Евгений Старшов

Равенна: забытая столица эпохи «темных веков»

Посвящается моим родителям – Альбине Федоровне (1947—2017)

и Виктору Васильевичу (род. в 1945 г.) Старшовым,

которым, хотя бы на закате жизненного пути,

довелось увидеть божественные красоты Италии

и навсегда полюбить ее

Земную жизнь пройдя до половины,

я очутился в сумрачном лесу

(Данте Алигьери,

Ад, песнь 1) —

…и написал эту книгу…

(Автор)

© Старшов Е.В., 2021

© ООО «Издательство «Вече», 2021

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2022

Сайт издательства www.veche.ru

Предисловие

Всего час пути по железной дороге отделяет город Римини – столицу Итальянской Ривьеры, талантливо воспетую ее уроженцем Федерико Феллини в его фильмах, от тихой провинциальной Равенны, давно распростившейся со столичным статусом. Даже для Италии – страны, настолько богатой архитектурными памятниками, что там чуть ли не каждая деревушка может гордиться средневековым собором, Равенна – это уникум, истинная сокровищница искусства поздней Античности и Византии доиконоборческого периода. Сама Греция практически не сохранила образцов монументального ранневизантийского изобразительного искусства – а здесь мы можем любоваться целыми ансамблями мозаик! Почему так? Ответ прост: потому что Равенна вышла из подчинения еретичествующему василевсу Льву III и отстояла свои убеждения вооруженной рукой – и только за пределами иконоборческой Византии смогли сохраниться доныне древнейшие образцы христианского мозаичного искусства – в Италии, на Кипре и на Синае. Сложно назвать труд по истории Византии или ее искусства (да вплоть до школьных учебников истории Средних веков), в котором за последние два века не публиковались бы ставшие уже хрестоматийными мозаичные изображения Юстиниана и Феодоры в окружении придворных и духовенства. А мозаики эти – из равеннской церкви Св. Виталия (базилики Сан-Витале). Многие города Италии могут похвастать историей более древней, нежели равеннская, но какой из них, кроме Равенны, мог бы трижды претендовать на столичный статус? Ясно, что только Рим. Но был ведь момент, когда Рим утратил столичный имперский статус, и Западная Римская империя в итоге пала, имея своей столицей Равенну. Второй раз Равенна получает столичный статус в государстве, основанном варварами-остготами (VI век), затем становится столицей Византийского экзархата, пока не падает под напором лангобардов (VIII век); при этом равеннские церковные иерархи спорят с римскими папами за первенство в Церкви и используют в своих целях могущество византийских василевсов. Замечательные «следы» этих трех столичных эпох и составляют бесценное культурное наследие Равенны. Так что не Византией единой жива и интересна Равенна, это не только «христианские Помпеи». Это, несмотря на понесенные за века и тысячелетия невосполнимые утраты, довольно целостный комплекс столицы так называемых темных веков европейской истории. Хорошо писал английский историк Эдвард Хаттон в 1913 г. (пер. с англ. – Е.С.): «Равенна, которую мы видим сегодня, не похожа ни на один другой город в Италии…» В ней до сих пор мы видим город Гонория, Галлы Плацидии, Теодориха, Велизария и Нарсеса, экзархата… Ибо время ее славы в «темные века» отображено здесь, как ни в одном другом городе Италии и даже всего мира. Она была великолепием той эпохи, одиноким великолепием. И потому, что в конце этой эпохи она была практически оставлена – всем прочим миром, и морем, являя место столь траурное, бесконечно спокойное и печальное, полное осеннего ветра и тихого шепота гробницы, самой почитаемой изо всех – гробницы империи. Мы не найдем в Равенне ничего – ни здания, ни художественного шедевра, – принадлежащего классической Античности: все, чем Равенна была, что делала, чем владела в период [Римской] империи, – все погибло. Немногое мы найдем в ней, чем она владела в ее незаметной жизни в начале Средневековья и в начале Ренессанса – память о Данте и его прах, немного церквей, фресок, картин, дворцов – и ничего кроме. За всем этим мы должны ехать в Помпеи и Рим или во Флоренцию, Сиену, Ассизи и Венецию; в Равенне же мы найдем не все это, но нечто более редкое. Она остается городом «темных веков» – V, VI, VII и VIII, и она полна церквей, гробниц и искусства того времени, раннехристианских и византийских шедевров, которых более мы не найдем нигде, по крайней мере в таком изобилии, совершенстве и красоте». Вот в такое «живое путешествие» в “темные века” автор теперь приглашает русскоязычного читателя – практически впервые: историография Равенны на итальянском языке обильна, на английском – довольно скудна, на что сетуют сами английские исследователи; положение русского «равенноведения» тоже довольно печально. Хотя в научно-исследовательской литературе, еще начиная с XIX века, рассматривались (и порой очень детально, напр. Е.К. Рединым) отдельные вопросы, посвященные памятникам искусства Равенны, а ее история периода Готско-византийской войны и экзархата также частично изложена в работах З.В. Удальцовой («Италия и Византия в VI веке». М., 1959) и О.Р. Бородина («Византийская Италия в VI—VIII веках. Равеннский экзархат и Пентаполь». Барнаул, 1991); «Равеннский экзархат. Византийцы в Италии». СПб., 2001), на сегодняшний день данная книга – первая попытка изложить античную и средневековую историю Равенны вкупе с ее художественным наследием на русской языке (не считая богато иллюстрированных, но малоинформативных итальянских изданий для туристов). Хочется надеяться, что она удалась, и книга окажется полезной всем, интересующимся Античностью, Византией, военной историей, искусством. Автор будет рад, если читатель откроет для себя что-то новое, интересное, порой неожиданное (при этом автор, хоть и является идейным и убежденным противником антиисторических спекуляций, гордо именумых сенсациями, a la Фоменко и К°, однако полагает, для многих окажется сюрпризом, что окончивший свои дни в Равенне великий Данте (чей хрестоматийный «орлиный» чисто выбритый образ сопровождает нас с детства до могилы), оказывается, носил бороду, известная легендарная «папесса Иоанна» – на самом деле знатная развратная византийка Марозия из Равенны, возводившая своих любовников на папский престол, а венецианским правителем Равенны одно время был небезызвестный Христофоро Моро (т.е. «Мавр»), благодаря своему «разводу по-итальянски» на венецианском Кипре ставший прообразом шекспировского Отелло). При этом автор выражает искреннюю благодарность своему давнему другу, Николаю Валерьевичу Воловоденко, за чудотворно-оперативное снабжение необходимой литературой; без его помощи и эта, и другие мои книги никогда бы не были такими, какими являются.

Глава 1

Начало истории Равенны: от варварского городка на болоте до римской твердыни

История будущей столицы империи римлян, королевства готов и экзархата византийцев начиналась довольно прозаично – с городишка на болоте, основание которого великий греко-римский географ и историк Страбон (ок. 63 г. до н.э. – ок. 23 г. н.э.) приписывает грекам-фессалийцам. Он так пишет в своей «Географии»: «Самый большой город на болотах (в Италии. – Е.С.) – это Равенна, построенная целиком на сваях и прорезанная каналами, так что проходить там можно только по мостам или на лодках. Во время приливов в город поступает немало морской воды, так что все нечистоты вымываются морем через каналы и город очищается от дурного воздуха. Во всяком случае, эта местность считается настолько здоровой, что правители приказали устроить здесь школу для воспитания и обучения гладиаторов. Одной из тамошних достопримечательностей является то, что воздух на болотах безвреден, как и в Александрии Египетской, где летом озеро теряет свои вредные свойства из-за разлива реки и высыхания болот. Но и свойства виноградной лозы вызывают удивление. Ведь лоза произрастает на болотах и от этого быстро и обильно плодоносит, но зато погибает за 4 или 5 лет… По преданию, Равенна основана фессалийцами. Но так как они не могли вынести притеснений тирренцев, то им пришлось добровольно принять некоторое количество омбриков, которые еще и теперь владеют городом; сами же фессалийцы вернулись на родину». О фессалийцах как основателях Равенны пишет и историк Зосим (ок. 460 – ок. 520 гг. н.э.): «Равенна – столица Фламинии, древний город – колония фессалийцев, прежде называлась Рене, от воды, которая омывала все вокруг нее. Олимпиодор Фиванский ложно утверждает, что название происходит от имени Рема, брата Ромула, который якобы был основателем города. Как я думаю, мы должны доверять Квадрату, который выяснял этот аспект истории города в своей «Истории императора Марка».

Итак, оставляя под вопросом реальность «исконного» (по Страбону и Зосиму) греческого населения Равенны (хотя присутствие минойцев и микенцев на Апеннинах несомненно), видим, что на рубеже эр, когда творил Страбон, город не представлял собой ничего совсем уж примечательного – разве что только он походил тогда на Венецию (ныне большая часть равеннских каналов – городские улицы), был римским форпостом для контроля пути на Аримин и далее на сам Рим, да вино, по древнему присловью, было там дешевле воды (из-за обильной, но недолговечной лозы, упомянутой Страбоном): это позднее осмеял в одной из своих сатир Марциал (ок. 40 – ок. 104 гг.): «Ловкий надул меня плут-трактирщик намедни в Равенне: // Мне, не разбавив водой, чистого продал вина». Как могла выглядеть Равенна в далекие века ее основания, предшествовавшие относительной урбанизации III в. до н.э., показывают лишь реконструкции современных ученых, представляющих ее собранием больших деревянных домов на сваях посреди воды, по которой снуют утлые лодчонки ее первых обитателей. Кто же являлся этими обитателями варварского городка на болоте?

Касательно этнического состава равеннского населения Страбон, упомянув (см. выше) греков и омбриков (умбрийцев), свидетельствует, говоря об Аримине (Ариминуме, совр. Римини): «Последний является колонией омбров, так же как и Равенна, хотя оба города приняли римских колонистов». Исходя из определенной исторической и географической близости обоих городов (расстояние меж ними Страбон оценивает в 300 стадиев (чуть более 57 км), ныне оно исчисляется по прямой в 49 км), резонно предположить, что одними из древнейших обитателей этих земель (однако ж не автохтонными!) были этруски (в 1968 г. неподалеку от Римини был найден огромный этрусский некрополь с полутора сотнями захоронений, среди которых были найдены уникальные предметы искусства из золота, янтаря, бронзы и т.п., оружие и деревянный резной трон этрусского правителя; в самой Равенне также были обнаружены некоторые предметы этрусской цивилизации – бронзовая скульптура и статуэтка воина с этрусской надписью конца VI в. до н.э., ныне хранящаяся в лейденском музее.

К этрускам мы вернемся чуть позже; однако вопрос, кого сменили эти пришельцы на итальянской земле, гораздо легче поставить, нежели дать на него ответ. Немецкий историк Вильгельм Вегнер в труде «Рим» справедливо пишет: «Ни одна страна Европы своим положением не манит так к иммиграции, как Италия. Ее протяженное туловище делит Средиземное море на западный и восточный бассейны и поэтому очень легко достижимо из всех прочих приморских стран; громадное протяжение ее берегов делает почти невозможным отражение народа, являющегося морем; а с севера иммиграция сушей также облегчается многочисленными удобными альпийскими проходами. Поэтому Италия, вероятно, задолго до исторического времени была целью народных передвижений. Древнейшим населением страны, о котором мы имеем сведения, были лигуры, которые прежде бродили в качестве рыбаков и охотников по покрытой лесом и многочисленными озерами и болотами стране от берегов названного по их имени Лигурийского моря на запад за самую Рону, может быть, до Пиренеев (баски им родственны), а на восток далеко вовнутрь равнины По, и лишь постепенно через распространение более сильных племен были ограничены береговой и горной полосой между Ниццей и Луной (Луни)».

Опираясь на более недавние по времени (сравнительно с Вегнером) труды, И.Л. Маяк в своей работе «Рим первых царей» указывает, что ученые отказали лигурам в индоевропейском происхождении и отождествили их с некоей средиземноморской расой восточноафриканского происхождения, что заставляет усомниться и в автохтонности лигуров: «Много было сделано учеными и в области исследования населения Италии каменного века. Наряду с изучением жилищ человека эпохи неолита, представленных пещерами и основаниями примитивных хижин, были изучены и скелеты их обитателей. Краниологические исследования выявили распространение по Апеннинскому полуострову и прилегающим островам, на территории современных Франции и Испании, а также Северной Африки неких долихоцефалов, которых итальянский антрополог Дж. Серджи назвал средиземноморской расой, имевшей родиной Восточную Африку. Сопоставляя этот феномен с сообщениями античной традиции, ученые сделали вывод об идентичности средиземноморцев с лигурами в указанных районах Европы… Позднее стали отходить от понимания языка лигуров как индоевропейского». Поэтому вряд ли прав С.И. Ковалев, предполагая в своей работе «Эллинизм. Рим» родство лигуров с галлами. Зато родственны лигурам были сикулы.

Далее очевидно проникновение в «будущую Италию» индоевропейских племен, прибывших из-за Альп («италиков», первая половина II тысячелетия до н.э.) и двигавшихся им «навстречу» с юга; так на Апеннинах появились племена италов, певкетов, моргетов, хонов, авзонов, умбров (населявших, по Страбону, Равенну) …Прибыли минойцы и греки-ахейцы, свидетельством чего, кроме обильной античной литературной традиции, является множество археологических свидетельств (и дело явно не только в импорте). Ю.В. Андреев в своем капитальном труде «От Евразии к Европе. Крит и Эгейский мир в эпоху бронзы и раннего железа (III – начало I тысячелетия до н.э.)» указывает, что Геродот (ок. 484 – ок. 425 гг. до н.э.) и Фукидид (ок. 460 – ок. 400 гг. до н.э.) свидетельствуют о походах флота полулегендарного критского царя Миноса на Сицилию и в Италию. Геродот действительно упоминает о войне Миноса на Сицилии, Фукидид же ограничивается утверждением, что «…Минос первым из властителей построил флот и приобрел господство над большей частью нынешнего Эллинского моря». Как отмечает И.Л. Маяк: «Уже в (19)50-е годы прозвучал отказ от бытовавшего в науке мнения о том, что предания об Эвандре и Геркулесе, т.е. о греках, пребывавших на месте возникающего Рима, обязаны своим появлением и распространением моде на греческую культуру, с которой Рим вплотную соприкоснулся в III—II вв. до н.э., и со стремлением греков связать прошлое могущественного Рима со своим прошлым. Паллотино не исключал, что первая доколониальная иммиграция греков в Италию – возможно, исторический факт. Античные писатели характеризовали ее как аркадскую. Но в свете поздней микенской торговой экспансии точнее назвать ее ахейской. Особенно примечательны, по мнению Паллотино, некоторые связи между латинским языком и аркадо-эолийским диалектом микенской эпохи… Весьма интересны наблюдения П. Де Франчиши над аналогами древнеримского фетиша – щита анциле. Подобные двудольные щиты встречаются на хеттских изображениях Тешуба, на кносской печати, на микенском и пилосском украшениях, на микенском ритоне. Это привело Де Франчиши к мысли о средиземноморских корнях столь почитаемой в Риме реликвии, о давних связях Италии с эгейским культурным кругом. Изучение микенской торговой экспансии привело ученых к обследованию Италии и ближайших к ней островов. Большой материал собран в книге В. Тейлур «Микенская керамика в Италии и прилежащих районах», а также у Бьанкофьоре «Микенская цивилизация в Южной Италии». Находки микенской керамики доказали интенсивность контактов между греческим миром и Южной Италией, Сицилией, Липарскими островами и Искьей, причем основные находки, особенно в Сицилии, богаты и бронзой». Итальянский лингвист Э. Перуцци посвятил отдельную статью греко-микенским заимствованиям в латинском языке. Однако, разумеется, самыми известными «переселенцами» на Апеннины стали этруски.

Археология давно доказала, что они – не автохтоны Апеннин, но пришельцы, обосновавшиеся там к X в. до н.э. (или еще на 300 лет ранее). К известию Геродота о том, что этруски приблизительно во время Троянской войны (XIII—XII вв. до н.э. – как видим, археология здесь солидарна с Геродотом) прибыли в Италию из Лидии – страны на Малоазийском полуострове (ныне входит в состав Турции) – долгое время относились скептически, археология же свидетельствует о правдоподобности сведений галикарнасского автора. Геродот пишет так в своей «Истории», по-своему толкуя происхождение тирренского топонима (в Античности тиррены, по большей части, отождествлялись с этрусками): «Во всей Лидии наступил сильный голод [от недорода хлеба]. Сначала лидийцы терпеливо переносили нужду, а затем, когда голод начал все более и более усиливаться, они стали искать избавления, придумывая разные средства… Так лидийцы жили 18 лет. Между тем бедствие не стихало, а еще более усиливалось. Поэтому царь [Атис] разделил весь народ на две части и повелел бросить жребий: кому оставаться и кому покинуть родину. Сам царь присоединился к оставшимся на родине, а во главе переселенцев поставил своего сына по имени Тирсен. Те же, кому выпал жребий уезжать из своей страны, отправились к морю в Смирну. Там они построили корабли, погрузили на них всю необходимую утварь и отплыли на поиски пропитания и [новой] родины. Миновав много стран, переселенцы прибыли в землю омбриков и построили там город, где и живут до сей поры. Они переименовались, назвав себя по имени своего царя [Тирсена], который вывел их за море, тирсенами». Древние римляне держались той же точки зрения – к примеру, Тацит (ок. 50 – ок. 120 гг.), практически повторяющий Геродота, с тем лишь исключением, что пишет в «Анналах» о братьях Тиррене и Лиде (соответственно первый дал свое имя этрускам-тирренцам, второй – лидийцам, чем только подчеркивается родство этих народов). О том же упоминает Г.А. Стратановский в своих примечаниях к «Истории» Геродота: «Даже в эпоху Римской республики, когда язык этрусков еще существовал, малоазийское происхождение их считалось общепризнанным». Лингвистический анализ дает мало результатов – одни ученые говорят об абсолютном разрыве между языком этрусков (родственном ретскому и лемносскому, а то и хурритскому и урартскому) и лидийцев (язык последних относился к хетто-лувийской группе индоевропейских языков), другие считают, напротив, что язык этрусков – из той же хетто-лувийской группы. Так что попытка авторов работы «Этруски: италийское жизнелюбие» опровергнуть Геродота языкознанием выглядит довольно убого и малодоказательно. Иные свидетельства говорят о причерноморском или древнегреческом «следе» в этрусской цивилизации (С.И. Ковалев пишет: «Версия Гелланика Лесбосского сводится к тому, что предками этрусков были пелазги (так в цитате, обычно пишут «пеласги». – Е.С.») (древнейшее население Греции), изгнанные эллинами и поселившиеся в Северной Италии». В. Вегнер, разбирая разные версии (о родстве этрусков с семитами, приплывшими из Азии, или с лигурами), выдвигает свою – об идентичности этрусков с «туршами», упоминаемыми в египетских источниках морских разбойниках (хотя считается, что здесь он ошибается и турши – какое-то малоазийское племя). В общем, прав итальянский искусствовед Джулио Карло Арган, когда пишет в своей «Истории итальянского искусства»: «Происхождение этрусского народа, жившего вначале вдоль побережья Тирренского моря и расселившегося затем в более глубинные районы, с точностью не установлено. Мы мало знаем о нем, несмотря на обилие документов и успехи в изучении языка, религии и обычаев этрусков».

К VII веку до н.э. этруски распространились от побережья Тирренского моря и достигли интересующей нас современной области Эмилия-Романья, где располагаются Римини и Равенна. Впрочем, власть этрусков там оказалась не особо продолжительной по историческим меркам. Уже почти в то же самое время те же причины – голод и перенаселение – заставляют новых варваров – галлов – впервые перейти через Альпы и вторгнуться в Италию. Тит Ливий (59 г. до н.э. – 17 г. н.э.) в своей «Истории Рима от основания города» датирует первое проникновение галлов через Альпы временем царя Тарквиния Древнего (616—579 гг. до н.э.) (почти за два века до первой Галло-римской войны), отмечая при этом, правда, что галлы еще не воевали с этрусками. Другое дело, что к 390 г. до н.э. галлы уже начали осаду союзного римлянам этрусского города Клузия, что привело к тому, что римляне вступились за союзников и в результате сначала чуть не лишились и своего государства, и даже столицы (Рим пал, – за исключением капитолийской крепости, которую, как гласит известная легенда, спасли своим гоготом гуси, почуявшие в ночи пытавшихся проникнуть в крепость галлов); как известно, римляне тогда дали за себя выкуп золотом, а затем уничтожили все галльское войско. Однако эта победа римлян не остановила галльской экспансии, и в итоге бывшие этрусские владения в современной Эмилии-Романье оказались разделенными между галлами, продвигавшимися с севера, и римлянами, идущими им навстречу. Границей Римской Италии с Галлией стала протекавшая у города Аримина река Рубикон. Соответственно Равенна оказалась под властью галлов (справочный аппарат к сочинению Аппиана Александрийского «Римская история», М., 1998) гласит: «Равенна – город бойев», известного галльского племени, обосновавшегося в Северной Италии; по Д. Маускопф-Дельяннис, на это указывает Птолемей).

Рассмотрим, пользуясь случаем, «административно-территориальное» деление Древней Галлии, чтоб о ней не было такого общего представления, как о «дремучей» Галлии Астерикса и Обеликса, воевавшей с Цезарем. Она представляла собой несколько совершенно разнородных частей, населенных различными племенами. Наиболее привычное деление Галлии – на Трансальпинскую и Цизальпинскую (то есть, в переводе, на ту, что находится «по ту сторону» Альп от Италии и, соответственно, «по эту»). Цизальпинская Галлия, в свою очередь, подразделялась на две части в зависимости от течения реки Падус (совр. По) – на Транспаданскую и Циспаданскую. Цизальпинская Галлия начала подвергаться римскому завоеванию к 223 г. до н.э., когда римляне стараниями Гая Фламиния (ок. 260—217 гг. до н.э.) основали в ней две колонии, служившие опорными пунктами, – Плаценцию (совр. Пьяченца) и Кремону, укрепив Мутину (Модену) и соединив новую область с Римом дорогой от Аримина, названной в его честь Фламиниевой; однако процесс остановил Ганнибал (247—183 гг. до н.э.), перевалив с войском через Альпы в 218 г. до н.э.; причем он весьма рассчитывал на помощь местных галлов и, в целом, не особо ошибся: сопротивление оказали только две вышеупомянутые Фламиниевы колонии (сам Гай Фламиний доблестно пал в бою при Тразименском озере). Пережив войну с Ганнибалом и оправившись от ее последствий, приблизительно к 183 г. до н.э. римляне овладели Цизальпинской Галлией; кроме того, под их власть попала часть Трансальпинской Галлии, примыкавшая к Средиземному морю (эта часть получила название Нарбоннской Галлии, иначе – Провинции, откуда пошло наименование французской области Прованс). Эти земли настолько стремительно романизировались – не в последнюю очередь благодаря притоку колонистов из Римской Италии – что жители Циспаданской Галлии получили право римского гражданства почти за век до н.э. Так что Цизальпинская Галлия – иначе, по словам самих же римлян, «Галлия, одетая в тогу», – ко времени Юлия Цезаря (100—44 гг. до н.э.) уже радикально отличалась от прочей – «косматой» – Галлии, и галло-римская граница по Рубикону давно стала условной; бывшая Цизальпинская Галлия окончательно присоединяется к Италии при Октавиане Августе (63 г. до н.э. – 19 г. н.э.), что весьма благоприятно сказывается на развитии Равенны, но об этом позже.

Итак, подводя своеобразный итог сказанному, в древнейшем пласте населения Равенны мы видим довольно четко выраженные или засвидетельствованные этрусские и умбрийские элементы; добавляем к ним, в меньшей степени, элементы греческий (в Равенне обнаружены древнегреческая керамика V—III вв. до н.э.) и галльский и, естественно, неопределенный автохтонный; так Равенна «встретила» пришествие римлян, говорить о едином этническом составе которых к III в. до н.э. по меньшей мере смешно.

Новые хозяева Цизальпинской Галлии быстро оценили стратегическое положение расположенной средь болот и каналов Равенны – по сравнению с Аримином она была просто неприступна, по крайней мере с суши, могла содержать воинский контингент, благодаря чему контролировала проходящую неподалеку стратегически важную дорогу консула Марка Эмилия Лепида (ум. ок. 153 г. до н.э.). Он повелел создать эту дорогу в 187 г. до н.э.; она была проведена из Плаценции через Мутину до Аримина, где смыкалась с не менее знаменитой дорогой Фламиния. «Отросток» Эмилиевой дороги шел напрямую к Равенне, а позднее, в 132 г. до н.э., римляне выстроили дорогу Попилия, соединившую напрямую Аримин с Равенной и далее с Адрией на севере.

Время основания «римской» Равенны на месте древнего варварского поселения довольно долго дискутировалось, пока на помощь не пришла археология. Дебора Маускопф-Дельяннис в своей работе «Ravenna in Late Antiquity» («Равенна в поздней Античности») пишет следующее (пер. с англ. – Е.С.): «Стены Равенны периода поздней Античности выстроены по нерегулярному плану, но юго-западный угол включает три стороны прямоугольника. Ученые долго полагали, что эта прямоугольная часть воспроизводит линию стен оригинального римского города, поскольку прямоугольный план, подобный этому, с решетчатой схемой улиц, зависящих от двух главных дорог, пересекающихся в центре (об этом в нашей работе еще будет сказано в главе 3, при обсуждении темы ворот Клавдия. – Е.С.), был в широком употреблении при основании новых римских городов и колоний. До недавнего времени полагали, что город, обычно упоминаемый как «oppidum» (укрепленный город, укрепление. – Е.С.) или «Ravenna quadrata» (четырехугольная/квадратная Равенна. – Е.С.), был основан в I в. до н.э. императором Августом. В 1980 г. археологические работы на месте сооружения Народного банка вдоль восточной части прямоугольника открыли остатки городской стены, оказавшейся намного старше, чем кто-либо думал, а также керамику, датируемую второй половиной III в. до н.э. Остатки укреплений были найдены на глубине 7,50—4,75 м по сравнению с современным уровнем и состояли из пролета стены 24 м длиной и 2,6 м высотой и прямоугольной башни с измерениями 3,80×6 м (общая площадь «первой» равеннской крепости республиканского периода составляла 33 гектара. – Е.С.). И стена, и башня были сооружены из прямоугольных кирпичей, по размерам близким к обнаруженным в Греции и Южной Италии, и, что необычно, каждый кирпич имел клеймо в виде одной или двух букв, возможно, обозначавших, какой из местных производителей делал каждый из кирпичей. Датировка этой стены позволяет считать Равенну древнейшим после Аримина римским укреплением к северу от Апеннин. Есть свидетельство, что нижние слои южной и западной стен прямоугольника датируются тем же временем, что и стена у Народного банка… Возможно, город был укреплен в связи с завоеванием Ганнибалом Италии в 218 г. до н.э. (как последствие, надо полагать. – Е.С.)». Подобные кирпичи были найдены в основании канализационной системы на деревянных сваях, т.о. доказывая ее существование в республиканский период. Большая часть строений того времени не дошла даже в руинах (отчасти это объясняется тем, что они строились из недолговечного материала вроде дерева или тростника, каменные же части были использованы повторно); возможно, на территории будущего дворца Теодориха стоял храм; единственное относительное исключение – руины дома II в. до н.э. (на современной улице д’Адзельо), в атриуме которого была найдена многоцветная мозаика, изображающая бой аргонавта Поллукса с Амиком, царем бебриков. Архитектор и инженер Витрувий (I в. до н.э.) пишет, рассуждая о строительстве города, что в целом «…необходимо избегать соседства болот. Потому что, когда при восходе солнца до города будет доходить утренний ветер вместе с поднимающимся туманом, а жители будут подвержены поветрию от отравленного дыхания болотных тварей, смешанного с туманом, это сделает местность зараженной». Но что делать, если болота защищают, а воздух там, на удивление, здоровый, как в случае Равенны? «Если город будет основан на болотистом месте, то при условии, что эти болота будут у моря, а город обращен на север или на северо-восток, болота же расположены выше морского берега, можно счесть, что город основан разумно. Ибо путем проведенных канав вода отводится на берег, а море, загоняемое бурями на болота, благодаря сильному прибою волн и своим морским примесям, не допускает разводиться там болотным тварям, а те из них, которые из вышележащих мест подплывают к самому берегу, уничтожаются непривычной для них соленостью. Примером этого могут служить болота Галлии в окрестностях Альтина, Равенны, Аквилеи и других городов, лежащих в подобных, примыкающих к болотам, местностях, так как они по указанным причинам невероятно здоровы. Наоборот, там, где болота стоячие и не имеют проточного выхода ни по рекам, ни по канавам, каковы болота Помптинские, они, застаиваясь, загнивают и испускают тяжелые и заразные испарения на всю округу». И у Витрувия есть ценное свидетельство о том, из какого дерева делали сваи в Равенне: «Ольха же, растущая по самым берегам рек и кажущаяся совершенно непригодным строительным лесом, обладает превосходными качествами. В самом деле, она состоит в наибольшей степени из воздуха и огня, в небольшой – из земного начала и в наименьшей – из влаги. Поэтому, будучи вбита частыми сваями под фундаментами зданий в болотистых местностях и вбирая в себя жидкость, которой немного в ее древесине, она никогда не гниет, поддерживает огромную тяжесть кладки и сохраняет ее без повреждений. Таким образом, не будучи в состоянии держаться над землей даже короткое время, она, погруженная во влагу, остается нетронутой на долгие годы. Это лучше всего видно в Равенне, потому что там под всеми фундаментами как общественных, так и частных строений имеются такого рода сваи».

Остается лишь еще добавить, что, судя по упоминанию (в 56 г. до н.э.) Цицероном (106—43 гг. до н.э.) в связи с событиями 90 г. до н.э. некоего равеннца Публия Цезия как «федерата», то есть союзника первого класса (civitates foederatae), есть смысл отнести к ним и всех его земляков; они имели автономию, административное самоуправление, право чеканки монеты, собственный суд, были независимы от римских наместников; только посылали деньги, войско и корабли (где-то после 49 г. до н.э. Равенна «доросла» до римского муниципия – то есть ее жители получили еще больше прав и, в большем или меньшем количестве, римское гражданство).

Однако впервые на скрижалях истории Равенна появляется только в 82 г. до н.э. в связи с именем сулланца Метелла, сделавшего ее базой своих военных операций в гражданской войне Суллы (138—78 гг. до н.э.) против Гая Мария (ок. 157—86 гг. до н.э.). Как пишет Аппиан Александрийский (ок. 95 – после 170 гг.), «Метелл, продвигаясь обходным маршем в окрестностях Равенны, занял территорию Урии, богатую пшеницей равнину». Естественно, особенно учитывая раскопки 1980 г., что уже к этому времени Равенна была важным стратегическим опорным пунктом – иначе, чуть погодя, ее не избрал бы Юлий Цезарь для начала своего знаменитого «рывка» через ариминский Рубикон. Многие ведь помнят такие фразы, связанные с Цезарем, как «жребий брошен» и «перейти Рубикон». Именно это он сказал, когда повел войска на Рим, чтоб захватить власть. Дело в том, что Аримин стоит на реке Рубикон, которая, как мы помним, отделяла, собственно, Италию от Галлии. Древние римляне свято блюли заповедь предков, свергнувших царское иго и установивших республику, поэтому любое стремление захватить единоличную власть каралось смертью (поэтому Цезаря в итоге и закололи). Именно по этой причине существовал закон: ни один полководец не мог войти в пределы Италии со своим войском, но должен был оставлять его на границе. Если он ее (в данном случае – реку Рубикон) переходил с войском, это являлось актом неповиновения и каралось смертью. Вот и пошло с тех пор присловье: перейти Рубикон – значит, решиться на что-то важное, смертельно опасное, от чего нет возврата. Аппиан так повествует о пребывании Юлия в Равенне и связанных с этим событиях: «(Цезарь), переплыв океан, только что вернулся из Британии и из области рейнских галлов, перешел Альпы с 5 тысячами пехотинцев (Тринадцатого легиона. – Е.С.) и тремястами всадников; он спустился в пограничную с Италией Равенну, последний пункт, на который распространялась его власть. Радушно приняв Куриона (народного трибуна, своего тайного сторонника. – Е.С.) и выразив удовольствие по поводу всего сделанного им, Цезарь следил отсюда за развертывающимися событиями. Курион полагал, что нужно собрать все войско и идти на Рим, Цезарь же считал необходимым сделать попытку к примирению. Он приказал своим сторонникам договариваться за него и заявлял, что откажется от других провинций и войск, кроме двух легионов в Иллирии вместе с Цизальпинской Галлией, пока не будет назначен консулом. Помпей, казалось, был удовлетворен этим. Но когда консулы стали противодействовать желанию Цезаря, последний написал письмо сенату, а Курион проехал в три дня 2300 стадиев, передал письмо новым консулам, которые должны были вступить в сенат в первый день Нового года. Жалоба Цезаря содержала торжественный перечень всего того, что он совершил с самого начала, а также его заявление, что он хотел бы отказаться от власти вместе с Помпеем; но так как тот еще остается у власти, то и он не сложит с себя полномочий и скоро явится мстителем за отечество и за себя самого. Все громко закричали, принимая это за объявление войны, и назначили преемником Цезаря Луция Домиция. Последний тотчас выступил с тремя тысячами человек, вновь набранных. Антоний и Кассий, бывшие народными трибунами после Куриона, одобрили его. Сенат же, еще больше склонный к вражде, полагал, что войско Помпея, противопоставленное войску Цезаря, является его стражем, а войско Цезаря, напротив, враждебно ему. Консулы Марцелл и Лентул приказали сторонникам Антония удалиться из сената, чтобы они не подверглись каким-нибудь оскорблениям, хотя они и были народными трибунами, тогда Антоний с громким криком, в гневе вскочил со своего кресла и стал призывать на сенаторов богов по поводу насилия над священной и неприкосновенной личностью трибунов. И не совершив ни убийства, ни каких-либо других гнусностей, они изгоняются только за то, что внесли предложение, которое, по их мнению, будет полезным. Сказав это, Антоний выбежал, словно одержимый богом, предвещая предстоящие смуты, войны, убийства, проскрипции, изгнания, конфискации и тому подобное. В возбуждении он призывал тяжелые проклятия на головы виновников всего этого. Вместе с ним из сената выбежали Курион и Кассий, ибо оказалось, что один отряд, посланный Помпеем, уже окружает сенат. Они немедленно отправились к Цезарю – тайно, ночью, в наемной повозке, переодетые рабами. Он показал беглецов в таком виде солдатам и, возбуждая их, говорил, что их, совершивших такие подвиги, сенат считает врагами, а вот этих мужей, замолвивших за них слово, постыдно изгоняют. Итак, с обеих сторон война была начата и открыто объявлена. Сенат полагал, что войско из области галлов прибудет к Цезарю не так скоро и он не пойдет на предстоящее серьезное дело с малыми силами. Поэтому сенат предписал Помпею набрать 130 тысяч италийцев, главным образом из опытных в военном деле ветеранов, и чужеземцев из наиболее храбрых соседних племен. На ведение войны постановили выдать Помпею государственные средства и, если понадобится, обратить на военные нужды и свои частные средства. А в города с величайшим гневом, рвением и быстротой посылали за новыми средствами. Цезарь же прежде всего отправил за своими войсками. Он всегда предпочитал действовать страхом неожиданности и смелости, а не силой подготовки. Поэтому в столь великой тайне он решил прежде всего напасть с пятью тысячами человек и своевременно занять выгодное положение в Италии. Центурионов с небольшим отрядом наиболее храбрых солдат, одетых в гражданское платье, он выслал вперед, чтобы они вошли в Аримин и внезапно захватили город. Это первый город Италии на пути из Галлии. Сам Цезарь вечером под предлогом нездоровья удалился с пира, оставив друзей за ужином. Плутарх (ок. 46 – ок. 127 гг.) отписывает этот день Цезаря в Равенне более детально: «Командование войском он поручил Гортензию, сам же провел целый день на виду у всех и даже присутствовал при упражнениях гладиаторов. К вечеру, приняв ванну, он направился в обеденный зал и здесь некоторое время оставался с гостями. Когда уже стемнело, он встал и вежливо предложил гостям ожидать здесь, пока он вернется. Немногим же доверенным друзьям он еще прежде сказал, чтобы они последовали за ним, но выходили не все сразу, а поодиночке (практически то же у Светония. – Е.С.). Сев в колесницу, он поехал в Аримин, в то время как всадники следовали за ним на некотором расстоянии. Быстро подъехав к реке Рубикон, которая служит границею Италии, Цезарь остановился, глядя на ее течение, и стал размышлять, взвешивая в уме каждое из тех бедствий, которые произойдут, если он с вооруженными силами перейдет эту реку. Наконец, решившись, Цезарь сказал присутствующим: “Если я воздержусь от этого перехода, друзья мои, это будет началом бедствий для меня, если же перейду – для всех людей”. Сказав это, он, как вдохновленный свыше, стремительно перешел реку, прибавив известное изречение: “Пусть жребий будет брошен”. Быстро подойдя к Аримину, Цезарь на заре захватил его и двинулся дальше».

Профессор Джузеппе Бовини пишет в книге «Равенна. Искусство и история»: «В двух документах конца XII века упоминается также порт Юлия Цезаря; тем не менее, отсутствие иных предшествующих свидетельств… призывает к величайшей осторожности, несмотря на все относящиеся к этому утверждения и предположения. Все же существует вероятность, что Цезарь, избравший Равенну своей штаб-квартирой во время переговоров с сенатом, велел, по военным соображениям, произвести здесь работы над портом».

Октавиан, племянник и преемник Гая Юлия Цезаря, по свидетельству того же Аппиана, в самом начале своего конфликта с Антонием (ок. 83—30 гг. до н.э.), в 44 г. до н.э. «…с новыми денежными суммами объезжал Равенну и всю прилегающую к ней область, вербовал в войска все новые и новые массы и всех посылал в Арреций». Делал он это, как указывает английский историк Эдвард Хаттон в своем труде «Ravenna», отлично осознавая важную роль Равенны как своеобразного «ключа» к узкому проходу, соединявшему собственно Италию с Цизальпинской Галлией, на обладание которой и выдвинул претензии Антоний. Последовавшее примирение соперников, как хорошо известно, оказалось не окончательным, и, разбив республиканцев, Антоний и Октавиан вновь сошлись в противоборстве; Равенна при этом служит опорным пунктом для сторонников Антония. Как пишет Аппиан, они, «имевшие войско далеко не малое – у них было до тринадцати обученных легионов и около шести тысяч пятисот всадников… отправились к морю в разные стороны: одни – в Брундизий, другие – в Равенну, третьи – в Тарент; из них некоторые стремились к Мурку и Агенобарбу, другие – к Антонию. За ними следовали друзья Цезаря (Октавиана. – Е.С.), предлагая им мир; но они не хотели отозваться на эти настойчивые предложения, в особенности пехотинцы…» Выбор портов (в частности, Равенны) Э. Хаттон объясняет так (пер. с англ. – Е.С.): «В последовавшей войне Равенна играла значительную роль. В 41 г. до н.э., например, в год начала войны, партия Антония нашла укрытие в Равенне не только из-за ее стратегической важности по отношению к Италии и Цизальпинской Галлии, но и потому, что в качестве порта она позволяла осуществлять коммуникацию с Антонием в Египте, от которого ожидали помощи. Все это показывает все большую и большую важность Равенны, и мы можем быть уверены, что мудрый и проницательный Октавиан отметил ее». Этот раунд борьбы «наследников Цезаря» вновь завершился временным перемирием и общей борьбой с Секстом Помпеем. Аппиан особо подчеркивает наносимый Помпеем-младшим вред своим врагам посредством сильного флота: «Голод в это время терзал Рим: по морю ничего не привозилось, так как море было во власти Секста Помпея, сына великого Гнея Помпея, а в самой Италии из-за междоусобных войн обработка земли почти прекратилась, если же что и произрастало, то шло для войска. В Риме по ночам целые толпы занимались грабежом, еще более осложняя положение города… Морская добыча сделала Секста Помпея богатым; он имел и большой флот (порядка 300 кораблей, по данным Ч. Старра. – Е.С.) и полный людской состав».

У Аппиана же читаем, как эти обстоятельства коснулись Равенны: «Цезарь вызвал Антония из Афин в Брундизий в обусловленный день для совещания относительно предстоящих военных действий. Цезарь спешно выслал в Брундизий и Дикеархию военные корабли из Равенны, войска из Галлии и прочее военное снаряжение, чтобы с двух сторон напасть на Сицилию в случае согласия на это Антония… Берега Италии он усилил одновременно многочисленными отрядами в предупреждение неожиданного нападения Помпея… Корнифицию он велел все снаряженное в Равенне перевезти в Тарент». Первые флоты Октавиана, созданные им в Риме и Равенне в 39 г. до н.э., год спустя погибли в военных действиях и от бурь, но неутомимый преемник Цезаря воссоздал флот в 400 боевых судов, и в итоге Помпей, сделавший ставку на оборонительные действия, был разбит; финал борьбы Октавиана с Антонием хорошо известен; отметим только, что решающее поражение первый нанес второму именно на море, при мысе Акциум. Вряд ли это случайность, как можно увидеть из нижеследующей цитаты.

Э. Хаттон пишет, подчеркивая важность войны Октавиана против Секста Помпея в деле развития Равенны как одного из двух важнейших флотских центров будущей Римской империи (пер. с англ. – Е.С.): «Именно война с Секстом Помпеем явно показала, каким быть будущему Равенны. Во время этих событий мы уже обнаруживаем Равенну как обустроенный морской порт, видимо, вспомогательный (на том побережье) по отношению к Брундизиуму, как Мизены на Тирренском море по отношению у Путеолам; и там Октавиан строил корабли. Однако лишь когда Октавиан одолел всех своих врагов и сделался императором, учредил и в общем отрегулировал свое великое правление, он избрал Равенну главным портом всей Италии на востоке, так же как Мизены – на западе. В войнах, которые Октавиан вел за то, чтоб овладеть монархией, установленной его великим дядей, он познал две вещи. Он узнал необходимость и ценность власти на море и понял уникальную позицию Равенны в отношениях Востока и Запада. Поскольку он был способен высоко оценить оба этих факта, этого достаточно, чтобы охарактеризовать его как великого человека, которым он и являлся. Юлий Цезарь, несмотря на свое особенное восприятие реальности, не оценил важности, если не необходимости, власти на море, и из-за этого промаха его карьера дважды чуть было не оборвалась: при Илерде, где только морская победа Децима Брута над массилиотами спасла его, и в Александрии. (Ч. Старр, однако же, не согласен с этим тезисом и приводит в своем труде «Флот Римской империи» ряд фактов, что Юлий Цезарь как раз-таки не только «интересовался морем», но и предпринимал определенные военно-морские операции: «Хотя военные походы Цезаря порой претерпевали трудности из-за нехватки флота, сам Цезарь не пренебрегал ни флотом, ни его ролью. С началом борьбы с Помпеем он предпринял срочные меры для защиты Сицилии и Сардинии. Это делалось для пресечения, таким образом, любых планов Помпея использовать свой флот, “чтобы отрезать поставки в Италию и завладеть хлебом провинций”… Во время короткой остановки в Риме в 49 г. до н.э. он приказал строить военные корабли на побережье как Адриатического, так и Тирренского морей»; кроме того, «…вторжения в Британию Юлия Цезаря (в 55 и 54 гг. до н.э.) зависели от его флота, что и подтверждают его “Записки”» (в первом вторжении в Британию Цезарь использовал 80 грузовых кораблей и неустановленное число военных, во втором – гораздо больше: сам Юлий пишет в «Записках о Галльской войне»: «Как Цезарь узнал впоследствии от пленных… (бритты) устрашены были множеством кораблей: вместе с прошлогодними и теми судами, которые частные лица построили для своей надобности, их показалось на горизонте единовременно более 800»; см. также цитату из Бовини о возможной заботе Юлия о равеннском порте. – Е.С.). И республиканцы, и Антоний владели кораблями, но они не использовали их с нужным эффектом. Это Секст Помпей заставил Октавиана обратиться к морю, и, когда Октавиан стал Августом, он не забыл этот урок. Будучи единым владыкой Средиземноморья и всех его военных кораблей, он сразу понял, какую великую поддержку давала власть на море ему и его принципату. Не бывать империи, пусть и сильной, но всегда опасающейся моря и отвернувшейся от него».

Так, Август своим декретом учредил на Средиземном море два флота – в Мизенах и Равенне; о последнем и о Равенне как его базе мы поговорим более подробно в следующей главе, здесь же отметим, что, хоть Э. Хаттон и превозносит величие Августа, сам Октавиан трезво оценивал свои силы и способности, так что верно пишет о нем Е.В. Федорова в работе «Люди императорского Рима»: «Август не обладал талантом полководца, но его подлинный талант заключался в том, что он умел осознать ограниченность своих способностей и старался не браться за дела, которых не разумел. Поэтому он очень заботился о том, чтобы иметь при себе талантливых и преданных помощников; выгодным людям он был непоколебимо верен. Август очень редко возглавлял военные походы, обычно он поручал это другим. В военных делах так же, как и во всех прочих, он старался проявлять большую осмотрительность и рассудительность. “Он никогда не начинал сражение или войну, если не был уверен, что при победе выиграет больше, чем потеряет при поражении. Тех, кто домогается малых выгод ценою больших опасностей, он сравнивал с рыболовом, который удит рыбу на золотой крючок: оторвись крючок – и никакой улов не возместит потери” (Светоний)». Надежным помощникам Октавиана в военно-морских делах (а потом и его зятем) был Марк Випсаний Агриппа (63—12 гг. до н.э.), фактически разгромивший на море Секста Помпея и выигравший судьбоносную для Октавиана морскую битву при Акциуме. И Ч. Старр далеко не безосновательно приписывает ему становление имперского флота: «Совокупный ресурс каждого флота определялся в соответствии с его функциями. Подбирались удобные базы и, где было нужно, дополнительные стоянки. Строились необходимые здания и портовые мастерские. Определялись условия службы, включая призыв, сроки, подготовку, жалованье и дисциплину. Разрабатывались штатно-организационные расписания. Большая часть этой работы была завершена в первые десятилетия принципата Августа, и по крайней мере часть ее можно приписать Агриппе».

