоять должно в любви к ближнему (не делай другому, чего не хочешь, чтобы тебе сделано было), в общем благоволении к роду человеческому, в доброжелательстве ко всем людям, в ласковом и снисходительном обращении со всеми…» – писала она.

Старость

А между тем Екатерина старела. Постепенно уходило здоровье, один за другим покидали этот мир люди, знакомые ей с юности. Она часто простужалась, у нее болели голова и поясница.

Екатерина писала: «Третьего дня, в четверг, 9 февраля, исполнилось пятьдесят лет с того дня, когда я с матерью приехала в Москву… Я думаю, что здесь, в Петербурге, нет в живых и десяти лиц, которые помнили бы об этом моем въезде. Остался только Бецкий, слепой, дряхлый, совсем выживший из ума, спрашивающий у молодых людей, помнят ли они Петра I. Затем графиня Матюшкина, которая, несмотря на свои семьдесят восемь лет, плясала вчера на свадьбе. Затем обер-шенк Нарышкин, которого я застала в чине камер-юнкера двора, и его жена. Его брат, обер-шталмейстер, но он отрицает, что видел мой въезд, потому что это его старит. Обер-камергер Шувалов, который уже почти не выезжает от дряхлости из дому. Наконец моя старая горничная, которая начинает впадать в детство… Вот несомненные признаки старости, как и самый этот мой рассказ, может быть, но что делать? И, несмотря на это, я до страсти, словно пятилетний ребенок, люблю смотреть, как играют в жмурки и во всякие другие детские игры. Молодежь и мои внуки говорят, что без меня не бывает настоящего веселья и что при мне они чувствуют себя смелее и свободнее, нежели без меня. Значит, это я – настоящий Lustigmacher»[52].

Платон Зубов

В возрасте шестидесяти лет Екатерину постигла ее последняя любовь. Ею стал Платон Александрович Зубов, среди достоинств которого, кроме необыкновенной красоты, и назвать-то нечего. Он родился в старинной дворянской семье. Образования не получил, но хорошо говорил по-французски. В 1789 году начал службу поручиком Конной гвардии. Умом не блистал, зато постоянно вмешивался в дела, причиняя один лишь вред. Хамил Суворову, Воронцову и Безбородко.

Поначалу многим опытным царедворцам казалось, что он недолго удержится в любимцах. «Он мальчик почти. Поведения пристойного, ума недалекого, и я не думаю, чтоб был долговечен на своем месте», – писал Безбородко Воронцову.

Суворов, чья дочь стала женой старшего брата фаворита, называл Платона Зубова «дуралеюшкой». Нелестно отзывался о нем и Державин. А ведь Екатерина не выносила дураков! Но каким-то образом Зубов сумел привязать к себе императрицу. Возможно, она испытывала к нему материнские чувства. Даже слабое здоровье пошло Зубову на пользу: Екатерина ухаживала за больным, давала ему лекарство. Она распорядилась купить для Зубова множество французских книг и принялась «втравливать» его в государственные дела, о чем стеснительно сообщала Потемкину. После кончины Потемкина Зубов стал графом, затем князем, шефом кавалергардов и начальником артиллерии. В его ведение были переданы южные губернии, в которых он никогда не бывал. Он сочинял химерические проекты, вроде плана покорения Персии, который был принят стареющей Екатериной к исполнению. Возможно, поручая Зубову все новые и новые дела, осыпая его новыми милостями, государыня пыталась заполнить пустоту, образовавшуюся в ее душе после смерти любимого «Гришека».

После смерти Екатерины II 3убов моментально потерял всякое значение, жил в одном из своих имений, был очень богат и отличался крайней жестокостью по отношению к крепостным, за что даже получил от императора выговор.

Французская революция!

В России действовали вольные типографии, театры, учебные заведения, разнообразные кружки и общества… И Екатерина до поры до времени радовалась, считая все это благом для страны.

И вот весной 1790 года вышла знаменитая книга «Путешествие из Петербурга в Москву» Александра Николаевича Радищева. Издана книга была в вольной типографии, обустроенной в доме самого автора. Все произошло в полном соответствии с законом.

Однако книга содержала злободневные рассуждения о крепостном праве и описание его несправедливостей, например продажи с молотка целой семьи, принадлежавшей промотавшемуся помещику. Она стала очень популярной. Один из экземпляров попал на стол Екатерине. Экземпляр этот сохранился. Он весь испещрен пометками, причем некоторые явно указывают на то, что Екатерина была прекрасно знакома с ситуацией и понимала, что автор ничего не выдумывает. Это-то и было страшно! «Бунтовщик хуже Пугачева», – начертала Екатерина на обложке и приказала Радищева арестовать.

Дело его поручили палачу Шешковскому. После недолгого расследования автора приговорили к смертной казни, обвинив в «покушении на государево здоровье», заговоре и измене. Екатерина приговор смягчила. Она признала Радищева виновным в преступлении присяги и должности подданного изданием книги, «наполненной самыми вредными умствованиями», разрушающими покой общественный и умаляющими должное ко властям уважение, но заменила казнь десятилетней ссылкой в Сибирь, в Илимский острог.

На приказе о высылке Радищева императрица начертала: «неоспоримо, что лучшей судьбы наших крестьян у хорошего помещика нет во всей вселенной». Наверное, к старости лет она сама себя в этом убедила, позабыв о том, что в молодости присваивала себе «республиканскую душу».

Жертвой престарелой Екатерины стал и еще один известный литератор, издатель и благотворитель, масон Николай Иванович Новиков. Екатерина фактически отняла у него типографию, велела произвести ревизию издаваемых им книг и училищ, которые Новиков содержал на средства от продажи книг и благотворительные пожертвования, на предмет масонской ереси. Самого Новикова было приказано проэкзаменовать по «Закону Божию». Все было исполнено, но из более чем четырехсот книг лишь около двадцати были признаны подозрительными, а в программе училищ вообще ничего крамольного не нашли.