Глава 2

Равеннский флот и его база

Гай Корнелий Тацит (ок. 57 – ок. 117 гг.), возвращаясь в своих «Анналах» во времена императора Тиберия (42 г. до н.э. – 37 г. н.э., правил с 14 г.), пишет: «Италию на обоих морях охраняли два флота: один со стоянкой в Мизенах, другой – в Равенне, а ближайшее побережье Галлии – снабженные таранами корабли, захваченные в битве при Акции и посланные Августом с должным число гребцов в Форум Юлия» (после того как данные корабли сгнили, это подразделение не было восстановлено). Гай Светоний Транквилл (ок. 70 – после 120 гг.) еще менее многословен: «(Август) один флот поставил у Мизена (так в тексте, такая форма тоже возможна. – Е.С.), а другой – у Равенны, для обороны Верхнего и Нижнего морей». Флавий Вегеций Ренат, наставляя в IV в. н.э. своим трактатом «Краткое изложение военного дела» одного из современных ему императоров, более подробен: «Римский народ всегда имел наготове флот ради славы, пользы и величия своего государства, а не вследствие необходимости при каком-нибудь волнении; именно для того чтобы никогда не было такой необходимости, он всегда имел флот в готовности. Ведь никто не решается вызывать на войну или наносить обиду тому царству или народу, который, как он знает, может быстро оказать сопротивление и наказать за эту смелость. Обыкновенно у Мизенского мыса и в Равенне стояло по легиону с флотом, чтобы быть близко на случай защиты города, чтобы, когда того потребуют обстоятельства, без замедления, без объездов они могли двинуться на кораблях во все части света. От флота в Мизенах поблизости находились Галлия, Испания, Мавритания, Африка, Египет, Сардиния и Сицилия. Из Равенны же флот обыкновенно плыл прямо в (оба) Эпира, Македонию, Ахайю, Пропонтиду, Понт, на Восток, к Кипру и Криту, так как в военных делах быстрота обычно приносит больше пользы, чем доблесть. Во главе либурнов, которые стояли в Кампании, находился префект мизенского флота; те же, которые были на стоянке в Ионическом море, имел под своей властью префект равеннского флота. Под их начальством было по десяти трибунов, командовавших отдельными когортами. Но каждая либурна имела отдельных навархов (капитанов), т.е. как бы хозяев корабля, которые кроме других обязанностей по кораблю должны были ежедневно заботиться о том, чтобы постоянно проводить упражнения с кормчими, гребцами и воинами. Различные провинции в различные времена имели преобладающее значение в морском деле, поэтому и были корабли различного вида. Но когда Август сражался с Антонием при Акциуме, главным образом благодаря помощи либурнов был побежден Антоний. На опыте этого столь важного сражения обнаружилось, что корабли либурнов более пригодны, чем остальные. Поэтому, взявши их за образец и усвоив их название, по их подобию впоследствии римские владыки создали свой флот». Численность мизенского и равеннского флотов не совсем ясна; историк Г. Кантор полагает: «Исходя из того, что из каждого флота Нерон смог набрать по легиону, предполагают численность каждого из флотов не менее чем в 50 крупных кораблей»; здесь Кантор явно ошибается в отношении равеннского флота, ибо Э. Хаттон и Ч. Старр указывают, что Нерон (37—68 гг., правил с 54 г.) набрал легион, первый вспомогательный, только из мизенских моряков, в то время как из равеннских – второй вспомогательный – уже Веспасиан (9—79 гг., правил с 69 г.), причем известна точная дата его образования – 7 марта 70 г. Более того, Вителлий (15—69 гг., правил в 69 г.) набрал (или планировал набрать) еще один легион из мизенских моряков. Таким образом Старр подсчитал, что численность мизенских моряков составляла минимум 10 000 человек (чтобы хватило на 2 легиона), из расчета по 200 человек на триеру выходило (минимум) те же 50 кораблей, что и у Кантора. Парадокс. Примем во внимание наличие списка мизенского флота в 80 кораблей, равеннский флот, следовательно, был приблизительно таким же по численности, недаром о них говорили как о двух великих флотах (хотя Ч. Старр в этом не уверен, настаивая на меньшей численности по сравнению с мизенским – 5000 против 10 000 при Нероне); странно, словно ему неизвестно свидетельство готского историка VI в. Иордана (со ссылкой на Диона) о 250 равеннских кораблях (правда, без уточнения размеров и классов). А.В. Банников и М.А. Морозов приводят среднюю цифру – 150 кораблей, также без уточнения). Еще отметим существование более мелких имперских флотов (или даже флотилий) – таких как мавританский, александрийский, сирийский, понтийский, мезийский, паннонский, германский, британский…

Структура флота вырисовывается следующим образом. Равеннский флот (как и мизенский, но не прочие), по крайней мере точно в период с 70 по 127 гг., относился к «претории», сиречь гвардейским подразделениям преторианцев, учрежденным Августом (как равеннские моряки добились этого звания при Веспасиане, будет рассказано позже). Официально главой всего флота являлся сам император, фактически – особый префект: мизенский стоял по рангу выше равеннского; вообще, начиная с правления Адриана (76—138 гг., правил с 117 г.), перевод из равеннского флота в мизенский обозначал повышение. Префект назначался императором и имел жалование изначально порядка 60 000 сестерциев, а с правления Веспасиана – 200 000 сестерциев, равно как и супрефект. Честер Старр приводит в своем сочинении «Флот Римской империи» следующий список равеннских флотоначальников, составленный на основе сочинений Тацита и эпиграфических данных: префекты П. Палпеллий Клодий Квиринал, или Квириналий (56 г.); М. Аврелий Регул (54—68 гг.); Л. Эмилий Суллектин (54—68 гг.); Секст Луцилий Басс (69 г.); Корнелий Фуск (69 г.); Секст Луцилий Басс (5 апреля 71 г.); Л. Нумерий Альбан (11 октября 127 г.); М. Кальпурний Сенека, Фабий Турпион Сентинациан (до 15 сентября 134 г.); Тутиканий Капитон (5 сентября 152 г.); Т. Фурий Викторин (ок. 145—155 гг.); П. Коминий Клемент (ок. 175—180 гг.); Л. Юлий Вегилий Грат Юлиан (ок. 183—184 гг.); Гн. Марций Рустий Руфин (ок. 195—202 гг.); М. Аквилий Феликс (ок. 205 г.); М. Гонгий Несториан (октябрь 213— 215 гг.); Й…циан (28 декабря 249 г.). Супрефекты: Т. Абудий Вер (до 71 г.); Т. Аппалий Алфин Младший (ок. 138—161 гг.); Т. Корнасид Сабин (III в.). За редкими исключениями (возможно, даже единственным в лице «сенатора-адмирала» Марция Агриппы в кампанию 214—217 гг.), должности флотских префектов занимали представители сословия всадников – с одной стороны, Август и его преемники опасались ставить сенаторов на столь ответственные посты, очевидно, видя в этом потенциальную угрозу своему единовластию; с другой – по меткому выражению Ч. Старра, сами сенаторы периода империи недолюбливали море и службу на нем (это не касается республиканского времени!). При Августе и Тиберии флотские префекты, как правило, «выходили» из армии, приблизительно по такой цепочке: центурион-примипил – трибун легиона – префект вспомогательного кавалерийского эскадрона – префект флота (хотя в ней бывали и нарушения). При Клавдии их ранг повысился до равного прокураторскому. Началось было проникновение во флотские префекты вольноотпущенников, пресеченное Веспасианом, повысившим и ранг, и оплату флотских префектов. К концу II в. мезенский флотский префект был лишь на один ранг ниже префекта преторианцев, так же, как равеннский – на ранг ниже его самого. По сути, впрочем, должность префекта была скорее административно-хозяйственной: имея очень разветвленный бюрократический аппарат, он заботился о содержании и ремонте кораблей, пополнении флота новобранцами и награждении отслуживших свое ветеранов (и все это при том, что казначейством ведал не он, а особые императорские рабы), исполнял религиозные обязанности, но также имел право отставлять от командования подчиненных и казнить их. Некоторые префекты, законно или не очень, вмешивались в дела города Равенны. Тацит пишет: «Префект гребцов находившегося в Равенне флота Клодий Квиринал, произволом и жестокостью утеснявший Италию, словно последнюю из провинций, и привлеченный за это к суду, ядом предупредил неизбежное осуждение» (56 г.). А в IV веке должность равеннского флотского префекта звучала как «префект флота Равенны с заботами о том же городе». Префект мог присутствовать на судах в походе, но в случае боя командовал бы, по сути, уже не он, а грек-специалист, о чем сейчас и расскажем (минуя рассказ о супрефекте – так как эта должность, также «всадническая», хоть и документально зафиксирована, но о ней мало чего можно рассказать, и, по предположению Ч. Старра, большого значения она не имела.

Сразу бросается в глаза, что далее, после префекта и супрефекта, терминология младшего командного состава – греческая, что дает основания полагать, что римский флот много заимствовал у греческого, история которого исчислялась уже столетиями: довольно вспомнить Саламин (480 г. до н.э.), блестящие походы Кимона Афинского (ок. 504—450 гг. до н.э.) и остров Родос – «царицу морей» Античности. Да и подавляющее число моряков-греков в экипажах кораблей вряд ли подлежит сомнению (это положение сохранялось потом через много веков, когда покоренные турками греки служили лучшими моряками в османском флоте – вплоть до экспедиций русского флота в Архипелаг (1769—1774, 1806—1807 гг.) и последовавшей за ними Греческой революции (1821—1829 гг.). Помощником префекта выступал первый наварх (условно его можно назвать и.о. адмирала; известен П. Петроний Афродизий, последовательно прошедший в равеннском флоте должности триерарха, наварха и, наконец, первого наварха). Эскадрами (включавшими порядка 10—60 кораблей), а также и более мелкими подразделениями командовали навархи (получали жалование 10 000 денариев, со времени правления Коммода (161—192 гг., правил с 180 г.) – 20 500; во II—III вв. через посты центуриона и старшего центуриона навархи могли выйти во всадническое сословие; перед увольнением со службы получали избирательные права). Известен мелкий равеннский флотоводец III в. Криспин, на кизикском надгробии которого есть следующая надпись: «Командующий морскими дротиками, вдохновенно летящими на шестивесельных крыльях». Кораблями командовали триерархи (несмотря на древнее название, связанное с боевым судном с тремя рядами весел, в римский имперский период оно обозначало командира всякого римского военного корабля, независимо от количества рядов весел (обычно от двух на либурне до 5 на пентере). Гален пишет, к примеру: «Издавна они называли командиров трирем триерархами, но теперь они называют так командиров всякого корабля, даже если корабль не является триремой»). Ч. Старр пишет: «После 200 года до н.э. Рим все более полагался в морском деле на помощь своих греческих союзников и подданных… Техническое мастерство греков стало последовательно и глубоко укореняться в морской практике Рима. Надо заметить также, что командующие флотами в период поздней республики обычно не имели самостоятельности, но были скорее помощниками какого-нибудь полководца и что фактическим адмиралом, как минимум в ряде случаев, был грек». Г. Кантор в целом справедливо отмечает в своей статье «Военное искусство Древнего Рима»: «Римские граждане шли во флот только в командный состав и в морскую пехоту. Экипаж кораблей набирался из вольноотпущенников, приезжих с греческого Востока и т.п. Это способствовало тому, что Рим… сохранил зависимость в морском деле от греков (именно это было не последней причиной тому, что помпеянцы, опиравшиеся на восточные провинции, всегда имели на море серьезное превосходство над партией Цезаря во время гражданских войн)». Итак, для римского имперского флота осталось правилом, что экипаж набирался из свободных людей, в основном, жителей провинций, которые не могли получить римское гражданство, иначе как после 26-летней службы, и вольноотпущенников. Рабы, по закону, безусловно не допускались к защите римского отечества (единственное, пожалуй, исключение последовало после каннского разгрома). Когда была нужда в людях, тот же Август прекрасно обошел этот закон, подобрав для флотской службы большое количество обращенных в рабов пленных, однако – факт! – перед этим всех освободил. Впрочем, нельзя не отметить, что среди прочих вооруженных сил Римской империи флот занимал низшее положение. Известно, что Клавдий (10 г. до н.э. – 54 г. н.э., правил с 41 г.) использовал равеннских моряков для осушения Фуцинского озера. Вообще принижение моряков вполне предсказуемо вылилось чуть позже в их активное вмешательство в смуту, последовавшую за смертью Нерона (флот всегда был в отношении восстаний на передовых позициях, начиная с самого первого зафиксированного в истории восстания воинского подразделения – кипрского флота на Родосе и в малоазийском Кавне (395 г. до н.э.), и заканчивая событиями всех трех русских революций 1905—1907 и 1917 гг. Даже при Коммоде перевод заслуженного легионера во флот был равносилен наказанию. Что касается национального состава именно равеннского флота, Ч. Старр обработал практически весь известный эпиграфический материал, чтобы составить таблицу по интересующему нас вопросу. Разумеется – и это признает и сам исследователь, – результат получается довольно умозрительный и вряд ли годный для точного определения пропорций, ведь в наличии за период с 71 по 211 гг. имеется всего 79 надписей, но, тем не менее, из нижеприведенного списка очевидно одно – явное преобладание иллирийцев (из Далмации). Итак, за период с 30 г. до н.э. до 71 г. н.э. известен всего один моряк равеннского флота, и это – житель Далмации. Согласно данным по 71—211 гг., в равеннском флоте служили 24 уроженца Далмации, 8 – Паннонии, 7 – Фракии, 1 – Дакии, 3 – Вифинии, 1 – Киликии, 5 греков, 5 уроженцев Сирии, 5 – Египта, 3 александрийца (они, как правило, подчеркивали свой статус, чтоб отличаться от прочих египтян, отношение к которым было не из лучших), 1 из области Крита и Киренаики. Данные после 211 г. вновь очень скудны, повествуя только об одном паннонце, одном сирийце, одном ливийце, одном сардинце и двух уроженцах Италии – равеннских моряках (верхняя временная граница не обозначена, и это красноречиво – Д. Маускопф-Дельяннис пишет, что по крайней мере в Равенне с середины III в. н.э. на надгробиях перестают упоминаться моряки вовсе! Позже мы вернемся к этому вопросу более детально). Таблица, составленная А.В. Банниковым и М.А. Морозовым на основании работы А. Юнеманна 1894 г., практически дает ту же картину: первая цифра обозначает количество моряков, вторая – процентное соотношение: паннонцы – 7 (10,9); далматы – 25 (39) (итого по Иллирику – 45 %); сарды – 2 (3); корсы – 2 (3) (итого островитян – 6 %); германцы – 3 (4,5); бессы – 6 (9); греки – 3 (4,5); вифинцы – 3 (4,5); киликийцы – 1 (1,5); сирийцы – 6 (9) (итого азиатов (вифинцев, киликийцев и сирийцев) – 15 %); египтяне – 4 (6); ливийцы – 2 (3); итого данные по 64 морякам. Служба на флоте могла начаться для новобранца в 15-летнем возрасте; потом шли 26 лет для выслуги римского гражданства и увольнение (правда, этот срок индивидуально мог быть сокращен – по инвалидности, за отличие и при переводе в легионеры; в случае «позорной отставки» ни о каком римском гражданстве и мечтать, разумеется, не приходилось, но на рубеже II и III веков императоры «набавили» еще 2 года), хотя встречались и «сверхсрочники». Данные по возрасту и количеству известных призывников в равеннский флот выглядят следующим образом: 17 лет – 2 человека, 18 – 6, 19 – 4, 20 – 15, 21 – 6, 22 – 2, 23 – 6, 24 – 2, 25 – 5. При поступлении во флот рекрут получал 75 денариев (как своего рода премию), годовое жалование в период от Домициана (51—96 гг., правил с 81 г.) до Коммода составляло 100 денариев. Период службы до назначения триерархом обычно составлял лет 10. Помимо собственно флотской службы, равеннским морякам приходилось участвовать в курьерской императорской службе и различных гидротехнических проектах (таких как дренажные работы, проводка каналов, возведение акведуков и т.п.). Есть сведения об участии моряков в почетных караулах (видимо, когда император пользовался для своих передвижений тем или иным флотом). Порой моряков заставляли мостить дороги (факт из II в., конкретно равеннских моряков было привлечено 800, более привилегированных мизенцев – 500). Зачастую их использовали в полицейской службе в портах и гаванях, а то и при подавлении бунтов варваров или рабов. Ч. Старр сообщает: «Надпись из Умбрии… упоминает двадцать моряков, направленных из равеннского флота под командованием evocatus (ветерана-сверхсрочника) Шестой преторианской когорты ловить разбойника на Фламиниевой дороге в 246 году». Кроме того, строительство военно-морских баз и портов по империи осуществлялось вовсе не рабами, но также моряками: они работали и в каменоломнях, и делали кирпичи (большое количество таких «флотских» кирпичей, клейменных соответствующим морским подразделением, найдено при раскопках подобных объектов на территории Германии, Галлии и Британии). В зимнее время, когда флот бездействовал, вероятно, моряки пробавлялись «отхожими промыслами»; кое-кто приторговывал пленными; зачастую сами моряки имели достаточно средств на покупку 1—3 рабов, хотя чаще всего они покупали себе наложниц, имевших перспективу освободиться и стать женой моряка – вот, к примеру, равеннский моряк Т. Меммий Монтан купил себе за 625 денариев у милетского работорговца «взрослую африканскую рабыню». При этом «право на заключение (полноправного) брака» выдавалось только верно отслужившим свои 26 лет и получившим из Рима «диплом» на римское гражданство в виде отлитого на бронзовой таблице текста: как правило, эта привилегия просто узаконивала существовавшее доселе сожительство и заодно распространяла право римского гражданства на детей моряка – но не на его жену (ок. 166 г.). Судя по могильным камням (излюбленным изображением на них был дельфин, известный по античным преданиям спаситель моряков) с высеченными на них завещаниями, многие моряки имели солидные накопления, а то и земли. Молились равеннские моряки в роскошном храме бога морей Нептуна (о его печальной участи будет рассказано в главе, посвященной античному архитектурному наследию Равенны); кроме того, грозное имя морского владыки носили равеннские трирема и квадрирема.

«Обилие» же иллирийцев в составе равеннского флота объясняется довольно просто: Иллирия располагалась практически напротив Равенны, по другую сторону Адриатического моря, и моряки они были известные. Еще Полибий (ок. 200 – ок. 120 гг. до н.э.) рассказывает о грандиозном морском разбое иллирийцев, поддержанном практически на государственном уровне: в 231 г. до н.э. умер объединитель Иллирии царь Аргон. «Царство унаследовала жена его Тевта, которая управляла государственными делами при помощи верных друзей. Тевта, как и свойственно женщине, мечтала только об одержанной победе, не помышляя о прочем, и потому прежде всего разрешила подданным грабить на море по своему усмотрению всякого встречного; потом она снарядила флот, собрала войско не меньше прежнего и, отправляя его в поход, дозволила начальникам поступать с каждой страной, как с неприятельской… (далее идет обширное описание разбоев, чинимых иллирийскими пиратами грекам – элейцам, мессинянам, эпирцам; дошла очередь и до римлян. – Е.С.). Иллиряне и раньше постоянно нападали на торговых людей Италии, а во время пребывания в Фенике большая часть иллирян отделилась от флота и не замедлила ограбить множество италийских торговцев, причем одни из ограбленных были убиты, немало других увезены в плен… Тевта восхищена была обилием и прелестью добычи, доставленной на возвратившихся из Эпира лодках». Потом римляне, конечно, проучили дерзкую, осмелившуюся даже казнить их посла, но не в этом суть. Легкие и быстроходные корабли иллирийцев – либурны – так понравились римлянам, что фактически стали их излюбленными военными судами. Возможно, не сразу – Флавий Вегеций Ренат, по крайней мере, писал в IV в. (начало цитаты частично приведено ранее): «Во главе либурнов, которые стояли в Кампании, находился префект мизенского флота; те же, которые были на стоянке в Ионическом море, имел под своей властью префект равеннского флота… Различные провинции в различные времена имели преобладающее значение в морском деле; поэтому и были корабли различного вида. Но когда Август сражался с Антонием при Акциуме, главным образом благодаря помощи либурнов был побежден Антоний. На опыте этого столь важного сражения обнаружилось, что корабли либурнов более пригодны, чем остальные. Поэтому, взявши их за образец и усвоив их название, по их подобию впоследствии римские владыки создали свой флот. Либурния является частью Далмации с главным городом Ядертиной; взяв пример с кораблей этой области, теперь и строят военные суда и называют их либурнами». Есть смысл продолжить цитату, если читатель заинтересован в том, как тогда строились корабли: «Если при постройке дома обращается внимание на качества камня и смеси из извести и песку, то тем более нужно быть внимательным во всех отношениях при постройке кораблей, так как гораздо больше опасности на плохо построенном корабле, чем в доме. Либурны делаются главным образом из кипариса, из домашней и дикой сосны и из ели; лучше соединять их медными, чем железными гвоздями. Хотя расход при этом будет несколько значительнее, но так как это прочнее, то это выгодно; ведь железные гвозди быстро разъедает ржавчина, от тепла и влаги, медные же и в воде сохраняют свою основную металлическую основу. Особенно нужно обращать внимание на то, чтобы деревья, из которых должны быть выстроены либурны, были срублены между 15-м и 22-м числом месяца. Только дерево, срубленное за эти 8 дней, остается не тронутым гниением и трухлявостью, срубленное же в другие дни дерево еще в том же году, источенное изнутри червями, обращается в пыль; это показали и само искусство кораблестроения и ежедневная практика строителей; это мы познаем из наблюдений над самой религией, так как только в эти дни угодно было навсегда установить праздники. Самое полезное рубить деревья после летнего солнцеворота, т.е. в месяцы июль и август, и во время осеннего равноденствия, (т.е.) до январских календ (1 января), ибо в эти месяцы засыхают соки, и потому дерево становится более сухим и крепким. Вот чего нужно остерегаться: не распиливать ствол на доски тотчас же, после того как дерево будет срублено, а как только оно будет распилено, не посылать досок на постройку корабля, так как и толстые стволы и уже распиленные доски требуют для большей сухости большого времени. Ведь если пускаются в работу сырые материалы, то, когда выходит природный их сок, они ссыхаются и дают очень широкие щели; нет ничего опаснее для плавающих [чем когда в досках начинают появляться трещины]. Что касается величины кораблей, то самые маленькие либурны имеют по одному ряду весел; те, которые немного больше, – по два; при подходящей величине кораблей они могут получить по три, по четыре и по пять рядов весел. И пусть это никому не кажется огромным, так как в битве при Акциуме, как передают, столкнулись между собой гораздо большие корабли, так что они имели по шесть и больше рядов весел. К более крупным либурнам присоединяются разведочные скафы, которые имеют на каждой стороне почти по двадцать рядов гребцов; их британцы называют просмоленными. С помощью этих кораблей производят внезапные нападения, иногда нарушают свободное плавание и подвоз провианта для неприятельских кораблей и путем выслеживания перехватывают их прибытие и их планы. Чтобы эти разведочные суда не выдавали себя белым цветом, их паруса и канаты окрашиваются в венетскую краску, которая похожа на цвет морских волн; даже воск, которым обычно обмазывается корабль, окрашивается в ту же краску. Моряки и воины надевают одежду венетского цвета, чтобы не только ночью, но и днем они, занятые выслеживанием, могли бы остаться незамеченными». Тот же автор рассказывает о применяемом римскими моряками вооружении и тактике: «Морское сражение требует не только многих видов оружия, но и машин и метательных орудий, как будто бы бой шел у стен и башен. Действительно, что может быть более жестоким, чем морское сражение, где люди гибнут и в воде, и в огне. Поэтому должна быть проявлена особая забота о том, чтобы моряк был хорошо защищен, чтобы воины были в бронях или панцирях, со шлемами, а также в поножах. На тяжесть оружия никто не может жаловаться, так как во время сражения на кораблях стоят на месте; также и щитами пользуются более крепкими вследствие необходимости защищаться от ударов камнями и более крупными. Кроме серпов, крючьев и других видов морского оружия они направляют друг против друга копья и метательные снаряды в виде стрел, дротиков, камней из пращей и фустибулов, свинцовые шары, камни из онагров, баллист, маленькие стрелы из скорпионов. Еще более опасным является сражение, если воины, мечтая о доблестных подвигах, подплывут на своих либурнах к неприятельскому кораблю и, перекинув мост, переходят на него и там вступают в рукопашный бой с мечами в руках, как говорится, грудь с грудью. На более крупных либурнах устраиваются бойницы и башни, чтобы им можно было с более высоких палуб, как будто со стен, легче наносить раны и убивать врагов. Горящие стрелы, пропитанные зажигательным маслом (нефтью), обмотанные паклей с серой и асфальтом, они мечут баллистами, вонзают их в корпус неприятельских кораблей и сразу поджигают доски, пропитанные столь большим количеством легковоспламеняющегося материала, как воск, смола, вар. Одни погибают от меча и камней, другие среди волн должны сгореть в огне; однако среди столь многих родов смерти есть один самый ужасный случай, когда трупы убитых, не получившие погребения, поедаются рыбами. Наподобие сухопутных сражений, бывают и здесь внезапные нападения на малоопытных моряков, или устраиваются засады поблизости от удобных для этой цели узких проходов у островов. Это делается для того, чтобы тем легче погубить неподготовленных. Если матросы врагов утомлены долгой греблей, если на них дует противный ветер, если волны идут против хода их корабля, если враги спят, ничего не подозревая, если стоянка, которую они занимают, не имеет (другого) выхода, если представляется желанный случай для сражения, то к благодеяниям судьбы надо присоединить силу рук и, воспользовавшись удобным обстоятельством, начать сражение. Если осторожность врагов дала им возможность избежать засады и заставляет вступить в бой в открытом море, тогда нужно выстроить боевые линии либурн, не прямые, как на полях битвы, но изогнутые, наподобие рогов луны, так, чтобы фланги выдавались вперед, а центр представлял углубление, как бы залив. Если бы враги попытались прорвать строй, то в силу этого построения они были бы окружены и разбиты. На флангах поэтому должны быть помещены главным образом отборные корабли и воины, составляющие цвет и силу войска. Кроме того, полезно, чтобы твой флот всегда стоял со стороны свободного глубокого моря, а флот неприятельский был прижат к берегу, так как те, которые оттеснены к берегу, теряют возможность стремительного нападения. В подобного рода сражении, как доказано, три вида оружия особенно полезны для одержания победы: это ассеры (стенобитные балки), шесты с серпами и секиры. Ассером называется тонкая и длинная балка, наподобие реи, висящая на канате; оба края ее обиты железом. Подойдут ли к неприятельскому кораблю справа или слева, эту балку с силой приводят в движение, как таран, и она уверенно валит с ног неприятельских воинов и матросов и очень часто пробивает самый корабль. Серпом называется очень острое железо, изогнутое наподобие серпа; оно насаживается на очень длинные шесты и внезапно подрезает канаты, на которых висят реи; когда паруса упадут, то либурна становится неповоротливой и бесполезной. Секирой называется топор, имеющий с обеих сторон очень широкие и острые лезвия. При их помощи в пылу сражения очень опытные моряки или воины на маленьких челноках тайно перерубают канаты, которыми привязаны рули неприятельских судов. В этом случае корабль сейчас же становится как бы невооруженным и потерявшим всякую свою силу, ведь какого же еще спасения ждать кораблю, который потерял руль? О крейсерах (lusoriae), которые теперь на Дунае несут ежедневную сторожевую службу в качестве пикетов, думаю, говорить нечего, так как очень частое практическое их применение сделало в этом искусстве больше открытий и усовершенствований, чем могла нам показать старинная наука».

Впрочем, есть еще и такая информация касательно появления кораблей-либурн в римском флоте; насколько она отличается от вышеприведенной, не суть важно, все дело в том, принимать тождество народа либурнов с иллирийцами или же нет: итак, либурны – обитатели восточного побережья Адриатики, вероятно, что и исконные жители Керкиры (Корфу), родственники иллирийцев и венетов, отважные моряки и пираты. Секст Юлий Фронтин (ок. 30—103 гг.) в своем трактате о военных хитростях «Стратегемы» описывает такую их проделку: «Либурны, занимая мелководье, выставили из воды только головы, внушив таким образом неприятелю представление, что там – глубокое место; преследовавшая их трирема села на мель и была захвачена»; изобретение типа легкого боевого корабля под названием «либурна» и приписывалось этому народу. Царь Македонии Филипп V (238—179 гг. до н.э., правил с 221 г. до н.э.) включил военный отряд кораблей племени либурнов в свою эскадру в битве при острове Хиос в 201 г. до н.э. Но довольно об этом.

Обустройство «нового» равеннского флота в новой же равеннской гавани принято датировать промежутком порядка 20 лет: 30—20-ми гг. до н.э. С одной стороны, выше уже сказано, что «первый» равеннский флот, истребленный Секстом Помпеем и бурями, был создан Октавианом еще в 39 г. до н.э. Возможно, уже тогда он приказал прорыть знаменитый равеннский «ров Августа» (fossa Augusta), чтобы провести через Равенну воды реки Пад (совр. По). Канал разделялся перед самим городом на два рукава – один шел вокруг города, еще более усложняя подступ к нему, второй – прямо среди города. Этот канал далее шел к новой гавани Равенны (в двух милях от города), получившей название Классис (совр. Классе). Между собственно Равенной и Классисом располагался пригород под названием Цезарея. Лучшее описание этой триединой римской твердыни дает готский историк VI в. Иордан, служивший нотарием в Равенне при готской власти и затем сменивший светскую карьеру на духовную (несмотря на то что его свидетельство почти на полтысячелетия отстает от нужного нам времени, оно важно указанием на относительную ширину рва Августа и численность равеннского флота в былое время): «Этот город открыт всего только одному подступу, находясь между болотами, морем и течением реки Пад; некогда землевладельцы [в окрестностях] города, как передают старшие писатели, назывались αίνετοί, что значит “хвалы достойные”. Равенна лежит в лоне Римского государства над Ионийским морем и наподобие острова заключена в разливе текущих вод. На восток от нее – море; если плыть по нему прямым путем из Керкиры и Эллады, то по правую сторону будут сначала Эпиры, затем Далмация, Либурния и Истрия, и так весло донесет, касаясь [все время берега], до Венетий. На запад [от Равенны] лежат болота, на которых, как ворота, остается единственный крайне узкий вход. С северной стороны находится тот рукав реки Пад, который именуется Рвом Аскона. С юга же – сам Пад, величаемый царем рек италийской земли, по прозванию Эридан; он был отведен императором Августом посредством широчайшего рва, так что седьмая часть потока проходила через середину города, образуя у своего устья удобнейший порт, способный, как некогда полагали, принять для безопаснейшей стоянки флот из двухсот пятидесяти кораблей, по сообщению Диона. Теперь же, как говорит Фавий, то, что когда-то было портом, представляется обширнейшим садом, полным деревьев, на которых, правда, висят не паруса, а плоды. Город этот славится тремя именами и наслаждается трояким расположением, а именно: первое из имен – Равенна, последнее – Классис, среднее – Цезарея, между городом и морем; эта часть изобилует мягким [грунтом] и мелким песком, пригодным для конских ристаний».

Отметим, что, к прискорбию, время практически целиком стерло с лица земли и Цезарею, и Классис (в последнем осталась только ранневизантийская базилика Св. Аполлинария), лишь раскопки выявляют немногочисленные фундаменты античных построек, однако видеть гавань Августа с кораблями, а также высокие стены Цезареи мы можем до сих пор – на мозаике равеннской церкви Св. Аполлинария Нового. Известно, что на входе в порт стояли два маяка, также имелись верфи, доки, арсеналы, склады, бараки и т.д. Гавань отделял от моря канал длиной 80 м, внутри были два маленьких островка. Сохранились следы молов из цемента, стен вдоль береговой линии из того же материала, длиной в 40 м и шириной в 4—4,5 м, для предотвращения эрозии. От первых построек времен Августа остались дубовые сваи, от сооружений немного более позднего времени – большое количество битой керамики, которой усиливали деревянные конструкции, от II века – кирпичи.

Старший современник Августа, римский инженер Витрувий (I в. до н.э.), оставил в своем бесподобном сочинении «10 книг об архитектуре» руководство по строительству порта: «Вопроса об удобном расположении гаваней нельзя обойти, но надо разъяснить, каким способом корабли защищаются в них от бурь. Если гавани хорошо расположены от природы и у них есть выдающиеся возвышения или мысы, образующие естественные идущие внутрь излучины или завороты, то ясно, что они обладают огромными преимуществами. Ибо кругом них возводят портики, или верфи, или проходы по портикам к рынку и по обеим сторонам ставят башни, с которых можно при помощи машин протянуть цепи поперек гавани. Если же у нас не будет естественного и удобного места для защиты кораблей от бурь, то следует поступать так: если в данном месте нет никакой мешающей делу реки, но с одной стороны будет пристань, тогда с другой стороны устраивают выступы из каменной кладки или плотин; таким образом получается замыкание гавани. Кладку же, которая будет в воде, следует делать так: надо подвезти поццоллану из области, тянущейся от Кум до мыса Минервы, и смешать так, чтобы в растворе было две ее части на одну часть извести. Затем в заранее выбранном месте опускают в воду и прочно закрепляют ряжи из дубовых свай со шпунтовыми стенками; после этого дно внутри этих ряжей выравнивают и очищают и наваливают туда бутовый камень с раствором, замешанным так, как было указано выше; наконец, все пространство внутри ряжей заполняют каменной кладкой. Природная же поццоллана имеется в местностях, указанных выше. Если же из-за волнения или прибоя открытого моря сваи не смогут сдержать ряжей, тогда от самой земли или береговой насыпи выкладывают как можно более прочный мол; причем меньшую половину мола выкладывают горизонтальной, остальную же его часть, примыкающую к берегу, делают с уклоном. Затем, у самой воды и по бокам мола выкладывают стенки, толщиной фута в полтора, вровень с вышеупомянутой поверхностью, после чего этот скат заполняют песком до уровня стенки и поверхности мола. Затем сверху этой выровненной площадки выкладывают требуемой величины столб, который, после того как он выложен, оставляют не меньше чем на два месяца сохнуть. Тогда стенку, сдерживающую песок, разбивают, а песок, подмытый волнами, дает столбу обрушиться в море. Таким способом можно продвигаться в море настолько, насколько это будет нужно. В тех же местностях, где не имеется поццолланы, надо поступать, следующим образом: в намеченном месте устанавливают двойные перемычки, заделанные досками, сплоченными в шпунт, и промежутки между перемычками набивают глиной в плетенках из болотного камыша. Когда эта набивка будет сделана как можно более плотно, тогда место, окруженное такою оградою, опоражнивают и осушают установленными там водоподъемными улитками, колесами и барабанами, и там, внутри перемычек, выкапывают дно для фундамента. Если дно будет земляным, то его выкапывают до самого материка, шире стены, которая должна будет стоять на нем, и затем наполняют бутовой кладкой на извести и песке. Если же грунт будет мягким, в него вбивают обожженные ольховые или масличные сваи и наполняют его углем, как было указано для фундаментов театра и городской стены. Затем уже возводят стену из тесаного камня с как можно более длинными перевязками, чтобы камни, лежащие в середине, крепко-накрепко сдерживались швами. После этого нутро стены наполняют раствором со щебнем или же каменной кладкой. На таком основании можно строить даже башни. По окончании этого, при постройке верфей, надо принять за правило строить их по преимуществу обращенными на север, ибо на южной стороне заводятся гниль, черви-древоточцы и всякого рода другие вредные твари из-за жары, способствующей их питанию и размножению. В этих зданиях надо как можно больше избегать применения дерева из-за пожарной опасности. Что же касается их величины, то тут нельзя устанавливать никакого определенного размера, но надо их делать соответственно самым большим судам, чтобы, если понадобится ввести даже очень крупные корабли, они могли бы там просторно поместиться».

В конце своего сочинения Витрувий более подробно описывает водовзводные механизмы, упоминаемые выше (возьмем из обилия его информации по водяным механизмам и автоматам только нужное по теме): «Теперь я изложу, каким образом устраивают разного рода орудия, изобретенные для подъема воды. И первым делом скажу о барабане. Он подымает воду не высоко, но легко вычерпывает большое ее количество. На токарном станке или по циркулю изготовляют ось, окованную по концам железом; ее вставляют в середину сколоченного из досок барабана и укрепляют на стойках, обитых железом под концами оси. Вовнутрь этого барабана вставляют восемь поперечных досок, примыкающих к оси и к окружности барабана и разделяющих барабан на равные отделения. Наружную его часть обшивают досками, оставляя полуфутовые отверстия для поступления воды внутрь. Также около оси делаются отверстия с одной стороны каждого отделения. Когда этот прибор просмолен, как корабль, его вращают ногами людей, как топчак, и он, черпая воду через наружные отверстия барабана, выпускает ее через отверстия вокруг оси в подставленное деревянное корыто, соединенное с желобом. Так доставляется много воды для орошения садов и для надобностей соляных заводов. Если же воду надо поднимать выше, это устройство видоизменяется так. Кругом оси делают колесо требуемой высоты. По всему наружному ободу колеса прибивают прямоугольные черпаки, залитые смолой с воском. Таким образом, когда колесо вращается топчаком, полные черпалки, поднимаясь кверху и возвращаясь вниз, сами выливают в водоем поднятую воду. Если же надо доставлять воду в еще более высокие места, на ось такого же колеса наворачивают двойную железную цепь и спускают ее ниже поверхности воды, обвесив медными ведерками вместимостью в один конгий. Таким образом, вращение колеса, наворачивая цепь на ось, выносит кверху ведерки, которые, став над осью, непременно опрокидываются и выливают в водоем поднятую ими воду. Также и на реках ставят колеса того же устройства, какое было описано выше. К их ободам прибивают лопасти, которые, будучи толкаемы течением реки, приводят своим движением колесо во вращение и таким образом, забирая воду черпаками и поднимая ее кверху, доставляют нужное количество воды без помощи топчака, вращаясь от самого напора реки. Таким же способом вертятся водяные мельницы… Существует также приспособление-улитка, вычерпывающее множество воды, но не поднимающее ее так высоко, как колесо. Устройство его таково. Берут бревно, имеющее в толщину столько же дюймов, сколько в длину футов. Его обтесывают по циркулю. Концы его по окружности делят циркулем на восемь частей квадрантами и октантами, и эти линии располагают так, чтобы при лежачем положении бревна линии на обоих концах в точности соответствовали друг другу, и так, чтобы по всей длине бревно разделялось на отрезки, равные восьмой части окружности. Затем, положив бревно на землю, проводят совершенно прямые линии от одного конца к другому. Так бревно и вдоль и по окружности разделится на равные отрезки, и в тех местах, где пройдут продольные линии, поперечные круги образуют пересечения, а в пересечениях – определенные точки. После того как эти линии правильно проведены, берут тонкую дранку от ивы или витекса и, вымазав ее жидкой смолой, прибивают к первой точке пересечения. Затем ее протягивают наискось к следующим пересечениям продольных и круговых линий и, по мере того как она продвигается, проходя по порядку от точки до точки и обвиваясь вокруг бревна, ее прикрепляют к каждому пересечению; и так, отступая от первой к восьмой точке, она приходит и прибивается к той линии, к которой было прибито ее начало. Таким образом, насколько она проходит наискось и через восемь точек, настолько же она продвигается в длину к восьмой точке. Так же и дальше, по всей длине и окружности, дранки, прибитые наискось по пересечениям, образуют каналы, завороты которых проходят через восемь делений толщины и точно воспроизводят естественный вид улитки. Затем по этому следу набивают одну на другую дранки, намазанные жидкой смолой, и выкладывают до тех пор, пока они не достигнут толщины, равной восьмой части длины. Их окружают и обивают досками для защиты этой спирали. Доски пропитывают смолой и связывают железными ободами, чтобы им не разойтись от напора воды. Концы бревна железные. Направо же и налево от улитки укрепляют брусья, на концах которых с обеих сторон имеются прибитые поперечины; в эти поперечины вставлены железные втулки, в которые втыкают стержни, и таким образом улитки вращаются посредством двигаемого людьми топчака. Наклон этой улитки должен быть сделан под таким углом, под каким вычерчивается Пифагоров прямоугольный треугольник, то есть в следующих соотношениях: длина улитки делится на пять частей, и на три из них возвышается ее голова; таким образом, расстояние от основания перпендикуляра до сопла внизу будет равно четырем таким частям… Орудия для подъема воды, делающиеся из дерева, способы их устройства и каким образом они приводятся в движение, принося своим вращением бесконечную пользу, я, насколько мог яснее, описал для ближайшего с ними ознакомления». То, что все «прелести» труда по обустройству порта падали на плечи самих моряков, было отмечено ранее.

Относительно серьезным недостатком Равенны как блистательного порта Августа являлся дефицит питьевой воды. Как не вспомнить еще одну эпиграмму Марциала: «Не виноградником мне, водоемом владеть бы в Равенне: // Больше нажиться я там мог бы продажей воды»; впоследствии эту проблему решит Траян (53—117 гг., правил с 98 г.). Достоинствами были связь со столицей через дороги Фламиния и Эмилия и, вместе с тем, возможность ее защитить; прямая угроза иллирийским пиратам; возможность действий на реке Пад; неприступность с суши; наличие лиственничных лесов для постройки кораблей. Более мелкие подразделения равеннского флота базировались в Салоне, Брундизии, Лориуме, на Фуцинском озере; возможно, в Аквилее; с меньшей вероятностью – в Анконе; собственная стоянка была у равеннского флота в столице – впрочем, как и у мизенского. Также одной из целей учреждения равеннского флота являлась переброска (по необходимости) «живой военной силы»: трирема принимала порядка 80 «морпехов», квинкверема (пентера) – 120; для перевозки легиона, принимая его численность в 5000 человек, требовалось где-то 60 кораблей.

В целом нельзя не отметить, что, по сути, флоты римской империи «отметились» в истории не громкими победами – их просто не было, но являлись, по известному английскому выражению – fleet in being, т.е. «флот был» – и самим своим существованием выполнял стабилизирующую роль, поддерживая знаменитый «римский мир» – Pax Romana. Кризис, наступивший в середине III в., развалил и флот; и когда римские воды начали бороздить хищные суда готов (их армаду античные писатели, конечно, с преувеличением, оценили от 2 до 6 тысяч!) и иных варваров, ответить на это было еще, конечно, чем, но все равно – вклад флотов (в том числе равеннского) в разгром готов Клавдием II (ок. 214—270 гг., правил с 268 г.) довольно спорный (сведения скудны, Ч. Старр вообще чрезвычайно скептичен в этом отношении, этот вопрос детальнее будет рассмотрен в следующей главе). Каждый город или регион выходил из положения, как мог, вплоть до создания «самостийных» флотилий. В конце III в. «великие флоты» были исключены из «претория», а в V в. ни мизенского, ни равеннского флотов даже уже не было в реестре боевых соединений. Что удивительного, если к тому времени в Классисе на месте заиленной гавани росли деревья! Император Восточной Римской империи Феодосий II (401—450 гг., правил с 408 г.) в 419 г. «разразился» законом, карающим смертью каждого, кто обучит варваров морскому делу, – а уже 10 лет спустя вандалы беспрепятственно бороздили имперские воды. Но это мы зашли чуть вперед, чтоб логически завершить рассказ об истории равеннского флота; на самом деле, с упадком и фактическим исчезновением флота (но, разумеется, отнюдь не благодаря этому) Равенна вошла в новый, причем, видимо, славнейший для себя период – став столицей Западной Римской империи. Следовательно, задачей следующей главы и является посильное описание истории города и действий его флота в период от Августа до Гонория (384—423 гг., правил с 395 г.) – первого западноримского императора, давшего Равенне столичный статус.

Глава 3

От базы флота при Августе до столицы Западной Римской империи при Гонории

В конце первой главы было упомянуто, что Октавиан Август не особенно любил лично участвовать в военных походах – однако, по свидетельству Светония, если ему и приходилось это делать или для руководства, он прибывал в том числе в Равенну: «Из внешних войн только две он вел лично: далматскую – еще юношей, и кантабрийскую – после поражения Антония. В далматской войне он даже был ранен: в одном бою камень попал ему в правое колено, в другом он повредил голень и обе руки при обвале моста. Остальные войны он поручал своим легатам, хотя при некоторых походах в Германии и Паннонии присутствовал сам или находился неподалеку, выезжая для этого из столицы до Равенны, Медиолана или Аквилеи. Так, частью под его начальством, частью – под его наблюдением покорены были Кантабрия, Аквитания, Паннония, Далмация со всем Иллириком и далее – Ретия и альпийские племена винделиков и салассов. Он положил конец набегам дакийцев, перебив трех вождей их с огромным войском, оттеснил германцев за Альби, а подчинившихся ему свевов и сигамбров перевел в Галлию и поселил на полях близ Рейна. Другие беспокойные племена он также привел к покорности».

Во времена Августа и Тиберия в Равенну отправляли некоторых варварских вождей или членов их семей – под своего рода почетный надзор. Так, Тацит свидетельствует, что выданная римлянам собственным отцом Сегестом Туснельда, жена Арминия (16 г. до н.э. – 21 г. н.э.) – того самого вождя германцев-херусков, который изрубил три легиона Августа в Тевтобургском лесу (9 г.) – «…родила ребенка мужского пола, который был воспитан в Равенне. О том, как над мальчиком насмеялась судьба, я расскажу в своем месте» (к сожалению, эта часть рассказа Тацита утрачена). Враг Арминия, вождь маркоманов Маробод (30 г. до н.э. – 37 г. н.э.), всегда лояльный к римлянам, битый и Арминием, и готами, потеряв власть в 19 г., бежал к ним; Тацит пишет: «Маробода поселили в Равенне, всячески давая понять, что ему будет возвращена царская власть, если свевы начнут своевольничать; но он в течение восемнадцати лет не покидал пределов Италии и состарился там, немало омрачив свою славу чрезмерной привязанностью к жизни». Светоний описывает следующую идиллию в отношениях мятежного вождя деситиатов Батона и некогда воевавшего с ним Тиберия: «Вернувшись через два года из Германии в Рим, Тиберий отпраздновал отложенный триумф в сопровождении легатов… Батона, паннонского вождя, он наградил щедрыми подарками и отправил в Равенну в знак благодарности за то, что тот однажды позволил ему вырваться из теснин, где он был окружен с войском». Наверняка эти примеры можно было бы умножить, сохранись античное историческое наследие лучше.

Правлением Клавдия датируется сооружение Золотых ворот Равенны (Porta Aurea) – роскошного памятника древнеримской архитектуры, к сожалению, практически полностью утраченного. Правда, средневековое изображение на городской печати, а также зарисовки архитекторов Палладио (1508—1580 гг.) и Сангалло – профессор Бовини, к сожалению, не указывает, которого именно – Джулиано (ок. 1445—1516 гг.), его брата Антонио (1455—1534 гг.) или их племянника Антонио-младшего (1484—1546 гг.) – позволяют полностью воссоздать их облик (что, в частности, сделал равеннец Коронелли (конец XVII в.), чьим рисунком для реконструкции и пользуется автор). Изначально Золотые ворота были двухпроездной триумфальной аркой, воздвигнутой этим недотепой на троне в честь себя, любимого, в 42 или 43 году, почти в центре южной стены на дороге, ведущей в порт Классис. Беломраморное сооружение с двумя треугольными фронтонами над арками проходов, которые поддерживали шесть коринфских колонн, с гигантскими розетками в акантовых листьях и горделивыми статуями Геркулеса с ключом [это, а также знаменитые равеннские солнечные часы в виде Геркулеса, его круглый храм, который сменила базилика постройки Галлы Плацидии (вряд ли Теодориха, об этом гораздо позже), освященная в честь святой Агнессы, однако сохранившая в народе свое название как «базилика Геркулеса», свидетельствуют, пожалуй, о том, что Геркулес был не просто очень почитаем в Равенне, но, возможно, и являлся ее божественным покровителем в дохристианское время], Меркурия, Юпитера, Марса, Венеры и Вакха вовсе не предназначалось для оборонительных целей и даже не имело собственно дверей – предполагалось, что в Клавдиевой империи царят мир и благоденствие, так что обороняться-то не от кого (неудивительно поэтому, что в I в и позднее, во время не нарушаемого Pax Romana, древние равеннские стены разрушились, так что на месте упоминаемой ранее стены III в. до н.э. около Народного банка был возведен античный дом). Позднее, с переменой политической обстановки среди моря внешних врагов и получением Равенной столичного статуса, арка также вошла в систему новых укреплений и стала полноправными воротами: статуи языческих богов и героев с верха ворот были сброшены, и вместо них образовалась неказистая оборонительная пристройка с зубцами и бойницами, тем не менее хорошо исполнявшая свою функцию при поддержке двух очень высоких круглых в сечении фланговых башен (пример далеко не единичный – взять хотя бы использование арки Августа в оборонительной системе Римини, ворот Львов и Борсари в Вероне). Ничего этого, к прискорбию, уже не существует – башни снесли венецианцы во время своего кратковременного владычества в Равенне (1441—1509 гг.), сами ворота разрушили в 1582 г., а камни пустили на стройматериалы – лишь считаные фрагменты, включая обломки надписи и два больших акантовых кольца, хранятся ныне в археологическом музее Равенны (в бывшем монастыре при базилике Св. Виталия). Вместе с тем по приказу Клавдия были обустроены еще двое ворот, одни напротив других – Porta Salustra (осторожно предполагаю, что это можно либо перевести как «Морские ворота» (или Ворота на рейд) (от лат. salum – открытое море, рейд), либо оставить как «ворота Салюстра» (Салюстры), исходя не только из переводного издания книги Бовини (мягко скажем, не очень высокого качества), но и из того, что около Урсианской базилики стояла водонапорная башня, носящая в тексте и на чертеже в книге Деборы Маускопф-Дельяннис «Ravenna in Late Antiquity» не переведенное на английский язык название «Torre Salustra») и Posterula latronum – «лазейка разбойников». Возможно, представляет интерес следующий фрагмент из труда профессора Бовини, посвященный планировке античной Равенны: «Так же, как и древние городские “oppida” (укрепления), Равенна имела прямоугольную форму: лишь северо-восточная сторона не была выдержана в правиле прямолинейного очертания, так как она по всей своей длине определялась двумя водотоками. И, вероятно, здесь существовал как раз такой характер местности, который мешал проведению линий с севера на юг и с запада на восток, соответственно сторонам света. Обе основные оси равеннского “oppidum” в самом деле проходят в направлении юго-запад – северо-восток и юго-восток – северо-запад, соответственно своему отклонению в 45 градусов. Таким образом нельзя с уверенностью сказать, какая из осей представляет собой “Cardo” (север—юг), а какая – “Decumanus” (запад—восток). Так как последняя все же превосходит первую в размере, то вполне вероятно, что в Равенне она имела длину примерно 450 м в направлении юго-запад – северо-восток, то есть от “Porta Aurea” до “Pons Augustus” (мост Августа. – Е.С.) и (Via Salara – ул. Салара)». Если это соответствует истине, то «Cardo» должна была следовать оси юго-восток – северо-запад, т.е. ее конечными пунктами должны были быть двое ворот, ранее называвшихся Porta Salustra и… Posterula latronum.

Христианство, согласно корпусу местных легенд, было привнесено в Равенну учеником св. апостола Петра св. Аполлинарием, ставшим первым равеннским епископом (ок. 47 г.) и претерпевшим там мученическую кончину в 75 г. Особых оснований отвергать реальное существование этого святого нет (в отличие от разного рода «чудес»), хотя очевидно одно – впоследствии им очень продуктивно воспользовались равеннские церковные иерархи, оспаривая первенство римских пап, исходя из простой логики: если светский престол был перенесен из Рима в Равенну, так же следует поступить с властью духовной, легитимность которой подтверждается именно «ученичеством» св. Аполлинария у св. Петра, первого римского папы, согласно преданию. Вот житие священномученика Аполлинария из «Книги об архиепископах Равенны» Агнелла Равеннского (ок. 805 – ок. 854 гг.).

«Святой Аполлинарий, по рождению антиохиец, искусный в греческой и латинской учености, ученик апостола Петра, пришел с ним в город Рим. Апостол Петр через долгое время поставил его предстоятелем Равеннской церкви и наложением рук сообщил ему благодать Святого Духа и дал ему целование; и от города Рима прошел с ним вместе почти до третьего милиария; в этом месте есть монастырь Св. Петра, который зовется “У Яникула”. Там апостол Христов помолился, и там, где он преклонил колени, камень стал мягким, как воск от огня, и во образ его колен на камне осталось углубление. И в другом монастыре в честь этого же апостола, который называется “У вяза”, в эту же ночь они оба уснули, и на том камне, где пребывали головы, спины, седалища и голени, появились ямки и остались даже до сего дня. И после этого св. Петр направил Аполлинария в Равенну. И сам блаженнейший Аполлинарий, до того как войти в город Равенну, даровал зрение слепому сыну Иринея – “Ириней” же понимается как “мирный” – и в стенах этого города совершил очень многие подвиги: ниспроверг храмы языческих богов, разбил кумиры, поставлял пресвитеров и диаконов, исцелял больных, изгонял демонов, очищал прокаженных и многих крестил в реке Бедент и в море. В базилике Блаженной Евфимии, которая называлась “У овна”, поначалу он совершал крещение, и там, где стояли его стопы, размягчился камень, и следы его ног отпечатались, подобно знаку. Также он воскресил умершую дочь патриция Руфа. И до сего дня мы видим в доме этого патриция резиденцию епископа Бононской церкви. Я знаю, что этот дом пребывает так же цел и невредим, как и встарь. И ныне почти пять лет тому, как Феодор, предстоятель Бононской церкви, удалил каменный саркофаг, в котором был положен патриций Руф со своей дочерью, и увез в свою Бононскую церковь, чтобы он был положен там же, после того как умрет. Но какую пользу ему принесло то, что он изгнал оттуда других? И он не был положен в этот саркофаг, ибо медленно его устанавливал. Итак, блаженнейший Аполлинарий великим бременем меча ненадолго был послан в темницу в Равеннском капитолии. Там пищу ему подавали небесные ангелы, в то время как стражи были бдительны. И еще раз его призвали и изгнали из города недалеко от того шестого милиария, где построена древняя церковь Блаженного Димитрия. После этого он был в узах отведен в Иллирию и оттуда через Солунь, а также Паннонию по берегу Данубия во Фракию, и там и на коринфском берегу Господь явил через его посредство многие чудеса. Спустя три года св. Аполлинарий вновь вернулся в Равенну и был принят с великой радостью своими верными чадами и священнослужителями. Свирепствующие язычники заставили его после долгих побоев стоять босыми ступнями на горящих угольях и истязали его многими другими пытками. Он разрушил своими молитвами храм Аполлона, который находился перед воротами, называющимися Золотыми, напротив амфитеатра (очень важная информация для топографии античной Равенны; по крайней мере, очевидно, на ее основе профессор Бовини пишет: “Недалеко от Porta Aurea находились святилище Аполлона и амфитеатр, но от них, так же как и от арены и Капитолия, стоявшего вблизи сегодняшней церкви San Domenico (Св. Доминика. – Е.С.), к сожалению, ничего не осталось”. Его святость, блаженство и кротость были таковы, что никогда, в то время как он претерпевал пытки, он не нанес никому обиды или упрекнул кого-нибудь; он только сказал наместнику, когда его сильно мучили: “Нечестивейший, почему ты не уверуешь в Сына Божия, чтобы избежать вечных мук?” По причине безмерной ветхости дней он сделался сгорбленным. Он увенчан венцом мученичества во времена кесаря Веспасиана. Он пребывал на епископской кафедре 28 лет 1 месяц и 4 дня».

На месте легендарного «первого крещения равеннцев» и «колодца Св. Аполлинария» ныне стоит небольшая церковь Св. Евфимии, выстроенная в 1740-х гг. архитектором Буонамичи (о нем мы еще поговорим в связи с варварским разрушением базилики Урсианы), также уничтоженная им трехнефовая раннехристианская базилика когда-то сменила еще более древнее культовое сооружение II—III века нашей эры («колодец Св. Аполлинария», из которого первый епископ Равенны якобы брал воду, чтоб совершить обряд крещения первых обращенных в новую веру равеннцев, был доступен для почитания верующих вплоть до 1566 г., когда кардинал и по совместительству архиепископ Джулио делла Ровере приказал для пущей сохранности замуровать его и воздвигнуть над ним алтарь; и сейчас еще у этого колодца в церкви есть мраморная надпись, гласящая: «Coepit hic fides Ravennatum» – «Отсюда пошла вера равеннцев»). Сразу же отметим, что археология (в первую очередь, исследование надмогильных памятников, эпиграфики и т.д.) не подтверждает наличия христианства в Равенне со времен апостольских: только ближе к концу II века; первый упомянутый в документах равеннский епископ, Север (на кафедре в 284—348 гг.), принимал участие в Сардикском церковном соборе 343 г., и никаких следов 11 его предшественников, известных по спискам Равеннской церкви, не обнаружено, что наталкивает на мысль о фальсификации истории, когда, как уже было отмечено, «в пику» Риму нужно было срочно создать апостольское преемство равеннской кафедры.

Нерон отметился в истории Равенны образом не лучшим, можно сказать, позорным, да иного от него и ждать не приходилось. Историк Дион Кассий (ок. 160—230 гг.) пишет: «Тетку свою Домицию, которую он, по его собственным словам, почитал как мать, он также умертвил с помощью яда, не подождав даже нескольких дней, пока та умрет от старости, – столь сильно желал он ее смерти. Причиной его спешки в этом деле были ее поместья в Байях и Равенне, в которых он незамедлительно выстроил роскошные увеселительные заведения для молодежи, процветающие и поныне».

Особую роль сыграли Равенна и ее флот во время восстания против императора Вителлия, как о том повествует Тацит в своей «Истории» (это было время, последовавшее за свержением и самоубийством Нерона и известное как «год четырех императоров», сменивших друг друга в Вечном городе: Гальба (3 г. до н.э. – 69 г. н.э.) сверг Нерона (убил себя 9 июня 68 г.), Отон (32—69 гг.) – Гальбу (убит преторианцами 15 января 69 г.), Вителлий (ок. 15—69 гг.) – Отона (покончил с собой после поражения 14 апреля 69 г.), Веспасиан (9—79 гг., правил с 69 г.) – Вителлия (убит 20 декабря 69 г. при штурме Рима воинами Веспасиана)). Фактически, как только против Вителлия выступил Веспасиан, армия и флот отказали в повиновении быстро дискредитировавшему себя недолгим правлением Вителлию, развратнику и обжоре. Вителлианцы хотели удержать за собой стратегически важную долину реки Пад, однако измена вителлианских полководцев решила дело в пользу Веспасиана. Тацит пишет: «Испуганный продвижением противника и доходившими со всех сторон зловещими вестями, Вителлий приказал Цецине и Валенту идти на врага. Цецина отправился; Валент задержался в Риме, так как был еще слишком слаб после тяжелой болезни. Уходившие из города войска мало походили на прежнюю германскую армию: не чувствовали воины больше ни сил в теле, ни бодрости в душе; шли медленно, несомкнутым строем, оружие едва не валилось из ослабевших рук, кони шатались от истощения. Изнуренные, измученные жарой, пылью, резкими переменами погоды, солдаты не способны были переносить трудности походной жизни, но тем более склонны к бунтам и ссорам. Сам Цецина, баловень судьбы, всегда полный энергии, теперь словно впал в оцепенение – то ли растратил в оргиях все силы, то ли вынашивал измену и стремился к разложению армии. Многие думали, что к измене он начал склоняться под влиянием Флавия Сабина (брата Веспасиана. – Е.С.). По поручению Сабина Рубрий Галл уверял Цецину, что Веспасиан примет все его условия, разжигал в нем зависть и ненависть к Валенту, говорил, что, раз Вителлий не оценил его по заслугам, следует добиваться влияния при новом дворе и милостей нового принцепса. Вителлий осыпал Цецину почестями, обнял на прощание, и тот выступил в поход, отправив вперед часть конницы с приказом занять Кремону. Вслед за Цециной двинулись отдельные отряды первого, четвертого, пятнадцатого и шестнадцатого легионов, за ними – пятый и двадцать второй; наконец, походным строем пошли двадцать первый Стремительный и первый Италийский, а с ними отдельные отряды трех британских легионов и отборные солдаты вспомогательных войск. Уже после того как Цецина выступил, Валент написал письмо в легионы, которыми прежде командовал, просил солдат остановиться и подождать его, уверяя, что о задержке этой с Цециной договорился. Цецина сам шел с армией и потому сумел убедить солдат, что договоренность они с Валентом потом изменили и не следует дробить войско перед лицом надвигающейся опасности. Одним легионам он приказал быстро идти на Кремону, другим – двигаться на Гостилию, сам же под предлогом, что хочет договориться с флотом, свернул на Равенну и вскоре, ища возможности начать тайные переговоры с противником, оказался в Патавии. Во главе равеннского и мизенского флотов стоял Луцилий Басс (уникальный случай, когда двумя «великими флотами» командовал один человек! Ч. Старр пишет по этому поводу: «Уловка Вителлия, назначившего Секста Луцилия Басса префектом обоих флотов в беспокойный 69 год, остается уникальной. Об объединенном командовании ничего не известно даже в III веке, когда итальянские эскадры взаимодействовали, по случаю, в восточных водах… [Вителлий сделал это] чтобы обеспечить единое командование двумя большими итальянскими флотами в грозящей войне. Военно-морские силы империи, однако, больше помогли Веспасиану, чем Вителлию в реальном конфликте». – Е.С.). Вителлий назначил его – простого префекта кавалерийского отряда – командиром двух флотов. Луцилий, однако, счел себя оскорбленным тем, что его тотчас же следом за этим не сделали префектом претория, и с подлым коварством выискивал, на чем выместить свою бессмысленную ярость. Сейчас уже нельзя сказать, он ли увлек за собой Цецину, или, как это часто бывает, – у дурных людей мысли сходятся, – одни и те же низкие цели двигали обоими. Писатели, которые рассказывали историю этой войны во время правления Флавиев, из лести объясняли измену Цецины и других заботой о мире и любовью к родине. Нам же кажется, что люди эти – непостоянные и готовые, раз изменив Гальбе, изменять всем подряд – соперничали и завидовали друг другу; каждый готов был погубить Вителлия, лишь бы не уступить его расположение другому. Вернувшись к своим легионам, Цецина принялся разными хитростями восстанавливать центурионов и солдат против Вителлия, которому они были так горячо преданы. Басс делал то же, но ему было легче добиться цели: моряки еще недавно воевали за Огона, они и без того склонялись к измене».

Далее Тацит описывает само флотское восстание: «В стане вителлианцев тоже царили распри, более опасные потому, что порождали их не нелепые подозрения черни, а коварные интриги полководцев. Моряки равеннского флота были в большинстве родом из Далмации и Паннонии, то есть из провинций, где управлял Веспасиан, и префект флота Луцилий Басс без труда склонил их на сторону этого государя. Заговорщики наметили ночь для выступления и решили, никого ни о чем не предупреждая, сойтись в условленный час на центральной площади лагеря. Басс, то ли мучимый стыдом, то ли сомневаясь в исходе задуманного дела, остался дома, выжидая, чем оно кончится. Триерархи, крича и гремя оружием, набросились на изображения Вителлия и перебили тех немногих, кто пытался им помешать; остальные, движимые обычной жаждой перемен, сами перешли на сторону Веспасиана. Тогда-то и появился Луцилий и признался, что заговор устроил он. Моряки выбрали в префекты Корнелия Фуска, который, узнав об этом, спешно прибыл во флот. Басс в сопровождении почетного эскорта из либурнских кораблей направился в Атрию, но там префект конницы Вибенний Руфин, командовавший гарнизоном города, тотчас посадил его в тюрьму. Правда, его тут же и освободили благодаря вмешательству вольноотпущенника Цезаря Горма – и он, как оказалось, был одним из руководителей восстания». Интересно привести комментарий Ч. Старра на описываемые Тацитом события: «Как только Антоний Прим оказался в Италии, флоты переметнулись на сторону Веспасиана со всей готовностью. Равеннский флот бросил Вителлия, когда продвижение Антония за Аквилею гарантировало безопасность отступничества. Хотя морской префект Басс делал вид, что он поддерживает мятеж, триерархи, командующие моряками, уже сделали выбор человека, которого они желали видеть префектом. Это был Корнелий Фуск. То, что он propere (быстро) перешел из армии Антония Прима на этот пост, свидетельствует о предварительном согласовании этой кандидатуры. Тацит справедливо связывает эту смену лояльности с преданностью Отону, а также с тем, что равеннские моряки происходили с Балканского полуострова, где легионы поддержали Веспасиана».

Цецину арестовали собственные воины, когда он начал склонять их к присяге Веспасиану (при этом «…легионеры набросились на случайно встреченных, ничего не понимавших и ни в чем не повинных солдат с трех либурнских кораблей и изрубили их в куски»), но полководец последнего, Антоний Прим, разбил их 24 октября 69 г. при Бедриаке – до подхода войск упоминаемого Тацитом Валента (который «…во главе целой армии изнеженных наложниц и евнухов продвигался вперед далеко не так поспешно, как подобает идти на войну»), попавшего затем в плен, а войско его было блокировано в Аримине. Последняя попытка судорожного оказания сопротивления Вителлию не удалась, и когда, вслед за равеннским, восстал мизенский флот, его участь была решена. С мрачным презрением пишет Тацит о Вителлии, который, отправив воевать Цецину и Валента, «…стараясь забыть все свои беды, предавался роскоши и развлечениям. Он даже не помышлял запасти оружие, закалить армию для будущих битв, обратиться к солдатам с речью, показаться народу. Укрывшись в тени своих садов, подобный бессмысленным животным, что, едва насытясь, погружаются в оцепенение, Вителлий не заботился ни о прошлом, ни о настоящем, ни о будущем. Вялый, неподвижный, сидел он в Арицийской роще, когда настигла его весть о предательстве Луцилия Басса и измене равеннского флота».

Читатель помнит о довольно бесправном положении флота и моряков по сравнению с легионерами – и вот Тацит пишет, что, изменив Вителлию, «моряки равеннского флота требовали, чтобы их перевели в число легионеров, из них выбрали лучших, включили в состав армии, а на их место поставили далматов».

Действительно, воцарившись, Веспасиан «пролил» на моряков столь невиданный поток щедрот, что порой его даже называли «вторым Октавианом Августом» для флота. Процитируем Ч. Старра: «Такие милости… воспринимались как здравое возмещение скрупулезно оцененной службы. Новый император решил подчеркнуть роль морской силы как наиболее значительного фактора в его успехе. В памятных монетах 71 и последующих годов единственный образец, который относится именно к гражданской войне, имеет надпись Victoria Navalis, “Морская виктория” (автор этой книги не согласен с переводчиком труда Старра: здесь более уместно было бы перевести “морская победа”. – Е.С.). Более того, почести, которыми он осыпал флоты, были значительнее и шире, чем те, которых удостоились другие силы. Легион I Adiutrix (из набранных Нероном мизенцев. – Е.С.) продолжил свое существование как часть постоянного военного истеблишмента. Моряки Равенны, которые заставили Прима включить их в legio classica после второй битвы при Бедриаке, получили официальное оформление приказом Веспасиана от 7 марта 70 года в качестве легиона II Adiutrix pia fidelis. Ветераны двадцатилетней службы, а также bello inutiles facti ante emerita stipendia (“имеющие право на досрочное почетное увольнение из-за непригодности к военной службе, ставшей результатом военных действий”) были уволены из легиона на этот раз двумя приказами. 9 февраля 71 года Веспасиан уволил и расселил большое количество моряков мизенского флота в колонии Пестум. 5 апреля были уволены другие ветераны мизенского флота и наделены землей в Пестуме, а ветераны равеннского флота, уволенные в тот же день, расселились в Паннонии. Тем не менее другие ветераны, которых освободили от службы досрочно, quod se in expeditione belli fortiter industrieque gesserant (“отслужившие с отвагой и усердием в военной кампании”), появляются в дипломах от 14—30 апреля 71 года. Название флота стерто, но, поскольку об итальянских флотах уже позаботились, эти моряки могли служить в паннонском флоте, который сопровождал Антония Прима в Италию. Тем морякам, которые остались служить во флотах, было разрешено, вероятно, принять латинскую номенклатуру, хотя за этим отнюдь не следовало приобретение римских прав. В том же 71 году Веспасиан, видимо, присвоил каждой итальянской эскадре почетный титул praetoria, который поставил их рядом с преторианскими когортами в качестве стражей безопасности императора. Провинциальные флоты были также удостоены таких титулов. Александрийская, германская и, возможно, сирийская эскадры получили почетные звания Augusta. Заслуги паннонского и мёзийского флотов, патрулировавших сельскую местность, которую зачищал Антоний Прим, были отмечены титулами Flavia. В качестве финального жеста Веспасиан повысил префектов преторианских флотов от sexagenarius («получающий 60 000 денариев». – Е.С.) до ducenarius (“получающий 200 000 денариев”. – Е.С.) или, в случае мизенского флота, вероятно, до trecenarius (“получающий 300 000 денариев”. – Е.С.). Таким образом, он возвысил двух префектов-всадников».

Луцилий Басс, столь нелюбимый на флоте, что, как помнит читатель из рассказа Тацита, ему восставшие моряки тут же нашли замену, был послан Веспасианом в Иудею: следы его жизнедеятельности там зафиксировал Иосиф Флавий (ок. 37 – ок. 100 г.) в своей «Иудейской войне»: прибыв в Иудею после взятия Иерусалима, он взял крепости Геродион и Махор, уничтожил повстанцев в Ядресском лесу, потом, по поручению Веспасиана, распродавал захваченные иудейские земли и скончался там же на посту прокуратора. Мы же возвращаемся в Равенну.

С правлением императора Траяна связано решение вековой равеннской проблемы – нехватка пресной воды была восполнена проведением акведука. По Бовини – из некоей Теодоранской зоны, по направлению течения реки Ронки, «…в русле которой, при отводе реки в 1735 году – неподалеку от церкви Св. Бартоломея в Лонгане – были найдены несколько опор и отводов, принадлежавших этому античному водопроводу». Э. Хаттон более определенно дислоцирует начало 20-мильного водовода вдоль той же Ронки недалеко от современного города Форли (античный город Форум Ливия, основанный в 188 г. до н.э. на Эмилиевой дороге), где есть небольшая деревушка Санта Мария ин Акведотто, чье название говорит само за себя. О водонапорной башне Салюстра, очевидно, связанной с акведуком (от нее шло главное городское водораспределение чистой воды, сама же она, возможно, являлась некогда башней равеннских укреплений республиканского периода), было упомянуто выше, в разделе о Клавдиевых воротах, и Д. Маускопф-Дельяннис полагает, что 35-километровый акведук шел от Мелдолы на юго-западе, вдоль Ронки; как он пересекал гавань – неясно, но заканчивался именно башней Салюстра. Кстати, она цела до сих пор – просто инкорпорирована в более поздний комплекс архиепископского дворца, на втором ее этаже выставлен трон архиепископа Максимиана (на кафедре в 546—556 гг.) из слоновой кости, а на третьем – древние серебряные процессионные кресты.

Вообще II в. – период очередного расцвета Равенны и ее расширения во все стороны за пределы oppidum’а. Типичный римский дом (domus) того времени имел центр в атриуме, который окружали обеденные комнаты, помещения для занятий и др.; строились такие «домусы» из дерева или камня и были богато украшены фресками и напольными мозаиками; отапливались по знаменитой римской системе гиппокаста, когда горячий воздух от котлов распределялся под полом и по стенам; некоторые имели фонтаны. Город активно торговал древесиной, вином, местные умельцы изготовляли роскошные мраморные саркофаги; импорт включал мрамор для мастерских и родосское вино. В Равенне обнаружен могильный камень середины II в. н.э. Тита Юлия Никострата Родосца – есть мнение, что виноторговца. Своих покойников равеннцы хоронили между рвом Августа и береговой линией. Д. Маускопф-Дельяннис приводит среднестатистический возраст умерших согласно найденным надгробиям: мужчины жили в среднем чуть более 23 лет, женщины – 20, а вот моряки – почти 41. Может, право русское народное изречение: есть ложь, есть крупная ложь, а есть статистика, – так что привести мы ее приведем, а насчет веры ей пусть каждый сам решает.

Ко II—III вв. н.э. относятся некоторые немногочисленные сведения по истории Равенны и военной активности ее флота. Есть мнение, что равеннский флот участвовал в парфянском походе Траяна, а еще – что якобы именно выход равеннских кораблей из Классиса в поход Траяна на даков отображен на одном из барельефов знаменитой колонны Траяна в Риме. Возможно, если учесть предназначение Равенны именно как перевалочной базы войск, отправлявшихся на Запад. Современник Траяна, знаменитый историк Плутарх, посетил Равенну, что видно из фрагмента его жизнеописания Гая Мария: «О наружности Мария можно судить по его мраморному изображению, которое мы видели в Равенне, в Галлии, и наше впечатление вполне соответствует тому, что рассказывают о мрачности и суровости его нрава. Мужественный по природе, воинственный, воспитанный скорее как солдат, чем как мирный гражданин, Марий, придя к власти, не умел укрощать свой гнев». Интересно, что профессор Джузеппе Бовини делает из этого упоминания далекоидущий вывод: «Никоим образом нельзя исключить, что Равенна получила первый толчок к развитию в качестве морской державы от Мария (ок. 157—86 гг. до н.э. – Е.С.), так как, по словам Плутарха, равеннцы в его честь воздвигли мраморную статую». Поскольку доказательство не слишком сильное, мы не стали упоминать его в начале книги, иначе пришлось бы начать с праотца Ноя, ибо в Средние века равеннцы искренне полагали, (информация из работы Д. Маускопф-Дельяннис), что их город был основан им. Тоже ведь мореплаватель не из последних!

Потом мы имеем серьезный пробел в данных по предмету нашего исследования, восполняемый только известием об участии равеннского флота совместно с мизенским в усмирении пиратствующих маврусиев в 171—173 гг.; флот оборонял от них Африку и Испанию. Это было сложное время для Равенны, поскольку в ней самой в 173 г. взбунтовались поселенные в городе германцы-маркоманы, о чем сообщает Дион Кассий: «К Марку (Аврелию; 121—180 гг., правил с 161 г. – Е.С.) … направили свои посольства с намерением сдаться и многие другие племена и народы. Часть из них были отправлены в разные места для ведения военных действий, так же как те пленники и перебежчики, которые годились [для службы]; другие получили земли в Дакии, Паннонии, Мёзии, в Германии и в самой Италии. Некоторые из них, поселенные в Равенне, взбунтовались и даже попытались захватить город. Поэтому Марк больше никого из варваров не размещал в Италии, да и тех, которые пришли туда ранее, выселил».

Больше информации мы имеем о новой гражданской смуте, последовавшей после убийства зверонравного Коммода (31 декабря 191 г.). Подобное положение («год четырех императоров») было, как помнит читатель, после свержения Нерона; теперь же был отмечен «год пяти императоров»: сменивший Коммода Пертинкас (126—193 гг., правил 87 дней в 193 г.) был убит преторианцами. Историк Геродиан (ок. 180 – ок. 250 гг.) пишет: «(Преторианцы, убив Пертинакса) выведя самых громкоголосых из своей среды, объявляли о продаже императорской власти, обещая вручить власть тому, кто даст больше денег, и с помощью оружия беспрепятственно привести его в императорский дворец. Когда это объявление стало известным, то более почтенные и рассудительные члены сената, а также сколько было патрициев и богатых людей, в небольшом числе уцелевших от тирании Коммода, не подошли к стене и не пожелали за деньги приобрести непристойную и позорную власть. Некоему же Юлиану, уже бывшему консулом, слывшему обладателем огромных денежных средств, было сообщено об объявлении воинов, когда он под вечер пировал, пьянствуя и опохмеляясь, – его невоздержанная жизнь вызывала нарекания. И вот жена, дочь и толпа сотрапезников уговаривают его соскочить с ложа, поспешить к стене и узнать о том, что делается; по дороге они все время советуют ему схватить лежащую под ногами власть и, если бы кто-нибудь оспаривал ее, превзойти всех щедростью, так как он владеет несметными деньгами. Подойдя к стене, он начал кричать, обещая дать все, сколько они желают, и говорил, что у него имеются очень много денег и сокровищницы, наполненные золотом и серебром… Спустив лестницу, они подняли на стену Юлиана: отворить ворота они хотели не ранее чем узнают о количестве денег, которое будет им дано». Так на престол сел Дидий Юлиан (133—193 гг., правил 2 месяца в 193 г.). Такое воцарение, разумеется, незамедлительно привело к появлению претендентов среди наместников провинций; Гай Песцений Нигер (2-я пол. 130-х гг. – 195 г.) провозгласил себя императором в Сирии, Деций Клодин Альбин (140-е гг. – 197 г.) – в Британии и Луций Септимий Север (146—211 гг., правил с 193 г.) – в Паннонии; последний тут же объявил себя мстителем за Пертинакса и двинул войска на Рим. По словам Геродиана: «Поход он совершал быстро, форсированным маршем и с сильным напряжением, нигде не задерживаясь и не давая времени для передышки, разве что настолько, чтобы воины, немного отдохнув, продолжали путь. Он разделял с ними их труды, пользовался простой палаткой, и ему подавали ту же пищу и то же питье, какие, как он знал, были у всех; нигде он не выставлял напоказ императорскую роскошь. Поэтому он обеспечил себе еще большую преданность воинов; уважая его за то, что он не только вместе с ними переносит трудности, но первый берет их на себя, воины ревностно выполняли все». Преодолев Альпы, он буквально с налету занял Равенну, не оказавшую никакого сопротивления (по словам Диона Кассия, «Север прибыл в Италию и без всякого труда взял Равенну»), но главное – он овладел тамошним флотом («Север захватил равеннский флот» – в таких словах повествует об этом историк Элий Спартиан). Префект претория Туллий Криспин (один из тех деятелей, что «продал» престол Юлиану), пошедший на Равенну, «…чтобы двинуть флот», по выражению того же историка, был разбит. Так что флот не «двинулся», и равеннские моряки оказали Северу полную поддержку, отвергнув щедрые посулы Дидия; мизенские моряки, вызванные им в Рим, вместо торопливости проявили благоразумие и, хотя вели себя не так активно, как их равеннские сотоварищи, сопротивления войскам Севера не оказали. Юлиан предложил противнику разделить власть. Сенат приговорил Юлиана к смерти, Септимий воцарился и первым делом разогнал преступных преторианцев, а после – отблагодарил моряков. Равеннцы верно служили ему, перевозя войско для разгрома другого претендента – Нигера, а также, возможно, принимая участие в морской осаде Византия. Чтоб разбить Нигера, Север объединился с Альбином, а достигнув своего, разбил и Альбина.

Сын Септимия, братоубийца Каракалла (188—217 гг., правил с 211 г.), много воевал на Западе и Востоке, хотя проявил себя более как выносливый воин, нежели как разумный полководец, по меткому выражению Е.В. Федоровой. Равенна и ее флот также были вовлечены в его деятельность – в поход на Восток в 214—217 гг. Старт похода был в Равенне, оттуда флот направился в Альтин; позднее, судя по приведенному ниже тексту, к нему присоединился самодержец, и в Геллеспонте с кораблем императора произошло неприятное происшествие (Ч. Старр ошибочно пишет, что судно затонуло), а Каракаллу спас префект флота, как о том повествует Элий Спартиан: «Путь по Фракии он совершил вместе с префектом претория, а затем, переправившись в Азию, он подвергся опасности кораблекрушения – сломалась мачта, так что он должен был вместе с телохранителями пересесть в челнок. Начальник флота взял его на трирему, и он таким образом спасся». Правда, по империи распространили известие, что это сделал сам египетско-эллинский бог Серапис, даже соответствующую монету в городе Никея отчеканили, посему само имя флотского префекта-спасителя до нас не дошло. Равеннский флот дошел тогда до Берита (совр. Бейрут), где был обнаружен надгробный памятник равеннскому триерарху времени парфянского похода Каракаллы. За отличие в этой кампании и равеннский флот, и действовавший с ним в паре мизенский получили от императора почетные названия «верный мститель» – pia vindex.

Убийство Каракаллы открыло новую серию переворотов и цареубийств – расскажем о них совсем вкратце, поскольку эта кровавая цепь событий, в конце концов, немного задела и Равенну. Один за другим были убиты убийца Каракаллы Макрин (ок. 164—218 гг., правил с 217 г.), его преемник Гелиогабал (204—222 гг., правил с 218 г.), двоюродный брат и убийца последнего Александр Север (208—235 гг., правил с 222 г.). Править стал Максимин Фракиец (173—238 гг., правил с 235 г. по март 238 г.), против которого восстали одновременно Италия и Африка. Императором стал выдвинутый последней в г. Тисдре (совр. Эль-Джем в Тунисе, славный руинами своего амфитеатра) Гордиан I (ок. 159—238 гг., правил в начале 238 г.) со своим сыном-соправителем Гордианом II (192—238 гг., правил с отцом в начале 238 г.), однако последний пал в бою с верными Максимину войсками при Карфагене, отчего его старый отец с горя удавился. Чтобы продолжить войну с Максимином, сенат назначил двух императоров, не сумевших ужиться меж собой и в итоге убитых восставшими воинами спустя трех месяцев правления (правда, историк Юлий Капитолин ошибочно указывает в разных, составленных им биографиях, что они были убиты то после одного года правления, то после двух лет). Император Максим Пупиен (ок. 154—238 гг., правил 3 месяца в 238 г.), едва получив свою долю власти (у него был соправитель, Бальбин (ок. 178—238 гг., правил 3 месяца в 238 г.), отправился в Равенну, ведя военные действия против Максимина. Юлий Капитолин язвительно пишет: «Максим, или Пупиен в Равенне готовился – с огромным снаряжением – к войне, испытывая сильнейший страх перед Максимином, по поводу которого он очень часто говорил, что ведет войну не с человеком, а с циклопом». Фракиец славился жестокостью, огромным ростом (8 футов и 1 дюйм), страшной силой и прожорливостью – якобы он за один присест съедал от 40 до 60 фунтов мяса и выпивал капитолийскую амфору вина; однако в Равенне Пупиен узнал, что его враг убит восставшими воинами под Аквилеей. Геродиан так описывает этот момент: «Всадники же, везшие голову Максимина от Аквилеи, совершили путь со всей возможной быстротой; при их приближении к другим городам ворота открывались и жители встречали их с лавровыми ветвями. Переплыв озера и болота между Альтином и Равенной, они встретились с императором Максимом (т.е. Пупиеном. – Е.С.), пребывавшим в Равенне, где он собирал отборных людей из Рима и лучших воинов из Италии. Пришла к нему на помощь и немалая сила германцев, присланная ими из расположения, какое они к нему издавна питали – с тех пор как он был у них заботливым правителем. Итак, пока он подготавливал силу для войны с войском Максимина, к нему прибывают всадники, неся голову Максимина и его сына, с вестью о победе и счастье и о том, что войско мыслит заодно с римлянами и почитает императоров, которых избрал сенат. При столь неожиданном известии на алтарях стали совершать жертвоприношения и все славословили без труда одержанную победу. Получив благоприятные предзнаменования, Максим отсылает всадников в Рим, чтобы возвестить о случившемся народу и доставить голову. Когда гонцы влетели в город, показывая насаженную на пику голову врага, чтобы она была видна всем, – тут уж невозможно передать радость этого дня… Максим же, выйдя из Равенны, явился к Аквилее, перейдя топи, которые, наполняясь водами реки Эридана и окрестных болот, семью устьями вливаются в море, поэтому местные жители и называют их на своем языке Семью морями. Аквилейцы, тотчас же открыв ворота, приняли его, а италийские города начали присылать посольства из виднейших своих мужей, которые в белых одеждах и с лавровыми ветвями несли изображения своих отеческих богов и все золотые венки из посвящений, какие у них были; они славословили Максима и осыпали путь листьями. Войско, осаждавшее Аквилею, вышло навстречу в мирной одежде и с лавровыми ветвями в руках, но не все целиком по искреннему расположению, а с притворной преданностью и почтением, вынужденные к тому нынешним поворотом судьбы императорской власти. Ведь большинство из них негодовали и втайне скорбели о гибели выбранного ими государя и о том, что у власти – избранники сената». Юлий Капитолин описывает кратко практически то же, добавляя лишь, что, узнав о гибели Максимина, Пупиен в Равенне «немедленно распустил вспомогательные войска из германцев».

Кровавая смена римских императоров шла своим чередом, но к гражданским неурядицам добавились внешние беды, от которых страдала и Равенна: народ косила ветряная оспа, на Италию совершали набеги алеманны (254, 258—260 гг.); возможно, их имеет в виду Флавий Евтропий (ок. 310 – ок. 387 гг.), говоря в «Бревиариуме», что в 254 г. «германцы дошли до самой Равенны». Иероним Стридонский пишет в своей «Хронике», что в 264 г. «Gallienus in omnem lasciviam dissoluto Germani Ravennam usque venerunt» – «Галлиен (218—268 гг., правил с 253 г., самостоятельно – с 259 г. – Е.С.) пока легкомысленно развлекался вовсю, германцы вплоть до самой Равенны дошли» (пер. с лат. – Е.С.), а Иордан (VI в.) в «Сокращении хроник» («Романии») прибавляет к ним аланов: «Germani et Alani Gallias depraedantes Ravennam usque venerunt, Greciam Gothi vastaverunt» – «Германцы и аланы Галлию опустошили и до самой Равенны дошли, Грецию готы разорили» (пер. с др.лат. – Е.С.). Характеристика, данная Галлиену св. Иеронимом, вполне подтверждается историком Требеллием Поллионом: «Галлиен внушал к себе презрение… Рожденный только для своего брюха и удовольствий, он тратил дни и ночи на пьянство и разврат и довел дело до того, что чуть ли не двадцать тиранов опустошали весь круг земель, так что даже женщины правили лучше его (автор намекает на знаменитую Зенобию – Зиновию, царицу Пальмиры (240 – после 274 гг., правила в 267—273 гг.), современницу Галлиена. – Е.С.). Чтобы не обойти молчанием его жалких затей, я упомяну о том, что он устраивал спальни из роз, строил укрепления из фруктов, виноградные гроздья сохранял по три года, в разгар зимы у него подавались дыни, он научил, как в течение всего года иметь молодое вино. Он всегда в несоответствующие месяцы угощал свежими зелеными фигами и фруктами, прямо с деревьев. Столы он всегда покрывал золотыми скатертями. У него были золотые сосуды, украшенные драгоценными камнями. Волосы свои он посыпал золотым порошком. Он часто выступал в короне с лучами. В Риме, где государи показывались всегда в тоге, его можно было видеть в пурпурной хламиде с золотыми застежками, украшенными драгоценными камнями. Он носил пурпурную золоченую мужскую тунику, притом с длинными рукавами. Перевязь у него была украшена драгоценными камнями. Ремни на его обуви были осыпаны драгоценными камнями… Часто он выходил под звуки флейты, уходил под звуки органа, так как приказывал, чтобы его выход и уход сопровождались музыкой. Мылся он летом по семи или шести раз в день, зимой – по два или по три. Пил он всегда из золотых бокалов и не признавал стеклянных, говоря, что нет ничего более пошлого. Он всегда менял вина и никогда не пил на одном пиру двух бокалов одного и того же вина. Часто за его столом возлежали наложницы. При второй смене блюд у него всегда были наготове шуты и мимы. Когда он шел в сады, называвшиеся по его имени, все дворцовые слуги следовали за ним. Шли и префекты, и начальники всех дворцовых ведомств. Они участвовали в пирах и плаваниях и мылись вместе с государем. Часто допускались к этому и женщины, с ним самим были прекрасные девушки, а с теми – безобразные старухи. Он часто шутил, в то время как со всех сторон терял власть над кругом земель… Долго было бы передавать все его причуды». Скептичен насчет Галлиена и недавно цитированный Евтропий: «(После убийства Эмилиана) в Реции и Норике императором был провозглашен Лициний Валериан, и вскоре он стал Августом (253—259 гг.). В Риме сенат провозгласил цезарем Галлиена (253 г.). Их совместное правление было для государства Римского несчастливым, губительным и бесполезным».

Галлиена в итоге убили, а нашествия продолжались: в 270—271 гг. на Италию нападали ютунги. Но это все были, так сказать, мелочи по сравнению с многими тысячами готов, нахлынувших на империю и побежденных Клавдием II (ок. 214—270 гг., правил с 268 г.), которого Требеллий Поллион называет Божественным. Нас интересует, что в его биографии «от Поллиона», больше смахивающей на беззастенчивый панегирик, сказано и о 2000 уничтоженных вражеских кораблях. Впрочем, автор приводит подлинное письмо Клавдия Юнию Брокху, защищавшему Иллирик: «Клавдий Брокху. Мы уничтожили триста двадцать тысяч готов, потопили две тысячи судов. Реки покрыты их щитами, все берега завалены их палашами и короткими копьями. Не видно полей, скрытых под их костями, нет проезжего пути, покинут огромный обоз. Мы захватили в плен такое количество женщин, что каждый воин-победитель может взять себе по две и три женщины». К сожалению, никаких подробностей о действиях римского флота, и равеннского в частности, Поллион не приводит. Во 2-й главе уже было отмечено, что Ч. Старр произнес жесткое заупокойное слово над римским флотом эпохи после середины III в., фактически отказывая ему в каких-либо действиях против готов, тем более успешных. Поллион все же заставляет допустить возможность, от которой отказывается Старр, и античному автору как-то больше веры. В работе А.А. Хлевова «Морские войны Рима» есть информация по интересующему нас вопросу, однако сразу следует оговориться, что, ввиду отсутствия ссылок на античные источники в цитируемом ниже фрагменте текста, ответственность за достоверность изложенных фактов несет цитируемый автор: «Часть флота, отделившаяся и ушедшая на Кипр и Крит, довольно долго бесчинствовала в этом регионе. Осада города Сида в Памфилии стала наиболее ярким событием этого похода. Однако и он закончился неудачей. Римский флот – к сожалению, неизвестного нам состава и численности – вышел из портов восточной части империи. К нему вскоре присоединились корабли с Запада – значительная часть равеннской эскадры выступила против врага, ради борьбы с которым ее и создавали. В нескольких сражениях варварский флот был разгромлен. В столкновениях готы, разумеется, уступали более прочным, тяжелым и насыщенным вооружением – как ручным, так и стационарным – кораблям римлян. Несколько десятков судов готов было потоплено или сожжено, громадное количество воинов римляне истребили. Незначительное количество готов сумели добраться до дома. В 275 г. состоялся, насколько можно судить, последний морской поход готов. Они переправились на малоазийский берег вдоль восточного берега Понта Эвксинского. Высадившись на берег, они двинулись в глубь материка. Корабли патрулировали вдоль понтийского побережья и серьезной роли в боевых действиях не принимали. Не встретив существенного сопротивления, готы прошли провинции Понт, Вифиния, Галатия, Каппадокия и достигли Киликии. Римляне, похоже, действовали двумя армиями и в основном на суше. Однако флот был послан, хотя и с запозданием. Он вновь состоял из кораблей равеннской эскадры. Потерпев ряд поражений на суше, готы отступили с добычей на корабли. Часть из них остались в Малой Азии – то ли не успев дойти до побережья, то ли по иным причинам, например, желая здесь поселиться. Их разбили имперские войска. Не повезло и флоту. Уже на подходе к Боспору Киммерийскому (Керченскому проливу) римский флот настиг готов и нанес им поражение. Увы, у нас вновь нет данных о подробностях этого столкновения. Как бы то ни было, два поражения подряд, в которых оба раза были задействованы силы флота, положили конец готской морской экспансии. Получив статус федератов, готы оказались сухопутными соседями империи и вскоре начали массово вливаться в ее силовые структуры и правящий класс. Однако их агрессивные действия в перспективе будут носить сугубо сухопутный характер». Читатель вспомнит последнее утверждение, когда готы обоснуются в Равенне и сделают ее столицей своего государства. Но – снова сомнения в пользу горькой теории Ч. Старра, и подтверждает ее археология: Д. Маускопф-Дельяннис, которой вполне можно доверять, напомним, удостоверяет: «Знаменательно, что начиная с середины III века надписи в память моряков флота исчезают с равеннских кладбищ». Прямых упоминаний о равеннском флоте более не встречается, за единичным исключением – в Notitia Dignitatum рубежа IV—V вв.