Новикову бы притихнуть, затаиться, но вместо этого он предпринял грандиозную благотворительную акцию. Выдался неурожайный год, начался голод, но правительство ничего не предпринимало, хотя бедствие приняло ужасающие размеры. Тогда Новиков организовал масонов для помощи голодающим и собрал огромные суммы. На эти деньги Новиков покупал большие партии хлеба и бесплатно раздавал его крестьянам, накормив сотню деревень и сел. При этом он просил крестьян, если они смогут, вернуть ему стоимость хлеба деньгами или натурой в будущем году. Действительно, через год стали поступать деньги и хлеб от крестьян, и на эти деньги Новиков снова купил зерна, поместив его в хранилища на случай нового неурожая. Но эта благотворительная акция породила сложнейшие денежные расчеты, которые властями были обращены против Новикова.

Откуда такое недоверие? Ведь, по сути, Новиков занимался одобряемой самой Екатериной благодетельностью. Дело было в том, что он занимал руководящее положение среди российских масонов, а эту организацию Екатерина, мягко говоря, не одобряла. Она в явном беспокойстве писала Безбородко о «разного рода масонских ложах и с ними соединенных мартинистских иллюминатах и других мистических ересях», «клонящихся к разрушению христианского православия и всякого благостройного правления, а на место оного вводящих неустройство под видом несбыточного и в естестве не существующего мнимого равенства». [53]В 1784 году деятельность масонских лож в России была официально запрещена.

Новиков закрыл дело, и вместе с тяжело больной туберкулезом женой и детьми уехал в деревню, в Авдотьино. Его супруга вскоре умерла, сам он тяжело недомогал. Но это не остановился стареющую и крайне подозрительную государыню. Она узнала, что Новиков вел какие-то переговоры с Павлом Петровичем и немедленно заподозрила заговор, направленный против нее.

Новикова арестовали. Следствие вел сначала в Москве главнокомандующий Прозоровский, затем в Шлиссельбурге знаменитый «кнутобоец» Шешковский. Новиков был приговорен к заключению в крепость на 15 лет. Есть основания думать, что во время следствия он был подвергнут пытке.

Еще одним шокирующим эпизодом стало сожжение трагедии Якова Борисовича Княжнина «Вадим Новгородский», действие которой происходило во времена легендарного Рюрика. Драматург Княжнин был очень популярен. Он был автором либретто многих комических опер, его куплеты распевал весь Петербург, а его сочинения даже издавались за государственный счет. И вдруг тираж пьесы Княжнина публично сжигают!

Написан «Вадим Новгородский» был еще в 1789 году, но после нескольких репетиций Княжнин забрал трагедию из театра, так как сам осознал ее вольнодумство. Еще бы! В финале главный герой говорил Рюрику, признавая, что «власть его угодна небесам»: «Все пало пред тобой: мир любит пресмыкаться; / Но миром таковым могу ли я прельщаться?», а далее обращался к народу: «Ты хочешь рабствовать, под скипетром попран!» – прямой вызов самодержавию! Могла ли просвещенная монархиня, привыкшая к лести и всеобщему восхищению, стерпеть подобное?

Неизвестно, как бы сложилась дальнейшая судьба Княжнина, но в 1791 году он скоропостижно скончался «от злейшей горячки», а его рукопись каким-то образом попала в руки к президенту российской академии Екатерине Дашковой, к тому времени бывшей на ножах с императрицей. Желая уязвить Екатерину, она дала согласие на издание пьесы. Разразился скандал. Дашковой пришлось оправдываться, но отставки она все равно не избегла, а тираж был изъят и сожжен на площади около Александро-Невской лавры. После этого по Петербургу еще долго ходили слухи, что на самом деле Княжнин умер не от горячки, а был засечен до смерти в Тайной канцелярии полицмейстером Шешковским.

А в мире тем временем было неспокойно. Во Франции восставший народ сверг короля и предал его казни. Узнав о смерти Людовика XVI, Екатерина была так потрясена, что слегла в постель, а поправившись, разорвала все договоры, ранее с Францией заключенные. Дело было не только в политической солидарности, не только в простой человеческой жалости к казненным, Екатерина, увлекавшаяся трудами философов-республиканцев, воочию увидела, сколь чудовищную форму могут принимать их идеи. Она словно очнулась ото сна и с этого момента перестала либеральничать. Приказала выслать из России всех французов, заподозренных в симпатии к революции, а всем русским, пребывающим во Франции, вернуться на Родину. «Я ошиблась, – признавалась Екатерина, – … закроем наши высокоумные книги и примемся за букварь». В 1794 году она с горечью и гневом писала Гримму: «Я вчера вспомнила, что вы мне говорили не раз: этот век есть век приготовлений. Я прибавлю, что приготовления эти состояли в том, чтобы приготовить грязь и грязных людей разного рода, которые производят, производили и будут производить бесконечные несчастья и бесчисленное множество несчастных».

Есть веские доказательства того, что Екатерина имела все основания беспокоиться за свою жизнь и за общественный порядок в России. Так полиция получила донесение от шпионов, что французский агент Бассевиль получить задание убить императрицу. Обнаружить Бассевиля полиции не удалось. Распространялись слухи, что якобинцы и масоны соединясь, умыслили отравить государыню ядом. Говорили о существовании заговора, «управляемого якобинцами из Парижа».

1796

В XVIII веке люди умирали раньше, нежели теперь. Возраст за шестьдесят считался уже преклонным. Петр I умер в 54 года, Елизавета Петровна в 52, Анна Иоанновна в 47. Однако Екатерина была уверена, что проживет Мафусаилов век, потому что еще в юности какой-то предсказатель уверял ее, что она разменяет девятый десяток, и она свято верила в это предсказание. В 1789 году она написала: «Мне теперь шестьдесят лет, но я уверена, что проживу еще двадцать с лишним». Увы, надежды ее не сбылись.

Здоровье ее становилось все хуже. Екатерина страдала от избыточного веса, отеков и гипертонии. Ей было тяжело ходить, особенно сложно было подниматься по лестнице, так что слугам приходилось делать подмостки.

На ухудшение самочувствия влиял и любимый царицей кофе, который был ей противопоказан. У нее и так было повышенное давление. Врач Роджерсон уже лет двадцать замечал у нее сосудистые нарушения, но с помощью холодных ванн, ей до поры до времени удавалось поддерживать себя в форме. Часто для снижения давления ей пускали кровь.

1796 год стал для Екатерины крайне неудачным: началась Русско-персидская война. Затем шведский король жестоко оскорбил государыню, отказавшись взять в жены ее внучку. Екатерина пригласила его в Петербург, государыня и весь двор ожидали его, но король так не приехал.

Потом большой пожар уничтожил флот, стоявший в гавани Васильевского острова. «Ну что же? – со свойственным ей оптимизмом писала Екатерина на следующий день, – все, что нам действительно нужно, будет вновь выстроено за это лето… а порт только очистится от хлама».

В начале года монах Авель (в миру Василий Васильев) предсказал ей скорую кончину – через восемь месяцев. Екатерине, узнавшей об этом, стало дурно, и она распорядилась посадить горе-прорицателя в Шлиссельбургскую крепость. Но, видимо, мысль о скорой кончине запала ей в голову.

Смерть

В конце августа императрица возвращалась домой после визита к Нарышкиным в сопровождении Николая Петровича Архарова, недавно назначенного петербургским генерал-губернатором, и заметила в ночном небе падающую звезду.

– Вот вестница скорой смерти моей, – произнесла государыня.

Архаров возразил:

– Ваше Величество всегда чужды были примет и предрассудков.

Но императрица, понимая, что старость, которой она так сильно боялась, берет свое, призналась:

– Чувствую слабость сил.

Временами эта слабость отступала, но ненадолго. Мария Саввишна Перекусихина вспоминала, что утром в день своей смерти императрица проснулась как обычно в шесть часов утра, бодрая и в хорошем расположении духа. Она даже утверждала, что давно не проводила так покойно ночь. А потом вдруг сказала:

– Ныне я умру.

Перекусихина постаралась мысль эту изгнать, но Екатерина, указав на часы, прибавила:

– Смотри! В первый раз они остановились.

– Да и что, матушка? – всполошилась Перекусихина, – пошли за часовщиком и часы опять пойдут.

– Ты увидишь, – спокойно ответила государыня.

Потом прошла к столику, достала 20 тысяч рублей и подарила их своей любимой старой горничной.

Царица, как обычно, выпила кофе и пошла в уборную, но задержалась там непривычно долго. Слуги долго не решались побеспокоить государыню. Когда камеристка Перекусихина и камердинер Зотов все же вошли в помещение, то обнаружили царицу без сознания. Изо рта у нее шла пена, лицо покраснело, она страшно хрипела. Нога оказалась вывихнута. Все приближенные Екатерины были уже людьми немолодыми, и у них сил не хватило сразу перенести императрицу на кровать, поэтому больную поначалу уложили на матрац, постеленный на полу.

Послали за врачом Роджерсоном.

– В мозгу порвалась жила – констатировал он.

Современные доктора формулируют немного иначе: разрыв аневризмы, либо закупорка артерии оторвавшимся тромбом.

Роджерсон сделал все, что мог – поставил к ногам горчичники и пустил кровь, чтобы снизить давление, но эти действия не возымели никакого результата. Медик констатировал паралич. Императрицу даже не удалось причастить. Глотать она не могла, а изо рта шла обильная пена. Вечером началась агония, не прекращавшаяся 12 часов.

Слухи о болезни императрицы быстро распространялись. В ее спальню заходили все новые лица, то были любившие ее люди, наиболее к ней близкие. Большинство из них плакали и выражали крайнее отчаяние. У ног умирающей сидела ее любимая старая фрейлина Протасова и калмычка Мария Степановна Алексеева, над которой Екатерина часто добродушно подшучивала. Обе женщины горько рыдали. Заплаканная Мария Саввишна Перекусихина сидела у изголовья, вытирая пену, бегущую с губ императрицы. Хрипы, вырывавшиеся изо рта больной и их всхлипывания были единственными звуками, нарушавшими тишину в комнате

Послали в Гатчину за великим князем. Павел поначалу испугался. Решил, что матушка приказала его арестовать, но узнав, в чем дело, даже обрадовался и немедленно отправился в Петербург. Он поспешил опечатать все документы матери. Великие князья Александр и Константин явились во дворец, одетые в гатчинские мундиры, которые Екатерина не любила.

Статс-дама графиня Варвара Николаевна Головина вспоминала, что апартаменты государыни наполнились незнакомыми людьми – слугами великого князя, которые суетились и толкали придворных, «с удивлением спрашивавших себя, откуда взялись эти Остготы». «Великий Князь Павел расположился в кабинете за спальней своей матери, так что все, кому он давал распоряжения, проходили мимо Государыни, еще не умершей, как будто ее уже не существовало. Эта профанация Величества, это кощунство, недопустимое по отношению и к последнему из людей, шокировало всех и представляло в неблагоприятном свете разрешавшего это Великого Князя Павла. Так прошла ночь», – писала графиня.

Императрица Екатерина II Алексеевна скончалась на следующий день в 10-м часу утра 6 ноября 1796 года в возрасте 67 лет. Царствовала она 34 года. Когда врач Роджерсон объявил, что для государыни «все кончено», Павел выкрикнул:

– Попа сюда!