Пока же стоит отметить, что в III веке Равенна начинает постепенно приобретать все более солидный статус, потихоньку «подбираясь» к столичному. По крайней мере, она стала столицей провинции Фламинии и Умбрии, а при Диоклетиане (244—311 гг., правил в 284—305 гг.), где-то после 297 г., эта провинция была расширена и стала называться Фламиния и Пиценум, входя в диоцез Италия Аннонария под властью викария Италии в Милане. Интересно, что и сам Диоклетиан предпочел принять девятое консульство не в Риме, а в Равенне (304 г.). В последовавшей за отречением Диоклетиана схватке наследников император Север II (уб. в 307 г., правил как цезарь в 305—306 гг., как август – в 306—307 гг.; однако все цитируемые ниже источники единодушно называют его цезарем) проиграл. Евтропий кратко так описывает его падение: «Против взбунтовавшихся преторианцев и Максенция Галерий послал в Рим Цезаря Севера с войском, куда тот и прибыл, но во время осады Города был предан своими солдатами. Максенций же, увеличив войско, укрепил свою власть. Север бежал в Равенну и был там убит». Сообщение историка Секста Аврелия Виктора (ок. 320 – ок. 390 гг.) практически идентично: «В Риме чернь и отряды преторианцев объявляют императором Максенция, несмотря на упорные протесты отца его, Геркулия. Когда об этом узнал Арментарий, он приказал поспешно выступить против этого противника цезарю Северу, находившемуся случайно близ города. Но пока он действовал под стенами столицы, он был покинут своими солдатами, подкупленными Максенцием обещанием наград; бежав, он оказался запертым в Равенне и там погиб». Возможно, оба цитированных автора не вдавались детально в судьбу правителя несчастливого и, скажем откровенно, малозаметного на фоне блестящих коронованных негодяев той бурлящей эпохи (взять хоть Галерия, Максенция, Константина, Лициния). Однако у историка Зосима (ок. 460 – ок. 520 гг.) есть более подробный рассказ о гибели Севера, отличающийся от вышеизложенных, и Равенна в нем фигурирует по-прежнему, хотя смерть свою император нашел в Риме; интересны характеристики, даваемые Зосимом Равенне, – однозначно это уже сильная крепость: «Когда Галерий узнал об этом (самопровозглашении Максенция императором. – Е.С.), он отправил навстречу Максенцию цезаря Севера. Против Максенция были посланы также несколько мавританских легионов, но последний подкупил большинство отрядов противника, в том числе и префекта претория Ануллина. Враги претендента были легко побеждены. Север отправился в Равенну, сильный густонаселенный город с запасом продовольствия, достаточным для него и его солдат. Получив известия обо всем этом, Максимиан Геркулий (ок. 250—310 гг., правил в 285—305 гг., бывший соправитель Диоклетиана, отрекшийся вместе с ним, но не оставивший политику. – Е.С.), озабоченный положением своего сына Максенция, покинул Луканию, где он в то время находился, и прибыл к Равенне. Увидев, что Севера невозможно силой изгнать из города из-за мощи его войск и запасов провианта, Максимиан убедил противника отправиться в Рим, дав ложную клятву. По дороге Север, когда прибыл в место, называвшееся Три таверны, попал в засаду, устроенную Максенцием, был схвачен и казнен. Галерий был очень зол из-за того, что случилось с Севером, и решил приехать с Востока в Рим и примерно наказать Максенция за его преступления. Но когда Галерий прибыл в Италию, то понял, что его войска не заслуживают особого доверия, и повернул назад на Восток, не дав ни одной битвы». Чтоб дольше не толочь воду в ступе, кратко укажем, что и место, и род смерти Севера указываются различно (вплоть до того, будто его принудили вскрыть вены).

Далее – парадокс: Равенна почти на целый век пропадает из поля зрения историков и хронистов – по крайней мере, судя по сохранившимся произведениям. Д. Маускопф-Дельяннис определенно связывает это с полным упадком флота. Каналы заиливаются (выходит из употребления и знаменитый «ров Августа»), болота наступают; население уменьшается, причем довольно резко (анализ погребений указывает на обилие захоронений в III и V вв., но не между этими датами!). Центр городской жизни перемещается из обгорелых руин Равенны в Цезарею и Классис. В общем, ничто не предвещало скорого имперского расцвета начала V в. Воспользуемся этой хронологической паузой, чтобы попытаться хотя бы приблизиться к постижению топографии античного города. Кое о чем было упомянуто ранее, «по течению» нашего рассказа; здесь соберем все известное, причем материала до обидного мало.

Итак, вот что пишет Д. Маускопф-Дельяннис (пер. с англ. – Е.С.): «Надо думать, что, подобно иным римским городам, Равенна должна иметь форум, капитолий (святилище, в котором почиталась так называемая “капитолийская троица”: Юпитер, Юнона и Минерва. – Е.С.), преторий (резиденция начальства, главное административное здание. – Е.С.) и другие общественные здания, такие как храмы и места развлечений, но мы мало знаем о том, где они располагались. Археологические раскопки открыли большую публичную площадь или форум на месте слияния каналов Паденна и Ламиза, снаружи стен укрепления (oppidum’а). Предполагая, что изначальный форум должен был располагаться внутри укрепления, это, должно быть, была вторая монументальная площадь, возможно, рыночная; она атрибутирована как широкая набережная вдоль водного пути, содержащая многочисленные фрагменты амфор поздне-республиканского и раннеимперского времени. Повсюду в городе фрагменты капителей колонн свидетельствуют о монументальных скульптурах, возможно, украшавших публичные здания, храмы и, возможно, дома начиная с I в. Фрагмент архитрава с надписью «[di] vi Iuli p(atris)»p(atriae)» (Божественный Юлий, отец страны), возможно, был частью Цезареума – храма, посвященного Юлию Цезарю, построенного в конце правления Августа. Многочисленные фрагменты архитектурной скульптуры, датированной I и II вв., дополняются фрагментами от III и IV вв.; многие из них уцелели, потому что были использованы заново при возведении равеннских церквей в V—VI вв. Кроме этих фрагментов, однако, нечего упомянуть в связи с общественными зданиями императорского времени».

Добавим к этому свидетельства Страбона, Плутарха и Светония о гладиаторской школе; свидетельство Диона Кассия о публичном доме, учрежденном Нероном и достоявшем до времени Диона, т.е. первой половины III века; упоминание в житии св. Аполлинария храма Аполлона и амфитеатра у Золотых ворот, а также темницы при капитолии; наконец, слова профессора Джузеппе Бовини об арене и капитолии у церкви Св. Доминика. Насчет арены, или же цирка, есть одна интересная зацепка, хотя автор немного сомневается в ее достоверности: необычная восьмиугольная форма знаменитой базилики Св. Виталия VI в. постройки, по утверждению некоторых ученых и исследователей (например, Лоренцо Мариани), свидетельствует о том, что она с очень большой вероятностью была выстроена именно на месте древнего римского цирка (или все-таки амфитеатра), что вполне объяснимо – то было место страданий христианских мучеников, а кровь мучеников, как тогда говорили, – семя Церкви. Однако раскопки XX в. показали наличие под полом этой базилики остатков часовни V в., которая вряд ли находилась все еще посреди цирка, чтоб новая базилика унаследовала его форму (об этом подробнее – в своем месте; по Мариани, на месте базилики Св. Виталия стоял возведенный во II в амфитеатр, снесенный в III—IV вв.). От величественного храма Нептуна, в который ходили молиться равеннские моряки и их полуофициальные жены, до нас дошли колонны: они стоят, по 12 с каждой стороны, внутри базилики Св. Франциска, деля ее на три нефа. Когда языческий храм разрушили в V в., колоны использовали таким вот образом при сооружении христианского храма (тогда еще, разумеется, не могшего носить имя почитаемого католического святого, жившего на рубеже XII—XIII вв.; по разным данным, она называлась базиликой Св. Петра, Петрианой, базиликой Апостолов, базиликой Свв. Петра и Павла), и хоть первоначальная базилика рухнула в VII в., была восстановлена и неоднократно перестраивалась, Нептуновы колонны так и стоят на своих местах. Еще уцелели два мраморных барельефа от так называемого трона Нептуна, вставленные в боковые стены хоров в базилике Св. Виталия; на одном из них – изображение эротов, окружающих трон Нептуна, под которым притаилась большая рыбина. Один из эротов держит на плечах большую раковину, второй – трезубец грозного владыки морей. Варварски снесенная в 1733 г. базилика Воскресения Христова (она же базилика Урсиана, т.е. епископа Урса, главный собор Равенны) разделялась на пять нефов 56 колоннами из разрушенного христианами храма Юпитера (возможно, как раз капитолия; в ныне стоящем барочном соборе еще сохранились четыре античные колонны: две из розового гранита и две – из греческого мрамора). Несомненно, какому-то грандиозному античному зданию принадлежали две колонны, ныне стоящие на пьяцца дель Пополо (Народной площади) и увенчанные статуями св. Виталия и св. Аполлинария. Известен круглый храм Геркулеса, смененный базиликой Св. Агнессы, и некий храм на месте дворца Теодориха.

Наконец, по оставленному сыном Зевса и Алкмены «следу» известно об огромных равеннских солнечных часах в виде 5-метрового Геркулеса, опирающегося коленом о землю под тяжестью земного шара (предположительно воздвигнут при Тиберии). До поры до времени этому сыну Зевса везло, и он избегал гибели от рук фанатиков-христиан. Произошло это по двум причинам: во-первых, чисто утилитарной, так как это были все-таки часы, вещь полезная, а во-вторых, для христианизированных римлян Геркулес, бывший прежде символом стоического перенесения трудов и невзгод, вдруг как-то стал олицетворением силы христианского духа, во многом тоже родственного стоицизму. Вспоминаются стихи Боэция (ок. 480—524 или 526 гг.), философа-христианина, написанные незадолго до казни готским тираном Теодорихом (ок. 451—526 гг., правил с 470 г., единолично в Равенне – с 493 г.): «Совершил Геракл дела большие: // Укротил кентавров непокорных, // Шкуру льва немейского добыл он, // Истребил чудовищ меднокрылых, // Яблоки златые у дракона // Дерзостно украл герой Эллады. // Цербера сковал тройною цепью. // Одолел фракийца Диомеда, // В корм коням отдав царя-тирана. // Гидру ядовитую прикончил, // А речного бога Ахелоя, // Победив, вогнал в брега чужие. // Поразил он в Ливии Антея, // Какуса убил – грозу Эвандра, // Удержал он свод небес тяжелый // На плечах своих и мощной вые. // Геркулес за труд свой величавый, – // За заслуги, – получил награду // По достоинству, – был взят на небо, // Ныне ж, храбрые, ввысь стремитесь! // Не бессильны вы, пример вас учит, // Победив все тягости земные, // Звезд достигнете!» Одолело равеннского Геркулеса только время (1591 г.)…

Печально, что античное наследие Равенны оказалось буквально истреблено при смене государственной религии при Константине I (272—337 гг., правил с 306 г.). Писать о варварстве этих предтеч ИГИЛ (террористическая организация, запрещенная в РФ), подъявших молоты на мраморных Афродит, можно много, да бесполезно – этим не вернешь погубленной красоты Античности. Д. Маускопф-Дельяннис пишет (пер. с англ. – Е.С.): «Начиная со времени Константина в религиозные и светские монументы часто встраивался прежде использованный мрамор, особенно колонны и капители… В Равенне большая часть храмов V века подчинялась этому правилу, в них использовали скульптурные элементы, взятые из более ранних римских зданий; более того, стены Равенны и церкви часто строились из бывшего ранее в употреблении кирпича. Ученые разделяются во мнении, было ли использование этого материала (spolia) символическим, отображая, например, триумф над римским язычеством, или он просто использовался из-за доступности и дороговизны материала. Другими словами, было ли это использование полным некоего смысла, практическим, или же тем и другим? Показывало ли оно право императоров контролировать конструкции прежде существовавших зданий или право Церкви уничтожать их?» Вопрос риторический, ответом на который может служить, пожалуй, 69-е правило (по другой нумерации – 58-е) Карфагенского собора 419 г.: «Подобает просити благочестивейших царей, да повелят совсем искоренити останки идолов по всей Африке (ибо во многих местах приморских, и в разных владениях, еще сохраняет неправедно силу сие заблуждение). Да будет заповедано, и идолов истребити, и капища их, в селах и в сокровенных местах без всякия благовидности стоящие, всяким образом разрушати».

Довольно сантиментов, идем дальше, к возвышению статуса Равенны до столичного.

Глава 4

Равенна при Гонории

В 395 г., после смерти благоверного мясника Феодосия I (347—395 гг., правил с 379 г.), единая Римская империя, которая и раньше имела тенденции к разделению, была поделена, согласно воле покойного, между его сыновьями: Восток отошел 18-летнему Аркадию (377—408 гг., правил с 395 г.), Запад – 11-летнему Гонорию (384—423 гг., правил с 395 г.). Обоих опекал вандальский полководец на имперской службе Стилихон (ок. 358—408 гг.), возвышенный Феодосием за свои заслуги так, что был даже женат на Феодосиевой племяннице и вместе с тем его же приемной дочери Серене. На Востоке вандала быстро оттерли от императорского престола лукавые придворные, на Западе его влияние пока было непоколебимым. Тем временем, в 396 г., Аларих (ум. в 410 г., правил с 382 г.) повел своих вестготов на Восточную Римскую империю; Стилихон (на Западе) долго безучастно выжидал, пока тот разорял Грецию, но потом высадился в Ахайе и начал выдавливать противника; восточноримский двор тут же заключил с Аларихом мир, дав денег и земель; Стилихон в бешенстве вернулся в Италию. В 398 г. он женил Гонория на своей дочери Марии (а после ее смерти – на ее сестре Фермантии); в 400 г. Аларих потребовал от Гонория часть Иллирика, годом позже вторгся в Италию и направился на Милан – тогдашнюю западноримскую столицу. Вот тогда императорский двор Гонория в панике бежит в Равенну (первый императорский декрет, данный там, датируется 6 декабря 402 г.). Э. Хаттон, не оправдывая страха Гонория, погнавшего его из Милана в болотистую Галлию, однако же, считает, что это было не спонтанное действие, а хорошо кем-то из императорских советников продуманный расчет: Равенна, неприступный порт, пожалуй, единственный из всех городов Западной Римской империи был способен поддерживать связь с Константинополем, откуда западный император мог ожидать помощи.

Здесь придется немного отвлечься от изложения истории, чтобы поговорить о Гонориевой крепости Равенны. Д. Маускопф-Дельяннис, анализируя письменные и археологические свидетельства (в первую очередь кирпичи из римских руин, коими Равенна тогда изобиловала, использованные при строительстве стен, некоторые участки которых стоят доныне), убедительно доказывает несостоятельность утверждений прежних исследователей, датировавших сооружение равеннской крепости правлением Валентиниана III (419—455 гг., правил с 425 г.), опираясь на ошибочные сведения Агнелла Равеннского, и допускавших несколько фаз в ее сооружении на протяжении IV и V веков; приводить ее аргументацию долго и вряд ли нужно – в общем, она считает, что крепость Гонория была возведена либо незадолго до переселения императорского двора в Равенну, либо вскоре после этого переезда – но по-любому около 402 г. Поставив дилемму – то ли крепость построили, чтобы защитить двор, то ли двор переехал в Равенну, потому что там была недавно выстроена крепость, – она не идет на ее решение. В свете утверждения Э. Хаттона и по элементарной логике, разумеется, следует почесть за верное, что Гонорий скрылся в уже хорошо укрепленном месте. Высота стен была равна 9 м, толщина – 2,2 м; периметр стен составлял 4,5 км, окружаемая ими территория – 166 гектаров; имелись несколько башен, 14 ворот (в том числе встроенные в новую стену Золотые ворота Клавдия) и более 30 боковых выходов, включая проемы для пропуска вод нескольких каналов (причем, как в Константинополе, позднее на Родосе и т.п., проходы в большие каналы закрывались цепями, чтобы предотвратить проникновение вражеских судов). Агнелл Равеннский так описывает эту крепость (пер. с англ. – Е.С.): «Здесь и там он (Валентиниан III. – Е.С.) с каждой стороны украсил улицы города великой стеной, и он приказал, чтобы в недрах стены были заложены железные брусья. И настолько велика была его забота, ведь железные брусья служили не только украшением, но также, в случае если бы какие-то люди захотели угрожать городу и если бы не было столько оружия, сколько необходимо, из этих брусьев можно было бы сделать [наконечники] стрел, копий и даже мечи; или, как мы сказали, стены могли бы снабдить железом и на иные цели. Он очень много добавил к этой стене, [сделав ее настоящей крепостью], в то время как раньше это была просто стена, окружавшая город. И этот император сделал великим то, что было малым в прежние времена, и он приказал и постановил, что Равенна будет главой Италии вместо Рима». Теперь продолжим.

Стилихон, бывший вне Италии на усмирении Норика, быстро привел войска из-за Альп, включая британские легионы и наемные германские дружины, и в итоге после позиционных действий разбил врага на Пасху 402 г. под Вероной, а затем при Полленции. В 403 г. с Аларихом был заключен мир. В Риме был справлен триумф, но Гонорию приглянулась Равенна в смысле безопасности – как иной раз пишут, ему понравилось отсиживаться среди ее болот, тем более что передвижения варваров не заканчивались. По известию историка Зосима, в Равенне Стилихон начал собирать войска, для того чтобы отбить от Восточной Римской империи часть Иллирика. Потом ему пришлось разбить 200-тысячную орду Радагайса при Фезуле (совр. Фьезоле); Аларих планирует двинуться на Рим, Стилихон, будучи против новой войны, ведет с ним переговоры, послы вестготов принимаются в Равенне, и им обещают в качестве отступного 4000 фунтов золота. Римская знать возмущается против Стилихона, ходят разговоры, что это не мир, а рабство. Зосим пишет: «После того как Стилихон таким образом заключил мир с Аларихом. он начал по своем возвращении в Равенну претворять свои планы в жизнь. Однако, император (Гонорий был в Риме. – Е.С.) сказал, что он хочет поехать с ним, чтобы произвести смотр и поздравить армию, потому что такой грозный враг отвращен от Италии. Его побудило к тому не собственное желание, а совет Серены, желавшей, чтобы император жил в более безопасном городе, с тем чтобы, если бы Аларих нарушил мир и напал на Рим, императора бы не смогли взять в плен. Совет очень беспокоился за безопасность Гонория, поскольку жизнь Серены зависела от его жизни. Хотя поездка императора в Равенну была нежелательной для Стилихона, изобретавшего множество препятствий для этого, император не сдавался и продолжал стоять на своем. Соответственно Сар, командовавший гарнизоном варваров в Равенне, вызвал мятеж возле города при поддержке Стилихона, с намерением не свергнуть правительство, а запугиванием заставить императора отказаться от поездки в Равенну… Ранее в Рим пришло сообщение, что император Аркадий умер, что подтвердилось, после того как Гонорий покинул Равенну. Пока Стилихон был в Равенне, а император – в Бононии (совр. Болонья.. – Е.С.), за Стилихоном были отправлены люди, чтобы привести в чувство солдат, которые взбунтовались по дороге…» Из Бононии Гонорий все же приехал в Равенну, несмотря на то что его тесть упрямо не желал его там видеть.

Тем временем придворные стали нашептывать Гонорию, что Стилихон нарочно завязал отношения с Аларихом и дал ему золота, чтоб тот помог свергнуть императора и посадить на престол своего сына Евхерия; во главе заговорщиков стал некто Олимпий. Один за одним из войск убираются ставленники Стилихона. В Тицине (совр. Павия) в присутствии императора возмутилось войско, ряд офицеров были убиты, но Гонорий сумел успокоить воинов. Стилихон, бывший в Бононии, пришел в замешательство, его гуннских охранников перебили варвары Сара. Вандал вернулся в Равенну, где его настигла развязка, как повествует Зосим: «Стилихон со своими варварами, враждовавшими друг с другом, прибыл в Равенну и призвал города, в которых жили жены и дети варваров, не впускать тех, кто к ним придет. Олимпий, имевший теперь полную власть над императором, послал солдатам в Равенну императорские указы, в которых предписывалось посадить Стилихона под домашний арест. Когда Стилихон узнал об этом, он укрылся на ночь в ближайшей христианской церкви, после чего его солдаты и другие соратники вместе со своими слугами, вооружившись, ждали, что произойдет дальше. На рассвете солдаты вошли в церковь и поклялись перед епископом, что им приказано не убивать Стилихона, а только арестовать его». Вильгельм Вегнер дополняет: «(Стилихон) скрылся в церкви и обнял руками Святой престол, а епископ в знак покровительства простер над ним свои руки. Comes (т.е. комит. – Е.С.) Гераклиан, прибывший с телохранителями, клятвенно уверял, что является вестником императорской милости». – Е.С.). Далее Зосима пишет: «Однако, когда его вывели из церкви в сопровождении вооруженной стражи, посыльный, который был отправлен с предыдущим посланием, принес другое, с приговором Стилихона к смерти за его преступления перед государством. И пока его сын Евхерий укрывался в Риме, Стилихон ожидал казни. Когда его солдаты, рабы и соратники, которых было очень много, попытались спасти его от смерти, Стилихон пресек на корню их попытку страшными угрозами и положил свою голову под меч» 22 августа 408 г. Евхерий и Серена также были убиты (см. ниже).

Расправа с защитником империи не прошла для недальновидных римлян безнаказанно: Аларих, то ли так и не получив свои 4000 золота, то ли, по Зосиму, требуя дополнительных выплат, опять пошел на Италию, и многочисленные отряды варваров на имперской службе, недовольные вероломным убийством Стихилона, изменяют Гонорию и переходят на сторону врага. Аларих беспрепятственно взял Бононию, и, по язвительному выражению Вегнера, «…с развевающимися знаменами прошел он мимо Равенны, где скрывался император за стенами и болотами»; разорил Аримин, а оттуда через Пицен направился на Рим. О евнухах – убийцах сына Стилихона – и их спасении в Равенну повествует Зосим: «На самом деле, если бы евнухи Арсакий и Теренций не предвидели бы приход варваров в эти части страны, вызвав сына Стилихона Евхерия в Рим, чтобы убить по императорской указке, юноша мог бы, вероятно, попасть в руки Алариха и спастись. После выполнения императорского приказа и, возвратив жену Гонория Фермантию (Термантию) ее матери, евнухи, будучи не в состоянии вернуться к императору тем же путем, каким они прибыли, погрузились на суда и отплыли в Галлию. Прибыв в Геную, город лигурийцев, они затем мирно достигли Равенны, где находился император. Считая большим благом для государства награждение евнухов за их славные подвиги в спасении Фермантии и убийстве Евхерия, император назначил Теренция препозитом священной спальни, а Арсакия приблизил ко двору. Затем, сместив комеса Африки Батанария, мужа сестры Стилихона, он назначил па эту должность Гераклиана, убийцу Стилихона, который получил этот титул в качестве награды». Тем временем была убита Серена: «Аларих был вблизи Рима и начал осаждать его жителей. Совет начал подозревать Серену в том, что она натравила варваров против города (как месть за убитого мужа. – Е.С.). Весь совет и Плацидия, единоутробная сестра императора, решили, что она должна умереть, так как она – причина всех нынешних несчастий. Они сказали, что без Серены Аларих покинет город, так как больше никого не останется из тех, кто мог бы предать Рим. Хотя Серену подозревали во лжи, она думала обо всем происходящем.

Обо всем том, почему она была справедливо наказана за свое неблагочестие, я теперь буду в точности рассказывать вам. Когда старый Феодосий после подавления мятежа тирана Евхерия возвратился в Рим, он вселил во всех граждан презрение к священным обрядам, отказавшись оплачивать культы из общественных денег. Жрецы и жрицы были вытеснены из общественной жизни, а храмы лишились прежнего поклонения. Серена, смеясь, потребовала показать ей храм Кибелы. Найдя висевшие вокруг шеи статуи Реи украшения, подобающие этой богине, она сняла их со статуи и возложила их вокруг своей собственной шеи. После этого появилась некая старуха, последняя из дев-весталок, и осыпала ее упреками прямо в лицо за ее богохульство. Резко выбранив Серену, жрица призвала ее слуг выпроводить госпожу прочь. Однако, когда Серена ушла, старуха прокляла должным проклятьем со всей злобой ее, ее мужа и детей. Серена не вняла предупреждениям и, выйдя из храма, щеголяла своими украшениями. В дальнейшем ей часто снились два сна, и, просыпаясь, она осознавала правдивость предупреждения старухи о приближении смерти и многого другого, о чем она говорила. Так было суждено Справедливостью – воздать за нечестие должным наказанием. Хотя Серена и ожидала подобных событий, она не вняла предупреждениям и, подставив шею под украшения богини, она тем самым накинула на шею петлю (как пишет Е.В. Федорова, “…ее голову выставили на городской стене на страх врагам”, то же у Ф. Грегоровиуса в его “Истории города Рима в Средние века”. – Е.С.). Смерть Серены, однако, не заставила Алариха прекратить осаду. Он окружил город со всеми воротами и, завладев рекой Тибр, перекрыл путь к продовольственным запасам из порта. Несмотря на то что римляне осознали всю тяжесть положения, они все же решили держать оборону, ожидая, что в любой день может прийти помощь Городу из Равенны. Однако, когда никто так и не пришел, их надежды погибли». Тогда, после переговоров, Аларих согласился «…на уплату Городом 5000 тысяч фунтов золота, 30 000 фунтов серебра, 400 000 шелковых туник, 3000 окрашенных в пурпур овечьих шкур, 3000 фунтов перца… В Равенне император Гонорий стал консулом на восьмой срок».

Гонорий не спешил заключать с готами мирный договор, и дела шли все запутанней и хуже, как повествует Зосим (берем из его подробного рассказа только то, что связано с Равенной): «Мир с Аларихом все еще не был утвержден, потому что император никого не дал в заложники и не выполнил все условия. Поэтому сенат направил Цецилиана, Аттала и Максимиана в качестве послов в Равенну. Хотя они горько оплакивали все беды Рима и в трагических красках описывали великое количество смертей, это было все, что они были в состоянии сделать. Олимпий, пытаясь предотвратить успех их посольства, внес много неразберихи в дело. Официальное посольство возвратилось без успеха… Сенат повторно отправил послов к императору с просьбой о мире. Легатов сопровождал епископ Рима, а также некоторые варвары, присланные Аларихом, чтобы защитить их от врагов по дороге. Пока они добирались до императора. Атаульф, вызванный (ранее) Аларихом… перешел Альпы, продвинувшись от Паннонии до Венеции. Когда император узнал, что в его распоряжении нет больших сил, он отправил против Атаульфа всю армию, кавалерию и пехоту из различных городов вместе с их командирами. Магистру оффиций Олимпию он дал гуннов из Равенны в количестве 300 человек. Когда этот отряд нашел готов Атаульфа, он стал лагерем близ города Писа, а затем атаковал врага. Были истреблены одиннадцать сотен варваров, а гунны потеряли только семнадцать человек, но когда они увидели количество всех вражеских сил, то, испугавшись, что они могут быть окружены превосходящим врагом, благополучно возвратились в Равенну. Однако придворные евнухи оклеветали Олимпия перед императором, воспользовавшись бедствиями, от которых страдало государство. Император отстранил его от должности. Опасаясь дальнейших наказаний, Олимпий бежал в Далмацию» (в конце концов, по сообщению историка Олимпиодора, после ряда возвышений и отставок, по приказанию императора Констанция III (ум. в 421 г., проправив 7 месяцев), мужа Галлы Плацидии, ему отрежут уши и забьют его палками до смерти).

Потом в Равенне вспыхнул военный бунт: «Тем временем солдаты в Равенне изменили императору и заняли залив. Разнузданные и шумные, они требовали, чтобы император посетил их, но он, ввергнутый в ужас мятежом, скрылся прочь. Вслед за тем выступил префект претория Иовий, который был возвышен саном патриция. Выдвигая свои требования, он не знал причины восстания солдат, хотя сотрудничал с комесом доместиков Аллобихом. Последний назвал Иовия подстрекателем и первого мятежа, что объясняло его неистовость. Солдаты категорически потребовали, чтобы магистры Турпиллион и Вигилянций были выданы им вместе с препозитом священной спальни Теренцием и его заместителем Арсакием. Император был так устрашен этой изменой, что постановил отправить магистров в вечное изгнание. Однако, когда они сели на корабль, то были убиты моряками по приказу Иовия: он боялся, что если даже магистры вернутся и раскроют заговор против себя, они потребуют от императора наказать его. Теренций был отправлен на Восток, а Арсакий сослан в Медиолан. Назначив Евсевия препозитом священной спальни взамен Теренция и отдав Валента под власть Турпиллиона, император сделал Алловиха, помощника Вигилянция, магистром конницы. Этим он, казалось, несколько успокоил солдатскую ярость. Префект претория Иовий, который оказывал преобладающее влияние на императора, решил отправить послов к Алариху, чтобы побудить его соединиться с Атаульфом под Равенной и там заключить мир. Аларих был убежден письмами императора и Иовия и пришел в Аримин, в 30 милях от Равенны».

Прежде чем продолжить рассказ Зосима, дополним его сведениями из фрагментарно сохранившегося труда историка Олимпиодора (ок. 380 – ок. 420 гг.), связанными с Равенной и участью некоторых вышеназванных лиц (написание их имен – по изданию 1860 г.): «В Равенне вся власть перешла к препоситу Евсевию. Впоследствии наветами Алловиха и по приговору судебному был он забит палками на глазах царя… Аллових вскоре получил возмездие за поступок его с препоситом Евсевием. По повелению царя он [был] убит на его глазах. Похититель власти Константин, который спешил в Равенну для примирения с Онорием, получив известие о смерти Алловиха, испугавшись, возвратился». (Константин – воин-узурпатор, овладевший Британией, частью Галлии и Испанией, правил с 407 г. до своей казни в 411 г.; о нем много повествует и Зосим, и конец свой, по Олимпиодору, он встретил недалеко от Равенны – осажденный в Арелате (совр. Арль во Франции. – Е.С.) «… Константин, после того как дана была ему клятва, что он останется невредим, убежав в молитвенный дом, [был] рукоположен во пресвитеры. Городские ворота были отворены осаждавшим: Константин отправлен к Онорию вместе с сыном. Но Онорий, который не забыл, что Константин убил его племянников, велел, вопреки данной клятве, умертвить Константина и Юлиана в 30 милях от Равенны». Но вернемся к нашему повествованию.

Переговоры в Аримине, однако, провалились из-за требования варваром доли власти, и Аларих в ярости вновь пошел на Рим; «Иовий, попавший в тупик из-за письма императора, возвратился в Равенну и, страстно желая освободить себя от ответственности, дал Гонорию клятву никогда не заключать мира с Аларихом, но вести всеобщую войну против него. Иовий произнес эту клятву, держа руку на голове императора. Затем он проделал это в отношении других царедворцев». Осуществив блокаду Рима, Аларих довел осажденных до того, что сенаторы были вынуждены низложить Гонория как императора «…и, в соответствии с принятым порядком, возвели префекта претория Аттала на императорский трон, облачив его в пурпур и диадему». После этого «Аларих благоразумно убеждал Аттала бросить необходимые силы на Африку и Карфаген, чтобы сместить Гераклиана – сторонника Гонория, чтобы упредить его действия, мешавшие планам Алариха. Аттал не внял предупреждениям. Обольстившись надеждами, которые были внушены прорицателями, и убедившись, что Карфаген и всю Африку можно подчинить без битвы, Аттал решился послать Друму с войсками из варваров для смещения Гераклиана с его поста. Не вняв совету Алариха, Аттал поставил Константа военным магистром Африки и отправил его туда без достаточных сил. И когда положение в Африке оставалось таким неопределенным, Аттал нападает на императора в Равенне. Гонорий был повергнут в ужас и выслал легатов, чтобы просить Аттала разделить с ним власть, но назначенный Атталом префект претория Иовиан заявил, что Аттал не должен уступать Гонорию ни титулом императора, ни силой тела. Гонорий же после нанесения ему увечий должен был быть отправлен в ссылку на какой-либо остров. Все были встревожены надменностью этой речи, а император Гонорий уже был готов спасаться бегством, собрав для этих целей множество кораблей в равеннской бухте. (Интереснейший момент! Но был ли это собственно равеннский флот, как полагают некоторые исследователи, или же нет? Ответа на данный момент нет, поэтому постараемся в меру скромных сил и греко-латинских познаний его дать. Русский перевод – «собрал» – однозначно намекает, что это не равеннский флот; если он существовал, значит, пребывал в Равенне; к чему его собирать? Остается справиться с оригиналом, насколько верен русский перевод для того, чтоб сделать данный вывод. В боннском издании 1837 г. четко стоит «συναγαγόντος», т.е. «собрал» (ср. с греческим словом «η συναγωγή» – изначально «собрание, сходка», и только уж потом «синагога»). Параллельный латинский перевод не оставляет сомнений: «coegerat» – «собрал». Полагаем, вопрос решен – речь не идет о несуществующем равеннском флоте. Практически аналогично – за исключением интересующего нас слова – эпизод изложен у Прокопия Кесарийского в его «Войне с вандалами»: «Аттал и Аларих с большим войском отправились к Равенне… А Гонорий держал суда наготове; он ожидал, каков будет исход событий в Ливии, намереваясь, если посланные Атталом люди будут изгнаны, плыть в Ливию и удержать за собой хоть эту часть своего царства; если же и там обстоятельства сложатся против него, плыть к Феодосию и остаться при нем там». – Е.С.). Но вскоре подошли шесть когорт, которые были обещаны Гонорию еще со времен Стилихона, но только теперь сумели прибыть с Востока в соответствии с договором. Они насчитывали четыре тысячи воинов. Словно пробудившись от глубокого сна, Гонорий связал охрану стен (Равенны) с событиями в Африке, так как ему было ясно: если Гераклиан одержит верх и Африка будет в безопасности, он сможет в полную силу развернуть кампанию против Аттала и Алариха; но если его люди в Африке будут разбиты, он будет вынужден плыть со своими кораблями к Феодосию на Восток, оставив Западную империю. Таково было положение Гонория… Иовиан, который… должен был отправиться в качестве посла к Гонорию, стал замышлять предательство, обольщенный некими агентами Гонория… Аларих решил отойти от Равенны, хотя и намеревался прежде не снимать осаду вплоть до полной сдачи. Таков был совет Иовиана, который тот дал, когда решил предаться делу Гонория. Иовиан постоянно оговаривал Аттала перед Аларихом с целью убедить последнего, что только Аттал претендует на твердую власть над империей и потому хочет немедленно разделаться с Аларихом и его ближайшими родственниками… (Аларих неудачно осаждает Бононию и действует в Лигурии в пользу Аттала – но в конце концов Аларих вывел Аттала за Аримин, где тот жил, отнял его диадему и лишил пурпура, отослав все это императору Гонорию». Олимпиодор пишет о судьбе Аттала: «Аттал… оставался частным человеком при Аларихе. После некоторого времени он опять воцарился и опять был низложен. Наконец, по прибытии в Равенну, был он сослан в заточение, после того как у него были отсечены пальцы правой руки». Сочинение же Зосима обрывается на сообщении о том, что «…Аларих прибыл в Равенну, чтобы утвердить свой мир с Гонорием, но Судьба воздвигла неожиданное препятствие, ибо именно она вершила делами государства. Сар (личный враг Алариха. – Е.С.) с некоторым числом варваров находился в Пицене, не будучи союзником ни императора Гонория, ни Алариха, когда произошел его разрыв со всем войском, в котором он оказался. Когда Сар узнал о прибытии Алариха, он рассудил, что не сможет противостоять ему с тремя сотнями воинов, и решил идти к Гонорию, чтобы помочь ему в войне против Алариха». Самое главное остается, намеренно или нет, «за кадром» повествования Зосима: Аларих третий раз идет на Рим, и свершается событие, без преувеличения потрясшее весь имперский мир, – Рим пал в ночь на 24 августа 410 года. Прокопий Кесарийский (ок. 500 – после 565 гг.), знаменитый византийский хронист, к бесценному творчеству которого впоследствии мы не раз будем возвращаться, сохранил в своем сочинении «Война с вандалами» любопытную зарисовку, достойно венчающую «болотного сидельца» Гонория: «Говорят, что в это время в Равенне василевсу Гонорию один из евнухов, вероятнее всего, смотритель его птичника, сообщил, что Рим погиб; в ответ василевс громко воскликнул: “Да ведь я только что кормил его из своих рук!” Дело в том, что у него был огромный петух, по имени Рим: евнух, поняв его слова, сказал ему, что город Рим погиб от руки Алариха; успокоившись, василевс сказал: “А я-то, дружище, подумал, что это погиб мой петух Рим”. Столь велико, говорят, было безрассудство этого василевса» (у Прокопия речь идет о курице, но в том-то и дело, что Рим – по-латински Roma – тоже женского рода). Историк Ф. Грегоровиус едко, но метко подытоживает: «Ничтожный Гонорий поступился Римом, довольный, что враг ушел от Равенны».

У Иордана в его труде «О происхождении и деяниях гетов (Getica)» эти события изложены довольно бедно и блекло в сравнении с историей Зосима, однако его текст интересен именно как «готский взгляд» на происходившее, а если учесть немногие крохи, оставшиеся от готской литературы, так и вообще уникален: «Когда войско везеготов (т.е. вестготов. – Е.С.) приблизилось к окрестностям Равенны, то послало к императору Гонорию, который сидел внутри города, посольство: если он позволил бы готам мирно поселиться в Италии, они жили бы с римским народом так, что можно было бы поверить, что оба народа составляют одно целое; если же нет, то надо решить дело войной, – кто кого в силах изгнать, – и тогда победитель пусть и повелевает, уверенный [в своей силе]. Но император Гонорий опасался и того, и другого предложения; созвав на совет свой сенат, он раздумывал, как бы изгнать готов из пределов Италии. И пришло ему наконец в голову такое решение: пусть Аларих вместе со своим племенем, если сможет, отберет и возьмет в полную собственность далеколежащие провинции, т.е. Галлию и Испанию, которые император почти потерял, так как их разорило нашествие короля вандалов Гизериха. Готы соглашаются исполнить это постановление и принять дар, подтвержденный священным прорицанием, и отправляются в переданную им землю. После их ухода, – а они не причинили в Италии никакого вреда, – патриций Стилихон, зять императора Гонория (потому что император взял в жены обеих его дочерей, Марию и Фермантию, одну за другой, но Бог призвал к себе их обеих сохранившими девственность и чистоту); так вот этот Стилихон тайно подошел к Полентии, городу в Коттийских Альпах, – готы же не подозревали ничего дурного, – и, на погибель всей Италии и бесчестье себе, бросился в бой. Внезапно завидев его, готы сначала ужаснулись, но вскоре собрались с духом и, по своему обычаю возбудив себя ободряющими кликами, обратили чуть ли не все войско Стилихона в бегство и, отбросив его, уничтожили полностью; затем, разъяренные, они меняют предпринятый путь и возвращаются в Лигурию, по которой только что прошли. Захватив там награбленную добычу, они так же опустошают Эмилию и земли по Фламиниевой дороге между Пиценом и Тусцией; они хватают как добычу все, что попадается по обеим ее сторонам, и в набегах доходят до Рима. Наконец, вступив в Рим, они, по приказу Алариха, только грабят, но не поджигают, как в обычае у варваров, и вовсе не допускают совершать какое-либо надругательство над святыми местами».

Так Гонорий и просидел за стенами своей новой столицы до самой смерти от водянки в августе 423 г. Впрочем, сидеть-то он сидел, но при этом Равенну постиг такой строительный бум, какой не пережил в то время ни один город Италии. Город пережил перепланировку по образцу Константинополя, получил императорскую и прочие резиденции, военные и гражданские учреждения (при Гонории последние «наводняли» порядка 1500 чиновников!), монетный двор… Джулио Карло Арган отмечает в «Истории итальянского искусства»: «В первоначальный период расцвета искусства, в период правления Гонория (Флавия), в Равенне еще ощущается влияние позднеантичных традиций Феодосия; не исключено, что в городе в это время работали мастера, приехавшие из Милана». Правда, нельзя не отметить одну вещь – говоря о Равенне как о новой столице, мы немного подстраиваем восприятие современников под свое, а это неверно. Несмотря на то что еще Диоклетиан, введя систему двух августов и двух опекаемых ими будущих преемников-цезарей, фактически учредил в недрах Римской империи 4 столицы – это Никомедия в Малой Азии (совр. Измит), Сирмий в Иллирии, Медиолан (Милан) и Августа Треверорум (Трир). Однако в умах людей IV—V вв. были только две столицы – Вечный Рим и отстроеный на месте древнего Византия Константинополь (330 г.). Все остальные как-то не считались столицами. Просто императорские резиденции. И по-прежнему звучат насмешки римских интеллектуалов над равеннскими болотами, мухами и лягушками… Хотя многое делалось, чтобы исправить положение с заболачиванием: прокладывались новые каналы (например, Ламиза), а бывший «ров Августа», безнадежно заиленный, стал широкой сухопутной улицей, известной как Plateia Maior, Великая площадь (ныне – via de Roma, улица Рима, идущая мимо церкви Св. Аполлинария Нового и мрачной руины так называемого дворца Теодориха). Вообще схему городских каналов того времени можно представить так: основной канал Паденна шел через весь город почти по его середине практически параллельно «рву Августа», но с небольшим изгибом посередине. Не исключено, что Паденна – второй «рукав» «рва Августа». В середину этого изгиба входил прямой канал Ламона. Снаружи стен оба этих канала соединялись полукругом посредством рва Асконис. Немного выше Ламоны отходил второй полукруг, образуемый каналом Амнис (иначе – Ламона), шедший большей частью внутри укреплений, позади Золотых ворот, и впадавший в Паденну также еще внутри городских укреплений. Если мы представим, грубо говоря, букву «Р» перевернутой справа налево, то ее «палка» – это Паденна, а «кольцо» – два рва, Асконис и Амнис, только посередине их еще пересекает Ламона. Привязать эти данные к современной карте не очень легко, по крайней мере Паденна четко не прослеживается, за исключением ее изгиба, – сейчас на нем Народная площадь (piazza del Popolo). От нее отходит улица Св. Виталия (S. Vitale) – это как раз бывшая Ламона, потому что от нее по обе стороны на равном расстоянии находятся церковь Св. Евфимии (на месте древней базилики) и базилика Св. Виталия, некогда стоявшие на разных берегах Ламоны. Часть рва Ламиза, полагаю, можно проследить по улицам Рондинелли (Rondinelli), Св. Терезы (S. Teresa), мимо собора, сменившего базилику Урсиана, далее по улицам Гвидарелли (Guidarelli) и Эрколана (Ercolana).

Насчет городских каналов есть интересное свидетельство, правда, чуть более позднее, но есть смысл привести его здесь и сейчас. Сидоний Аполлинарий (ок. 430 – ок. 486 гг.), посетивший Равенну в 467 г. по пути в Рим, поделился своими далеко не благоприятными впечатлениями в довольно язвительных письмах: читателю предлагаются два фрагмента (пер. с англ. – Е.С.). В письме своему другу Геронию (Герению), уроженцу Лиона, поэту, интересовавшемуся историей и географией, он описал систему каналов, их состояние, и заодно отметил, что в городе хоть и есть вода, но она не пригодна для питья: «Мы достигли Равенны, свернув вправо. Здесь Цезарева дорога пролегает между старым городом и новой гаванью; едва кто может сказать, соединяет она их или разделяет. Более того, один рукав Падуса идет через этот двойной город, а другой – огибает его; ибо река отведена со своего основного русла искусственно посредством городских набережных, и вдоль основного течения отходит еще множество боковых каналов, отводящих из него все больше и больше воды. Итог такового разделения в том, что вода, окружая укрепления, осуществляет их защиту, а та, что течет внутри города, служит коммерции. В целом положение благоприятно для торговли, и в частности мы видели большое количество припасов, завозимых внутрь. Беда в том, что, с одной стороны, соленые морские приливы подступают к воротам; с другой – движение судов поднимает в каналах мерзкий осадок, либо же медленный поток загрязняется шестами лодочников, ворошащими ил на дне; в результате, хотя вода везде вокруг нас, мы не можем утолить нашу жажду; нет ни акведука в сохранности, ни цистерны для фильтрации, ни бьющих источников, ни незагрязненного колодца».

Видимо, пребывание в городе на болотах весьма его «достало», поэтому он оставил еще и такое сатирическое описание Равенны в письме своему другу Кандидиану: «И ты пишешь мне такой вздор, уроженец Чезены, которая больше похожа на печь, чем на город? Ты прекрасно выказал свое собственное отношение к привлекательности и разлюбезности родной земли, покинув ее, хотя в твоем более счастливом существовании, какое представляет ссылка в Равенну, твои уши пронзаются [писком] комаров с Падуса, а стрекочущая компания твоих сограждан-лягушек прыгает вокруг тебя с каждой стороны. В этих болотистых землях законы природы буквально перевернуты: стены падают, а вода стоит; башни тонут, а корабли сидят на мели; больные гуляют, пока доктора лежат в постелях; бани замерзают, в то время как дома жгут; живые испытывают жажду, в то время как погребенные мертвецы плавают; воры бодрствуют, пока власти спят; духовенство ссужает деньги, в то время как сирийские купцы поют псалмы; купцы воюют, пока воины торгуют; старики привержены к игре в мяч, а молодые – в кости; евнухи – к оружию, а войска федератов – к образованности. Приглядись внимательнее к природе того города, где ты обосновался, устроив очаг и дом, города, у которого есть территория (territorium), но нет твердой земли (terram)».

Население новой столицы считалось довольно зажиточным и составляло 5000—10 000 человек. Шло изготовление таких предметов роскоши, как изделия из слоновой кости и мраморные саркофаги – только теперь уже насыщенные христианской символикой. Их доселе еще довольно много в храмах и музеях Равенны, а порой и даже просто на улицах (как у могилы Данте). Эти равеннские саркофаги – просто уникум. У кого глаз привык к классическим античным римским саркофагам – удивится безгранично. Равеннские саркофаги – большие, не сказать огромные, порой на мощных львиных лапах; тянущиеся вверх, покрытые полуцилиндрическими крышками – когда гладкими, когда чешуйчатыми, но главное – их необычные узоры, сочетающие античную технику исполнения с библейскими сюжетами! Вот три волхва во фригийских колпаках подносят свои дары Богоматери и Младенцу; вот пророк Даниил воздел руки в молитве, находясь в львиной яме в окружении смиренных хищников; вот Христос с крестом на плече попирает, по слову Псалмопевца, льва и змия, а ему предстоят два первоверховных апостола, Петр и Павел; жены-мироносицы пришли к пустой гробнице Христа, чтоб помазать Его тело погребальными маслами, но ангел благовестит им о Воскресении Спасителя; обвитый погребальными пеленами Лазарь выходит из гробницы, откликнувшись на призыв Сына Божия выйти вон; также присутствуют пальмы, излюбленные в равеннском искусстве голуби (как известный новозаветный символ Св. Духа), агнцы (прообраз Христа, основанный на пророчестве Второ-Исайи: «Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих; как овца, веден был Он на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих» (Ис. 53: 7), словах св. Иоанна Крестителя о Христе: «Вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира» (Ин. 1: 29) и видениях Апокалипсиса)…

Императорский равеннский дворец времен Гонория – вопрос темный. Ясно, что его не могло не быть, и, судя по Агнеллу и иным источникам, он даже мог быть не один. Возможно, он стоял у базилики Иоанна Богослова; может быть, у Цезарейских ворот; вероятно также, что он идентичен с более поздним дворцом Теодориха (что противоречит свидетельству Агнелла, разграничивающему их). Название его было связано с лавром (palatio in Lauro, Laurenti palatio), как и константинопольского Дафни (с греческого η δάφνη – «лавр»).

Говоря о храмах эпохи Гонория, придется, в основном, ограничиться описанием утраченного; причем, как это будет и впоследствии, рассказ об архитектурном памятнике постоянно будет выбиваться из хронологических рамок той или иной главы; всегда же были ремонты, перестройки, новые благоукрашения и т.д., а постоянно обсуждать одни и те же объекты в разных главах, пожалуй, будет и нудно, и неверно. Начнем мы с главного храма Гонориевой столицы – базилики Воскресения Христова, иначе – Урсианы (в честь построившего ее епископа Урса (на кафедре в 379—396 гг.); как свидетельствует Агнелл (пер. с англ. – Е.С.), именно Урс «…первый начал строить Богу храм, так что христиане, ранее рассеянные по хижинам, воистину были собраны в единое стадо». Автор и рад был бы дать ее подробное описание, однако в 1733 году это здание, простоявшее почти 14 столетий и пережившее многочисленные ремонты и переделки в IX, X, XIV и XVI вв., а равно и разграбление французскими войсками в апреле 1512 г., было снесено по приказу архиепископа Маттео Фарсетти (история должна знать имена своих вандалов!), возжелавшего иметь новый собор. Поэтому соберем все доступные крохи информации, и получится, в принципе, не так уж мало.

Сначала, впрочем, необходимо отметить, что проблема датировки этой базилики совпадает с таковой же касательно Гонориевой крепости. Из годов епископства Урса очевидно, что он скончался ранее переноса столицы в Равенну. Отсюда вытекают определенные сложности, которые каждый исследователь решает по-своему. Во-первых, остается шанс на то, что собор был возведен действительно Урсом и действительно в годы его управления равеннской Церковью. Это свидетельствует о «предстоличном» расцвете Равенны, что вполне допустимо. Хаттон приводит год освящения базилики – 385-й. Более оправданным, конечно, кажется вариант, что, перенеся свою резиденцию в Равенну, Гонорий возжелал дать своей столице подобающий ее статусу собор, таким образом, его возведение не совпадает с датами жизнедеятельности Урса. Из этого затруднения выходят по-разному: Джанфранко Бустаккини относит ее строительство к первым годам V в., но приписывает епископу Неону (на кафедре в 450—452 гг.), что явно ошибочно. Зависимостью от переноса столицы Гонорием датирует строительство Урсианы и профессор Бовини. Д. Маускопф-Дельяннис вообще предлагает передвинуть даты епископства Урса на 405—431 гг., не без натяжки предполагая идентичность епископов Петра I (на кафедре в 396—425 гг.) и Петра II Хрисолога (на кафедре в 432—449 гг.), выдвигая предположение, что именно Хрисолог наследовал Урсу, оставляя под вопросом существование Иоанна (на кафедре в 430—432 гг.) и даже не поминая Экзуперанция (на кафедре в 425—430 гг.). Даты приведены по работе О.Р. Бородина «Равеннский экзархат», опубликовавшего традиционный список предстоятелей равеннской церкви, официально ею принятый. В этом Д. Маускопф-Дельяннис, впрочем, не оригинальна: такую историческую реконструкцию отмечает в своей работе и Э. Хаттон.

Базилика Христова Воскресения имела пять нефов (продольных частей), разграниченных четырьмя рядами больших колонн, общим числом 56, заимствованных, как было уже упомянуто в предыдущей главе, из разрушенного христианами храма Юпитера; еще две добавочных колонны стояли при входе в апсиду (доныне сохранились лишь 4, поскольку при «реконструкции» рабочие безжалостно размолотили древние колонны и капители ради пестрого украшения нового пола разноцветным древним мрамором). Поскольку барочный собор был выстроен «в размерах» прежней базилики, есть смысл думать, что ее длина составляла 60 м, ширина – порядка 35 м; изначальный план базилики был весьма прост: прямоугольник, центральный неф которого заканчивался апсидой – полукруглой изнутри и пятигранной снаружи и увенчанной полукуполом. Потолок, стены и купол были все покрыты мозаикой; на «женской» стороне церкви (а такое разделение, на женскую и мужскую части, существует доныне в греческих церквях) была мозаика св. Анастасии; другие известные мозаичные изображения базилики – более поздние, чудом уцелевшие (якобы архиепископ хотел сохранить изукрашенную мозаикой апсиду в новом строящемся соборе, но апсида не выдержала отделения от конструкции базилики, нарушились связи, и она обрушилась) и пребывающие ныне в Архиепископском музее – епископов Урсицина и Барбациана, св. Виталия, апостолов Петра и Иоанна Богослова, Богоматери Оранты (молящейся), – по крайней мере, хотя бы они сохранились, пусть и в перекладке XII века. Если допустить, как это делают некоторые исследователи, что в XII веке мозаики алтаря были не выложены заново, а отреставрированы (либо сделаны заново, но по старой основе), можно представить и этот великолепный цикл, зарисованный архитектором Буонамичи перед обрушением апсиды. В центре была композиция Воскресения Христова (что естественно, учитывая посвящение храма): в центре – Господь Иисус, в левой руке держащий шестиконечный крест, а правой помогающий старому бородатому человеку – вероятнее всего, Адаму – вылезти из саркофага. По бокам Христа – тоже восстающие из саркофагов мертвецы. Далее справа – апостолы Петр и Иоанн входят в пустую гробницу и видят двух ангелов, симметрично этому изображению справа три жены-мироносицы подходят к пустой гробнице, на которую указывает ангел. Все эти сцены обрамлял полукруглый орнаментированный свод с жертвенным агнцем посередине, между головой Христа и агнцем – звездное небо с большим круглым светилом и двумя огромными звездами: побольше – с 8 концами, поменьше – с 7. Выше полукруглого свода в центре – Иисус Христос с крестом на плече, по сторонам его – два ангела (возможно, архангелы Михаил и Гавриил) и святые. Ниже мозаики Воскресения – четыре святых (одна из них – та самая молящаяся Богоматерь), затем с краю слева – сцена из жизни св. Аполлинария, а с краю справа – возможно, его же мученическая кончина (там какого-то святого забивают палками) и погребение в Классисе, военном порту Равенны. Внизу, ниже узорного пояса – ряд святых покровителей Равенны во всю длину стены, в центре – все тот же первый епископ Аполлинарий. Агнелл Равеннский упоминает о мозаичном портрете в Урсиане епископа Иоанна I; также он пишет о работавших в главной базилике Равенны мозаичных мастерах (пер. с англ. – Е.С.): «Евсерий (или Кузерий. – Е.С.) и Павел украсили одну поверхность стены, северную, рядом с алтарем св. Анастасии, который сделал Агато. Это стена, где расположены колонны в ряд, идущий к стене, в которой главный вход. Сатий и Стефан украсили другую стену, на южной стороне, вплоть до вышеупомянутой двери, и здесь и там они изобразили по штукатурке различные аллегорические фигуры людей, животных… и исполнили все с величайшим искусством… И он (Урс) был погребен, как утверждают некоторые, в вышеупомянутой церкви Урсиана… перед алтарем под порфировым камнем, где стоит епископ, когда служит мессу».

Наверняка прочее внутренне убранство не уступало мозаике. Кругом был резной мрамор: на стенах и полах, капителях колонн, низких алтарных преградах, саркофагах почивших равеннских прелатов (и сейчас в соборе есть саркофаг епископа Экзуперанция, перенесенный из уничтоженной церкви Св. Агнессы, и саркофаг святого Барбациана, духовника императрицы Галлы Плацидии, перенесенный из также уничтоженной базилики Св. Лаврентия в Цезарее). Обратив взор на алтарь (естественно, не закрытый иконостасом, как принято в русских храмах), мы узрели бы над серебряным престолом на серебряных же столбах – все из того же металла балдахин, изваянный столь искусно, что никто бы не дерзнул сказать, что это металл. Весило все это великолепие порядка 120 фунтов, а обустроено было епископом Виктором (на кафедре в 538—544 гг.) на щедрый дар Юстиниана I, который он выделил за то, что Виктор (естественно, в пику Риму) поддержал его инициативу по поводу проведения V Вселенского собора (553 г.); писали, что василевс отдал на благоукрашение алтаря этой базилики годовой доход со всей Италии. Первоначально мраморные хоры тоже были отделаны серебром. Также в алтаре стоял большой процессионный серебряный крест архиепископа Агнелла (на кафедре в 556—569 гг.), украшенный 40 медальонами, из коих центральный с одной стороны представлял молящуюся Богоматерь, а с другой – воскресшего Христа, выходящего из гробницы; этот крест, с переделками XI и XVI вв., пережил все катаклизмы и разорения и ныне хранится в Архиепископском музее Равенны. Еще парой древних достопримечательностей базилики Урсианы, известной нам, были два золотых сосуда весом в 14 либр (1 либра = 327, 45 г = 12 унций), изготовленных местными ювелирами по заказу архиепископа Максимиана (на кафедре в 546—556 гг.).

Собор, сменивший базилику, сохранил древнюю мраморную епископскую кафедру, представлявшую собой округлый мраморный столп с двумя словно бы недлинными, но равными столпу по высоте крыльцами по сторонам, прикрывавшими две лестницы, ведшие наверх; надпись на нем гласит: «Сей столп соорудил раб Христов епископ Агнелл». Перед и зад кафедры делится на 36 квадратных кессонов, по 6 в ряд (из них по одному – на обоих крыльцах), и в каждом ряду идет какое-то существо по направлению от края к центру, так что существа третьего и четвертого вертикальных рядов словно встречаются посередине, нос к носу. В первом ряду были агнцы, под ними – павлины, затем олени, голуби, утки и рыбы. Объяснить этот необычный зверинец, в принципе, можно с христианско-аллегорической точки зрения, и это, вероятно, пригодится читателю в дальнейшем. Агнец, как было растолковано выше в связи с саркофагами, – символ Христа, его жертвы за людей. Павлин – символ Христова воскресения: по крайней мере, так утверждается в документальном фильме о мозаиках собора в итальянском Пезаро; Джанфранческо Бустаккини толкует это так, что павлин ежегодно меняет свое оперение, то есть обновляется, кроме того считалось, что плоть павлина не подвержена тлению (см. пророчество псалмопевца о Христе: «Ибо ты не оставишь души моей в аде и не дашь святому Твоему увидеть тление» (Пс. 15: 10)). Олень – как толкует Джузеппе Бовини о мозаичных изображениях оленей в равеннском мавзолее Галлы Плацидии – это аллюзия к псалму 41 (ст. 2), где сказано: «Как лань (а в церковнославянском переводе именно «елень» – это не опечатка, пишется через два «е»!) желает к потокам воды, так желает душа моя к Тебе, Боже». С голубем все предельно ясно – это, во-первых, Дух Святой, явившийся зримым образом при крещении Христа, а равно и олицетворение всякой души человеческой. Утка – единственное, что не поддалось авторскому толкованию в этом мраморном бестиарии, хотя нельзя не отметить, что и ее появление на епископской кафедре неслучайно, ибо в архиепископской капелле Св. Андрея есть мозаичное изображение утки. С рыбой все так же просто, как с агнцем или голубем. Это один из древнейших христианских символов, обозначавший Христа в первые века христианства, когда, с одной стороны, иконографическое искусство еще не было развито, а с другой – христиан гоняли язычники. Почему? Для знающего греческий язык ответ прост. Рыба по-гречески – «Ίχθύς» (или «Ίχθύος»). А если мы возьмем первые буквы фразы «Иисус Христос – Божий Сын, Спаситель» – ο Ἰησοὺς Χριστὸς Θεού Υιός Σωτήρας, то и получим практически то же самое. Автору довелось видеть пару таких надписей (вместе с «крестом Константина») на руинах Эфеса, а еще рыбки украшали епископский дворец в Приене.

К базилике примыкал триклиний, украшенный мозаикой при Неоне, но возведенный, вероятнее всего, все же Урсом. О его назначении пишет Е.К. Редин, посвятивший мозаикам триклиния Урсиановой базилики отдельную статью: «Под именем триклиния… разумеется в частных римских древностях столовая – комната о трех ложах, на которых возлежали кушающие. Это название перешло в Византию, очевидно, для обозначения комнат того же назначения не только во дворцах, но и особых зданиях при церквах, или патриарших помещениях». По счастью, мы можем если не описать его детально, то хотя бы бегло обрисовать содержание утраченных мозаик. На северной стене, примыкавшей к базилике, было отображение содержания псалма 148 («Хвалите Господа с небес, хвалите Его в вышних») и Всемирного потопа. Поскольку одно голословное утверждение о том, что триклиний был украшен на тему 148-го псалма, мало что объяснит, есть смысл обратиться к исследованиям Е.К.Редина, который пишет, что иллюстрация этого псалма известна прежде всего в миниатюрах греческих псалтырей XI—XII вв. дающихся в отдельных картинках к отдельным стихам псалма. Главная фигура – Христос в голубом овальном нимбе – мандорле, которому могут предстоять апостолы Петр и Павел с князьями и народами, либо ангелы, либо юноши со старцами; некоторые иллюстрации более обширны и включают еще небесные силы, землю, воду, светила, змей, огонь, львов, оленей. Русские иконы и фрески дают еще более развернутые картины, прибавляя реальных и фантастических зверей, святых, символы евангелистов (ангела, льва, тельца и орла – о них чуть подробнее в своем месте), знаки зодиака, пляшущих в хороводе девушек и т.п. На «стене, смотрящей на реку», было изображение евангельского чуда – насыщения Христом народа двумя хлебами и пятью рыбами (надо полагать, своеобразный намек на функцию здания – хоть маловероятно, что прелат и его присные насыщались именно хлебушком да рыбками, ему по сану – вареный слоновий хобот, был тогда такой деликатес). На западной стене триклиния были представлены шесть дней творения, причем в таком порядке – первый, второй, четвертый, вторая половина шестого, третий, пятый и первая половина шестого (подробнее см. в самом начале книги Бытия. Схематично это выглядит так: 1-й день – свет; 2-й день – твердь: небо и вода; 3-й день – земля, растения; 4-й день – светила; 5-й день – птицы и рыбы; 6-й день – земные животные и человек). Разумеется, там присутствовали Древо Жизни и грехопадение первых людей; на западной стороне было призвание апостола Петра, чудо сошествия ему яств с неба, описанное в Деяниях апостолов (снова намек на пропитание собравшихся в триклинии?), и вручение Христом Петру закона.

Цилиндрическая колокольня (типичная для равеннского пейзажа), стоящая у собора, довольно древняя, но не старее IX в.; верхний ярус достроен в XVI в.

В отличие от базилики, баптистерий при ней (место или, как в данном случае, отдельное здание для совершения таинства крещения) сохранился до наших дней, и к его описанию мы и перейдем.

Восьмиугольный баптистерий в простой форме призмы на четырех апсидах был обустроен епископом Урсом и освящен в память Иоанна Предтечи в одном из отделений бывших римских бань (толщина стен – всего 0,6 м, диаметр внутреннего помещения – 12 м). По ходу дела, большая часть работы была уже сделана древними римлянами: посреди – бассейн, наверху – крыша, водоснабжение налажено. Изначально крыша была ниже (поднимаясь на 11 м от уровня пола) и изготовлена из дерева. Епископ Неон повелел нарастить здание в высоту (до 14,60 м), увенчать «нормальным» куполом (его диаметр – 9,6 м) и осуществить его мозаичное благоустройство (по Д. Маускопф-Дельяннис – Неон именно «редекорировал» баптистерий, т.е. что-то из отделочного убранства – по крайней мере, ниже нового купола – там несомненно было ранее! Она цитирует Агнелла (пер. с англ. – Е.С.): «Он (т.е. Неон) украсил баптистерий церкви Урсиана; он выложил на своде мозаикой и золотыми кубиками изображения апостолов и их имена, опоясал боковые стены разного рода камнями; его имя записано каменными буквами: «Иди, старое имя, иди, возраст, к молодости! (Наверняка здесь выражена идея, что в то время люди крестились в зрелости, а то и старости, на пороге смерти, чтоб “надуть” небесное правосудие, ибо крещение “смывает” все прежде совершенные грехи, человек “обновляется”, ну и соответственно предстает перед Судией, аки голубь невинный. – Е.С.) Вот слава обновленной купели сияет наиболее прекрасно. Ибо Неон-первосвященник, великодушно украсил ее, обустроив все вещи в роскошной отделке».)

Дж. Арган отмечает интересную роль тамошней мозаики и пишет о конструкции купола, характерной для Равенны того времени (об этих трубках – tubi fittili – также пишет Д. Маускопф-Дельяннис, и мы еще вернемся к ним, обсуждая загадку мавзолея Теодориха): «Баптистерий Неониана, или баптистерий православных… аскетичен, но удивительно украшен внутри, где мозаика дополняет и в значительной мере заменяет архитектурные членения, приобретая, таким образом, несомненное конструктивное значение. Восьмиугольный в плане, баптистерий увенчан куполом из легких материалов (терракотовых трубок, вставленных друг в друга), покоящимся на двухъярусной аркаде». В центре купола – мозаичная сцена крещения Христа – правда, головы Христа и Иоанна Крестителя, рука Крестителя и Святой Дух в виде голубя с веками были утрачены и позднее выложены произвольно – ясно, что крещаемый Христос не был бородат (о типичном равеннском безбородом Христе мы поговорим в дальнейшем), и вряд ли Креститель возливал на Него воду из плошки, ибо тогда и вплоть до VIII в. крещение «обливанием» еще не вошло в практику Западной Церкви. В остальном мозаика интересна явными «пережитками Античности», пробившимися в зарождающемся христианском искусстве: Христос наг, а слева от него – маленькая персонифицированная фигурка реки Иордан в виде античного речного бога – опирающийся на сосуд с изливающейся водой одноименной реки Иордан, он прислуживает Господу – одной рукой подает Христу зеленый плат, чтоб обтереться от воды, а в другой держит стебель камыша. Вокруг центрального медальона на излюбленном византийском синем фоне (его сохраняют доныне многие греческие церкви, даже новопостроенные, а также некоторые храмы стран, получивших крещение от Византии, – Сербии, Болгарии, Руси и т.д., где используется греко-византийский стиль росписей. Вариантом темно-синего фона служит угольно-черный – на Крите, например) шествуют 12 апостолов – по шесть навстречу друг другу, предатель Иуда, как обычно, заменен Павлом – в роскошных бело-золотых одеяниях римско-византийских патрициев и с драгоценными венками в руках. Петр возглавляет правую сторону процессии, за ним изображены Андрей, Иаков Зеведеев, Иоанн, Филипп, Варфоломей; слева, навстречу Петру – Павел, Фома, Матфей, Иаков Алфеев, Симон Кананит и Иуда Иаковлев (не Искариот, он же Леввей и Фаддей). Один апостол отделен от другого своеобразным золотым шестом с кучерявящимися акантовыми листьями, так что образуются радиусы, вроде тех, что видны, когда разрежешь поперек лимон или апельсин. Ниже апостолов – изображения алтарей Господних с раскрытыми Евангелиями на них, престолов Божиих и даже райских садов, огороженных решетками. На аркаде, поддерживающей купол, – фигуры пророков. Кругом золото, сверкающие мозаики, росписи, орнаменты цветочные и с крылатыми Пегасами, львами, павлинами… Видны столь излюбленные в равеннском церковном искусстве изображения Христа, одетого воином и попирающего льва и змия (аллюзия к словам 90-го псалма, известного, как «Живый в помощи»: «На аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона» (в церковнославянском более точно – «змия»); затем Христа, в одежде философа, дающего Петру закон в присутствии Павла; Даниила – во рву со львами, Ионы и многое иное; еще ниже – опирающиеся на пол подпорные арки с мраморными колоннами по бокам, украшенные вьющимися растительными узорами, фигурами святых в белых хитонах и золотыми цитатами из Писания по синему фону – цитаты, разумеется, связаны с обрядом крещения, впервые записаны учеными в XVII в., что потом, в XIX в., помогло выложить их заново при реставрации. На юго-западном люнете – парафраз Мф. 14: 29: «Иисус, идя по морю, берет за руку тонущего Петра, и Господь повелевает ветру стихнуть»; на юго-восточном – цитата из Псалтири: «Блажен, кому отпущены беззакония, и чьи грехи покрыты! Блажен человек, которому Господь не вменит греха, и в чьем духе нет лукавства!» (Пс. 31: 1—2); на северо-восточном – парафраз Ин. 13: 4—5: «Где Иисус отложил свою одежду, налил воду в лохань и омыл ноги своих учеников»; на северо-западном – вновь цитата из Псалтири: «Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим» (Пс. 22: 2). Есть предположение, что некогда существовали соответствовавшие этим надписям изображения, однако это не доказано. Е.К. Редин в работе «Мозаики равеннских церквей» дает ценный комментарий по поводу данных цитат из Псалтири, который есть смысл привести: «Псалтырь (так в тексте. – Е.С.), как известно, является древнейшей и исконной у христиан книгой песнопений. При сложении “последований” христианских служб или чинов псалмы вошли в их состав. Таким образом они вошли, например, в состав погребального чина, и равно, что для нас важно, крещального. Так о псалме 31… известно в отношении к таинству св. крещения следующее. “Первые свидетельства об употреблении этого псалма при крещении, – говорит Алмазов, – относятся к IV в. Так, св. Кирилл Иерусалимский указывает на его пение, когда говорит оглашенным: “Измыйтеся и чисти будете”… дабы воззвал к вам ангельский лик: “Блаженни ихже оставишася беззакония”. На этот же псалом, вероятно, намекает и св. Григорий Богослов. В следующее за V в. время – VI и VII вв. – псалом был также в употреблении, потому что в VIII в. и дальше мы находим его в крещальном чине». Что касается псалма 22… то, независимо [от] содержания, подходящего к крещению, известно, что он входит в число 12 псалмов, имеющих также отношение к крещению». На надписях присутствуют монограммы таких равеннских прелатов, как Неон, Петр Хрисолог и Максимиан. Дж. Арган подчеркивает светло-радостную гамму цветов мозаики баптистерия (в отличие от мрачной торжественности мавзолея Галлы Плацидии), а Хаттон столь высоко оценивает мастерство ее исполнения по технике, живости и экспрессии, что ничего подобного нигде в Европе не осталось.

Наконец, внизу баптистерия – восьмиугольный, отделанный греческим мрамором бассейн, в котором крестили (шириной первоначально – 3,10 м (позднее 3,45 м), глубиной 0,84 м); над ним возвышается мраморная кафедра с вырезанным на ней четырехконечным крестом. Ныне внутри баптистерия хранится древний крест, много веков простоявший на его куполе. Джанфранко Бустаккини верно пишет, что (пер. с англ. – Е.С.) «…баптистерий наверняка был соединен с базиликой посредством кольцеобразной крытой галереи и других построек, таких как catechomenicum (помещение для проведения наставительных бесед в вопросах веры перед совершением таинства крещения, тогда кандидаты на крещение становились “оглашенными”. – Е.С.), consignatorium (помещение для вещей?. – Е.С.) и vestiarium (раздевалка. – Е.С.)… Здесь раздетые “оглашенные” обмывались и помазывались; затем следовало погружение в крестильный бассейн». Естественно, ничего этого ныне не существует. Многие авторы заключают – да это и очевидно, – что если баптистерий, пусть важная, но все-таки пристройка к базилике, полон такой чудной красоты, каково же было погубленное художественное убранство самой Урсианы!

Агнелл Равеннский свидетельствует о построении при Гонории базилики Св. Лаврентия в Цезарее: император повелел построить дворец для себя в Цезарее своему чиновнику Лаврицию, однако тот, проявив благочестивую самодеятельность, на выданные средства выстроил базилику Св. Лаврентия. Гонорий разъярился, но своевременно явившийся ему в видении св. архидиакон Лаврентий одобрил такую растрату госфондов. Позднее Лавриций был погребен в этой самой базилике, в часовне Святых Стефана, Гервасия и Протасия (двое последних – сыновья высокочтимого в Равенне св. Виталия, о них поговорим позже применительно к базилике Св. Виталия). Агнелл цитирует посвятительную надпись на этой часовне (пер. с англ. – Е.С.): «Лавриций посвятил ее (надо полагать, вышеназванным святым. – Е.С.) 29 сентября, на 15-м году [правления] Феодосия [II] и Плацида Валентиниана [III]», т.о., она датируется 435 г. В южном приделе был погребен некий благотворитель Опилий. Е. Мюнц пишет в небольшой работе «The lost mosaics of Ravenna» («Утраченные мозаики Равенны», пер. с англ. – Е.С.): «Базилика была украшена великолепной золотой мозаикой и инкрустацией из редких видов мрамора. Одна из этих мозаик представляла, согласно Агнеллу, трех детей, возможно, [библейских] трех отроков в печи огненной – сюжет, часто встречающийся в росписях катакомб и резьбе на саркофагах, но еще никогда не встречавшийся в настенных украшениях базилик». Ему возражает Е.К. Редин: «В базилике Св. Лаврентия в Цезарее, построенной при Гонории (395—423), находилась, по свидетельству Агнелла, богатая мозаичная роспись, но о содержании ее… ничего не известно. Известно только, что в оратории, расположенном рядом с ней, во имя Свв. Гервасия и Протасия, были изображены мозаикой “три святых юноши”, т.е. Гервасий, Протасий и Стефан. Последний упоминается в надписи под изображениями, поэтому нет необходимости предполагать, что здесь были изображены три отрока в пещи огненной, как это делает Мюнц». Таким образом, Редин отделяет ораторий от базилики, и это порождает ряд вопросов: если с часовней все ясно, она датирована, то как быть с базиликой? Построил ли чиновник нечто новое или капитально перестроил уже существовавшее здание? Отчасти вопрос с датировкой, кроме указания Агнелла на повеление Гонория, проясняет Блаженный Августин Гиппонский (354—430 гг., на кафедре с 395 г.), ибо упоминает нашу базилику (как гробницу, у которой некогда обрел здоровье ребенок) в проповеди 425 г. на пасхальный вторник (пер. с лат. – Е.С.): «…ad gloriosi martyris Laurentii memoriam, quae apud Rauennam nuper collocata est, sicut audiuimus» – «…в память славного мученика Лаврентия, которая при Равенне недавно построена, как мы слышали».

К сожалению, базилика была снесена в 1553 г. – Мюнц указывает, что по причине реализации фортификационных планов папы Пия IV (1499—1565 гг., на кафедре с 1559 г.). Папы в роли военных инженеров и полководцев – отнюдь не невидаль для эпохи Возрождения, один Юлий II (1443—1513 гг., на кафедре с 1503 г.), к которому мы еще вернемся в последней главе, чего стоит; одна беда, что в это время Пий еще вовсе не был папой римским, а «простым кардиналом» Джованни Медичи; в списках равеннских прелатов он не значится; отсюда мораль: либо Мюнц ошибается, либо будущий Пий IV осуществил это черное дело, будучи вице-легатом в Болонье). Материал снесенной базилики пошел на сооружение весьма долго (с 1553 по 1784 г.) возводившейся равеннской базилики Св. Марии в Порту. Пользуясь случаем, скажем несколько слов об этом великолепном храме, остающемся, как правило, в полной тени более древних церквей. Богато украшенный мраморный фасад, на котором выделяются аллегорические статуи четырех христианских добродетелей – веры, надежды, любви и милосердия. В алтаре находится ковчег с мощами св. Павла Фивейского (ок. 228 – ок. 341 гг.) – первого христианского отшельника, а неподалеку – якобы сосуд со свадьбы в Кане Галилейской, где Господь Иисус сотворил Свое первое чудо, превратив воду в вино. Разумеется, гладко обточенная каменная ваза не имеет ничего общего с глиняными сосудами бедных галилейских рыбаков. В левом приделе хранится почитаемый образ Греческой Мадонны – византийский мраморный барельеф XI века, согласно преданиям, то ли принесенный на равеннский берег 8 апреля 1100 года ангелами, то ли сам приплывший по морю и «выловленный» монахом Пьетро дельи Онести (есть и промежуточный вариант, когда пара ангелов сопровождала плывущую по морю каменную плиту). Так или иначе, в пасхальный Светлый понедельник в Равенне устраиваются богородичные крестные ходы в честь этой Греческой Мадонны, считающейся покровительницей Равенны; при храме существует братство «Детей Девы Марии». Считается, что строки Данте из «райского отдела» «Божественной комедии»: «И грешный Петр был у Адрийских вод, где инокам – Мариин дом охрана» – относятся к этому самому монаху Пьетро и храму Богоматери – предшественнику описываемой базилики, известному как базилика Св. Марии в Порту Фуори (располагался у бывшего порта, разрушен бомбардировкой во Вторую Мировую войну – о нем подробнее в 11-й главе); если считать, что в 121—122-м стихах 21-й песни «Я, Пьер Дамьяно» и «Грешный Петр» – разные личности (переводчик поэмы М. Лозинский так не считает, идентифицируя их; Э. Хаттон и К.М. Филлимор (автор фундаментального труда «Dante in Ravenna») мыслят иначе, отделяя одного от другого и идентифицируя «грешного Петра» именно с дельи Онести, причем Филлимор делает это весьма доказательно и убедительно), это вполне допустимо, учитывая, что Данте (1265—1321 гг.) и жил (с 1316/17 гг.), и умер в Равенне, о чем мы еще расскажем, и прекрасно был знаком с местной историей. Наконец, в храме стоит статуя святого папы римского Иоанна Павла II (1920—2005 гг., на кафедре с 1978 г.), у подножия которой – мощевик с его волосом.

К сожалению, нить нашего рассказа иной раз так извилисто петляет, что на очень многое приходится ссылаться, что о нем будет поведано впоследствии. Сейчас мы поступим иначе, ибо рассказ о почитании св. Лаврентия семьей Феодосия Великого было бы лучше приурочить к рассказу о мавзолее Галлы Плацидии; однако поговорим о культе св. Лаврентия сейчас, в связи с Гонориевой базиликой, поскольку мавзолей Плацидии – и без того тема слишком обильная. На вопрос, почему Феодосий почитал римского святого архидиакона Лаврентия, которому, по подсчетам разных авторов, в одной Равенне были посвящены три базилики, обоснованного ответа мы не дадим; но факт, что активно популяризировать его мучения и память начал уже св. Амвросий Медиоланский (ок. 340—397 гг., на кафедре с 374 г.), а читатель помнит, что Милан – одна из столиц поздней Римской империи, еще точнее – столица Феодосия. В этом ряду и возведение базилик святому в Равенне и двух в Риме – папой Дамасием I (300—384 гг., на кафедре с 366 г.) и папой  III (ок. 390—440 гг., на кафедре с 432 г.); Дамасий еще и стихи Лаврентию написал («Цепи, бичи, палачей, и пламя, и истязанья // Смог Лаврентий одной верою препобедить. // Эти даренья Дамас с мольбой к алтарю повергает, // Страстотерпца сего славной заслуге дивясь»), папа Лев I (390—461 гг., на кафедре с 440 г.) – проповедь; еще из Равенны дошла до нас проповедь, ошибочно приписываемая Петру Хрисологу, 4 проповеди Блаженного Августина, 3 – св. Мартина Турского (316—397 гг.). Но гаже всего читать поэта Пруденция (348 – после 405 гг.), по льстивому стихоплетству которого, изжариваемый заживо на железной решетке Лаврентий якобы пророчески предвозвестил правление Феодосия, который, как вождь и раб Божий, «не допустит в Риме гнусного идолослужения» (это мнение Миня и Цветкова приводит Е.К. Редин)! Трудно воздержаться от возмущенного комментария: это, что называется, лизнул пиит наотмашь державные ягодицы. «Когда зной продолжительный // Бок опаленный прокалил, // С жаровни слово к судии // Он устремляет краткое: // “Вверх поверни мне сторону, // Довольно пропеченную, // Чтоб рассмотреть ты мог, что твой // Вулкан сработал пламенный”. // Префект велит вращать его; // Тогда он: “Испеклось, глотай: // Изведай несомнительно, // В сыром вся сласть иль в жареном!” // Так в посмеянье молвил он; // Засим возводит взор горе // И со стенаньем молится, // Жалея город Ромулов… // “Владыку зрю грядущего: // Служитель Божий, некогда // Он празднищ грязи скаредной // Служенье Роме воспретит, // Замкнет запором требища, // Слоновой кости створ смежит, // Осудит нечестивый праг, // Засов заложит медяной. // От всякой крови чистые, // Тут залоснятся мраморы, // Медь взвысится невинная, // Днесь идолов владение”». Уж не про мясника Феодосия говорить про «мраморы, от крови чистые»: этот император, «спокойный, благожелательный и милостивый», по тошнотворно-льстивому уверению историка Аврелия Виктора, железом и кровью решал внутриполитические проблемы; пара примеров – казнь линдосских жрецов на Родосе (этакое «вкоренение» христианства) и отказ св. Амвросия Медиоланского впустить его в храм за учиненное в Фессалониках кровопролитие, в котором по его приказу были убиты и женщины, и дети. Святитель сказал ему: «Не надлежит тебе, царь, приступать к святому причащению вместе с верными христианами после того, как ты сделался виновником таких убийств и не принес в том покаяния. Как же ты примешь тело Христово руками, обагренными неповинною кровью, или как станешь пить кровь Господню теми устами, которыми отдал повеление о жестоком избиении людей?» Феодосий намек понял, покаялся, поплакав принародно на коленях в миланском соборе крокодиловыми слезами, и все ему – как с гуся вода, да вот только жертвы бойни, от 7 до 15 тысяч, что-то не воскресли. Ну и дети у него, конечно… Про безвольного Гонория, который любил, чтоб у него на глазах кого-нибудь казнили, читатель уже достаточно знает; восточноримский император Аркадий – сквернохарактерная игрушка в руках знатных выскочек и своей жены Евдоксии (377—404 гг.), печально знаменитой своей расправой над Иоанном Златоустом (ок. 347—407 гг.). С третьим представителем этого замечательного семейства читатель познакомится в следующей главе. Эту же мы завершим упоминанием еще по крайней мере о двух церковных постройках, которые можно отнести ко времени Гонория. Во-первых, это трехнефная базилика Св. Евфимии, уже упоминавшаяся в связи со св. Аполлинарием (после ее сноса некоторые материалы были «пристроены» Буонамичи в возводимый им собор на месте опять же снесенной базилики Урсианы); урна с мощами св. девы Евфимии, ныне хранящаяся в возведенной Буонамичи церкви, якобы принесена в Равенну св. Аполлинарием, посвятившим ей церковь (написали аж целых 4 автора в крохотной книжке про римско-византийский «Домус»), что является полным бредом, если даже принять за истину, что святая пострадала в 304 г. С редкими упоминаниями про базилику Св. Евфимии и ее убранство существует определенная путаница, ибо в Классисе существовала церковь с тем же посвящением, и даже в более позднее время не одна. Еще меньше известно о церкви или даже часовне Св. Пулио, выстроенной близ городских стен (но внутри них), недалеко от начала Великой Площади.

Теперь на историческую сцену выходит сестра Гонория и Аркадия – несравненная Галла Плацидия (ок. 388—450 гг.), дама, сверхталантами не одаренная, но зато если правдиво описать ее жизнь, получится чтение не хуже любого исторического романа. Не каждой женщине того времени (а точнее – ни одной, кроме нее!) довелось побывать и королевой варваров, и римской императрицей, пройти в процессии пленных, быть выменянной на хлеб и уцелеть среди династической бойни варваров и интриг константинопольского и равеннского дворов. Сложно сказать, что из написанного про нее античными историками правда, а что – обычная политическая «чернушка»; по прошествии стольких веков одно от другого не отделить, да мы на это и претендовать не можем. Достаточно сказать одно: для Равенны ее правление оказалось во всех смыслах эпохальным, и хоть часть той красоты, которой люди любуются уже 1600 лет, была создана при ее жизни, а часть – немного позднее, все равно данный ею импульс навеки превратил Равенну в сокровищницу мирового искусства, или, по меткому выражению Е.К. Редина, в «христианские Помпеи».

Глава 5

Галла Плацидия и ее эпоха в Равенне

Галла Плацидия родилась где-то около 388 г. (иногда указывается, что она родилась между 388 и 393 г.) и приходилась Гонорию и Аркадию единокровной сестрой, рожденной от второй жены Феодосия I, тоже Галлы (Зосим ошибочно называет ее единоутробной братьям-императорам). Изначально она, по-видимому, воспитывалась в Константинополе, после смерти отца она перешла под опеку Гонория, а фактически, разумеется, полководца Стилихона, о печальной судьбе которого было рассказано в предыдущей главе. Вандал, естественно, решил не упускать подобного подарка судьбы и намеревался женить на Галле своего сына Евхерия; этому помешали казнь полководца и последовавшее за ним убийство самого несостоявшегося жениха доверенными евнухами императора (см. выше). На момент осады готами Рима Плацидия находилась внутри, в своеобразном дворцовом «отставном курятнике» из высокопоставленных вдов и их родственниц: Леты – вдовы императора Грациана (359—383 гг., правил с 375 г.), матери Леты Пизамены, вдовы Стилихона Серены и ее дочери Фермантии – супруги Гонория. Выше уже приводилась цитата из сочинения Зосима, где Плацидия объявлена фактически виновницей казни Серены – своей двоюродной сестры. Эта цитата вызывает много споров среди историков – одни всецело доверяют Зосиму (как Ф. Грегоровиус, например); иные видят в этом месть Галлы за навязывание ей Сереной своего сына в мужья (Э. Хаттон, допуская неприязненные отношения между кузинами по этому поводу, все же сомневается, что Галла могла дойти до такого решения); некоторые полагают, что Зосим, как злобный язычник, просто опорочил благоверную христианскую агницу Галлу. В последнее не верится: слишком проглядывает идеологически упертая серая «православнутость» сторонников последнего мнения.

Изучение текста Зосима, упомянувшего о захвате готами Плацидии до третьего похода Алариха на Рим, окончившегося его захватом (как помнит читатель, мы сообщали, что Зосим не стал описывать этот вселенский позор), позволяет выдвинуть предположение, что она была выдана римлянами варвару в качестве заложницы – «сестра императора, Плацидия, также оставалась с Аларихом и, хотя она была лишь заложницей, пользовалась всеобщим почетом и вниманием, какие подобали члену императорской фамилии».

Так или иначе, когда готы взяли Рим, среди прочего добра они забрали из Вечного города и прекрасную Плацидию. Так что в руках варваров оказалась не только «почетная столица» Римской империи (временно, правда: готы там долго не задержались), но и родная сестра обоих императоров – равеннского и константинопольского! Истинный позор. Правда, кроме важного «идеологического момента», Э. Хаттон видит в этом событии сугубую прагматику (пер. с англ. – Е.С.): «Аларих увел Галлу Плацидию как заложницу. Кажется, согласно Зосиму, он относился к ней с любезностью и даже преувеличенным почтением, как к сестре императора и дочери Феодосия, но ее, однако же, принудили следовать в его обозе и обозревать при этом руины Лукании и Калабрии. То есть суть дела, исходя из реальности, в том, что Галла Плацидия была одной из надежд готов, и это стало очевидно после смерти Алариха. Готская армия оказалась в своего рода ловушке; она не могла покинуть Италию без согласия Равенны, а если б она была вынуждена остаться в Италии, то лишь вопросом времени стала бы ее гибель, мгновенная или постепенная. Возможно, Аларих это предвидел; и уж наверняка это оценил его преемник Атаульф. Он увидел, что его шанс на успех в переговорах с империей заключался в обладании Галлой Плацидией… Так, необходимость поиска отступления на лучших условиях, которые он только мог бы выговорить, заставила его обратить внимание на свою пленницу Плацидию, которую он нашел, возможно, прекрасной, по крайней мере это был такой приз, какой превосходил все возможные мечты варвара». Итак, готский вождь задумался о женитьбе, но был в этом не одинок – о несчастливом женихе Евхерии мы уже упомянули, но был еще один претендент – вельможа Гонория Констанций, вынашивавший планы посредством этой женитьбы приблизиться к трону бездетного Гонория с корыстной целью овладения престолом по смерти императора. Э. Хаттон выдвигает романтическую теорию, что Плацидия предпочла молодого и довольно красивого гота постылому пожилому царедворцу, ветерану походов еще Феодосия I, однако истина кроется в том, что оба брака Плацидии и с Атаульфом, и впоследствии с тем самым Констанцием, были не по любви, а по принуждению, в силу обстоятельств. Олимпиодор пишет (имена – так в использованном переводе 1860 г.): «У Адаульфа требовали Плакидии. На этом настаивал особенно Константий, который впоследствии сочетался с ней браком. Но как данные Адаульфу обещания, особенно в отношении присылки к нему пшеницы, не были исполняемы, то Адаульф не возвращал Плакидии и уж замышлял о прекращении мира и о начатии войны…. Когда у Адаульфа требовали Плакидии, то он взаимно требовал обещанной ему пшеницы (413 г. по Р.Х., 10 Инд. 19 Гонория). Онорий и Константий не были в состоянии исполнить обещание, однако не менее того говорили, что они доставят пшеницу, как скоро получат Плакидию. Адаульф давал им тот же ответ… Адаульф хотел вступить в супружество с Плакидиею. Когда Константий требовал ее, то Адаульф делал самые тягостные предложения, для того чтобы в случае неудовлетворения иметь благовидный предлог удерживать у себя Плакидию».

Равеннского «жениха» Олимпиодор живописует по-разному – то положительно характеризуя, то сатирически, делая акцент на его бедность: «Константий был родом иллириец, из дакийского города Наиса. Со времен Феодосия Великого он участвовал во многих походах… Он был хороший человек и не поддавался корысти до женитьбы своей с Плакидою (421 по Р.Х.). но, сочетавшись с ней, он пристрастился к деньгам». «Константий, бывший уже давно десигнатом (т.е. назначенным на должность, но так еще и не вступившим в нее. – Е.С.), сделан консулом в Равенне (414 г. по Р.Х., Инд. 12, Гонория 20)… Для необходимых при консульском звании расходов найдено потребное и достаточное количество золота в имении Ираклиана (убийцы Стилихона, поднявшего потом в Африке бунт против Гонория. – Е.С.), который был убит за искание тирании. Однако не нашли столько, сколько надеялись. Недвижимое его имение простиралось всего до 2000 литр. Все это состояние получил Константий, испросив его зараз у Онория. Сей Константий был на выездах мрачен и суров; глаза его были большие, шея высокая, голова широкая. Сидя на коне, он совершенно прилегал к его шее и в таком положении бросал туда и сюда косые взгляды; он осуществлял собой для всякого пословицу: “Вид, достойный тирана”. Но за обедом и на пирах он был вежлив и приятен и часто вступал в споры с мимами, игравшими перед столом».

Переговоры с готами кончились тем, что Гонорий как бы нанял их орду для охраны Галлии, потрясаемой бродячими племенами варваров и восстаниями узурпаторов. Атаульф был пропущен через Альпы, но он, однако же, увел с собой и Плацидию. Может, она продолжала оставаться заложницей, а может, и прав Ф. Грегоровиус, когда писал: «Гордость Гонория уже пала настолько, что дозволяла ему отдать свою собственную сестру в жены варвару и грабителю Рима». Он же пишет: «После долгих переговоров король готов согласился покинуть Италию и, перейдя через Альпы, уйти в Галлию, где, получая жалованье от императора, Атаульф должен был усмирять узурпатора Иовина. Залогом мира были красавица Плацидия, самая дорогая добыча, полученная при разграблении Рима, некогда пленница Алариха, а теперь царственная невеста храброго короля варваров… Атаульф теперь поступал на службу к императору и отказывался от своих смелых замыслов стать самому цезарем. Историк того времени (Орозий. – Е.С.) вкладывает в уста сознающего свои силы короля слова, которыми превосходно определяется отношение политически еще не созревших готов к империи. “Сначала я страстно желал уничтожить имя римлян и сделать империю римлян империей готов – так, чтобы то, что было до сих пор Романией, стало Готией, и Атаульф стал тем, чем был до сего цезарь Август. Но опыт научил меня, что ни готы, при их необузданном варварстве, не могут следовать законам, ни государство не может существовать без законов, и я предпочел восстановить Римскую империю силой готов, чтобы потомство могло славить меня как реставратора государства, которого я не мог заменить другим. Вот почему я избегаю войны и стремлюсь к миру”».

Готский историк Иордан несколько иначе излагает события, приписывая пленение Плацидии не Алариху, а Атаульфу, да и место их бракосочетания указывает в Италии: «Атаульф, (по смерти Алариха. – Е.С.) приняв власть, вернулся в Рим и, наподобие саранчи, сбрил там все, что еще оставалось, обобрав Италию не только в области частных состояний, но и государственных, так как император Гонорий не мог ничему противостоять. Его сестру Плацидию, дочь императора Феодосия от второй жены, он увел из столицы пленницей. Однако, принимая во внимание благородство ее происхождения, внешнюю красоту и девственную чистоту, он сочетался с ней законным браком в Форуме Юлия, городе [провинции] Эмилии, с той целью, чтобы варвары, узнав об этом союзе, сильнее боялись империи, как соединенной с готами. Гонория же августа, хотя и истощенного силами, он, полный расположения к нему, не тронул, теперь уже как родственника, и двинулся к Галлиям».