Он потребовал, чтобы все сановники немедленно принесли ему присягу. Во время церемонии заметил, что нет Алексея Орлова, и получил ответ, что шестидесятилетний граф сильно болен и лежит в постели. Новоявленный государь приказал Орлову явиться, заметив:

– Я не хочу, чтобы он забыл 28 июня! – это был день трагического события в Ропше.

За Алексеем Григорьевичем послали, граф Орлов-Чесменский приехал во дворец, взял свечу и четко произнес слова присяги. В нем не было замечено никакого смущения.

Похороны

Внезапная смерть государыни породила самые нелепые слухи. Толковали о мести масонов, которые подослали убийцу, оцарапавшего царицу булавкой с ядом кураре. Или же о том, что ее закололи копьем снизу – из нужника.

Шокировало петербуржцев, добавляло неуверенности и то, что Павел велел эксгумировать прах своего отца и перезахоронить его рядом с Екатериной в Петропавловском соборе. Он дошел до того, что приказал открыть выкопанный из земли гроб Петра Федоровича, в котором оказался только «прах от костей, который он приказал целовать», – ужасалась графиня Головина. Далее, Павел распорядился приготовить своим родителям великолепные двойные похороны со всеми церковными и военными церемониями. Сам пешком следовал за шествием и приказал участвовать в церемонии Алексею Орлову, причем тот должен был нести императорскую корону за гробом Петра Федоровича. После этого Орлов выхлопотал себе разрешение уехать за границу.

Большинство придворных пребывали в растерянности, наблюдая за необычной церемонией. «Государыня была положена в открытый гроб, и на голове у нее была золотая корона. Императорская мантия закрывала ее почти до шеи. Вокруг было шесть подсвечников, и напротив священник читал Евангелие. За колоннами на ступенях печально стояли кавалергарды, опираясь на свои карабины. Все было величественно, красиво и религиозно, но гроб с прахом Петра III, стоявший рядом, приводил душу в возмущение. Это было оскорбление, которого и могила не может стереть; это кощунство сына над матерью терзало душу», – описывала происходящее графиня Головина.

Воцарение Павла

Новый император принялся все менять… «Первые должности при дворе были замещены другими лицами, – сокрушалась Голицына, – Мановением жезла он разрушил все, что обеспечивало в продолжение тридцати четырех лет одно из наиболее славных царствований».

Павел приказал вырвать из всех печатных изданий лист с Манифестом 1762 года о восшествии Екатерины на престол. Отправил в ссылку Дашкову, но оставил при дворе Платона Зубова и даже пил с ним шампанское, приговаривая: «Кто старое помянет…». Велел спешно отозвать войска, посланные завоевывать Персию, так быстро, что командовавший ими Валериан Зубов чуть было не попал в плен. Павел вернул из ссылки Радищева, освободил Новикова из Шлиссельбургской крепости и польского патриота Тадеуша Костюшко, который содержался в нижнем этаже Мраморного дворца в Петербурге. Последний «отблагодарил» его, немедленно сбежав во Францию, чтобы там снова возглавить борьбу против России.

Армия стала особой заботой нового императора. Он часто устраивал проверки, придираясь к каждой мелочи: к слишком тихо отданной команде, к чуть сбившемуся шагу, плохо сидящему парику. Провинившегося ожидало наказание шпицрутенами. «Я из вас Потемкинский дух вышибу!» – грозил он, инспектируя войска. Ненавидя фаворита своей матери, он распорядился уничтожить его склеп и переименовал основанный Потемкиным город Григориополь в Черный.

Однако менее чем через пять лет Павел был убит в собственной опочивальне. Его преемник, старший внук Екатерины Александр, во всеуслышание объявил: «При мне все будет как при бабушке!»

Значение царствования Екатерины II

Правление Екатерины стало временем расцвета самодержавной, крепостнической России. Именно при ней эта экономическая модель достигла наивысшего своего развития, а за Россией закрепился статус великой державы. Екатериной II были сформулированы и воплощены в жизнь принципы просвещенного абсолютизма, такие как соблюдение власть предержащими законов и моральных правил, неустанная забота монарха о своих подданных.

Конечно, Екатерине не удалось в реальной жизни выстроить идеальное государство. Это было объективно невозможно, но зато удалось создать миф о нем, идеал для подражания. Образ мудрой правительницы, над которым императрица трудилась всю свою жизнь, прочно угнездился в сознании россиян. Она называла своим дедом Петра I и продолжала его политику, говорила и писала по-русски, скрупулезно выполняла все российские обычаи, носила русское платье. И так вытравила из памяти потомков тот факт, что по рождению сама она русской не была. Да важно ли это? Главное, что и душой, и умом Екатерина принадлежала России и тридцать четыре года прилежно трудилась на благо страны.

Екатерина II в культуре

Забывая про экономические проблемы, внешний долг и первых «банкрутов», русские литераторы и историки воспевали «Екатерины век златой».

Уже в начале XIX столетия отечественные писатели стали выводить ее в качестве персонажа. «При государыне служил Екатерине!» – пафосно произносит персонаж Александра Грибоедова, подразумевая особенное время и особенный мир, в котором жил его родственник. Добрая правительница Екатерина в повести Николая Гоголя «Ночь пред Рождеством» дарит свои раззолоченные туфельки простому казаку, в повести Александра Пушкина «Капитанская дочка» она отменяет несправедливый приговор. Склонный к ерничанью и не всегда расположенный к царям, великий поэт признавал заслуги императрицы перед Отечеством:

Мне жаль великия жены,

Жены, которая любила

Все роды славы: дым войны

И дым парнасского кадила».

Личность Екатерины II вдохновляла многих авторов. Популярный романист Григорий Данилевский описал Екатерину II и ее погоню за княжной Таракановой. Евгений Салиас-де-Турнемир, автор множества исторических повестей, неоднократно вводил в число героев великую императрицу.