Место бракосочетания Атаульфа и Галлы – очередная историческая загвоздка. Форума Юлия в провинции Эмилии не было – был Форум Ливия, совр. Форли. Форум же Юлия – совр. Фрежюс в Провансе (там Август держал захваченные у Антония корабли, пока они не сгнили, мы об этом писали ранее). Т.о. нельзя решить, женился ли Атаульф на Галле по прибытии в Нарбоннскую Галлию (так полагает В. Вегнер, например, видимо, с опорой на Идатия и Олимпиодора), либо же сделал это еще в Италии, довольно недалеко от Равенны. Э. Хаттон пытается примирить обе версии, изложив их и сославшись на цитированное выше известие Иордана, и полагает, что, возможно, было две церемонии, и торжества в Нарбонне были всего лишь годовщиной итальянской свадьбы или как бы подтверждением ее – однако автору эта оригинальная мысль представляется откровенно надуманной, ведь разногласие кроется именно в ошибке Иордана. Обратимся к Олимпиодору за описанием этого события; характерно, что он объясняет эту свадьбу уговорами Плацидии, какая уж тут любовь римлянки к готу! «Старанием Адаульфа и увещаниями Кандидиана бракосочетание Адаульфа с Плакидиею совершено в январе месяце в Нарвоне, в доме Ингения, одного из первых жителей этого города (414 г. по Р.Х., 12 Инд, 20 Гонория). В чертоге, убранном в римском вкусе, с царским великолепием, сидела Плакидия на первом месте. Адаульф сидел вместе с нею, в плаще и остальной римской одежде. Сверх других брачных даров Адаульф подарил Плакидии 50 красивых юношей, в шелковых одеждах. Каждый из них держал в руках по 2 больших подноса. Одни из подносов наполнены были золотом, другие драгоценными, или лучше сказать, бесценными камнями, награбленными в Риме готфами (такая форма в тексте, она до сих пор имеется в церковно-славянском языке. – Е.С.) во время взятия ими этого города. Потом пропеты были эпиталамии (свадебные песни). Аттал пел их первый, за ним Рустикий и Фивадий. Брак совершился среди игр и веселия варваров и бывших с ними римлян».

В Галлии Атаульф быстро навел порядок – отсеченные головы узурпаторов Иовина и Себастьяна были отосланы Гонорию в Равенну, и до самой своего конца Атаульф был другом римлян, что историк и богослов Орозий (ок. 385—420 гг.) объясняет так: «Атаульф не стал воевать с римлянами, а предпочел мир, поддавшись уговорам и советам своей жены Галлы Плацидии, женщины очень умной и достаточно религиозной, которая побуждала его к добрым делам». Как видим, новоиспеченная «королева готов» не затаила обиды против своих соотечественников, и в том числе брата, но помогала им. Царствовать ей, однако, довелось недолго: воинственные интересы Атаульфа привели его в Испанию; он обосновался в Барцелоне (совр. Барселона, ниже приводятся и иные варианты), где вначале скончался и был погребен Феодосий – сын-младенец Галлы и Атаульфа, а потом и сам Атаульф обрел свой конец, как повествует все тот же Олимпиодор: «Когда от Плакидии родился у Адаульфа сын, которого он назвал Феодосием, то он еще более оказывал дружбы римлянам; но так как Константий вместе с приверженцами своими противился миру, то расположение Адаульфа и Плакидии к римлянам не принесло плодов. По смерти дитяти, Адаульф и Плакидия сильно о нем скорбели (415 г. по Р.Х., Инд. 13, Гонория 20). Они положили тело в серебряный гроб и похоронили в одном храме, перед Варкеллоном (такая форма в тексте. – Е.С.). Затем убит и Адаульф, когда, по своему обыкновению, находился в конюшне, для осмотра собственных лошадей. Убийство совершил один из домашних готфов его, по имени Дувий, нашед удобное время к удовлетворению старой вражды; ибо прежний господин его, начальник части готфского народа, был умерщвлен Адаульфом. После того Адаульф принял в свой дом Дувия, который, мстя за первого господина, умертвил второго. Адаульф, умирая, велел своим возвратить Плакидию брату ее и, если можно, приобресть себе дружбу римлян».

Иордан приводит иную версию событий: «Укрепив свою власть в Галлиях, гот начал сокрушаться о положении в Испаниях, помышляя освободить их от набегов вандалов; он оставил свои сокровища с некоторыми верными людьми и с небоеспособным народом в Барцилоне, затем проник во внутренние Испании, где сражался непрестанно с вандалами; на третий же год, после того как покорил и Галлии и Испании, он пал, пронзенный мечом Эвервульфа в живот, – того самого [Эвервульфа], над ростом которого он имел обыкновение насмехаться. После его смерти королем был поставлен Сегерих, но и он, умерщвленный из-за коварства своих же людей, еще скорее покинул как власть, так и жизнь».

Возвращаемся к Олимпиодору за подробностями унижения, которому новый вождь готов подверг Галлу Плацидию: «Преемником Адаульфа был Сингерих, брат Сара; он достиг этого более происками и насилием, нежели по праву наследства и закону. Он убил (шестерых. – Е.С.) детей, рожденных от первой жены Адаульфа, вырвав их насильно из объятий епископа Сигисара, а царицу Плакидию, в поругание Адаульфу, заставил идти пешком перед своею лошадью вместе с другими пленниками. Это шествие продолжалось от города до двенадцатого столба (т.е. 12 миль. – Е.С.). Сингерих царствовал 7 дней и был убит. Повелителем готфов избран Валия».

Валии не была нужны ни Плацидия, ни конфликт с римлянами. «Эвплутий магистриан был послан к князю готфов Валии для заключения мира и для получения Плакидии. Валия принял охотно предложение Эвплутия, и по отсылке к нему 600 000 (мер) пшеницы (меры здесь – догадка переводчика С. Дестуниса; в греческом тексте – 60 мириад пшеницы, без уточнения конкретной меры веса; встречается информация, что по современному счету это могло быть 19 000 тонн. – Е.С.), Плакидия была выдана Эвплутию и отпущена к брату своему Онорию».

В Равенне ее ждал, как можно догадаться, новый брак с исстрадавшимся по ней Констанцием. У Галлы было иное мнение по этому поводу, но ее никто, разумеется, и не спрашивал: «В 11-е консульство царя Онория, когда Константий был консулом вместе с ним, во второй раз, совершено бракосочетание Плакидии с Константием (417 г. от Р.Х., 15 Инд, 23 Гонория). Она долго отказывалась от брака, и это заставило Константия гневаться на ее прислужников. Наконец в самый день вступления его в консульство царь и брат ее Онорий, взяв ее за руку, против воли предал в руки Константию. Брак был празднован блистательнейшим образом (1 января 417 г. – Е.С.). Плакидия родила от Константия дочь, которая названа Онориею (417 г. – Е.С.), потом и сына, нареченного Валентинианом (2 июля 419 г. – Е.С.), который еще при жизни Онория был пожалован в новелиссимы. Плакидия вынудила это у брата. По смерти царя и по низложении Иоанна, похитителя верховной власти (об этом см. ниже. – Е.С.), Валентиниан возведен на римский престол».

Видимо, рождение Валентиниана (419—455 гг., правил с 425 г.), упрочившее династию Феодосия I, привело бездетного Гонория к мысли сделать Констанция соправителем, что он и осуществил 6 февраля 421 г., причем в пику своей державной константинопольской родне, вероятно, имевшей виды на аннексию Гонориевой державы. Олимпиодор повествует: «Константий правил царством вместе с Онорием, который сам возвел его на престол, но почти против воли. Плакидия объявлена августою братом и мужем. Возведение Константия на престол объявлено царствовавшему на Востоке племяннику Онория, Феодосию, но оно не было принято. Константий занемог; он жалел о том, что принял царское достоинство, потому что не имел по-прежнему свободы выезжать и ходить как и куда вздумается, и ему как царю не было уже позволено забавляться играми, как он имел привычку (421 по Р.Х., инд. 4, Гонория 27). Он царствовал 7 месяцев, как это и во сне было ему предсказано: «6 уже кончились, настает седьмой». Он умер колотьями в боку (2 сентября 421 г. – Е.С.). Вместе с ним замерли и гнев царя и желание вести войну против Востока за то, что там не хотели признать возведение Константия на престол. (Выше уже была приведена цитата о том, что, женившись на Плацидии, Констанций «пристрастился к деньгам»; поэтому) …по смерти его, жалобы людей, обиженных им деньгами, стекались в Равенну со всех сторон; но легкомыслие Онория… и тесная связь с ним Плакидии делали все просьбы ничтожными и ослабляли силу закона».

Это, конечно, не к чести Феодосиевых детей. Более того, Олимпиодор показывает нам Галлу как кровожадную фанатичку. Византийский патриарх Фотий, великий просветитель и книжный муж (ок. 820—896 гг., на кафедре в 858—867 и 877—886 гг.), в выписках которого, кстати, и дошла до нас львиная доля фрагментов из утраченного труда Олимпиодора, цитирует его так: «Историк пишет диковинки о каком-то Ливании, который был родом из Азии и прибыл в Равенну в царствование Онория и Константия (421 по Р.Х., 4 Инд, 27 Гонория). Он был весьма сведущ в таинствах. Он обещал действовать против варваров и без военной силы. Потом, когда он доказал на опыте свою силу и когда слух о нем так распространился, что дошел до царицы Плакидии, то сей чудодей был убит. Плакидия, говорит историк, грозила Константию разводом, если бы остался в живых Ливаний, колдун и неверный».

Далее судьба Плацидии довольно круто повернулась; о причинах можно только догадываться, но явно, что они были серьезны, раз Гонорий прогнал свою сестру вместе с ее детьми в Константинополь. Известия Олимпиодора довольно скупы; однозначно, конечно, дело касалось власти – может, Галла слишком рано стала списывать брата со счетов (а такое ведь встречается отнюдь не только в императорских семьях…), а намек о любовной связи брата с сестрой мы, пожалуй, комментировать и тем паче смаковать не будем, чай, не желтая пресса: «По смерти мужа ее Константия Онорий обнаружил такое расположение к сестре, что эта их любовь не в меру и частые в уста поцелуи внушили многим подозрение в преступной связи. Однако кознями Спадусы и Эльпидии, кормилицы Плакидии, которым она была сильно предана, и содействием Леонтия, ее куратора (т.е. управляющего имением. – Е.С.), возродилась между ею и Онорием вражда, от которой в Равенне возникли частые мятежи, и дело дошло до драки, ибо и на стороне Плакидии было множество варваров, преданных ей по причине брака ее с Адаульфом и с Константием. Наконец, возгоревшаяся вражда и заступившая дружбу ненависть привели к тому, что Плакидия со своими детьми была сослана в Византию, после того как брат ее одержал над нею верх. Один Вонифатий (так в цитируемом тексте; более привычна западная форма, Бонифаций, комит Африки в 422—432 гг., погиб в междоусобии в Италии в 432 г.; о нем подробнее ниже. – Е.С.) остался верен ей и из Африки, над которой он начальствовал, посылал ей денег, сколько мог, и оказывал к ней уважение. Впоследствии он всеми мерами содействовал ей к получению царства».

Гонорий умер 15 августа 423 г.; пока в Константинополь шли о сем «грамоты известительные», западноримский престол узурпировал некий Иоанн. Об этих событиях мы имеем, кроме краткого пересказа Олимпиодора, еще и более пространный, но полный типичной псевдоблагочестиво-христианской мути рассказ Сократа Схоластика (ок. 380 – после 439 гг.); оба автора неплохо дополняют друг друга; итак, Сократ пишет: «Об Иоанне, который по смерти царя Гонория тиранствовал в Риме, и о том, как Бог, преклоненный молитвами Феодосия, предал его во власть римского войска. Когда царь Гонорий скончался, самодержец Феодосий, получив о том сведение, скрывал его и то так, то иначе держал народ в неведении, а между тем тайно послал войско в Салоны, город Далмации, чтобы в случае какого-либо возмущения в западных областях усмирители были недалеко. Распорядившись таким образом, он уже потом объявил о смерти своего дяди. Но в это время первый из царских секретарей, Иоанн, не вынесши счастия занимать столь высокий пост, захватил себе царскую власть и послал посольство к самодержцу Феодосию – просить его о принятии себя в цари. Феодосий послов отдал под стражу, а против Иоанна выслал военачальника Ардавурия, который совершил особенные подвиги в Персидскую войну». Олимпиодор дополняет Сократа, уделяя внимание нашей героине: «Плакидия вместе с детьми отправлена была Феодосием из Константинополя против похитителя Иоанна. Она приняла достоинство августы, а сын Валентиниан – достоинство новелиссима (423 г. по Р.Х. Инд. 6, Феодосия М. 16 г.). (Интересно, то ли здесь выписки Олимпиодора противоречат друг другу, ведь Плацидия уже была августой, а Валентиниан – новелиссимом, либо для придания солидности их миссии и легитимности их власти потребовалось нечто вроде повторной процедуры, но теперь уже со стороны константинопольского двора; явно, что константинопольский двор сделал ставку на Валентиниана как на законного императора, и перед отправлением он даже был обручен с дочерью Феодосия, Евдоксией. – Е.С.) Вместе с нею отправлены войско и полководец обеих сил Ардавурий, вместе с сыном Аспаром; третий полководец был Кандидиан. По прибытии в Фессалонику посланный туда от Феодосия Илион, магистр оффикиев (более привычна латинизированная форма – «оффициев» или «оффиций», нежели данная, греческая; этот чиновник совмещал функции руководителя императорской канцелярии и ряда «министров» – иностранных и внутренних дел, который заведовал приемом послов, охраной императора, разведкой, вооружением, транспортного и почтового сообщений и т.д. – Е.С.) надел одежду кесаря на Валентиниана, которому было 5 лет от роду». Цитируем далее Сократа: «Ардавурий прибыл в Салоны и, оттуда переплыв в Аквилею, попал, как думали, в несчастие (хотя это несчастие имело последствия весьма счастливые), потому что поднявшийся неблагоприятный ветер предал его в руки тирана. Овладев им, тиран надеялся поставить самодержавца в необходимость согласиться на свою просьбу и объявить себя царем, если захочет сохранить военачальника. В самом деле, и царь, узнав об этом, и посланный против тирана полководец были в крайнем беспокойстве, как бы Ардавурий не потерпел от тирана какого-либо зла, а сын Ардавурия, Аспар, получив сведение, что тиран держит его отца в плену и что к нему на помощь пришли многие тысячи варваров, не знал, что и делать. Тогда-то опять обнаружилась сила молитвы боголюбезного царя, ибо ангел Божий, в виде пастуха, явился руководителем Аспара и его сопутников и провел их через болото, лежащее пред Равенной, так как в этом городе жил сам тиран и держал под стражей военачальника. Говорили, что здесь никто и никогда не хаживал, но и этот непроходимый путь Бог сделал тогда удобопроходимым. Итак, прошедши, как по суху, по водам болота и нашедши городские ворота отворенными, они овладели тираном. Тут благочестивейший царь снова выразил обычное себе благоговение перед Богом, ибо когда возвестили ему о смерти тирана, что случилось в то время, как даваемо было зрелище в ипподроме, он сказал народу: “Послушайте, оставим лучше удовольствие цирка и отправимся в церковь принести благодарственные молитвы Богу за то, что Его десница потребила тирана”. Лишь только это было сказано, зрелище тотчас закрылось и было оставлено, и все через ипподром пошли в Божию церковь, единогласно воспевая вместе с царем благодарственные песни, так что весь город тогда сделался одной Церковью. Пришедши же в церковь, народ провел там целый день» (характерно, что в сем умилительном рассказе ни слова не сказано о страшной резне и грабежах, учиненных варварами Аспара в Равенне; ну вся христианская литература по большей части так доселе и пишется, елейно-лакировочно). Олимпиодор более трезв, и в роли «ангела Божия» вполне реально выступил Кандидиан: «По вступлении в Италию Ардавурий был пойман войском похитителя, отправлен к нему и сделался его другом. Сын его и Плакидия были в крайней горести; но Кандидиан, взяв много городов и оказывая отличные подвиги, рассеял их печаль и утешил их (425 по Р.Х., инд. 8, Феодосия М. 18). Тиран Иоанн был убит (точнее, предан позорной казни на аквилейском ипподроме. – Е.С.), и Плакидия вместе с кесарем, сыном своим, вступила в Равенну. Илион, магистр и патрикий, занял Рим. Все туда приехали, и семилетний Валентиниан облечен в царскую одежду». Аспар впоследствии достиг больших чинов в Восточной Римской империи, возвел на престол Льва I Мясника (401—474 гг., правил с 457 г.), который потом его своевременно и казнил (471 г.) для собственной безопасности.

К слову, при одном из морских переездов при путешествии от Константинополя до Равенны Галла с детьми попала в сильную бурю, избавлением от погибели она посчитала себя обязанной св. апостолу Иоанну Богослову, благодаря чему земля Равенны обогатилась прекрасным памятником архитектуры – базиликой Св. Иоанна, но подробнее об этом – позднее, когда от истории самой Галлы Плацидии мы перейдем к архитектуре ее эпохи. Пока же она, казалось бы, достигла апогея своей славы и власти: как регент, она имела право царствовать до 437 г., но на деле, фактически, управляла имперскими делами вплоть до смерти – ее сын оказался малопригоден как правитель и нашел свое призвание в пьянстве и разврате. Прокопий возлагает вину за это на Галлу Плацидию: «Его мать Плацидия вырастила и воспитала этого василевса в распущенной неге и роскоши, и поэтому он с детства предавался всяким порокам. Он по большей части общался со знахарями и с теми, кто гадает по звездам; он безумно предавался любовным связям с чужими женами, ведя беззаконный образ жизни». Но это был не единственный ее промах: и сама Плацидия оказалась не на высоте государственного управления. Была ли в этом ее вина? Несомненно, хотя ее размер мы устанавливать не будем, это бесполезно и бессмысленно. Обратимся к изложению фактов.

Западную Римскую империю при Галле Плацидии подточило соперничество двух имперских полководцев, Аэция (390-е – 454 гг.) и Бонифация (погиб в 432 г.). Прокопий Кесарийский дал им высокую оценку в «Войне с вандалами»: «Было два римских полководца, Аэций и Бонифаций, оба исключительной доблести и по опытности в военном деле не уступавшие никому из своих современников. Хотя они не имели согласия в том, как вести государственные дела, оба они были одарены таким величием духа и такими выдающимися качествами, что если бы кто назвал того или другого “последним из римлян”, он бы не ошибся. Ибо вся римская доблесть оказалась сокрытой в этих мужах». Впрочем, Прокопий, пожалуй, не совсем прав в своей оценке. Аэций ведь хотя впоследствии и остался в истории славным победителем гунна Аттилы – «бича Божия» (ум. в 453 г.), но подковерная мышиная возня была ему не чужда (в итоге он и сам пал ее жертвой, но позже), да и Бонифаций такого натворил с призванием вандалов… Вильгельм Вегнер пишет: «Два лица, храбрых, опытных в военном искусстве и сведущих в делах, могли бы быть опорами западного трона; но Плацидия не умела управлять сильными умами, разжигать их взаимное соревнование на службе государства: она колебалась и старалась кротостью достигнуть цели там, где нужны были сила и решительность. Бонифаций, наместник Африки, остался верен императорскому дому, когда… Иоанн захватил императорский венец (об этом писал Олимпиодор. – Е.С.). Его соперник Аэций, со стороны отца бывший германского происхождения, примкнул, напротив, к повстанцам (в частности, он вел к Иоанну вспомогательные войска гуннов. – Е.С.). Тем не менее благодаря своей ловкости он не только получил прощение от Плацидии, но и достиг ее доверия, которым и злоупотреблял для свержения Бонифация, своего соперника» (правда, есть глухие упоминания о том, что Галла из страха перед Аэцием не раз пыталась организовать его убийство – но, видимо, недостаточно старалась). Прокопий так повествует об интриге Аэция: «Бонифация… Плацидия назначила главнокомандующим всеми военными силами в Ливии. Это было не по душе Аэцию, однако он не подал виду, что ему это не нравится. Их вражда еще не обнаруживалась, но была скрыта под личиной приязни. Когда Бонифаций оказался уже далеко, Аэций оклеветал его перед Плацидией, говоря, что он хочет незаконно захватить власть над Ливией, отняв у нее и у василевса всю эту область; он говорил, что ей самой нетрудно убедиться в справедливости его слов: если она вызовет Бонифация в Рим, он ни в коем случае к ней не явится. Когда Плацидия это услышала, ей показалось, что Аэций говорит верно, и она так и поступила. Аэций же, предупредив ее, тайно написал Бонифацию, что мать василевса злоумышляет против него и хочет его погубить. Он утверждал, что есть у него и серьезное доказательство, а именно то, что очень скоро Бонифаций будет без всякой причины отозван в Рим. Вот что гласило письмо. Бонифаций не пренебрег тем, что было в нем написано, и когда вскоре явились к нему посланники, чтобы позвать его к василевсу, он отказался повиноваться василевсу и его матери, никому не сказав о предупреждении Аэция. Услышав такой ответ, Плацидия стала считать Аэция в высшей степени преданным государю и начала обдумывать, как ей поступить с Бонифацием. Тот же, понимая, что не может противиться василевсу и в то же время, если он вернется в Рим, ему не ждать пощады, стал размышлять, как бы ему заключить, насколько возможно, соглашение с вандалами, которые, как было сказано раньше, поселились в Испании, недалеко от Ливии». Так, попав в стесненное положение, Бонифаций заключил соглашение с испанскими вандалами, отдав им две трети Ливии.

Интрига Аэция раскрылась следующим образом, как повествует Прокопий: «В Риме друзья Бонифация, зная его характер и видя странность этого поступка, оказались очень удивлены тем, что Бонифаций захотел стать тираном; некоторые из них по приказу Плацидии отправились в Карфаген. Там, встретившись с Бонифацием, они увидели письмо Аэция и, услышав эту историю, со всей поспешностью вернулись в Рим и рассказали Плацидии, почему Бонифаций так поступил по отношению к ней. Она была поражена, но не причинила Аэцию никакого вреда, даже не упрекнула его за поступок, принесший вред царскому дому, поскольку он имел великую силу, а государство в это время было уже в очень тяжелом положении. Друзьям же Бонифация она рассказала о данном ей Аэцием совете и клятвенно просила их, чтобы они, если возможно, убедили Бонифация вернуться на родину и не допустить, чтобы Римская держава лежала под пятою варваров. Когда Бонифаций узнал об этом, он раскаялся в своем поступке и в своем соглашении с варварами и стал умолять их, давая им тысячу обещаний уйти из Ливии. Но вандалы не соглашались на его просьбы; напротив, считали себя оскорбленными». Началась война, вандальский вождь Гизерих (Гензерих, Гейзерих; ок. 389—477 гг., правил с 428 г.) разбил Бонифация, загнав его в город Гиппон и осадив его там. Хотя 14-месячная осада окончилась для вандалов безуспешно, но отметим, что на третьем ее месяце, 28 августа 430 года, скончался местный епископ – Блаженный Августин Аврелий (354—430 гг.). Вторая решающая битва, проигранная Бонифацием, фактически отдала Римскую Африку под власть вандалов. Вернувшись в Италию и примирившись с Плацидией (по Прокопию, «Бонифаций, прибыв к Плацидии, рассеял ее подозрения, доказав, что они были возведены на него несправедливо»), Бонифаций начал с Аэцием междоусобную войну и разбил его при Аримине – есть сведения, что он вызвал Аэция на поединок и был смертельно им ранен, так что, победив, он умер через 3 месяца, а бежавший к гуннам Аэций вернулся и вновь занял высокий пост. Однако междоусобие Плацидиевых львов дало ужасные всходы: западная и восточная части Римской империи попробовали было справиться с вандалами, но дело кончилось провалом – сначала были разбиты их войска, а потом, когда Византия собрала было мощный флот и перевела большой воинский контингент на Сицилию, стремясь использовать ее как плацдарм, она отозвала назад выдвинутые ею войска ввиду вторжения Аттилы. Вандалы же, не торопясь, прибирали к рукам африканские города (сданный византийцами Гиппон на 8 лет стал их временной столицей – до захвата Карфагена), срывали стены всех крепостей (кроме Карфагена), а потом, с 440-х гг., начали устраивать свои знаменитые морские походы – в том числе на Сицилию (пала в 442 г.), Италию и Керкиру (450 г.), а потом и на Рим (455 г.), откуда вывезли много всякого добра и пленных, благодаря чему печально обессмертили свое племенное имя. Теперь любой знает, что такое вандализм. Впрочем, этого Плацидия уже не увидела.

Чем еще она занималась в качестве христианской августы? Естественно, строительством и благоукрашением храмов. О Равенне мы скоро поговорим особо, а так еще можно отметить финансовые вливания Галлы в такие римские храмы, как базилики Св. Павла За стенами (basilica di San Paolo fuori le Mura) и Св. Креста в Иерусалиме (Santa Croce in Gerusalemme, не сохр.). Она же выстроила на месте древнегреческого акрополя в итальянской Анконе храм Священномученика Кириака, епископа Иерусалимского (византийский храм более позднего времени доныне стоит на основе Плацидиевой церкви, а мощи св. Кириака Галла сама привезла в Анкону из Иерусалима; по христианским легендам, св. Кириак прежде был иерусалимским жителем Иудой, указавшим св. царице Елене, где искать Животворящий Крест, на котором был распят Иисус Христос; впоследствии крестился, стал христианским епископом и умер мученически. Итальянские судмедэксперты в 1979 г. провели обследование мощей, показавшее, что епископ скончался в возрасте приблизительно 65 лет от сильного удара по правой стороне головы; кроме того, были засвидетельствованы порез на шее и следы свинца на нёбе и в трахее, что практически соответствует обстоятельствам мучений, зафиксированным в житии, где сказано о том, что ему залили в рот расплавленное олово). Еще покровительство Галлы духовенству выразилось в том, что она подарила попам свой дворец в Константинополе. Не будем забывать, что она жила в эпоху становления христианской догматики и ожесточенных богословских споров о природе Христа, Богоматери и т.д. Тогда не только императрица – простая торговка была вовлечена в богословствование, просто у последней было меньше возможностей на что-то влиять: как сатирически писал св. Григорий Нисский (ок. 335—394 гг.): «Все полно людьми, рассуждающими о непостижимом, – улицы, рынки, перекрестки. Спросишь, сколько оболов надо заплатить, – философствуют о рожденном и нерожденном. Хочешь узнать цену на хлеб – отвечают: “Отец больше Сына”. Справишься, готова ли баня, – говорят: “Сын произошел из ничего”». По крайней мере известно, что Плацидия писала послания своему константинопольскому племяннику безвольному Феодосию II (401—450 гг., правил с 402 г.) и его сестре, мрачной фанатичке Пульхерии (399—453 гг.), высказываясь в защиту взглядов папы Льва I на Эфесском соборе 449 г., вошедшем в историю как «разбойничий». (Собор низложил константинопольского патриарха Флавиана, который при этом был так нещадно избит враждебными монахами, что от побоев умер и впоследствии был причтен к лику святых; позиция папы Льва, выступившего против монофизитства, т.е. исповедания во Христе единой Богочеловеческой природы – фактически даже Божественной, «переварившей» человеческую, а не двух, Божественной и человеческой, как исповедуется Церковью; при этом, как писал Лев, «…каждое из двух естеств в соединении с другим действует так, как ему свойственно», «…хотя в Господе Иисусе Христе одно лицо – Бога и человека»), фактически на соборе 449 г. озвучена не была, зато обрела свое торжество на Халкидонском соборе 451 г. (Вселенском Четвертом), когда все собравшиеся епископы восклицали: «Лев дал образец веры, и мы следуем ему… Так все веруем! Лев и Анатолий так веруют!.. (Послание Льва – это) вера отеческая, апостольская, православные так веруют, анафема тому, кто не так верует!.. Лев так верует, как мы веруем!.. Как Лев веруем, противоречащие – евтихиане. Лев изложил православно»). Письма Галлы Плацидии (а также совместное послание ее с сыном и послание невестке) сохранились в корпусе документов IV Вселенского собора, и мы имеем счастье представить некоторые из них читателю (не все, поскольку они однообразны), равно как сохранились и ответы Феодосия своей тетке (приводим его), двоюродному брату и его жене (написание имен и топонимов согласно изданию 1908 г.).

«Высочайшие послания, отправленные от государя нашего Валентиниана и блаженной памяти Плакиды и досточтимой императрицы Евдоксии, к священной памяти Феодосию, чтобы он повелел созвать собор в странах Италии.

Государю Феодосию, славному, победителю и триумфатору, постоянному императору и отцу, Валентиниан, славный, победитель и триумфатор, постоянный император и сын. Когда я прибыл в город Рим для умилостивления Божества, в следующий день пошел в храм Апостола Петра, и там, после священной ночи апостольского дня, был умоляем и римским епископом и вместе с ним другими, собравшимися из разных областей, писать к вашей кротости относительно веры, которая – хранительница всех верных душ, – как говорят, возмущена. Эту веру, преданную нам от наших предков, должны мы защищать со всем подобающим благочестием и сохранять в наши времена достоинство собственного нашего благоговения к блаженному апостолу Петру; ибо, – государь священнейший отец и досточтимый император, – блаженнейший епископ города Рима, за которым древность преимущественно пред всеми признала первенство священства, должен иметь место и возможность судить о вере и священниках. А для этого, по обыкновению соборов, и константинопольский епископ приглашал его письменно по случаю происшедшего спора о вере. Итак, я не отказал ему, когда он этого требовал и заклинал общим нашим спасением, и согласился обратиться к твоей кротости с своим прошением о том, чтобы вышеупомянутый священник, созвав со всего мира прочих священников внутри Италии, удалив всякий предрассудок и узнав при тщательном расследовании в самом начале все дело, которое возникло, произнес бы суждение, какого требуют и вера и разум истинного Божества. Ибо в наши времена дерзость не должна торжествовать над потрясенным благочестием, когда до сих пор была сохраняема непоколебимая вера. Для лучшего же удостоверения вашего достоинства мы отправили даже деяния, из которых ваше благочестие уразумело бы и желания и воззвания всех».

«Послание императрицы Галлы Плакиды к императору Феодосию – сыну.

Государю Феодосию, победителю и триумфатору, постоянному императору – сыну, Галла Плакида, благочестивейшая и славная, постоянная императрица и мать. Так как при самом вступлении в древний город мы имели то усердие, чтобы почтить блаженнейшего апостола Петра, то, при нашем поклонении пред алтарем мученика, досточтимейший епископ Лев, окруженный множеством епископов, которых он, по причине первенства или достоинства своего места, собрал из бесчисленных городов Италии, едва сдерживаясь, прослезился после молитвы пред нами за веру кафолическую, представляя также в свидетели самого верховного из апостолов, к которому мы недавно прибыли, и, смешивая слезы с словами, расположил и нас к участию в своем плаче. Ибо немалое лишение заключается в том, что́ сделано; потому что вера, которая в продолжении стольких времен правильно сохраняема была священнейшим нашим отцом, Константином, который первый воссиял христианином для империи, возмущена согласно с мнением одного человека, который, как говорят, ничего более не произвел на соборе в городе Эфесе, кроме ненависти и споров, нападая на Флавиана, епископа Константинопольского, силою и страхом воинов, за то, что он прислал жалобу к апостольскому престолу и ко всем епископам здешних стран чрез тех, которые отправлены были на собор досточтимейшим епископом Рима и которые, по определениям Никейского собора, обыкновенно присутствуют на соборах, – государь священнейший сын, досточтимый император. Итак, в этом деле твоя кротость, противодействуя таким волнениям, пусть повелит, чтобы истина веры и кафолического благочестия сохраняема была неомраченною, так, чтобы по правилу и определению апостольского престола, который и мы признаем старейшим, с восстановлением Флавиана в достоинство священства и пребыванием его во всем невредимым, суд над ним перенесен был на собор апостольской кафедры, на которой считается первым тот, кто удостоился получить небесные ключи и кто украсил собою первенство епископства. Почему и нам должно во всем сохранять уважение к этому величайшему городу, который признается владыкою всех городов. Нужно же со всею тщательностию позаботиться еще и о том, чтобы то, что в прежние времена сохранял наш род, не было унижено нами и чрез такой пример не произошли бы расколы между епископами и святыми церквами».

«Послание Галлы Плакиды к Пульхерии Августе, в котором осуждается второй Эфесский собор.

Благочестивейшая Галла Плакида, постоянная императрица, Элии Пульхерии, благочестивейшей и постоянной императрице. Движимые чувством благочестия, мы пожелали взглянуть на Рим, при многочисленных стечениях, и почтить своим присутствием пределы святых, о которых нам известно, что они за свою добродетель обитают на небе и не презирают того, что́ находится долу. Ибо мы считаем делом законопреступным презирать установление праздников. Итак, когда мы находились при блаженном апостоле Петре, там досточтимейший папа Лев, окруженный множеством священников, первый предстал пред нас по достоинству своего сана. Он, по причине вздохов наполнявшей его скорби, не мог ясно высказать в словах своего желания. В прочем превозмог себя твердостию священнической мудрости, так что удержал немного свои слезы и ясно выразил дело оскорбленной веры, как ее защитник. Из его речи мы узнали, что в наши времена потрясена вера кафолическая, которую до сих пор сохраняли родители нашего рода, начиная от нашего отца Константина. Ибо говорят, что возбуждено нечто злонамеренное против константинопольского епископа по воле какого-то одного человека. И так мы узнали, что на Эфесском соборе, на котором ни один не соблюл ни священнического чина, ни правила, все произведено без рассмотрения того, что́ божественно; потому что, как говорят, высокомерие и несправедливость взяли силу для осуждения некоторых; что в наше время представляется ужасным. Итак, благочестивейшая и досточтимая дочь – Августа, вера собственно должна возыметь свою силу. Поэтому твоя благосклонность, которая всегда действовала с нами заодно, пусть и теперь благоволит одинаково с нами мыслить относительно веры кафолической, так, чтобы все, постановленное на оном возмутительном и жалком соборе, было отменено со всею силою, дабы, при невредимом пребывании всех, дело о епископстве отправлено было на суд апостольской кафедры, на которой держит начальство над священством первый из апостолов – блаженный Петр, получивший даже и ключи Небесного царства. Мы должны отдать во всем первенство бессмертному общению, которое владычеством своей силы наполнило весь мир и нашей империи предоставило управлять вселенною и охранять ее».

«Ответное послание Феодосия к Галле Плакиде.

Государыне моей Плакиде, досточтимой императрице, Феодосий. Из послания твоей кротости мое постоянство узнало, о чем досточтимейший патриарх Лев просит твое постоянство. Поэтому в настоящем своем послании мы объявляем, что относительно сказанного досточтимейшим епископом часто было писано и полнее и яснее, из чего без всякого сомнения видно, что мы ничего иного не определяли, не постановляли и не думали, кроме веры отеческой, или божественного учения, или определений досточтимейших отцов, которые уже давно по моему повелению собрались в Ефесе, подобно тому, как это было при священной памяти Константине в городе Никее. Но мы приказали постановить в Ефесе только то, чтобы все, которые возмущали святые церкви вредною язвою, были достойно удалены. И это досточтимейшими пресвитерами было определено не к сокрушению, а к согласию и чистому скреплению достойной уважения веры. Флавиан же, который, как говорят, был зачинщиком этого спора, по священному приговору удален от дел церковных. Итак, зная это, твоя кротость, госпожа священнейшая мать и досточтимая императрица, пусть не подозревает и не думает, будто мы когда-нибудь мыслили противно преданной нам вере, как говорят некоторые».

Как видим, Галла была бы не прочь провести у себя такое грандиознейшее церковное мероприятие, как Вселенский собор. Эти бы усилия – да в нужное русло, военно-гражданское… Это и погубит Византию, когда, при обилии тунеядствующих монахов, на последнюю защиту Константинополя от силы 5000—7000 воинов наскребли…

Из жития св. Германа Осерского (Сен-Жермен-л’Осеруа, ок. 378—448 гг.), написанного Констанцием Лионским ок. 480 г., известно, что св. Герман бывал в Равенне у Плацидии, заступаясь за взбунтовавшихся соотечественников-армориканцев (жителей Бретани). Он беседовал и с самой Галлой, и с епископом Петром Хрисологом, заодно совершил пару дежурных для уважающего себя святого чудес (очередное воскрешение и поистине донкихотское освобождение равеннских заключенных), получил и прощение мятежникам, и богатые дары, а потом, получив свыше уведомление о скорой смерти, попросил Плацидию отправить его тело в Осер, поболел неделю и умер 31 июля 448 г.

Наконец, и сама Галла скончалась 27 ноября 450 г. в Риме. Вопрос о месте ее погребения однозначно не решен, и вряд ли когда-либо будет. В то время как одни историки полагают, что раз она скончалась в Риме, то и погребена была там, другие считают местом ее погребения, согласно традиции, мавзолей в Равенне, носящий ее имя (что дало Э. Хаттону повод описать ее посмертное шествие из Рима в Равенну на кипарисовом троне). Этим вопросом мы займемся детальнее при описании мавзолея и анализе имеющейся о нем информации; пока же совсем вкратце поведаем о судьбе детей Галлы. Валентиниан отдавал предпочтение Риму, а не Равенне, что косвенно подтверждается перебоем в чеканке равеннских монет после 450 г. Когда Аэций разбил Аттилу на Каталаунских полях в 451 г., а особенно – когда в 453 г. устроил помолвку своего сына с дочерью императора, придворная клика сочла его усиление чрезмерным, и в итоге внявший нашептываниям Валентиниан собственноручно с помощью евнуха убил героя-полководца. Прокопий, воистину не просто историк, но художник, одним штрихом показал всю мерзость и глупость содеянного: «Один римлянин произнес прославившую его замечательную фразу. Когда василевс спросил его, хорошо ли он сделал для себя, убив Аэция, он ответил, что он не может знать, хорошо ли это или нет, но что очень хорошо знает, что василевс левой рукой отрубил себе правую». Уже в 455 г. Валентиниан был убит – то ли из-за происков сенатора Петрония Максима, жену которого он изнасиловал и который и начал осуществлять свою дальновидную месть, подготовив сначала убийство Аэция, то ли верным дружинником-варваром Аэция, отомстившим за своего полководца по германским законам кровной мести (или этих готов было двое). Так или иначе, Римом овладели вандалы, которых (по Прокопию) вызвала Евдоксия – вдова Валентиниана, на которой женился воцарившийся и овдовевший к тому времени Максим: «Как-то, находясь с Евдоксией на ложе, он сказал ей, что все это он совершил из-за любви к ней. Евдоксия, сердившаяся на Максима и раньше, желавшая отомстить за его преступление против Валентиниана, теперь от его слов еще сильнее вскипела на него гневом, и слова Максима, что из-за нее случилось это несчастие с ее мужем, побудили ее к заговору. Как только наступил день, она отправила в Карфаген послание, прося Гизериха отомстить за Валентиниана, умерщвленного безбожным человеком, недостойным ни его самого, ни его царского звания, и освободить ее, терпящую бесчестие от тирана». Итог известен: Рим пал, его жители в ярости побили императора камнями, императрицу и ее дочерей варвары увезли в полон, прихватив не только груды золота, серебра и драгоценностей, но даже ободрав медь с крыши храма Юпитера Капитолийского.

История Гонории, сестры Валентиниана, кажется словно написанной по тому же сценарию, что и история Евдоксии. Ее готовили к безбрачию (видимо, чтоб сократить количество претендентов), но она этому воспротивилась, причем весьма действенно, с главным распорядителем императорского дворца Евгением. Вроде бы их любовь сказалась так, что это стало всем заметно, хотя точных данных о ребенке Гонории нет. Евгения казнили, Гонорию сослали из Равенны по привычному маршруту ссыльных западных владык – в Константинополь, где содержали под строгим надзором. Тогда-то, как передают, она и послала из заточения кольцо свирепому Аттиле с предложением своей руки и права на часть Римской империи (как пишет Иордан: «Рассказывали, что эта Гонория по воле ее брата содержалась заточенная в состоянии девственности ради чести дворца; она тайно послала евнуха к Аттиле и пригласила его защитить ее от властолюбия брата – вовсе недостойное деяние: купить себе свободу сладострастия ценою зла для всего государства»). Страшный жених повел свои орды к Константинополю, требуя дань, невесту и приданое; Гонорию отослали обратно в Равенну. Аттила пошел туда, но был остановлен Аэцием и готами на Каталаунских полях. Оправившись от поражения, он с новыми силами пошел на Италию за своей невестой и даже подступил было к Риму (с этим моментом связан знаменитый сюжет о переговорах папы Льва со свирепым гунном). От Рима Аттила отступил (конечно, не столько вразумленный красноречивым папой или устрашенный видением апостолов Петра и Павла с мечами, сколько ударом восточно-римского императора Маркиана (392—457 гг., правил с 450 г.) в тыл гуннам), ушел в Паннонию и грозил вернуться, если ему не отдадут Гонорию (см. у Иордана: «(Аттила) угрожал, что нанесет Италии еще более тяжкие бедствия, если ему не пришлют Гонорию, сестру императора Валентиниана, дочь Плацидии Августы, с причитающейся ей частью царских сокровищ»), однако умер на очередной своей свадьбе с бургундкой Ильдикой (453 г.; утешался, бедный, от тоски по дочери Плацидии). Судьба его равеннской «невесты» оказалась безрадостной: либо она умерла в заточении вскоре после 454 г. (так как если она «сидела» в Риме, вандалы ее в 455 г., по крайней мере, уже не освободили или не пленили, стало быть, она была к тому времени уже мертва) – либо, что более вероятно, дочь блистательной Галлы Плацидии была казнена за измену.

Так или иначе, дети Галлы Плацидии весьма «постарались» для того, чтобы приблизить конец Западной Римской империи. Да и сама Галла, как пишет Е.В. Федорова, «…не обладала должными качествами ума и характера, чтобы удержать в своих руках разваливающуюся империю (это никому уже не было под силу)». Череда маскарадных императоров, до 476 г. воистину бывших у власти (то есть около нее) при различных варварских вождях, не заслуживает даже перечисления, хотя мы его, конечно, сделаем чуть позже. О гибели Западной Римской империи мы немного поговорим в начале следующей главы, теперь же следует заняться описанием архитектурных памятников Равенны эпохи Галлы Плацидии, и уж если по справедливости, ее вклад в собственно историю не особо велик и отчасти деструктивен, то вклад в историю искусства поистине бесценен.

Первым объектом, о котором мы поговорим детально, является базилика Св. апостола и евангелиста Иоанна Богослова, возведенная по обету. Она и сейчас возвышается минутах в 15 ходьбы от руины так называемого дворца Теодориха, однако ныне ее можно уподобить пустому ларцу для сокровищ: шкатулка есть, а драгоценности из нее выгребли… И не древние варвары, а, по историческим меркам, довольно современные, причем в сутанах. Выше уже высказывалась мысль о том, что история должна помнить убийц культуры и искусства. На сей раз таким вандалом оказался аббат Тезео Альдрованди, повелевший в 1568 г. уничтожить уникальные мозаики. Все былое великолепие осталось лишь в древних описаниях, еще более удручающих при взгляде на неестественную белизну базиликальных стен и апсид. Этот храм должен был прославлять и св. Иоанна, и свершенное им чудо, и, главное – всю «феодосианскую» семью Плацидии. Ее повелением уже в 425 г. на краю бывшего древнего кладбища в Равенне была выстроена трехнефная базилика Св. Иоанна Богослова. Благочестивую императрицу удручало одно: поскольку апостол Иоанн, как утверждает предание, телесно исчез из своей могилы в Эфесе вскоре после похорон, то соответственно мощей от него не осталось; видимо, и с другими реликвиями дело обстояло худо – и тогда во время ночной молитвы в новом храме Галле и ее духовнику Барбациану из Антиохии (впоследствии святому, чье погребение сохраняется в кафедральном соборе Равенны, сменившем базилику Урсиану) явился, не более и не менее, сам любимый ученик Христов в епископском облачении с кадилом в руке. Богослов покадил алтарь, принял восхваление от Галлы и Барбациана, после чего исчез, передав императрице одну из своих сандалий, как раз и ставшую главной реликвией базилики.

Дж. Арган считает, что эта базилика (правда, он датирует ее основание 430 г.) «…стала прототипом других творений равеннской архитектуры… Выбор в пользу ясной раннехристианской конструкции… отражает, по-видимому, более созерцательную, менее политизированную религиозность епископа Пьера Кризолога (так в тексте перевода. – Е.С.), являвшегося советником Галлы Плацидии». Изначально храм делился на три нефа двумя рядами по 9 колонн, а 9-метровый притвор, по сравнению с основным объемом храма, расширялся на север и юг, где были обустроены две часовни размерами 7×6,5 м. Вход в притвор украшали 6 колонн. Позднее, в VII—IX вв., притвор был соединен с общим объемом храма, ряд разделительных колон доведен до 12, боковые часовни снесены. Размерения храма – 49,75×22,20 м. Интересна конструкция восточной – алтарной – части: центральный неф заканчивается полигональной 7-частной апсидой (с окнами в 2,75 м высотой, разделенными меж собой небольшими спаренными колоннами), в то время как боковые – апсидами прямоугольными, размерами 5×6 м, каждая с двумя окнами размером 1,5×2 м. причем они не только не уступают по длине средней, но даже выдаются вперед по сравнению с ней; это изначальная конструкция, с V в. Не исключено, что в северном помещении была котельная. Внутри центральной апсиды к стенам пристроены седалища для духовенства и епископский трон. Апсида крыта полукуполом, начиненным полыми терракотовыми трубками. К сожалению, кроме части стен и колонн с капителями, многое в базилике – позднейший новодел. Претерпев многие ремонты и перестройки, базилика была настолько серьезно повреждена бомбежкой англо-американских «союзников» в 1944 г., метивших в расположенную неподалеку железнодорожную станцию, что вообще стоял вопрос о возможности и целесообразности восстановления храма (так были снесены остатки другой разбомбленной древней церкви, Cв. Виктора). Фрески Джотто (ок. 1267—1337 гг.), которыми базилика также славилась, тоже практически погибли…

Но обратимся к более древнему внутреннему убранству – утраченному. Главной темой мозаик стало чудесное спасение Галлы и ее детей от бури и изображение членов семьи Феодосия Великого. Писали, что мозаичное бурное море было словно живое… По обеим сторонам центральной группы были изображены два момента, связанные с попавшим в шторм кораблем: на одном – увенчанные императорскими коронами испуганные (что подчеркивает автор описания) Галла Плацидия и ее дети молятся св. Иоанну об избавлении, в то время как он, в образе молодого человека в сине-красном одеянии, одновременно натягивает парус и правит левым кормовым веслом; второе изображение походило на первое, отличаясь только тем, что теперь руки императрицы и ее чад сложены в благодарственном жесте апостолу, который по-прежнему ставит парус и сидит у руля. Принято считать, что именно эти изображения, судя по их описанию древними свидетелями, послужили основой миниатюры манускрипта архиепископа Райнальда (XIV в.), сохранившегося доныне в библиотеке Равенны. При этой мозаике была надпись: «Галла Плацидия исполняет свою клятву за себя и всех, кто с ней».