Ей посвящали хвалебные оды и восторженные стихи, но также издавали и скабрезные романы о ее любовных похождениях. Англичанин Бернард Шоу, забыв о хорошем вкусе, вообще вывел ее героиней довольно вульгарной комедии положений, явно не лучшей своей пьесы.

Всего Екатерина II стала персонажем около тридцати книг, более чем двадцати художественных фильмов и примерно стольких же телевизионных сериалов. Роль русской императрицы исполняли звезды мирового кинематографа: Пола Негри, Марлен Дитрих, Ольга Жизнева, Бетт Дейвис, Алла Ларионова, Светлана Крючкова, Джулия Ормонд, Марина Влади, Вия Артмане, Катрин Денев, Жанна Моро, Наталья Гундарева, Лидия Федосеева-Шукшина, Хелен Миррен…

Екатерине II было поставлено 16 памятников. До наших дней дошли не все, часть была уничтожена, например, в Вильнюсе, Днепре (Екатеринославе), Царском Селе, Нахичевани-на-Дону. Памятники в Ирбите, Краснодаре, Марксе (Екатериненштадте), Одессе, Симферополе тоже были уничтожены, но впоследствии восстановлены.

Исторические памятники сохранились в Санкт-Петербурге, Вышнем Волочке, Новоржеве, Подольске, Севастополе, Тирасполе. Уже в новые времена Екатерине был сооружен памятник на ее родине в Цербсте.

Хронология жизни Екатерины II

В.Якоби Инаугурация Императорской Академии художеств 7 июля 1765 года. 1889

1729, 2 мая – родилась в городе Штеттин в немецком княжестве Ангальт-Цербст.

1744 – приезд в Россию

1744, 28 июня (9 июля) – переход из лютеранства в православие и принятие нового имени Екатерина Алексеевна.

1745, 21 августа (1 сентября) – бракосочетание с наследником престола великим князем Петром Федоровичем

1745 – высылка из России матери Екатерины II княгини Иоганны Елизаветы.

1747 – смерть отца Екатерины II.

1753 – роман с Сергеем Салтыковым, закончившийся его ссылкой.

1754, 20 сентября (1 октября) – рождение наследника Павла I.

1756 – роман со Станиславом Понятовским, закончившийся его ссылкой в Польшу.

1757, 9 (20) декабря – рождение дочери Анны, прожившей около двух лет. Девочка умерла от оспы.

1760 – смерть матери Екатерины II в Париже.

1761 – знакомство с Григорием Орловым.

1761, 25 декабря (5 января 1762) – смерть императрицы Елизаветы Петровны.

1762, 11 (22) апреля – рождение сына от Григория Орлова – Алексея Бобринского.

1762, 28 июня (9 июля) – захват престола в ходе дворцового переворота.

1762, 6 (17) июля – гибель мужа Екатерины II Петра III на мызе в Ропше.

1763 – путешествие в Ростов.

1764 – проводит секуляризацию церковных земель.

1764 – первое путешествие в Прибалтийские губернии.

1764, 5 (16) июля – гибель в Шлиссельбургской крепости Иоанна Антоновича Брауншвейгского, низвергнутого законного императора.

1764, сентябрь – казнь Мировича.

1766 – созыв Уложенной Комиссии для создания проекта Нового Уложения. Работа комиссии закончена не была.

1767 – путешествие по Волге с посещением волжских городов.

1767, август – издание Наказа Екатерины II к депутатам Уложенной Комиссии.

1768–начало 1770 – заговоры, направленные против фаворита Екатерины II Григория Орлова.

1768–1772 – первая Русско-польская война.

1768–1774 – первая Русско-турецкая война.

1771, сентябрь – Чумной бунт в Москве.

1772 – расставание с Григорием Орловым.

1774 – начало романа с Григорием Потемкиным, вероятным морганатическим супругом Екатерины II.

1773–1775 – третья Крестьянская война в России под предводительством Емельяна Пугачева.

1775 – проводит губернскую реформу.

1775 – предположительно выходит замуж за Потемкина.

1780 – путешествие в Могилев.

1783 – присоединение Крыма, основание Севастополя.

1783 – путешествие в Финляндию.

1783, июль – заключение Георгиевского трактата между Российской империей и Грузинским царством.

1785, апрель – издает «Грамоту на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства» и «Грамоту на права и выгоды городам Российской империи». Русские города обзаводятся своими гербами.

1785 – путешествие по Вышневолоцкому каналу с осмотром его шлюзов.

1787 – поездка в Крым.

1787–1792 – вторая Русско-турецкая война.

1789 – второе путешествие в Ригу.

1788–1790 – Русско-шведская война.

1789 – фаворитом Екатерины II становится Платон Зубов.

1791, 5 (16) октября – смерть Григория Потемкина.

1792 – вторая Русско-польская война.

1794 – основание Одессы. Хосе де Рибас назначен главным устроителем порта и города.

1795 – третий раздел Речи Посполитой, после которого это государство перестало существовать.

1796 – начало Русско-персидской войны.

1796, 6 (17) ноября – смерть Екатерины II.

1796, 7 (18) декабря – совместные похороны Екатерины II и ее супруга Петра III в Петропавловской крепости.

Список литературы

1. Баганова М. Русская история в сплетнях. М. 2009.

2. Баганова М. Российская империя. Полная история. М. 2020.

3. Бакалай М. Крым. Полная история. М. 2021.

4. Барсков Я.Л. Письма Екатерины II Г. А. Потемкину // «Вопросы истории». 1989. № 7, 8, 9, 10, 12.

5. Бартенев П.И. Новые показания о воцарении Екатерины Великой // Русский архив, 1890. Кн. 2. Вып. 6. С. 280–282.

6. Болотов А.Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков. М. 1986.

7. Были и небылицы, и связанные с ними полемические заметки // «Собеседник любителей Российского слова», 1788. Кн. ІІ—VІІІ.

8. Валишевский К. Роман императрицы Екатерины Второй. М. 1908.

9. Гречко М. Тайные общества. Полная история. М. 2020.

10. Державин Г.Р. Описание торжества бывшего по случаю взятия города Измаила в доме генерал-фельдмаршала князя Потемкина-Таврического, близ конной Гвардии, в присутствии императрицы Екатерины II, 1791 года 28 апреля // Державин Г.Р. Сочинения. Ч. 4. Спб, 1808. С. 22–60.

11. Екатерина II. Сочинения / Сост. и примеч. В. К. Былинина и М. П. Одесского. М. 1990.

12. Екатерина II без ретуши. Биографии и мемуары. М. 2015.

13. Зимин И. Люди Зимнего дворца. Монаршие особы, их фавориты и слуги. М. 2014.

14. Зимин И. Детский мир императорских резиденций. Быт монархов и их окружение. М. 2022.

15. Иванов А.Е. История петербургских особняков. М. 2007.

16. Избранные письма. Императрица Екатерина II // О величии России. М. 2003.

17. Казанова Джакомо. История моей жизни. М. 1990.

18. Кастера Ж.А. История Екатерины II императрицы России в 4 т. Париж, 1800.

19. Ключевский В.О. Исторические портреты. М. 2008.

20. Морозова Л.Е.: История России с древнейших времен до наших дней. М. 2016.

21. Матушка Екатерина (1760–1770 гг.) / Сост. М.Н. Смыр. М. 2010.

22. Наймарк Е.А. Фейерверки в официальных торжествах России первой половины XVIII века: автореферат диссертации. Спб, 2010.

23. Россия XVIII в. глазами иностранцев / Под. ред. Ю. А. Лимонова. Л. 1989.

24. Павленко Н.И. Екатерина Великая. М. 2006.

25. Полунина Н., Фролов А. Коллекционеры старой Москвы. М. 1997.

26. Попов А. Два Петербурга. Мистический указатель. Спб, 2012.

27. Пушкин А.С. История Пугачева. М. 2008.

28. Ровинский Д.А. Описание фейерверков и иллюминаций 1674–1891 гг. СПб, 1894.

29. С крестом и без креста / История Москвы в двух книгах / Книга первая: от основания до века 19-го / Автор-составитель Десятников В.А. М. 1997.

30. Соловьев С.М. Сочинения. Книга XV. М. 1995.

31. Сумароков П.И. Досуги Крымского судьи или второе путешествие в Тавриду. Спб, 1805.

32. Сумароков П.И. Обозрение царствования и свойств Екатерины Великой. СПб, 1852.

33. Тургенев А.И. Российский двор в XVIII веке. Спб, 2005.

34. Шубинский С.Н. Домашний быт Екатерины II. Спб, 1869.

35. Щербатов М.М. О повреждении нравов в России. / «Русская Старина». 1870. Кн. II. Стр. 105.

36. Храповицкий А.В. Памятные записки статс-секретаря императрицы Екатерины Второй. Спб, 1862.

37. Аспидов А. Подлинная история визита Дени Дидро в Петербург. https://spbvedomosti.ru/news/nasledie/pristanishche-dlya-entsiklopedista-podlinnaya-istoriya-vizita-deni-didro-v-peterburg/.

38. Взятие крепости Очаков. История РФ. https://histrf.ru/read/articles/vziatiie-krieposti-ochakov-event.

39. Высочайший манифест о присоединении Крыма к России. https://diletant.media/articles/35279297/.

40. Двор Екатерины Второй. http://matyg.ru/dvor-ekateriny-vtoroj/.

41. Державин Г.Р. Фелица. https://ilibrary.ru/text/1271/p.1/index.html.

42. Долги России от первых Романовых до наших дней. Часть 1: Русское царство и Российская империя. История РФ. https://histrf.ru/read/articles/dolghi-rossii-ot-piervykh-romanovykh-do-nashikh-dniei-chast-1-russkoie-tsarstvo-i-rossiiskaia-impieriia.

43. Документы. Восстание Пугачева. https://drevlit.ru/docs/russia/XVIII/1760-1780/Pugachev/Sledstv_dok/text4.php.

44. Договор о признании царем Карталинским и Кахетинским Ираклием II покровительства и верховной власти России. 24 июля 1783 г. http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/georgia.htm.

45. Екатерина Вторая. Собрание сочинений. http://az.lib.ru/e/ekaterina_w/.

46. Екатерина II и Дидро: история одного философско-политического романа. https://sergeytsvetkov.livejournal.com/532893.html.

47. Истории в миниатюрах. Пять братьев Орловых и их особая роль в истории государства Российского. https://dzen.ru/media/id/605846caf48d1f0b1ed75be9/piat-bratev-orlovyh-i-ih-osobaia-rol-v-istorii-gosudarstva-rossiiskogo-61dd9074274c426783e3f4ba.

48. История о камне. https://topwar.ru/143120-istoriya-o-kamne.html.

49. Какие покои Екатерины II есть в Зимнем дворце? – Антресоли и потайные лесенки императрицы. https://peterburg.center/story/kakie-pokoi-ekateriny-ii-est-v-zimnem-dvorce-antresoli-i-potaynye-lesenki-imperatricy.html.

50. Княжнин Я.Б. Вадим Новгородский. https://rvb.ru/18vek/knyazhnin/01text/01theatre/04.htm.

51. Корреспондент императрицы Екатерины II Фридрих Гримм в переписке с графами Николаем и Сергеем Румянцевыми. Восточная литература. Средневековые исторические источники Востока и Запада. https://www.vostlit.info/.

52. Екатерина Вторая: «Если путешествовать, многому научишься». https://g-egorov.livejournal.com/65253.html.

53. Лопатин В.С.: Новое о планах князя Г. А. Потемкина по присоединению Крыма к России. http://ekaterina-ii.niv.ru/ekaterina-ii/history/lopatin-novoe-o-planah-knyazya-potemkina-po-prisoedineniyu-kryma-k-rossii.htm.