В центре (или поверх) триумфальной арки среди золотых пальм был изображен Иисус Христос с апостолом Иоанном – «удивительная мозаика из стекла и золота, представляющая величие Господа, который, вручая свиток любимому ученику, как рассказывается в Апокалипсисе, как бы говорит: “Возьми книгу и ешь ее”. Рядом была надпись: “Благодаря любви Христа благородный св. Иоанн, сын грома (так прозвал Иоанна и его брата Иакова Иисус. – Е.С.), видел тайны”. С северной стороны апсиды находились изображения св. апостола Луки, длиннобородого равеннского епископа Петра Хрисолога, поющего мессу, с воздетыми руками в присутствии ангела и лиц императорской семьи. В центре – Господь с Евангелием, раскрытым на словах: “Блаженны милостивые, яко помилованы будут”, рядом – главная посвятительная надпись: “Императрица Галла Плацидия с ее сыном, императором Плацидом Валентинианом, и ее дочерью, императрицей Гратой Гонорией, исполняют их клятву святому и наиболее благословенному апостолу Иоанну Евангелисту за их избавление от опасности на море”. Далее Бог Отец (либо Христос Пантократор, данные разнятся) восседал на троне среди 12 запечатленных свитков Писания (возможно, символизировавших апостолов), 7 апокалиптических светильников, знаменитой книги с семью печатями, мистического агнца и иной атрибутики из Апокалипсиса, автором которого, как известно, тоже был св. Иоанн Богослов. Также Бог Создатель был представлен показывавшейся из-за облаков рукой. Символы евангелистов (ангел, лев, телец и орел), возможно, располагались у окон, под которыми шла цитата из 67-го псалма: “Утверди, Боже, что ты соделал для нас! Ради храма Твоего в Иерусалиме цари принесут тебе дары”» (ст. 29—30).

Весьма обильным элементом стало появление в мозаике упорно пытающихся пролезть в Царствие Небесное светских лиц Феодосиева дома, и не только; по наиболее полному списку выходит, что с правой стороны были отображены императоры Константин, Феодосий, Аркадий, Гонорий, Феодосий-племянник; с левой – Валентиниан, Грациан, Константин (иной, надо полагать), Грациан-племянник и Иоанн-племянник; у ног Христа – снова Феодосий и Аркадий со своими Евдоксиями. Д. Маускопф-Дельяннис отмечает (пер. с англ. – Е.С.): «Насколько известно, базилика Св. Иоанна Евангелиста была первым где-либо существующим храмом, который содержал императорские портреты как часть своего убранства. Вся декоративная программа базилики Св. Иоанна Евангелиста выказывает благочестие имперской династии и ее связям с Богом и Православной Церковью. Все надписи подчеркивают роль царей в исполнении Божьего плана; даже в книге, которую в апсиде держит восседающий на троне Христос, цитируется блаженство, конкретно относящееся к правителям, подчеркивая сострадание и милосердие, которые проявляют стоящие у власти. Само изображение Христа на троне подчеркивает параллелизм между правителями земными и небесными. Епископ Петр Хрисолог… был тесно связан с императорским двором, и он особо превозносит Галлу Плацидию за ее милосердие в своей 130-й проповеди». Вот цитата из указанного сочинения (пер. с англ. – Е.С.): «Также присутствует мать христиан, вечная и преисполненная веры сама императрица, которая, последуя и подражая благословенному Христу в своей вере, делах милосердия, святости и ее почитании Троицы была сочтена достойной материнства, супружества и обладания императорской троицей» (не совсем ясно, что имел в виду иерарх – скорее всего, набор неких достоинств или добродетелей властителя).

О, о печальной «симфонии» Церкви и государства можно писать бесконечно – да это уж не раз и сделано за прошедшие века и тысячелетия, да и рамки этого труда несколько иные; несомненно, что власть только порочит Церковь, заставляя ее обслуживать себя и свои нужды; та же, словно не понимая, рьяно это исполняет, а потом весьма удивляется, что страдает в крестьянских войнах, при введении Реформации, революциях. Что далеко ходить, автору вспоминается один случай, который мог бы показаться забавным, если б не был горьким; пишу не с чужих слов, ибо присутствовал лично, сопричтенный «святым отцам» в качестве пресс-секретаря. Тогда, около 2008 года, глава Орехово-Зуевского района А.П. Филиппов собрал духовенство Орехово-Зуевского благочиния в здании администрации, где, устроив «поляну» с возлиянием, открытым текстом заявил: «У нас в стране кризис, который неизвестно чем может закончиться. Ваша обязанность – внушать народу, что он должен терпеливо переносить…» И т.д. и т.п. Вот как. Петр Хельчицкий писал в XV в.: «Крепким сном объяты были христиане в то время, когда император наделил первосвященника имуществом и властью; бесчувственные от тяжкого сна, они дерзнули отвергнуть нищету, в которой пребывали во имя Христово, и променять ее на владычество и честь императорскую и даже выше императорской. Сначала укрывались они в ямах, пещерах и лесах, а потом, глядь, сам император возит священника по Риму, посадив его на белую кобылу. Этим была нарушена чистота и невинность апостольского звания. Поэтому сеть Петрова сильно разодралась, когда вошли в нее эти два великих кита, т.е. первосвященник с королевским владычеством и честью, превышающею императорскую, и император, ввалившийся под кожу веры с языческою властью и должностями. Когда оба эти кита повернулись в сети, она так разодралась, что теперь немного уже остается от нее в целости… (Первый кит – римский папа.) Другой кит, ввалившийся в сеть веры и разодравший ее, есть император с языческим управлением, языческими учреждениями, с языческими правами и законами… Желая господствовать над христианами, Константин и его преемники должны были бы показывать пример самого высокого благочестия, а между тем они живут среди христиан, отступая от веры и совершая дела самые богопротивные. И их слуги и челядь ведут также самую недостойную жизнь, так что они являются в христианском обществе падалью, которая смрадом своим всех заражает. А духовенство и магистры еще оправдывают их…» Иными словами, как диаволы в притче у Л.Н. Толстого: «Мы внушаем людям, что, вместо того чтобы им перестать грабить друг друга, им выгоднее позволить грабить себя одному человеку, предоставив ему полную власть надо всем. Нового в нашем способе только то, что для утверждения права грабежа этого одного человека мы ведем этого человека в храм, надеваем на него особенную шапку, сажаем на высокое кресло, даем ему в руки палочку и шарик, мажем постным маслом и во имя Бога и его Сына провозглашаем особу этого помазанного маслом человека священною. Так что грабеж, производимый этой особой, считающейся священной, уже ничем не может быть ограничен». Сколько державных мясников ныне во святых: Константин, Феодосий, Юстиниан, князь Владимир, Николай II; канонизация последнего – вообще насилие над совестью, разумом и историей, плевок народу в собственное лицо, лишний раз как бы санкционирующий, что с ним, с народом-то, можно БЕЗНАКАЗАННО творить что угодно: гнобить на фабриках, обирать, вешать, расстреливать, гнать на убой, и все – под медоточивое церковное славословие благоверному императору. Хороший пример для церковной иерархии из византийской истории: император Константин V (718—775 гг., правил с 741 г.) приказал выпороть и без того всячески угождавшего ему патриарха Анастасия, провезти его по ипподрому голым, посаженным задом наперед на осла, после чего его облачили, и он успешно служил дальше. Ну а то, что холопский менталитет церковной иерархии, равно как чиновников Православия и Православия чиновников, так и не поднялся над уровнем V века, свидетельствует недавняя история с мозаиками храма ВС РФ. Но довольно об этом, возвращаемся к теме нашего исследования.

Глухое упоминание о базилике Св. Иоанна как «придворной» позволило некоторым ученым выдвинуть предположение, что где-то рядом с ней Галлой Плацидией был выстроен дворец, но археология пока не в состоянии подтвердить это.

Сейчас базилика, кроме собственно исторической ценности, интересна небольшим лапидарием и собранием половых мозаик позднего Средневековья (начала XIII в., изготовлены по указанию аббата Гульельмо, раньше находились в часовне Св. Варфоломея) – жутких до безобразия единорогов, барсов, сирен и т.д.; особо стоит отметить сцены похорон лисы, по средневековой басне, и взятия Константинополя крестоносцами.

Интересен восстановленный после обрушившей его бомбардировки готический портал XIV в., изображающий Христа, Иоанна Богослова, Плацидию с сыном и духовником Барбацианом, историю явления им апостола, рассказанную ранее, и т.д. Практически погибшие фрески «отца Возрождения» Джотто, находившиеся в четвертой часовне слева, изображали четырех евангелистов с их символами и четырех великих святых Учителей Церкви – Амвросия, Иеронима, Августина и Григория Двоеслова. Это сведения заставшего их Э. Хаттона, который отметил при этом, что фрески ужасно поновлены. То, что осталось от них сегодня, сложно назвать иначе как следами или останками. Квадратная в плане 42-метровая колокольня при храме датируется X веком. Два ее колокола, Марция и Долороза, отлиты колокольным мастером XIII в. Роберто Сассоне (т.е. Саксом, или Саксонцем). Раскопки показали, что базилика была возведена на краю античного кладбища I в., так как было обнаружено большое количество кремированных останков.

Другим интереснейшим памятником эпохи Плацидии в Равенне является комплекс собора Св. Креста (дата его возведения варьируется – при Гонории, в 417—421 гг., когда Галла еще жила с Констанцием – что, правда, противоречит приведенному ниже свидетельству Агнелла – либо после 425 г., когда она начала править в Равенне, и даже в 449 г., за год до ее смерти); некогда единый, теперь он разделяется на собственно собор (вернее даже, его купированные остатки) и на одну из своих бывших часовен, ныне стоящую отдельно и носящую название мавзолея Галлы Плацидии. Согласно Агнеллу, Галла имела привычку молиться в этом соборе в одиночестве по ночам, простершись на порфирном полу.

Итак, история собора Св. Креста (Санта-Кроче) – это история постепенного разрушения. Изначально он представлял собой базилику в форме вытянутого латинского креста (вероятно, сообразно с названием), с перпендикулярно пристроенным нартексом (притвором) шириной 6 м, который по своей длине превышал основную ширину базилики (ширина центрального – и единственного – нефа, расположенного «вдоль», была 11,2 м, равняясь длине поперечного нефа, образующего своеобразную «перекладину креста», а по обеим его сторонам были часовни, также крестообразные в плане, но у них была вытянута та «часть креста», которой они «прикреплялись» к притвору. Получался как бы рак с клешнями. Южная часовня Св. Лаврентия (более поздние по сравнению с эпохой Галлы посвящения которой – святым Назарию и Цельсу, а в XV—XVII вв. – Гервасию и Протасию, после чего вновь Назарию и Цельсу) – мавзолей Галлы Плацидии. Северная, уничтоженная, посвященная св. Захарии – предположительно, мавзолей ее племянницы Сигнельды (интересно, что это была за племянница, да еще с варварским именем…). С севера и юга базилики шли 4-метровые портики с колоннами; в более позднее время в них находились захоронения. Апсида была квадратной, с расположенными изнутри полукругом сиденьями для духовенства.

Разумеется, собор был благоукрашен мозаикой, но известия о ней довольно скудны, и все происходят от Агнелла (пер. с англ. – Е.С.): «Императрица Галла построила церковь Святого Креста, сооружена она из наиболее ценных камней и покрыта штукатуркой под мрамор, а в округлости арки метрические стихи гласят: “Иоанн омывает Христа в купели на месте райском, где он дает счастливую жизнь и указывает на путь мученичества”. На фасаде этого храма, войдя в главные врата, над изображением четырех райских рек, можно прочесть надпись в гекзаметрах и пентаметрах: “О, Христос, Слово Отца, согласие всего мира, Ты, бесконечный и также безначальный. Крылатые свидетели, которыми Ты правишь Своей десницей, стоят вокруг Тебя, говоря “Свят” и “Аминь”. В Твоем присутствии реки бегут, текут через века, Тигр и Евфрат, Фисон и Геон. Через Твою победу, дикие преступления усмирены истинной смертью, попраны навечно Твоими ногами».

Не совсем ясно, были ли райские реки на фасаде или изнутри, на западной стене; анализируя эти стихи, Д. Маускопф-Дельяннис и Е.К. Редин приходят к одному выводу по поводу реконструкции этой мозаики (цитируем последнего): «На основании этих стихов можно предполагать, что поверх горы, из которой вытекают райские реки, был изображен Христос. Лица, окружающие его, как они описаны в стихах, и описываемый ими образ Христа-победителя, дают основание предполагать, что Христос был изображен не символически – под видом креста или агнца, а в историческом виде. По мнению Гаруччи, здесь мы имеем такую композицию: Христос, попирающий ногами льва и дракона, с крестом в руке или на плече, окруженный ангелами, стоит на горе, из которой истекают райские реки».

Добавим, что оба сюжета знакомы по дошедшим до нас равеннским мозаикам – такой Христос-победитель, попирающий льва и змия, изображен в капелле Св. Андрея архиепископского дворца (V в.), а восседающий на райских реках – в апсиде базилики Св. Виталия (VI в., в связи с этой базиликой мы в надлежащем месте подробнее поговорим и о райских реках).

Многочисленные захоронения в портиках и вокруг храма и, вдобавок, часовни-мавзолеи, наводят на мысль, что храм мог использоваться как «кладбищенский» для высокопоставленных равеннских чинов. Возможно, Галла не случайно выбрала форму креста, этого символа победы над смертью, для обустройства императорского пантеона в своей любимой Равенне. Это весьма вероятно, особенно когда ниже мы будем разбирать сложную заупокойную символику мавзолея Галлы Плацидии. Что же касается собора-усыпальницы, то в конце XIV в. были снесены южная и северная части поперечного нефа и алтарь, в конце XVI в. снесен притвор, а в начале XVII в. вообще снесли 7 метров западной части центрального нефа, чтобы проложить улицу, ныне носящую имя Галлы Плацидии, отделившую остатки собора от ее мавзолея. Так от базилики Св. Креста остался небольшой центральный «обрубок», видимый и сегодня. Мы же начинаем исследовать мавзолей Галлы Плацидии, чье роскошное убранство заставляет только догадываться об утраченном великолепии всего комплекса.

Итак, мавзолей представляет собой крестообразную в плане постройку; неф, тянущийся с востока на запад, имеет размеры 3,4×10,2 м, неф юго-северный – 3,4×11,9 м (он длиннее, так как некогда присоединялся к соборному притвору). В центре – квадратная башня высотой 11 м. Итак, невозможно и предположить, не ведая заранее, что хранит в себе это крохотное, приземистое кирпичное здание с еле видными щелями окошек – недаром кто-то сравнил равеннские храмы со скромными шкатулками, хранящими внутри бесценные сокровища. Осмотрим мавзолей изнутри и начнем, конечно, с мозаики, вьющейся золотом по темно-синему фону.

Об особом почитании семьей императора Феодосия св. Лаврентия было сказано ранее. И вот внутри мавзолея, над одним из трех гигантских саркофагов, видна мозаичная фигура этого святого с большим крестом в руках, направляющегося к своему последнему ложу – раскаленной решетке. С другой стороны стоит шкафчик с четырьмя подписанными Евангелиями – своеобразный намек, за что именно святой идет на страшные муки. Можно было бы начать с детального описания фигур апостолов в белых ризах; пьющих, запутанных в зарослях растений оленей, окружающих крест золотых полуфигур символов евангелистов по углам усыпанного 567 золотыми звездами купола, однако, как кажется, здесь есть задача более сложная и в то же время интересная и благородная – попытаться ухватить весь тот душевно-эмоциональный посыл, что предоставляет нам этот художественный памятник древних – благо это возможно, ибо он уцелел ансамблем. Известный искусствовед царского времени Е.К. Редин, отдавший много сил на изучение равеннских мозаик, считает, что мозаики мавзолея Галлы отображают христианское учение о взыскании Христом душ умерших, рае и т.д. Вот как он поясняет, например, появление изображения пьющих оленей: «[Их] изображение, несомненно, основано на 2-м стихе 41-го псалма: “Как лань желает к потокам воды, так желает душа моя к Тебе, Боже!” В этом изображении, как показывает стих псалма, под видом оленя разумеется человеческая душа, устремляющаяся ко Христу… 2-й стих псалма 41… читался в древних службах при погребении умерших. Таким образом, в применении к погребальному обряду, олень у источника – это душа человеческая, наслаждающаяся в раю учением Христа». Все это неудивительно, если учесть погребальное назначение сооружения, но исследование идет далее, и поистине нельзя остаться беспристрастным, пребывая внутри этого микрокосма, потому что в тесном помещении мавзолея, еще более сдавленном императорскими саркофагами, – высотою почти в человеческий рост! – в его камерном пространстве теряется всякое ощущение границы того и этого миров; золото звезд и крестов, синева неба, белизна узоров – все это уже не мозаика, все само светится живым светом, и над туннелем входа – молодой длинноволосый Христос – Добрый Пастырь, безбородый, в пурпурно-лазорево-золотых одеждах римского патриция (совсем не пастушеском, и вообще иконография этого образа весьма напоминает изготовляемых в прежнюю – языческую – эпоху мозаичных Орфея среди животных и Аполлона), с большим крестом в левой руке, восседая на камне, пасет овец паствы Cвоей, гладя одну из них по вытянутой морде. Воистину так небо сходит на землю, и мир бессмертия наглядно демонстрирует себя в царстве смерти. Как сказал святой Иоанн Златоуст в своем слове на Пасху: «Никто не рыдай о своем убожестве, ибо для всех настало Царство! Никто не плачь о своих грехах, потому что из гроба воссияло прощение! Никто не бойся смерти, ибо освободила нас Спасова смерть! Объятый смертью, Он угасил смерть. Он вывел пленников ада, сойдя во ад. Он горечью напоил ад, вкусивший плоти Его. Предвосхищая это, Исайя воскликнул: «Ад огорчился, встретив Тебя в преисподних своих». Огорчился ад, ибо упразднен! Огорчился, ибо осмеян! Огорчился, ибо умерщвлен! Огорчился, ибо низложен! Огорчился, ибо связан! Взял тело, а прикоснулся Бога; принял землю, а нашел в нем небо; взял то, что видел, а подвергся тому, чего не ожидал! Смерть! где твое жало?! Ад! Где твоя победа?! Воскрес Христос, и ты низвержен! Воскрес Христос, и пали демоны! Воскрес Христос, и радуются ангелы! Воскрес Христос, и торжествует жизнь! Воскрес Христос, и никто не мертв во гробе! Ибо Христос, восстав из гроба, – первенец из умерших». Е.К. Редин так оттеняет и объясняет этот жест Христа по отношению к овце: «Ласкание овцы Добрым Пастырем повторяется и в некоторых других случаях на саркофагах, где под видом ее представляется то апостол, то верующий (усопший). Древняя молитва за усопших гласит: “Я – потерянная овца, призови меня, мой Спаситель, и спаси меня”; “Мы просим Бога, чтобы он позволил насладиться сообществом святых тому умершему, которого Добрый Пастырь принес на плечах Своих”; “Да поможет тебе Христос – Сын Бога Живаго – войти в веселые поля Своего рая и да признает тебя этот истинный Добрый Пастырь одной из своих овец”. Поэтому вряд ли может быть сомнение в том, что Христос, Добрый Пастырь, лаская овечку, ласкает ту же душу умершего, как в изображениях на саркофагах, так и в равеннской мозаике. Интересным является то обстоятельство, что Добрый Пастырь – в мозаике – ласкает овечку, стоящую слева от него, чего не встречается нигде на саркофагах; быть может, этим указывается художественно на грешную душу, так как по левую от Христа сторону в композициях Страшного суда изображаются грешники».

Та же мысль о «пакибытийном» символизме мозаик мавзолея Галлы Плацидии проводится в современной книге «Равенна – город искусства»: «Крупнейший исследователь византийской живописи В.Н. Лазарев писал так: “Входя в этот небольшой, скудно освещенный интерьер, сразу ощущаешь себя перенесенным в иной, неземной мир, где все дышит чудом и где на всем лежит печать необычного и драгоценного”. Действительно, стены церкви кажутся выложенными драгоценными камнями – густо-синими сапфирами, кроваво-красными рубинами, изумрудами цвета весенней травы. Художники, создававшие композиции, как будто еще не попали под влияние византийских канонов, творя в русле римской школы: фигуры и пейзажное окружение выглядят очень живыми. Мозаики изготовлены всего век спустя после того, как христианство стало официальной религией империи: не имея других образцов, мастера обратились к наследию Античности. Крылатые амуры, птицы, дельфины, гирлянды цветов, перенесенные из античных декораций (судя по всему, здесь неточность перевода – ведь латинское decoro означает “украшаю”, отсюда же итальянское decorare – “украшать”, поэтому наверняка в итальянском варианте содержится смысл “украшений”, но никак не “декораций”, хоть и однокоренных, и близких по смыслу, однако отдающих чем-то театральным; к данному перечню элементов украшения добавим еще раковины. – Е.С.), стали обозначать райский мир, куда попадут спасенные души, виноградная лоза – кровь Христа, пролитая за спасение человечества, орел – знак могущества Зевса, напоминал теперь о могуществе и вознесении Христа. Однако главным инструментом воздействия на посетителя становится цвет, преобладающе небесных тонов. Нельзя не усмотреть в этом желание создать “Небо на земле”, возвысить молящихся к абсолютному, Божественному».

Дж. Арган пишет в том же ключе, акцентируя внимание на особенностях работы мозаичных мастеров и светоотражательной способности мозаики: «Небольшое здание (ныне ушедшее в землю примерно на полтора метра) внешне ничем не примечательно. Оно построено из кирпича, но внутри, поверх высокого основания из серого мрамора, сплошь покрыто мозаикой. В этом нет ничего нового: в Риме и особенно в Милане мозаичные украшения считались хроматическим завершением пространства, задуманного как световой объем. Здесь, однако, мозаика, сплошь покрывающая стены и своды, сама по себе определяет архитектурное пространство: план, прямоугольные стены, изгибы сводов, малая величина помещений – все служит лишь созданию условий для полного колористического насыщения архитектурного пространства с помощью света, отраженного от мозаичного узора. Уже сам контраст между крайней скромностью внешнего облика и ночным, но интенсивным свечением внутреннего убранства мавзолея полон, по-видимому, значительного символического смысла. Художник, похоже, хотел сказать, что душа тем больше блещет, чем невзрачней ее телесная оболочка, что материя конечна, но бесконечен наполняющий ее божественный свет. Мозаика не только покрывает стены, но и как бы заменяет их: она сглаживает углы, размывает очертания арок, делает незаметным переход от одной плоскости к другой, утверждает закон повсеместного и непрерывного перетекания света. Ей свойственна также иллюзорная глубина: во всех изображенных сценах есть указания на перспективу. Создается впечатление, будто плоскости растворяются в прозрачном потоке отраженного света. По краям мозаичных композиций часто встречаются перспективные построения. Сама техника исключает наличие гладкой, равномерно отражающей свет поверхности, ведь мозаика состоит из мелких кусочков смальты, разного размера, формы, степени прозрачности и отражающей способности. К тому же они укрепляются в связующей массе на различной глубине и с неодинаковым наклоном, в зависимости от прилежания и опытности мозаичиста. Полученная таким образом шероховатая поверхность не просто отражает свет, но и рассеивает его во множестве направлений, так что зрителю она представляется полной блеска, живого трепета и почти молекулярного движения. Искусство мозаичиста, работающего, естественно, на основе заранее заданного рисунка, состоит как раз в умении придать цвету максимальную глубину и трепетность, сохранив при этом абсолютную верность тональности. Добивается он этого путем творческого подхода к выкладыванию рисунка и тщательной проверки световых качеств мозаики. А поскольку применяемый материал не позволяет ему смешивать краски, то он прибегает к вкраплению в слишком холодные (например, зеленый или синий) теплых тонов (желтых, красных) или, наоборот, к приглушению слишком теплых тонов за счет вкрапления в них более холодных. Таким образом, свет, наполняющий замкнутое архитектурное пространство, переливается бесконечным множеством цветовых оттенков. Свет этот является не однородным сплошным потоком, ведь мозаика включает в себя и образы, построенные с помощью цветовых пятен. Поэтому свет и пространство выступают в качестве идеальных выразителей образов, которые лишены пластической рельефности и светотени и сведены к поверхностям и массам, отличающимся лишь блеском своих красок. К тому же мы имеем дело не с проекцией на плоскость, ибо фигуры скорей утоплены в глубину, втиснуты в неширокое пространство, образованное кусочками смальты, благодаря полупрозрачности которой они воспринимаются в слегка расплывчатом и увеличенном виде, словно сквозь прозрачную толщу морской воды. С идейной точки зрения мозаичная техника полностью соответствует господствующим в то время взглядам, в значительной мере находящимся под влиянием неоплатонизма Плотина (ок. 205—270 гг. – Е.С.), ибо она рассматривается как процесс освобождения материи из состояния тьмы и возвращения ее к состоянию духовности и света, прозрачности и пространственной организованности».

Вот неоплатонизм – это уже совсем интересно. Незашоренный исследователь богословия и его истории и без того увидит проникновение этой философии, зародившейся благодаря писаниям и учению о логосе Филона Александрийского (ок. 25 г. до н.э. – ок. 50 н.э.) и расцветшей в III в., в формирующуюся христианскую догматику посредством аналогии эманаций (то есть «истечения», происхождения одного от другого) – например, «Отец – Сын – Святой Дух» (Отец порождает Сына, Дух посылается Сыном и Отцом, если по католической традиции (см. слова самого Христа: Лк. 24: 49, Ин. 16: 7—14 и 20: 22); ср. с иерархической структурой Плотинова бытия, проявляемого в трех ипостасях, – творящее Единое, невыразимое и превыше всех знаний, производящее от своего перенаполнения Ум – платоновский «мир идей», истинно сущее, творящий в силу своего совершенства Душу (Афродита Небесная), которая проникает в инертную массу матери, животворя ее и в то же время «замарываясь» ею (Афродита Земная) и распадаясь на множество индивидуальных душ; поэтому восхождение бессмертной человеческой души из низшего мира в высший заключается, поэтапно, в освобождении от тела, переходе в «идею» Ума и, наконец, слияние с Единым. Это если очень коротко и схематично. Плюс примем во внимание увлечение неоплатонизмом такого столпа Западной Церкви, как Блаженный Августин, и вполне христианских философов Боэция и Давида Анахта, и концепция Аргана вовсе не покажется такой уж надуманной.

В. Лазарев определенно выделяет не менее двух мастеров, работавших над мозаикой мавзолея: «Лучшему из них могут быть приписаны мозаики люнетт с изображениями Доброго Пастыря и мученика Лаврентия, а также символы евангелистов в пандативах. Фигуры апостолов обнаруживают менее искушенную руку: они грубее и примитивнее по исполнению. Возникает вопрос: не могла ли Галла Плацидия привезти из Константинополя в 423 г. высококвалифицированного мастера, принимавшего участие, вместе с местными мастерами, в декорировании ее мавзолея? Высочайшее качество этих мозаик и несомненные точки соприкосновения с мозаическим полом Большого дворца в Константинополе… говорят в пользу этой гипотезы… Его (мавзолея) мозаики, наряду с мозаиками Санта-Мария Маджоре в Риме являются… единственными памятниками на италийской почве, которые отражают в преломленной форме раннюю константинопольскую живопись, полностью погибшую». Пользуясь случаем, отметим: единого мнения о том, насколько велико в равеннских мозаиках влияние Византии, нет. Е. Редин считает его исключительным, некоторые исследователи (В. Лазарев, Я. Смирнов) не столь категоричны, видя в них, кроме чисто константинопольского, и сирийское, и кипрское влияние, но при этом не отказывая в самобытности и собственной равеннской мозаичной школе.

Теперь мы переходим, так сказать, к содержимому мавзолея – трем огромным императорским мраморным саркофагам (не исключено, что прежде они были посеребрены и покрыты мозаикой). Принято считать, что в стоящем на востоке, весьма скромном по оформлению, под мозаикой со св. Лаврентием, покоится сама Галла Плацидия, а в двух боковых – ее супруг Констанций III и их сын Валентиниан III (иногда вместо одного из них называют Гонория); могильный покой Констанция охраняют изваянные на саркофаге Агнец с нимбом – Христос, – стоящий на камне, источающем 4 райские реки, по правую и левую стороны коего стоят еще два агнца, а за ними – пальмы; на саркофаге Валентиниана изображены три высокие ниши, из них боковые увенчаны раковинами; во всех трех – кресты, только средний – повыше, и на фоне его – все тот же мистический Агнец на реках, а на перекладине креста – две птицы, обращенные клювами друг к другу; крышка этого саркофага – полуцилиндрической формы с чешуйчатой отделкой. Главный вопрос, на который невозможно дать точного ответа, – являются ли вышеназванные лица действительными обитателями сих гробниц? Осмотр содержимого по крайней мере показал наличие в боковых саркофагах двойных захоронений. С Галлой сложнее всего.

С одной стороны, кончина императрицы в Риме и полное умолчание о нахождении ее останков в Равенне вплоть до IX в. (причем тогда считалось, что она покоится в одной из часовен базилики Св. Виталия) позволяют некоторым исследователям считать, что она была похоронена в Риме. С другой стороны, это молчание объясняется тем же Хаттоном как отсутствие интереса народа и, главное, духовенства к не канонизированной императрице (хотя она вполне могла быть в свое время канонизирована, но последовавшие готско-византийсколангобардские завоевания вполне могли этот факт затушевать, подобное бывало). Факт в том, что внутри саркофага, приписываемого Галле, долгое время (начиная с XIII в. по крайней мере) находилось мумифицировавшееся высокое женское тело в императорских облачениях и наброшенной на слегка склоненную голову закрывавшей лицо августы вуали, восседавшее на резном кипарисовом троне в покое и достоинстве. Оно было видно через небольшое оконце, через которое в 1577 году любопытные мальчишки все-таки подожгли мумию на троне свечами – дерево и одежды быстро воспламенились, и от великолепной Галлы, если это была она, остались лишь несколько обгоревших костей да череп, а от трона – обуглившиеся деревяшки. Эти останки видели еще в 1577 и 1898 гг.; ныне окно в саркофаге заделано. Согласимся, что столь заботливо декорированное тело – довольно сильный довод в пользу захоронения в мавзолее самой Плацидии (особенно учитывая всю ту идеологическую нагрузку (еще блестяще видимую в мавзолейной мозаике) на базилику Св. Креста, которую Галла хотела превратить в императорскую усыпальницу), откуда и взялось нафантазированное Э. Хаттоном перенесение трупа Галлы на кипарисовом троне из Рима в Равенну. Но есть и ложка дегтя в этой бочке меда: профессор Джузеппе Бовини делится мнением ряда ученых, что, «…учитывая такую довольно редкую расстановку (т.е. положение тела в сидячем положении на кипарисовом троне. – Е.С.), очень правдоподобна гипотеза, что здесь имелось в виду мертвое тело, погребенное в XIII или XIV веке с намерением имитировать императорское тело, т.е. в такое время, когда фальсифицировались бесчисленные реликвии, вокруг которых возникали предания и легенды»; сам Бовини (и не он один) считает, что местом погребения Галлы стала часовня Святой Петрониллы около ватиканской базилики Свв. Петра и Павла. Е.К. Редин аргументированно предполагает: «Галла Плацидия, как известно, умерла в Риме. Хотя, кроме указания Аньелла (автор использует такую форму вместо латинизированной Агнелл, как в нашем тексте. – Е.С.), нет никаких других, более древних свидетельств о том, что она была погребена в Равенне, однако можно с большой вероятностью предполагать, что именно в последнем городе она и была погребена: здесь прошли лучшие годы ее жизни, здесь осталось больше всего памятников ее деятельности». Как говорится, пусть каждый выбирает ту версию, какая ему кажется ближе или убедительнее. Лично автор, очарованный мистикой мавзолея, считает, что Галла упокоилась там. В иное просто не верится. Но это сантименты, а мы пишем историю. Поэтому теперь обратимся к иным постройкам Равенны, так или иначе связанным с Галлой Плацидией и ее эпохой.

О храме Св. Агнессы мало что можно сказать – разве что имеется свидетельство Агнелла о постройке этой церкви субдиаконом Гемеллием при епископе Экзуперанции (на кафедре в 425—430 гг., в этом храме он и был погребен). Агнелл жил рядом с этой базиликой и отметил, что она стояла в центре городских укреплений (oppidum’а). Ее остатки, еще бывшие налицо в начале XX века, свидетельствовали о том, что она имела 9 колонн, на которых покоились арки. В 1936 г. последние следы базилики Св. Агнессы были уничтожены.

Базилика Святой Агаты предположительно возведена Галлой Плацидией, и предположение это основано на идентичности плана этой постройки базилике Св. Иоанна Богослова – Мюнц приурочивает освящение этой церкви к епископству Петра I Испанца (на кафедре в 396—425 гг.). Она делилась на три нефа (средний – в полтора раза шире боковых) двумя рядами из 10 колонн, имела полигональную пятиоконную апсиду в центре, округлую правого нефа, выдающуюся намного далее средней, про апсиду левого нефа сказать затруднительнее, была ли она достроена подобно другой, или осталась недостроенной, заканчиваясь прямоугольником. Землетрясения, перестройки и нанесенные в 1944 г. бомбежкой повреждения, разумеется, исказили ее внешний вид, теперь размеры храма – 49,5×25 м. В VI в. к базилике был пристроен окруженный колоннами атриум, исполнявший роль притвора. В храме доселе можно встретить много фрагментов древних архитектурных сооружений, использованных в его постройке.

Возможно, мозаика церкви Св. Агаты была одной из древнейших в Равенне, о которых известно нам; к прискорбию, она пала при землетрясении 11 апреля 1688 г.

По описаниям и зарисовкам известно следующее: на мозаике апсиды был изображен Христос Судия, в фиолетово-красном хитоне сидевший на троне тяжеловесной конструкции меж двух архангелов с жезлами в руках. Господь держал в одной руке апокалиптический свиток, запечатанный семью печатями, а другую прижал к Своей груди в жесте беседы. Под небожителями расстилались лилии и розы… Над архиепископским сидением находился мозаичный портрет епископа Иоанна III Ангелопта (то есть «Видевшего ангела», на кафедре в 477—494 гг.); в этой же церкви, где он сподобился незадолго до кончины видеть ангела, прислужившего ему на мессе вместо диакона, он и велел себя похоронить как раз на том месте, где он этого самого ангела узрел, если верить рассказу историка Агнелла. Ну, служил он с ангелом или нет – это его внутреннее дело, в истории он остался знаменит именно как человек, уговоривший Одоакра сдаться на милость Теодориха, а тот его «помиловал» – мечом, как и всю его родню (об этом – позже); Иоанном руководило желание спасти осаженных равеннцев от голода, но и Одоакра он недолюбливал, ибо тот пытался забрать у Церкви ее земельные владения, а Церковь к таким поползновениям ох как чувствительна! Захоронение Иоанна Ангелопта утрачено, но сохранилось погребение епископа Агнелла – его останки лежат в одном саркофаге с прахом Сергия (на кафедре в 748—769 гг.), равеннского архиепископа, проигравшего в политической борьбе с Римом и перенесшего там заточение. Около церкви – типичная цилиндрическая равеннская колокольня, невысокая, которую можно датировать IX—XI вв. (верх реставрирован в XV в.).

Надо полагать, почитание св. Агаты Сицилийской было довольно сильно в Равенне на протяжении веков, ибо оно налицо и сейчас. Кроме стоящей доныне базилики, можно вспомнить картину в церкви, выстроенной на руинах базилики Св. Марии Великой близ базилики Св. Виталия, на которой ангел привел апостола Петра (с того света уже, разумеется) в темницу к изуродованной мучениями Агате для ее исцеления: как известно из жития, в III в. за исповедание христианства мучители отсекли ей груди. Иаков Ворагинский так описывает это в своей знаменитой «Золотой легенде»: «[Консул Сицилии Квинтиан] приказал истязателям тянуть ее груди в разные стороны и под конец отрезать их. И сказала тогда Агата: “Бесчестный, жестокий зверь и тиран, не стыдно ль тебе отрезать у женщины то, чем твоя мать вскормила тебя? Но истинные груди мои в душе моей, ими вскормила я все свои чувства и их с отрочества посвятила Христу. И они останутся целыми и невредимыми”». Вероятно, именно на этих словах основан очень интересный широко распространенный иконографический образ: святая дева держит на блюде, как дар Богу, свои отрезанные перси, словно два купола, увенчанные сосками. Скажем и о необычном местном печенье характерной формы с ягодкой наверху, которое так и называется: «груди св. Агаты». Также св. Агата весьма почитаема в соседнем Римини и в древней республике Сан-Марино, расположенной не столь уж далеко от Равенны, – наряду со свв. Марином и Львом она является покровительницей Сан-Марино, в ее честь в республике учрежден орден!

Недалеко от храма Св. Агаты высится базилика Св. Франциска, о которой мы уже имели случай упомянуть в связи с использованием в ней колонн разобранного христианами храма Нептуна (на двух из них сохранились «языческие» надписи), поэтому постараемся не повторяться, а скажем что-то новое. Ее первоначальное посвящение (она называлась и базиликой Св. Петра, Петрианой, базиликой Апостолов, базиликой Свв. Петра и Павла) ясно указывает, что к ее созиданию приложил старание один из двух первых равеннских Петров – либо Испанец, либо Хрисолог, остальные отпадают чисто хронологически, так как в ней был похоронен епископ Неон (теперь это местночтимый святой, его саркофаг сохранился). Первоначальную форму строения восстановить сейчас невозможно, так что нельзя решить, была ли это базилика обычного типа или крестообразная, как Санта-Кроче; так же и апсида: есть мнение, что изначальная была прямоугольная. Первая базилика была отделана золотом, серебром, дорогостоящими мраморами и мозаиками – к сожалению, вся эта краса оказалась недолговечной и рухнула при землетрясении в 613—617 гг. Руины восстановили, и потом неоднократно еще перестраивали; переданная архиепископом Фонтаной ордену францисканцев в 1261 г., она стала носить имя их небесного покровителя, св. Франциска Ассизского, и знаменита тем, что в 1321 г. там отпевали великого Данте, чья могила находится рядом с базиликой. Над главным входом той – древней – базилики мозаикой был изображен Христос «необыкновенной красоты», проповедующий народу; над захоронением Неона также был Господь и два первоверховных апостола – Петр и Павел. К прискорбию, это все сведения, что имеются о внутреннем убранстве базилики Петрианы, но можно нисколько не сомневаться, что оно не уступало прочим храмам Равенны. Под основание алтаря приспособлен саркофаг епископа Либерия, надо полагать, II (на кафедре в 348—351 гг.) или III (на кафедре в 374—378 гг.). (Первый – личность, скорее всего, легендарная, занимал кафедру, согласно официальному церковному списку, в 185—206 гг.) Интересна расположенная под алтарем крипта IX века – пол в ней выложен мозаикой, она полузатоплена, и в ней плавают небольшие красные рыбки. Квадратная колокольня высотой в 32,90 м датируется X в.

Интересно, что в Классисе была «дублетная» базилика Петриана, выстроенная Хрисологом. Она рухнула от землетрясения в середине VIII в. и более не восстанавливалась. Агнелл описывает утраченный памятник следующим образом (пер. с англ. – Е.С.): «Никакая иная церковь по своей конструкции не была больше нее, ни в длину, ни в высоту; она была величественно украшена драгоценными камнями и разноцветными мозаиками, обильно снабжена золотом, серебром и священными сосудами, которые он (Петр) приказал изготовить. Говорят, что над главным входом был образ Спасителя, подобного которому невозможно было увидеть ни на одном изображении; он был так прекрасен и подобен живому, что Сам Сын Божий, явившийся во плоти проповедовать народам, оценил бы ее». В конце V в. к базилике был пристроен баптистерий. Интересно отметить, что восторженный Агнелл, пожалуй, заставляет нас подумать, что эта базилика была роскошнее Урсианы, главного храма Равенны. Это дало некоторым ученым считать, что базилика Петриана была кафедральным собором для Классиса, что, однако, вряд ли возможно по причине отсутствия там отдельного епископского престола. Предположительно остатки базилики Петрианы были найдены в 350 м от базилики Св. Севера; размерения этой Петрианы были 78×43,56 м, центральный неф вдвое шире боковых, имелся атриум с пристроенными помещениями на севере и западе (правда, есть еще «конкурирующие» за звание классической Петрианы останки базилики, известной как Ка’Бьянка, но о ней – потом). По Ю. Мюнцу, в базилике имели часовни Св. Матфея и Св. Иакова.

Вообще одноименность церковных строений Равенны представляет изрядную сложность для их разграничения и атрибуции тех или иных сведений. Благо иногда упоминаются некие географические координаты – например, в Классисе и т.д. Вот мы имеем две Петрианы. Было как минимум три храма Cв. Евфимии – один внутри городских стен (о нем было рассказано раньше), второй – в Классисе, о котором известно только то, что он рухнул до времен историка Агнелла, а украшал его епископ Петр IV Старший (на кафедре в 560—574 гг.), а третий – в Цезарее «у Каллиника». Базилик Cв. Лаврентия было три – но что-то более-менее известно лишь о Гонориевой в Классисе (описана ранее). Указание на нахождение Петрианы в Классисе недалеко от базилики Cв. Севера ставит вопрос, что и Cеверовых базилик могло быть две – потому что апсида базилики Севера (все, что от нее уцелело) теперь известна как крипта Распони, встроенная в их дворец, снесенный после пожара в 1922 г., и теперь эта крипта входит в конструкцию дворца Провинции – так вот эта руина пребывает в центре Равенны, рядом с базиликой Св. Франциска; следовательно, не могла она быть в 350 м от базилики в Классисе. Значит, их тоже две. По ходу дела базилики в Классисе дублировали равеннские. Это многое объясняет, если средневековый Классис позиционировал себя отдельным городом, конкурируя с собственно Равенной. Но оговоримся вновь: с двумя базиликами Св. Севера – это лишь предположение, подтверждаемое, правда, аналогичными примерами, приведенными выше. Против него свидетельствует информация, достоверность которой под вопросом, что крипта не является апсидой древней базилики, но лишь хранит образцы древних мозаик, в том числе базилики Св. Севера в Классисе. Автору это утверждение кажется очень сомнительным, но умолчать о нем было бы неверно. Вопрос еще более запутывается, если учесть, что на одной из карт в книге Д. Маускопф-Дельяннис появляется еще и церковь Св. Северина внутри городских стен, но совсем не там, где ныне крипта Распони, а между храмом Св. Евфимии и Золотыми воротами. Разумеется, Север и Северин – разные имена, однако разным источникам не столь трудно их и спутать.

Наконец, есть смутная информация, что времени Петра Хрисолога принадлежала возведенная в Классисе церковь Св. Элевкадия, снесенная в X—XI вв.

О прочих древних равеннских храмах, появившихся позднее, будет рассказано в надлежащих местах. Достойное же завершение эпохи Галлы Плацидии и Петра Хрисолога в равеннском искусстве – капелла Святого Андрея в архиепископском дворце. Каким-то чудом она сохранилась внутри более нового здания. Внутрь нее ведет выложенный сине-небесной мозаикой коридор, на котором в предвосхищении мозаичных чудес интерьера выложены золотой смальтой гекзаметры, и действительно, нельзя не согласиться с одним из них, утверждающим: «Либо свет родился здесь, либо пойман и теперь свободно правит». Над дверью коридора выложен Иисус Христос. Но какой! Рядовой христианин ныне вряд ли опознал бы Спасителя мира в молодом римском воине – безбородом, с подстриженной челкой и спадающими на плечи и, очевидно, спину кудрявыми каштановым волосами. Воинский небесно-синий плащ с золотой оторочкой скреплен большой драгоценной застежкой-фибулой на правом плече, под плащом – типичный римский доспех с вертикальными пластинчатыми полосами ниже пояса, также в сине-золотых цветах; даже ноги от колен до половины голеней еще полностью открыты (не то что в уже в VI в., когда «римские» военные щеголяли в варварских портках), на ногах – изящные военные сапожки, оставляющие открытыми пальцы. «Христос ли это?» – воскликнет неискушенный читатель. «Несомненно», – ответим мы. Ибо голова его окружена крещатым нимбом, в правой руке он держит на плече длинный красный четырехконечный крест, а кистью левой, закрытой плащом, – раскрытую книгу со словами: «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин. 14: 6). Правой ногой этот Христос-воин (а именно так называется этот тип изображения) попирает маленького песчаного цвета льва, преданно – просто-таки по-собачьи – смотрящего вверх на Богочеловека, а левой – извивающегося, высунувшего раздвоенное жало змия, выползающего из-за камня, – все по слову Давидова псалма: «На аспида и василиска наступиши, и попереши льва и змия» (Пс. 90: 13). Полукруглый свод коридора украшен пестрой смесью различного рода птиц и бело-красных гирлянд – белые части напоминали французскую трехлистную лилию, а чередовавшиеся с ними красные – кружки, заключавшие маленький золотой шарик и на его фоне – крест. Сама часовня – небольшая по размеру, в форме четырехконечного – «греческого» – креста, с апсидой. Последняя мозаично украшена золотым крестом на фоне синего неба и россыпи белых и золотых звезд. В центре свода – золотой Константинов крест в круглом медальоне, который с четырех углов округло-выпуклого свода поддерживают четыре ангела «греческого типа» – в белых ризах, с вяло опущенными фиолетовыми крыльями, с римскими прическами золотокудрых волос, обуты в сандалии и стоят на зеленоватых камнях – возможно, это отражение идеи о четырех концах земли. Между ангелами – символы четырех евангелистов, апокалиптические крылатые существа, держащие красные с зелеными медальонами Евангелия – золотой лев (его Евангелие – самое толстое), белый телец, ангел в белом одеянии и шоколадно-коричневый орел, изображенные в полуразвороте и только до половины своих туловищ. Крылья у ангелов и существ – такого же цвета, как орел, у льва и тельца нет золотых нимбов. Ранее мы упоминали этих необычных существ, но не было особо благоприятного случая растолковать их древнюю символику, чтоб не перебивать изложение. Теперь мы можем это сделать.