54. Музей истории российских реформ имени П. А. Столыпина. Устав благочиния или полицейский 1782 г. http://музейреформ. рф/node/13635.

55. Муравьева Л. А. Финансовая политика Екатерины Второй. Страницы истории. s22 (406) 2010 http://www.fa.ru/org/div/museum/SiteAssets/Pages/empire/Муравьева%20Л.А.%20Финансовая%20политика%20Екатерины%20II.pdf.

56. Наказ Екатерины II Комиссии о составлении проекта нового Уложения. 1767–1768 гг. http://музейреформ. рф/node/13646.

57. Принц Шарль де Линь. Письма к Маркизе К. из России https://proza.ru/2017/03/28/1565.

58. Пендина П. Кто впервые назвал Екатерину Великой? https://www.culture.ru/s/vopros/kto-nazval-ekaterinu-ii-velikoi/.

59. Русский контур. Граф Александр Строганов. https://ruskontur.com/persons/1020.

60. Русские фейерверки и иллюминации XVIII века. https://sazikov.livejournal.com/78567.html.

61. Русское платье Екатерины Великой. https://dzen.ru/media/eregwen/russkoe-plate-ekateriny-velikoi-5e96e3732c5f1a7bf4751523.

62. Сумароков А.П. Стихи. https://www.culture.ru/poems/6683/kolovratnost.

63. Томашевская В. Сколько раз Екатерина Великая была в Риге? https://proza.ru/2005/08/23-109.

64. Увещание к раскольникам. Первым тиснением в Синодальной Типографии изданное 1766 года. https://stsl.ru/lib/platon6/i.php.

65. Ходасевич Г.Д. Торжественное бракосочетание Екатерины Алексеевны с Петром Федоровичем в Петербурге в 1745 году. Источник: http://ekaterina-ii.niv.ru/ekaterina-ii/history/hodasevich-brakosochetanie-ekateriny-s-petrom.htm.

66. Четвертое путешествие императрицы. https://institutspb.ru/articles/chetvertoe-puteshestvie-imperatricy.

67. Щербаков А. Создание Медного всадника. https://proza.ru/2020/06/12/491.

Примечания

1

Екатерина увлекалась модными в XVIII веке словопроизводствами. Она, к примеру, утверждала, что Гватемала есть гать малая.

2

Анна Петровна вышла замуж за принца Гольштейн-Готторпского, родила наследника, но сразу после родов умерла от простуды.

3

Кристоф Герман Манштейн. «Записки о России».

4

Плотная блестящая гладкокрашеная шелковая ткань с рисунком.

5

Имеется в виду старый, не дошедший до нас Зимний дворец на Невском проспекте. Здание, известное теперь как Зимний, еще не было выстроено.

6

Принцесса Анастасия Ивановна Гессен-Гомбургская (1700–1755) – дочь князя Трубецкого, супруга состоявшего на русской службе ландграфа Гессен-Гомбургского, пользовалась особым расположением Елисаветы Петровны.

7

Дебаркадер – плавучая платформа.

8

Иван Шувалов

9

Передал шведский ученый Карл Рейнхольд Берк

10

Из письма Екатерины II С. Понятовскому. 2 августа ст. стиля 1762 года.

11

Петр Богданович Пассек (1736–1804) – русский государственный деятель, активный участник переворота 1762 года. Впоследствии занимал важные государственные должности.

12

Усадьбу.

13

По традиции, введенной Елизаветой Петровной, российские монархи не подписывали смертные приговоры. Однако порой назначали наказание, от которого осужденный умирал.

14

Секретнейшее наставление императрицы Екатерины II генерал-прокурору князю А.А. Вяземскому (1764 г.)

15

Из письма Екатерины II к Н. Панину о развалинах Болгар (3 июня 1767 года.) Из деревни графа Г. Орлова.

16

Из письма Екатерины II Н.И. Панину от 1 июня 1767 года.

17

Из письма Екатерины II Н.И. Панину от 7 июня 1767 года.

18

Ныне это ГКБ № 4.

19

Из письма Екатерины Вольтеру. 1777 год.

20

То есть награжденная орденом Святой Екатерины.

21

«Об опеке над жестокими помещиками», «О запрете принуждать крестьян к браку против их желания», «О запрете держать крестьян в сыске за господские долги».

22

Именно приписывают, так как есть и другие мнения. Некоторые называют ее автором поэта Гейне.

23

Личный врач Екатерины II.

24

На русский язык название государства переводится как «общее дело».

25

Муравьева Л.А. Финансовая политика Екатерины Второй. / Страницы истории. № 22. 2010.

26

Историк Тит Ливий рассказывает, что однажды на римском Форуме земля разверзлась. Образовавшуюся трещину не было никакой возможности засыпать, и римляне поняли, что боги требуют жертвы. Тогда Марк Курций, юный и славный воин, верхом на коне в полном вооружении бросился в провал. После этого земля сомкнулась.

27

Река Яик после бунта была переименована в Урал.

28

По легенде, Пугачев содержался в Бутырской тюрьме, и там даже сохранилась башня, именуемая Пугачевской. Но если это и было, то недолго. Основной срок перед казнью Пугачев отбыл в здании Красного монетного двора.

29

15 ноября 1774 года.

30

Из письма Екатерины Вольтеру. 29 декабря 1774 год.

31

Принц Шарль де Линь. Письма к Маркизе К. из России. Письмо VIII.

32

Щербатов М.М. О повреждении нравов в России.

33

Персидский князь, имевший большую власть и великое богатство в Исфахане.

34

То же, что «Жалованная грамота городам».

35

Из письма Екатерины II князю Потемкину. Царское село / 3 июня 1782 г. СБРИО. Т. 27. С. 207–208.

36

Лопатин В.С. Письма, без которых история становится мифом. М, 1997.

37

Лопатин В.С. Письма, без которых история становится мифом. М, 1997.

38

Во втором браке Шидянская, но в литературе она иногда упоминается и под этой фамилией.

39

Хотя рота просуществовала всего два месяца и ни в каких боевых действиях не участвовала, Елена Ивановна Сарандова фактически является первой в России женщиной-офицером.

40

Ныне это Савонлинна – город и муниципалитет в Восточной Финляндии.

41

Лопатин В.С. Письма, без которых история становится мифом. М, 1997.

42

Histoire ou anecdotes sur la révolution de Russie en 1762». Париж, 1797.

43

Иванов А.Е. История петербургских особняков. Дома и люди. Стр.10.

44

Тоже разновидность некрупных зеленых попугаев с длинным хвостом.

45

Талантливейший драматург, статский советник, секретарь Никиты Панина Денис Иванович Фонвизин прославился в веках благодаря своей пьесе «Недоросль», которая до сих пор не сходит со сцены. В ней рассказывается о гипертрофированной, «токсичной» родительской любви глупой, невежественной, но властной матери к подростку-сыну. Эта любовь уродует характер юноши и создает массу проблем ему самому и окружающим. Тема актуальна и в наше время!

46

Хосе (Жузеп) де Рибас.

47

Сумароков П.И. Черты Екатерины Великой (Извлечения). Спб, 2008.

48

Избранные письма. Императрица Екатерина II // О величии России. М., 2003.

49

Григорий Орлов.

50

Цитаты. Валишевский. Роман одной императрицы.

51

Г.Р. Державин.

52

Шутник, комик; паяц, фигляр.

53

Из письма к графу Безбородко. Сборник Имп. Русск. Историч. Общества. XLII, 133, 134.

Content

Мария Баганова
Екатерина II

Высказывания Екатерины II

Интересные факты из жизни Екатерины II

Главные люди в жизни Екатерины II

Вступление

Глава первая Детство в Германии

Место рождения

Семья будущей императрицы

Первая встреча с будущим мужем

Фике становится принцессой

Воспитание Фике

Глава вторая Немецкая невеста для русского императора

А между тем в России…

Выбор невесты

Путешествие в Россию

Встреча с женихом

Какой Фике увидела россию?

Глава третья Знакомство с Россией

Елизавета Петровна

Русский двор

Политика и интриги

Болезнь Фике

Первые шаги при дворе

Екатерина II и книги

Между двух огней

Как чуть все не сорвалось!

Как еще раз чуть все не сорвалось!

Глава четвертая Брак без любви

Жених и невеста

Перед свадьбой

Свадьба

Высылка Иоганны Елизаветы

Супружеская жизнь Екатерины II

Измена?

Нервы и болезни

Глава пятая Блеск и нищета

Праздники, балы, маскарады…

Мужчины в юбках

Смерть родителя

Верховая езда

Проблемы с жильем

Как проходили ночи молодой супружеской четы?

Кто же исполнил супружеский долг?

Она умела нравится

Беременность

Рождение наследника

Официальная фаворитка

Станислав Понятовский

Глава шестая Последние годы Елизаветы

Болезни Елизаветы

Семилетняя война 1756–1763

Падение Бестужева

Григорий Орлов

Катерина большая, Катерина маленькая

Смерть Елизаветы Петровны

Все плачут – император радуется

Глава седьмая 186 дней

Царствование Петра III

Скандал!

Развод по-русски

А что же Петр Федорович?

Убийство?

Мировая общественность

Глава восьмая Самодержавная государыня

Начало царствования

Корона

Коронация

Салтычиха

Иоанн Антонович

Мирович и не только

Каково это – царствовать?

Конституция графа Панина

Глава девятая Работница на троне

Работоспособность Екатерины II

Реформа сената

Где поселилась государыня?

Путешествие в Ростов

Поездка в Прибалтику

Национальный вопрос

Путешествие Екатерины II по Волге

Уложенная комиссия и наказ

И все же – крепостное право…

Кто первый назвал ее Великой?

Раскольники

Глава десятая Просвещенная государыня

Переписка Екатерины II

Казанова в России

Оспа!

Левретки императрицы

Женское образование

Глава одиннадцатая Войны и деньги

Первая русско-польская война

Первая русско-турецкая война

Война требовала денег

Глава двенадцатая Екатерина II и Орлов

Личная жизнь

Заговор Хитрово

Чума в Москве. Чумной бунт

Судьба графа Орлова

Глава тринадцатая Непросто управлять державой…

Маркиз Пугачев

Стойкость духа Екатерины II

Уничтожение Запорожской Сечи

Губернская реформа

Визит Дидро

Медный всадник

Княжна Тараканова

Другая «Тараканова»

Калиостро

Устав благочиния

Глава четырнадцатая Новые земли – новые границы

Путешествие в Могилев

Присоединение Крыма

Присоединение Грузии

Новый фаворит!

Тайный брак

Путешествие Екатерины II в Крым

Крымские амазонки

Глава пятнадцатая Гром победы, раздавайся!

Вторая русско-турецкая война

1 июля 1788 – начало русско-шведской войны

Главные сражения развернулись на море

Последний триумф Потемкина

Глава шестнадцатая Неофициальная Екатерина

Флигель-адъютанты

Амурный список

Внешность Екатерины II

День Екатерины II

Коллекции Екатерины II

Императрица-драматург

Культура при Екатерине II

Двор Екатерины II

Первая среди равных?

Палач Екатерины II

Лесть и критика

А довольна ли собой государыня?

Глава семнадцатая Конец ее царствования

Наследник престола

Личная жизнь Павла сложилась не сразу

Внуки

Старость

Платон Зубов

Французская революция!

1796

Смерть

Похороны

Воцарение Павла

Значение царствования Екатерины II

Екатерина II в культуре

Хронология жизни Екатерины II

Список литературы

Примечания