В Апокалипсисе упоминаются четыре небесных животных: «И посреди престола и вокруг престола четыре животных, исполненных очей спереди и сзади. И первое животное было подобно льву, и второе животное подобно тельцу, и третье животное имело лице, как человек, и четвертое животное подобно орлу летящему. И каждое из четырех животных имело по шести крыл вокруг, а внутри они исполнены очей; и ни днем ни ночью не имеют покоя, взывая: свят, свят, свят Господь Бог Вседержитель, Который был, есть и грядет» (Апок. 4: 6—8). Позднее эти апокалиптические животные стали символами четырех евангелистов сообразно стилю и основной идее каждого Евангелия. Если кратко и упрощенно: св. Матфей писал много о человеческой жизни Иисуса Христа – его символ ангел (или крылатый человек); св. Марк обращал свое благовествование к римлянам, подчеркивая царское служение Христа, а символ царской власти – разумеется, лев; св. Лука сделал свой акцент на жертвенности Богочеловека, а символ жертвы – закланный телец; наконец, св. Иоанн писал гораздо позднее прочих евангелистов и, не желая повторять уже сказанное, оттенил духовное учение Господа Иисуса, потому его Евангелие часто называется духовным, и сделал он это, зря в корень, подобно высоко парящему и все видящему орлу. К этим же четырем существам относятся слова Божественной литургии: «Победную песнь поюще, вопиюще, взывающе и глаголюще: Свят, Свят, Свят Господь Саваоф, исполнь небо и земля славы Твоея» – орел поет, телец вопиет, лев взывает, ангел/человек глаголет, т.е. говорит. Святой папа римский Григорий Двоеслов применяет их к Иисусу Христу, Который вочеловечился (с этим все понятно), принес себя в жертву (телец), расторг узы смерти (как могучий лев) и вознесся на небо (орел). Насчет связи льва с воскресением, пожалуй, может помочь объяснение из средневекового бестиария: считается, что львята рождаются мертвыми, но на третий день лев-отец воскрешает их своим дыханием.

Арки капеллы украшены медальонами с погрудными изображениями святых. В центре двух арок, параллельных апсиде, – тот же римский безбородый Христос, что и попирающий льва и змия, только здесь выражение его лица несколько более смягчено; слева и справа от него – 12 апостолов, по шести на двух арках (место отпавшего Иуды занял Павел). В центре двух других арок, перпендикулярных апсиде, – белый Константинов крест с альфой и омегой по бокам (эти две буквы греческого алфавита – α и ω, первая и последняя, начало и конец – символизируют Христа по Его собственным словам: «Аз есмь Альфа и Омега, начало и конец, Первый и Последний» (Апок. 22: 13, см. также: Апок. 1: 8), и на одной арке – изображения святых Дамиана, Космы, Поликарпа (век назад считалось, что это не Косма и Поликарп, а Фабиан и Себастиан), Хрисанфа, Хрисогона (тогда же считалось, что это Хрисолог; приведенные в тексте имена основываются все-таки на данных равеннской архиепископии) и Кассиана, на другой – святых Цецилии, Евгении, Евфимии, Фелициты, Перпетуи и Дарьи. Апостолы и святые-мужчины были в белых одеяниях, убранства святых-женщин были более разнообразны, от скромного коричневого плата на голове Фелициты до праздничного убора римско-византийской принцессы с драгоценными диадемой и белой вуалью и оплечьем у всех остальных, кроме Дарьи, лишенной диадемы. Известно, что ранее в капелле довольно нескромным контрастом красовался мозаичный портрет Петра Хрисолога, который и повелел наваять всю эту красоту. Как пишет Агнелл (пер. с лат. – Е.С.): «(Петр Хрисолог) основал монастырь Св. апостола Андрея и свое изображение над створчатыми дверьми этого монастыря и подпись под ним сделал» [именно так в тексте – «monasterium S. Andreae Apostoli», но общепринято (см. у Мюнца, напр.), что речь идет о нашей капелле (Маускопф-Дельяннис прямо утверждает тождество понятий «монастырь» и «часовня»), хотя Хаттон относит это сведение к некоему монастырю Св. Андрея в Классисе – снова дублирование посвящения! Мало этого – еще будет храм Св. Андрея «готов» и базилика Св. Андрея Великого возле базилики Урсианы, время создания которой дискутируется, – по крайней мере тот же Мюнц ошибочно относит ее ко времени Петра Хрисолога, приписывая ей мозаику с цитатой про свет, которая явно относится к описываемой сейчас капелле. (Полагаем, Д. Маускопф-Дельяннис все же ошибочно относит создание капеллы ко времени готского владчества, считая, что речь должна идти не о Петре II, а о Петре III (на кафедре в 494—519 гг.); неудивительно, если она совмещает в одном лице Петра I Испанца и Петра II Хрисолога.]

Конечно, не просто для отдохновения и услаждения собственного взора содеял все это Петр; здесь действовала та же пропаганда величия Церкви (и соответственно ее равеннского предстоятеля), ибо резиденция архиепископа была значимым общественным местом, где прелат давал аудиенции, принимал высокопоставленных гостей, вершил суд и собирал подчиненное духовенство. Вообще стоит сказать пару слов о расцвете равеннской Церкви в период от перенесения столицы до готского владычества. Описанные выше памятники не оставляют в этом ни малейшего сомнения; разумеется, с обретением Равенной столичного статуса резко возросло влияние и положение местного епископа. Римское папство, вероятно, в пику бывшему державному Милану и сильной тамошней епископской власти (достаточно вспомнить одного харизматичного Амвросия из прежних времен!), поначалу всеми силами поддержало возвышение равеннского епископского престола, не предвидя столь опасных для себя последствий, которые имели место в византийский период истории Равенны. И если епископ Урс и его ближайшие преемники более остались в нашей памяти как строители, то Петр Хрисолог, назначенный фактически лично папой римским в обход представленного кандидата, несомненно, был притом еще и влиятельнейшим политиком. О нем говорили, что он стал для Равенны тем же, чем св. Амвросий был для Милана. Всячески поддерживая светскую власть Плацидии и проповедуя идею «соработничества» светской и духовной власти задолго до появления знаменитой Юстиниановой теории «симфонии», Хрисолог принимал активное участие в богослоских спорах, разрешением которых занялся IV Вселенский собор (до которого епископ Петр, как и Плацидия, не дожил, почив в 449 г.). Недаром его прозвали Хрисолог – с греческого, «Златое слово». Агнелл пишет (пер. с англ. – Е.С.): «Он был прекрасной внешности, добродушный; никто из епископов до него не обладал такой мудростью, да и ни один после него». Послание епископа Петра еретичествующему Евтихию сохранилось в корпусе документов IV Вселенского собора:

«Послание Петра, епископа Равеннского, к архимандриту Евтихию.

Возлюбленнейшему и досточтимому сыну Евтихию Петр, епископ Равенны. Печальный прочел я твое печальное послание, и горестные твои строки пробежал с должною горестью; потому что как нас исполняет небесною радостью мир церквей, согласие священников, спокойствие народа, так низлагает и сокрушает нас братское разномыслие, в особенности когда оно происходит из таких причин. В течение тридцати лет человеческие законы решают вопросы человеческие; а рождение Христа, которое в Божественном законе представляется неизъяснимым, после стольких веков подвергается безрассудному исследованию. На чем преткнулся Ориген, исследователь начал, как пал Несторий, рассуждая о естествах, – это небезызвестно твоему благоразумию. Волхвы своими таинственными дарами исповедали Христа в пеленах, как Бога (Мф. 2: 11), а священники жалким вопросом испытывают, кто Тот, который родился от Святого Духа девственным рождением? Когда Иисус в пеленах издал плач, то воинство небесное возгласило: слава в вышних Богу (Лк. 2: 14). И теперь ли поднимать вопрос о Его рождении, когда о имени Иисусове поклоняется всякое колено небесных и земных, и преисподних (Флп. 2: 10)? – Мы, брат, говорим вместе с апостолом: аще и разумехом по плоти Христа, но ныне этому не разумеем (2 Кор. 5: 16). Мы не можем пытливо исследовать о Том, кому должны принесть честь и воздать страх; должны мы ожидать, а не разбирать Того, кого исповедуем, как Судию. – Так отвечаю, брат, на твое послание кратко; готов писать пространнее, если напишет ко мне что-нибудь об этом предмете наш брат и соепископ Флавиан. Если же тебе покажется это неприятным, так как ты написал свою любимую мысль, то каким образом мы можем рассуждать о тех, которых не видим по причине их отсутствия, и, что они думают, не знаем по причине их молчания? Нельзя признать справедливым посредником того, кто выслушивает одну сторону так, что ничего не хочет принимать от другой стороны. Советуем тебе, достопочтенный брат, чтобы ты с покорностью внимал всему, что написано блаженнейшим папою города Рима; потому что св. Петр, который живет и восседает на своем престоле, открывает ищущим истину веры. Ибо мы, по любви к миру и вере, помимо согласия епископа Римского, не можем расследовать о предметах веры. Да благоволит Господь сохранить любовь твою невредимою на долгое время, возлюбленнейший и достопочтенный сын!»

450 год, когда умерла Галла, стал для равеннского епископата поистине переломным – в благом для него смысле. Фактически Валентиниан III, перебравшись в Рим, оставил Равенну во владение местного епископа – в том смысле, что епископ в отсутствие императора стал там главной административной фигурой. Более того – Валентиниан фактически превратил равеннскую епископию в митрополию, подчинив равеннскому епископу 14 других его духовных собратьев (правда, в подлинности этого указа у ученых возникают довольно оправданные сомнения); тогда же равеннский прелат получил от папы паллиум – знак иерархического отличия, который в Италии имели только папа римский и епископ Остии. Впрочем, рядом ученых это известие Агнелла также ставится под сомнение как оправдание постфактум равеннской церковной «самостийности»; но к паллиуму мы еще вернемся в «византийской» части нашего рассказа. Так или иначе, епископ Неон продолжил активное строительство и благоукрашение Равенны; казалось, благоденствию не будет конца – но вскоре Западная Римская империя прекратила свое существование, и Равенна оказалась под властью варваров; оно бы, может, и все ничего, кабы не были завоеватели еретиками-арианами. Чем все это могло обернуться для господствующей Церкви, предсказать было сложно.

Глава 6

Готское владычество: Теодорих

Готы, взявшие в 410 г. Рим и затем, в конце V в., создавшие в Италии собственное государство со столицей в Равенне, были по вероисповеданию христианами арианского толка. Ариане (последователи александрийского еретика Ария, IV в.) полагали, что Бог Сын, Логос, есть высшая тварь и не единосущен Богу Отцу, ибо было время, когда Логоса не существовало; Христос же – человек, соединившийся с Богом Словом. Святой Дух – высшее творение Бога Сына (т.о., своеобразный «внук» Бога Отца). В развитии этой доктрины, несомненно, принял участие широко распространенный в Египте неоплатонизм с его четкой иерархичной структурой «Единое – Ум – Душа», о чем мы говорили в предыдущей главе, и, конечно, произвольное толкование так называемых уничижительных мест Писания, в которых признается определенное нетождество Иисуса Христа по сравнению с Богом Отцом или зависимость от последнего (Ин. 14: 28; Мф. 20: 23; Деян. 2: 36 и др.). Несмотря на поражение арианства на I Вселенском соборе 325 г. в Никее, оно потом вернуло утраченные позиции, так что даже император Константин Великий, созвавший Никейский собор, перед смертью крестился все же по арианскому обряду; его сын Констанций II был несомненным арианином. Полемику с арианами вели восточные святители Афанасий Александрийский, Василий Великий, Григорий Богослов, Григорий Нисский, на Западе – святители Мартин Турский и Амвросий Медиоланский. Арианство исповедовали многие варварские германские племена – ост- и вестготы, вандалы, лангобарды и проч. (исключение составили только франки). В основанных ими варварских государствах («королевствах») оно фактически являлось государственной религией. Объясняется успех арианских миссионеров очень просто: их ведь буквально выдавили за пределы империи после идеологической зачистки, устроенной «православным» Феодосием I. Куда оставалось идти проповедовать слово Божие? Только к варварам, что и было осуществлено. Еще в IV в. готский епископ Вульфила (или Ульфила, сын римских пленных), создал готскую азбуку и перевел на нее с греческого языка Евангелия, а возможно – и апостольские послания, и ветхозаветные книги. Фрагменты рукописи VI в. готского Четвероевангелия Вульфилы, известного как «Серебряный кодекс», ибо писаны серебряными чернилами на пурпурном пергамене, хранятся в шведской Упсале; есть мнение, что он был создан для Теодориха в Равенне или Брешии; так, например, выглядит на готском языке молитва «Отче наш» (Мф. 6: 9—13): atta unsar þu in himinam, weihnai namo þein. qimai þiudinassus þeins. wairþai wilja þeins, swe in himina jah ana airþai. hlaif unsarana þana sinteinan gif uns himma daga. jah aflet uns þatei skulans sijaima, swaswe jah weis afletam þaim skulam unsaraim. jah ni briggais uns in fraistubnjai, ak lausei uns af þamma ubilin; unte þeina ist þiudangardi jah mahts jah wulþus in aiwins. Германист найдет много знакомых слов!); существовали и иные переводы Писания на готский язык, богослужебные тексты и даже, по утверждению Г. Пфайльшифтера, готская богословская литература (кроме того, православный константинопольский архиепископ святитель Иоанн Златоуст приветствовал создание литургии на готском языке и строительство храма для служивших в Константинополе в гвардии василевса германцев-готов). Но бурный миссионерский всплеск оказался для арианства исторически бесплодным. Впоследствии одни такие государства варваров-ариан пали под ударами Византии (вандальское королевство в Африке, остготское – в Италии), в других местные правители (бургунды, лангобарды) дальновидно предпочли перейти в лоно господствовавшего вероисповедания, так что арианство практически исчезло еще в Раннем Средневековье, веку к VII. Попутно надо разрешить две терминологических проблемы. Во-первых, насчет «державных» варваров. К варварским вождям, основывавшим государства на захваченных (преимущественно у Византии) территориях, принято применять слово «король» – даже и в исторической науке, правда, не совсем обоснованно, поскольку тогда этого слова просто не существовало (оно произошло от имени Карла Великого, жившего в VIII—IX вв.); однако, раз имелось явление, его надо как-то называть, и далее мы будем использовать ставшие уже традиционными термины «король», «королева», «королевство» и т.д. По-латыни короли-варвары именовались «рексами», но в устоявшемся русском переводе Rex – царь, что тоже неуместно. Бывает, кстати, что этот термин и не переводят, а так и пишут – «Рекс готов/вандалов» и т.д. Но «собачье» имя, пожалуй, позабавит читателя, поэтому – все-таки «король». Вторая, скажем так, сугубо терминологическая проблема заключается в том, как же называть римско-византийскую Церковь Галлы Плацидии и Юстиниана: раскола же на православных и католиков еще не было! И выходит, что называй ее хоть православной, как русские историки (хотя правоcлавие доселе само себя называет «кафолическим» (именно так, через «ф», которое ранее более точно передавалось через фиту, аналог которой – английское сочетание «th», см. совр. англ. Catholic), сиречь «вселенским»), хоть католической (с точно тем же значением), как западные – и то и другое будет неверно, а правильного термина за столько веков не выдумали. Каждый рассматривает этот вопрос со своей колокольни, привешивая ярлык сообразно занимаемой идеологической и вероисповедной позиции, косвенно, таким образом, намекая, что именно его постраскольное вероисповедание истинное, раз и до раскола единая Церковь именовалась так, как угодно тому или иному автору. Придется остановиться на скользком термине из совершенно другой эпохи и реалий, зато изумительно подходящем к нашему изложению – «господствующее вероисповедание». Полагаем, особой натяжки в этом не будет, учитывая поставленную выше проблему. Да и на самом деле, как увидим ниже, варварские вожди осознавали, что ли, что их вероисповедание как-то не подходит для христианской империи, не важно – Восточной или Западной, и поэтому предпочитали сажать на трон марионеток, послушно исполнявших их волю, но при этом бывших для своих многочисленных подданных «православными», если угодно. В принципе, довольно мудро на определенном этапе. Именно поэтому упоминавшийся в 4-й главе Аспар так и не дерзнул сам сесть на константинопольский престол, хоть обладал практически всей полнотой власти, а посадил на него свою креатуру – Льва I. Надо полагать, на Западе так же подошел к делу Рицимер (405—472 гг.), арианин и потомок свевского и вестготского королевских родов. Был другом и сподвижником Аэция и после смерти полководца, а затем и Валентиниана III, после вандальского разгрома Рима фактически оказался хозяином империи – но на трон не посягнул. Служа у нового императора, галла Авита (395—457 гг., правил в 455—456 гг.), он сначала разбил вандалов, а потом, при поддержке сената, сверг Авита. Трон пустовал полгода; получив сан патриция, Рицимер возвел на престол своего соратника Майорана (ок. 420—461 гг., правил с 457 г.; провозглашение его императором состоялось 1 апреля 457 г. в лагере под Равенной). Однако тот стал править самостоятельно и энергично, в результате чего Рицимер, воспользовавшись неудачей Майорана в борьбе с вандалами (виновником которой мог быть и он сам), сверг и обезглавил свою креатуру. Новым императором «от Рицимера» стал Либий Север (420—465 гг., правил с 461 г.) – правил совершенно незаметно, его даже не признал восточноримский император Лев, в итоге умер – предположительно, его отравил всесильный Рицимер; более года снова не было императора. Тогда Лев договорился с варваром, что императором станет ставленник Константинополя грек Антемий (Анфимий) (420—472 гг., правил с 467 г.), на дочери которого женился Рицимер. С тестем он, однако же, поссорился, удалился в Медиолан, а потом привел на Рим варваров: город был в очередной раз взят и разграблен (11 июля 472 г.), Антемий убит. Новым императором стал Олибрий, женатый на дочери Валентиниана III, но и его правление оказалось кратковременным – в том же 472 г. и он, и Рицимер умерли от чумы. Делами начал было заправлять племянник Рицимера Гундебальд (Гундобад), но скоро утерял интерес к Италии. 5 марта 473 г. он провозгласил в Равенне императором Глицерия (430 – после 480 гг., правил в 473—474 гг.; как пишет Иордан: «Когда Олибрий на восьмом месяце по вступлении на престол умер, цезарем сделан был в Равенне Гликерий, причем скорее путем захвата, чем избрания»), а сам удалился в Бургундию, где принял королевскую власть. Глицерия сверг Юлий Непот (ок. 430—480 гг., правил в 474—475 гг.; официально – в Далмации до 480 г.), его – Орест (420—476 гг). Иордан пишет: «Орест, приняв командование над войском и выступив из Рима на врагов, пришел в Равенну, где задержался и поставил императором сына своего Августула». Непот бежал из Равенны в Салону, где епископствовал свергнутый им Глицерий, а Орест, как отметил Иордан, посадил на престол своего сына, Ромула Августула (ок. 460 – после 476 гг., правил в 475—476 гг.), вновь не признанного в Константинополе. Этого последнего римского императора на Западе сверг полководец наемных германских войск Одоакр (ок. 433—493 гг., король Италии с 476 г.) после боя под Равенной, в котором пал брат Ореста Павел (читаем Иордана: «Спустя некоторое время после того как Августул отцом своим Орестом был поставлен императором в Равенне, Одоакр, король торкилингов, ведя за собой скиров, герулов и вспомогательные отряды из различных племен, занял Италию и, убив Ореста, сверг сына его Августула с престола и приговорил его к каре изгнания в Лукулланском укреплении в Кампании»). 23 августа 476 г. Западная Римская империя прекратила свое существование; Одоакр сделал очень интересный, хитрый и, возможно, сильный ход: отослал императорские регалии в Константинополь, к императору Зенону (ок. 435—491 гг., правил с 474 г.), признав его единственным властителем Римской империи, – и вместе с тем выговорил себе сан патриция и право управления Италией (как бы от имени императора). Зенон оказался перед выбором: согласиться на столь лестное для него предложение Одоакра (а воспрепятствовать ему он вряд ли бы и мог) либо поддержать притязания Непота из Далмации. Василевс подобрал консенсус – фактически признал Одоакра властителем Италии при условии, что номинально тот признает Непота. Эта хитроумная, но бесполезная комбинация фактически никого не устроила, римский сенат постановил, что в самостоятельном римском императоре более нет нужды, раз есть император в Константинополе, а там и убийство Непота (480 г., возможно, благодаря интриге бывшего императора, епископа Глицерия) решило проблему окончательно. Одоакр прибрал к рукам Далмацию, а Зенон решил более императора на Запад не назначать. Треть Италии Одоакр отдал своим варварам для поселения, и в истории он считается первым итальянским королем. Историк Иордан подводит итоги: «Одоакр, король племен, подчинив всю Италию, чтобы внушить римлянам страх к себе, с самого же начала своего правления убил в Равенне комита Бракилу; укрепив свою власть, он держал ее почти тринадцать лет, вплоть до появления Теодориха». В 477 г. он отбил у вандалов Сицилию, ходил походом на Норик, но уступил вестготам Прованс; вернул Далмацию (480 г.); в 487 г. разбил ругов при Норике; по сообщению Павла Диакона (ок. 720 – после 797 гг.), именно поражение ругов привело к заселению их земель лангобардами, сыгравшими позже значительную и кровавую роль в истории Италии; впрочем, в Норике они долго не задержались, продолжая перемещение по Европе.

Итак, Равенна стала столицей варварского королевства в Италии. Что там творилось в это время? В предыдущей главе было упомянуто о том, что епископ Иоанн Ангелопт относился к Одоакру неприязненно из-за того, что тот пытался наложить свою руку на церковные владения, откуда вывод: со стороны варвара было поползновение оттягать церковные земли, для личного ли обогащения, либо же для поселения своих соплеменников, не столь важно. Важен факт, что «медовые времена» для равеннской Церкви закончились. Вместе с тем Одоакр, будучи арианином, никаких гонений на Церковь господствующего вероисповедания не произвел, за что та, правда, никакой благодарности ему не выразила, как мы увидим ниже.

Ошибка Одоакра состояла в том, что он повел политику вразрез с Константинополем, и первым неудачным шагом стало завоевание Далмации, на которую Восточная Римская империя имела свои виды. Уже тогда, видимо, в Константинополе подумали о том, чтоб «окоротить» варвара. Новый повод Одоакр дал, пойдя на переговоры с патрицием Иллом (484 г.), взбунтовавшимся против Зенона. Тогда василевс поднял против Одоакра сначала Фелетея, вождя ругов (Одоакр разбил его в упомянутом ранее походе 487 г., пленил вместе с женой Гизо – Гизой, привез в Италию и казнил обоих), а затем и Теодориха, вождя остготов.

Теодорих был для Константинополя человеком далеко не чужим: по свидетельству историка, Иордана, император Лев получил семилетнего сына вождя Тиодимера Теодориха от готов как заложника; в Константинополе он жил до 18 лет. Вполне естественно предположить, какие чувства в душе юного варвара вызвали «царица городов» и двор василевса! Несомненно, что всю жизнь потом Теодорих будет, осознанно или нет, пытаться воссоздать в Равенне некое подобие императорского двора, и не всегда удачно. Автор вовсе не пытается очернить варвара с позиций цивилизованного «ромея», ни в коем случае: сами римляне периода упадка или византийцы отнюдь не достойны восхвалений или подражания; коварство последних вошло во все мыслимые хроники, летописи и присловья – как было сказано где-то: «Руки византийца уже слишком слабы, чтобы крепко держать меч, но еще достаточно сильны, чтоб держать стилос и кинжал». Зато Теодорих во царствии своем порой весьма напоминал орла из сказки М.Е. Салтыкова-Щедрина «Орел-меценат». Завел орел двор, историографа-дятла, все его славословят, затем он, еле могший подписаться, да и то с ошибками, академию наук основал да потом сам с «академиками», совами да филинами, расправился, просвещение свернул, азбуку в ступах повелел истолочь. Чем не Теодорих, казнивший «своего» философа Боэция, воистину последнего римлянина, и его тестя Симмаха? А дворня из римских льстецов, за честь и свободу которых они пали, но которые вовсе того не заслуживали, предав их? Что могли эти коллаборационисты-приспособленцы – только разве что втихаря презирать своего работодателя-варвара? Золотые монеты, чеканенные по византийскому образцу? Императорский порфирный саркофаг?.. С другой стороны, дошедшие до нас равеннские памятники времен готского владычества мало чем уступают произведениям эпохи Плацидии… Но все это будет потом, а пока покинувший имперскую столицу Теодорих обретает боевой опыт в войнах с другими варварами. Орда остготов раскололась на два отряда, один из которых отправился в Италию, но Теодориха в тот раз с ними не было. Он то вступал с византийцами в союз против своих же соплеменников (за что получил от вырученного им от восстания узурпатора Василиска императора Зенона сан патриция), то наоборот. В 471 или 474 г. он наследовал королевскую власть отца, война с империей закончилась поражением Зенона (483 г.); Теодорих получил звание римского консула (484 г.; был даже проект женить его на Юлиане, дочери почившего императора Олибрия, и соответственно правнучке – по матери – Галлы Плацидии), немного служил Зенону, пока они опять не поссорились, в результате чего готы подошли к Константинополю (487 г.). Зенон выслал для переговоров сестру Теодориха Амалафриду, бывшую «фрейлиной» императрицы; Теодорих отступил. Вот тогда-то Зенон и решил использовать его энергию и войско для расправы с Одоакром – так он словно убивал двух зайцев: наказывал Одоакра и избавлялся от Теодориха. Историк З.В. Удальцова верно отмечает в капитальном труде «Италия и Византия в VI веке»: «В 487 г. они (готы) даже задумали поход на Константинополь. Желая предотвратить этот поход, император Зинон (так в тексте. – Е.С.) начал с Теодорихом переговоры о завоевании для империи Италии, находящейся в то время под властью одного из вождей варварских племен Одоакра… Предложение императора вполне совпадало с желаниями остготской военной знати, и между Зиноном и Теодорихом, видимо, было заключено соглашение, по которому Теодорих обязывался завоевать Италию, а император в награду за победу над Одоакром обещал предоставить ему управление завоеванной страной. Однако есть основания полагать, что обе стороны отнюдь не были намерены до конца выполнять этот договор (! – Е.С.): император Зинон, отправляя Теодориха в Италию, надеялся избавиться от опасного союзника и хотел, чтобы тот прочно завяз в войне с Одоакром (во всяком случае имперские войска не были посланы в Италию на помощь Теодориху даже тогда, когда тот терпел неудачи). Вместе с тем Зинон явно мечтал руками одних варваров отвоевать для империи Италию, оказавшуюся под властью других варваров. Что же касается остготской знати и ее вождя Теодориха, то они, видимо, с самого начала рассчитывали создать в Италии самостоятельное государство по типу других германских королевств, возникших на территории Западной Римской империи».

Иордан избегает столь острых углов и описывает византийскую карьеру Теодориха довольно гладко: «Когда император Зинон (такая форма имени дана в переводе. – Е.С.) услышал, что Теодорих поставлен королем своего племени, он воспринял это благосклонно и направил к нему пригласительное послание, повелевая явиться в столицу. Там он принял его с подобающим почетом и посадил между знатнейшими придворными. Через некоторое время, чтобы умножить почести, ему оказываемые, он усыновил его по оружию и на государственные средства устроил ему триумф в столице, а также сделал его ординарным консулом, что считается высшим благом и первым в мире украшением. Этим он не ограничился, но во славу столь великого мужа поставил еще и конную статую перед императорским дворцом. Но вот Теодорих, состоя в союзе с империей Зинона и наслаждаясь всеми благами в столице, прослышал, что племя его, сидевшее… в Иллирике, живет не совсем благополучно и не в полном достатке. Тогда он избрал, по испытанному обычаю своего племени: лучше трудом снискивать пропитание, чем самому в бездействии пользоваться благами от Римской империи, а людям – прозябать в жалком состоянии. Рассудив сам с собою таким образом, он сказал императору: “Хотя нам, состоящим на службе империи вашей, ни в чем нет недостатка, однако, если благочестие ваше удостоит [меня], да выслушает оно благосклонно о желании сердца моего”. Когда ему с обычным дружелюбием была предоставлена возможность говорить, [он сказал]: “Гесперийская сторона, которая недавно управлялась властью предшественников ваших, и город тот – глава и владыка мира – почему носятся они, как по волнам, подчиняясь тирании короля торкилингов и рогов? Пошли меня с племенем моим, и если повелишь, – и здесь освободишь себя от тяжести издержек, и там, буде с помощью Господней я одержу победу, слава благочестия твоего воссияет. Полезно же, если останусь победителем, чтобы королевством этим, по вашему дарению, владел я, слуга ваш и сын, а не тот, неведомый вам, который готов утеснить сенат ваш тираническим игом, а часть государства [вашего] – рабством пленения. Если смогу победить, буду владеть вашим даянием, вашей благостынею; если окажусь побежденным, благочестие ваше ничего не потеряет, но даже, как мы говорили, выиграет расходы”. Хотя император с горечью отнесся к его уходу, тем не менее, услышав эти слова и не желая опечалить его, подтвердил то, чего он добивался, и отпустил, обогащенного многими дарами, поручая ему сенат и народ римский. Итак, вышел Теодорих из столицы и, возвратясь к своим, повел все племя готов, выразившее ему свое единомыслие, на Гесперию; прямым путем через Сирмий поднялся он в соседящие с Паннонией области, откуда вошел в пределы Венетий и остановился лагерем у так называемого Моста Сонция. Пока он там стоял, чтобы дать отдых телам как людей, так и вьючных животных, Одоакр направил против него хорошо вооруженное войско». Готы общим числом порядка 100 000, двинулись в поход в конце лета 488 г. При этом Теодорих призывал всех желающих, из варваров и римлян, присоединиться к нему; заодно он объявил себя, по германским законам, мстителем за казнь Одоакром Фелетея и Гизо.

Одоакровы войска были разбиты в ряде битв – сначала потерпели поражение гепиды, возможно, союзные итальянскому королю, потом при переправе через реку Сонций (Изонцо) и, наконец, при Вероне, но Иордан (см. ниже) сообщает только о последней, и то без особых драматических подробностей (когда рекой Атесис – Адидже – была отрезана от Вероны часть войск Одоакра; Эннодий (ок. 473—521 гг.) пишет: «Мститель уготовил неслыханную кровавую баню своему противнику… Тот, кто не знает, что я говорю только чистую правду, пусть взглянет на реку Атесис, в которой плавало очень много трупов; воды реки вздулись от крови, в некоторых местах образовались настоящие запруды… Поле, память о котором сохранится в веках, блестит от белизны человеческих костей!» Читаем теперь Иордана: «Одоакр направил против него хорошо вооруженное войско. Встретившись с ним близ Веронских полей, Теодорих разбил его в кровопролитном сражении. Затем он разобрал лагери, с еще большей отвагой вступил в пределы Италии, перешел реку Пад и стал под столицей Равенной, на третьей примерно миле от города, в местности под названием Пинета. Завидя это, Одоакр укрепился внутри города, откуда часто прокрадывался ночью со своими и беспокоил готское войско. Это случалось не раз и не два, но многократно и тянулось почти целое трехлетие. Однако труд его был напрасен, потому что вся Италия уже называла Теодориха своим повелителем и его мановению повиновалось все то государство. И только один Одоакр с немногими приверженцами и бывшими здесь римлянами, сидя внутри Равенны, ежедневно претерпевал и голод, и войну. И когда это не привело ни к чему, он выслал посольство и попросил милости. Сначала Теодорих снизошел к нему, но в дальнейшем лишил его жизни. На третий, как было сказано, год по вступлении своем в Италию Теодорих, по решению императора Зинона, снял с себя частное платье и одежду своего племени и принял пышное царское облачение уже как правитель готов и римлян. Затем он послал посольство к Лодоину, франкскому королю, испрашивая себе в супружество дочь его Аудефледу, на что тот благосклонно и милостиво согласился».

Здесь Иордан, вольно или невольно, лукавит, ибо излает все сжато и благожелательно для Теодориха, однако даже в этом отрывке видно, что не все прошло гладко. На самом деле, три года – огромный срок для такой войсковой операции, как осада Равенны. Разумеется, с суши ее прикрывали знаменитые болота, а с моря Теодорих подступиться к ней не мог за отсутствием флота. Прокопий Кесарийский так пишет о событиях той войны, мимолетно упоминая лишь о «многих сражениях», но ценно, что он отмечает отсутствие у варваров флота – читатель помнит, как грозные флотилии готов разоряли империю в середине III в. н.э.: «Теодорих, обрадовавшись этому предложению (Зенона), двинулся на Италию, а за ним последовали и все готы, посадив на повозки детей и жен и нагрузив весь скарб, который они могли взять с собой. Когда они подошли вплотную к Ионийскому заливу, они убедились, что, не имея кораблей, они никак не могут переправиться на другой берег. Тогда они пошли вдоль берега, собираясь обогнуть этот залив, и, двигаясь дальше, они прошли через пределы тавлантиев и других живших тут племен. Навстречу им вышел Одоакр со своими войсками; побежденные во многих сражениях, они вместе со своим вождем заперлись в Равенне и в других наиболее укрепленных местах. Осадив их, готы захватили все остальные укрепления, когда им представлялся для этого благоприятный случай, крепость же Цезену, находившуюся от Равенны на расстоянии трехсот стадиев, и самую Равенну, где находился и Одоакр, они не могли взять, ни заставив их капитулировать, ни силою».

События развивались так: не рискнув приступить к осаде Равенны, Теодорих пошел на Медиолан, где военачальник Туфа то ли изменил Одоакру, то ли это план такой был задуман: явившись к Теодориху и получив от него под командование отряд готов, Туфа намеренно погубил его при Фавенции (Фаэнце), а Теодориховых военачальников выдал на расправу Одоакру. Теодорих был отброшен к Тицину и был, в свою очередь, осажден Одоакром; притом Одоакр отправился карать Кремону и Медиолан, ранее встретивших его врага торжественными церковными процессиями. Вдобавок произошло нашествие бургундов. Король вестготов Аларих II помог Теодориху войском (впоследствии он станет зятем Теодориха), Одоакр был разбит на реке Аддуа (Адда) и заперт в Равенне (490 г.), зато верные Теодориху руги перешли к Туфе, потом поссорились с ним и сошлись в бою, в котором Туфа погиб. Одновременно Теодориху пришлось завоевывать Итальянский Север и отбивать нападение вандалов на Сицилию и бургундов – на Северную Италию. Одоакр пытался прорваться из Равенны, но неудачно, он понес большие потери. Наконец, сообразив, что необходимо для победы, Теодорих сколотил в Аримине флот и блокировал Равенну с моря. Положение осажденных было, надо полагать, бедственным, и епископ Иоанн Ангелопт (по словам З.В. Удальцовой, «тайно действовавший в пользу Теодориха») предпринял свою известную попытку помирить врагов. Прокопий пишет: «Когда уже пошел третий год, как готы с Теодорихом стали осаждать Равенну, и готы уже утомились от этого бесплодного сидения, а бывшие с Одоакром страдали от недостатка необходимого продовольствия, они при посредничестве равеннского епископа заключили между собой договор, в силу которого Теодорих и Одоакр должны будут жить в Равенне, пользуясь совершенно одинаковыми правами». Так что договор о сдаче предусматривал совместное управление Италией двумя королями – однако, как верно пишет З.В. Удальцова, «…это соглашение явилось для Одоакра ловушкой, искусно расставленной при участии католического духовенства». Когда Теодорих 5 марта 493 г. впервые въезжал в Равенну по соглашению с Одоакром, его встречал сам епископ со всем клиром, несущим кресты, кадильницы и Святое Евангелие – несмотря на то что гот был еретиком-арианином. Что ж, когда ей надо, Церковь вспоминает слова апостола Павла, что нет власти, аще не от Бога, – что, впрочем, не мешает ей, вопреки тому же апостольскому слову, назойливо верещать о «безбожной» советской власти.

10 дней спустя случилось следующее, как хорошо описывает английский историк Джон Норвич: «(Теодорих) пригласил Одоакра, его брата, сына и самых высокопоставленных офицеров его армии на пиршество, проходившее в дворцовом крыле, занимаемом Теодорихом. Когда Одоакр уселся на почетное место, Теодорих одним мощным ударом меча разрубил его от ключицы до бедра. Получившийся эффект удивил даже самого остготского вождя. “У несчастного не было в теле костей”, – рассмеялся он. Людей Одоакра быстро перебила стража, его брат бросился бежать, но был поражен стрелой. Жену Одоакра бросили в тюрьму, где она умерла от голода, а сына казнили».

Прокопий, правда, отмечает, что Теодорих так поступил, «…открыв, что Одоакр строит против него козни», однако здесь вряд ли стоит полностью доверять прославленному автору «Войны с готами»: он слишком кудряво восхваляет Теодориха – специально для контраста с прочими готскими королями, правившими после него и воевавшими с Восточной Римской империей. Впрочем, ничто не исключает и действительных интриг Одоакра против своего победителя: два медведя в одной берлоге все равно б не ужились… Отмечаемая А. Корсунским и Р. Гюнтером слабость государства Одоакра заключалась в калейдоскопичности его варварских элементов, ибо, по сравнению с прочими новыми варварскими королевствами, у Одоакрова государства не было единого какого-то племенного субстрата: его многочисленные германцы-наемники представляли разноплеменную смесь, этакую «банду ландскнехтов». И относительная сила Теодориха была в его остготах, которых он немедленно расселил на завоеванных землях; правда, не были забыты и союзники вроде ругиев. Основная масса варваров поселилась в Северной и части Центральной Италии – в Эмилии, Лигурии, Венетии, Пицене, Умбрии, Тусции и Самнии; в Южной Италии и на Сицилии готы довольствовались размещением своих гарнизонов в крепостях и важных городах. З.В. Удальцова пишет об одной из составляющих успеха завоевания Теодориха: «Действуя от имени восточноримского императора против “узурпатора” и “тирана” Одоакра, Теодорих с самого начала завоевания Италии повел весьма искусную политику по отношению к влиятельным кругам римской сенатской аристократии и высшему католическому духовенству. В отличие от других предводителей варварских войск, которые иногда, подобно Алариху, вступали на землю Италии как враги римской государственности и поэтому нередко являлись союзниками восставших рабов и колонов, Теодорих, выражая интересы остготской знати, не только не боролся против римской аристократии и католического духовенства, но, наоборот, попытался привлечь их на свою сторону. Для этого он завязал сношения с наиболее видными представителями сенаторской аристократии и высшей церковной иерархии». Другим сильным ходом нового короля стало сохранение бытовавших прежде, при власти римлян, социальных отношений, хотя экспроприация большой массы земли явно не прошла для римлян безболезненно – у римских землевладельцев была отчуждена треть земли вместе с рабами, инвентарем и т.д.; сохранившие же свои участки должны были выплачивать в казну треть дохода. Также Теодорих внимательно следил за ценами на вино и продукты, подавляя любое поползновение латифундистов повысить их (при нем за 1 золотой солид продавали 60 четвериков пшеницы или 30 амфор вина). Отменить рабовладение король не имел даже в мыслях, и здесь все осталось, как при римлянах, разве что одним из крупнейших рабовладельцев выступает не кто иной, как… Церковь, причем как господствующая, так и арианская. Сурово карались всяческие попытки обратить свободных людей в рабов, равно как и самовольный захват соседских земель (а этим не гнушалась и Церковь), и «перепродажа» долгов тем, кто мог их «выбить» (это вам не разгул коллекторов в современной РФ!). Подкуп судей карался конфискацией имущества у имущих и казнью более бедных. Арест свободного человека без распоряжения судьи был невозможен, ибо карался смертью. За изнасилование свободной девушки насильник, если был женат, отдавал ей треть имущества, а если холост – был вынужден и треть имущества отдать, и жениться; если отдавать было нечего, его казнили. Вообще король уравнял римлян и готов перед законом, что тоже было определенным новаторством, служащим благу единения двух народов (по Корсунскому и Гюнтеру) – правда, Г. Пфайльшифтер считает иначе: римлян и готов разделяло отношение к военной и гражданской службе – носить оружие могли только готы (после ряда восстаний против готского владычества в Риме, Равенне и Вероне римлянам было запрещено носить при себе даже ножи, не говоря о чем-то более серьезном), но их притом не допускали служить в гражданских учреждениях; как военные, готы подлежали суду (трибуналу) своих сородичей (правосудие осуществлял комит готов), но никак не государственному; оба народа разделяла религия; гот не мог вступить в брак с римлянкой.

Вообще брачное законодательство остготского королевства весьма интересно. Прелюбодеяние, которое в нынешнее порочное время может показаться чем-то само собой разумеющимся, для древних германцев было вопиющим преступлением. Еще Корнелий Тацит (I в.) писал в своем сочинении «О происхождении германцев и месторасположении Германии»: «У столь многолюдного народа прелюбодеяния крайне редки; наказывать их дозволяется незамедлительно и самим мужьям: обрезав изменнице волосы и раздев донага, муж в присутствии родственников выбрасывает ее из своего дома и, настегивая бичом, гонит по всей деревне; и сколь бы красивой, молодой и богатой она ни была, ей больше не найти нового мужа. Ибо пороки там ни для кого не смешны, и развращать и быть развращаемым не называется у них “идти в ногу с веком”. Но еще лучше обстоит с этим у тех племен, где берут замуж лишь девственниц и где, дав обет супружеской верности, они окончательно утрачивают надежду на возможность повторного вступления в брак. Так они обретают мужа, одного навеки, как одно у них тело и одна жизнь, дабы впредь они не думали ни о ком, кроме него, дабы вожделели только к нему, дабы любили в нем не столько мужа, сколько супружество… Юноши поздно познают женщин, и от этого их мужская сила сохраняется нерастраченной: не торопятся они отдать замуж и девушек, и у них та же юная свежесть, похожий рост. И сочетаются они браком столь же крепкие и столь же здоровые, как их мужья, и сила родителей передается детям».

Конечно, могут заметить, что между Тацитом и Теодорихом – пять веков, однако нравы германских племен, особенно только начинавших свой кровавый путь в «цивилизованный» распутный греко-римский мир, не слишком изменились за это время, и подтверждением тому – брачное законодательство остгота Теодориха. Историк З.В.Удальцова пишет: «За прелюбодеяние наказывались смертной казнью как сами виновники, так и их сообщники. После смерти мужа жена должна была в течение года сохранять целомудрие; вступление в связь с кем-либо каралось как прелюбодеяние. Фактически допускалось убийство родными одного из супругов, виновных в измене… В Остготском королевстве обращением в рабство карался конкубинат (т.е. незаконное сожительство свободных людей. – Е.С.)… За связь со знатной женщиной раб предавался сожжению, а женщина – смертной казни за то, что уступила рабской страсти (servili libidini)… В эдикте (Аталариха, внука Теодориха. – Е.С.) указывается, что если свободная женщина, презрев святость брачных уз, станет конкубиной женатого человека, то она отдается его жене в рабство вместе со своими детьми, рожденными от незаконной связи. По решению суда она должна испытать власть той, которую хотела унизить при помощи незаконной и бесчестной страсти». Также довольно сурово каралось изнасилование рабыни (правда, чужой, про своих не сказано). Единственное, что Теодорих дозволил своим бедным готам официально, – это посещать публичных женщин.

Бывший имперский бюрократический аппарат, в принципе, сохранился, только разве что стал служить новому хозяину: здесь опять сказалось некое «обезьянничанье» готского короля, перечисление придворных которого прямо заставляет вспомнить римско-византийский двор: налицо имелись префект претория (исполнял судебно-финансовые функции, но был лишен военного командования), магистр оффиций (заведовал церемониями, посольствами, курьерской службой, но был лишен руководства телохранителями и права надзора за изготовлением оружия), квестор двора (секретарь-советник), комит священных щедрот (главный финансист), комит частных имуществ (ведал доходами королевского фиска), комит патримония (управляющий королевскими землями, золотодобычей, флотом). Насколько верно все они служили, – вопрос. Видимо, факты последовавшей за смертью Теодориха смуты и поддержанного римской элитой византийского вторжения позволяют присоединиться к тому мнению, что к концу правления кризис взаимоотношений готской и римской элит в государстве Теодориха достиг своей остроты и внес свой разрушительный вклад в падение остготского Италийского государства. К тому же римский сенат, с которым Теодорих заигрывал в начале своего правления, потихоньку был настолько урезан в своих правах и возможностях, что его бытие стало чисто иллюзорным, что явно пришлось не по нраву его членам. Королевский совет из варваров был куда влиятельнее. В целом римская знать и землевладельцы в период владычества Теодориха четко делились на коллаборационистов, искренне или выгоды ради сотрудничавших с варварами, и оппозицию, по крайней мере внутренне не принимавшую нового порядка и скорбевшую по прежним имперским временам; в свою очередь, она столь же четко делилась на два течения – «традиционалистов», ратовавших за восстановление Западной Римской империи, и тех, кто, понимая утопичность возрождения таковой, с надеждой взирали на Восточную Римскую империю в чаянии византийской помощи в избавлении от варварского ига. Проблемой последних пока оставался церковный раскол Запада и Востока, ибо престол последнего был занят Анастасием (ок. 430—518 гг., правил с 491 г.) – еретиком-монофизитом.

Правление Теодориха прошло довольно мирно – иногда он еще повоевывал, но больше старался вершить политику варварского мира династическими браками, породнившись с королевскими родами франков, вестготов, вандалов и тюрингов (правда, до конца верными Теодориху остались лишь вестготы и тюринги). Правил 15 лет Испанией в малолетство тамошнего короля – своего родного внука. Нормализовал к 510 г. отношения с Восточной Римской империей, уступив ей немного земель, так что император Юстин I (ок. 460—527 гг., правил с 518 г.) в 518 г. официально признал за зятем Теодориха, Эвтарихом, право наследования согласно воле самого Теодориха. Очень много сделал для сохранения древних памятников Рима, Равенны, Тицина, Вероны и других городов.

В отношении религии он поступил столь же мудро, как и с уравниванием в правах и обязанностях римлян и готов: не преследуя христиан господствующего вероисповедания, он предоставил арианам полную свободу вероисповедания и выстроил для них много храмов, подобных великолепием Плацидиевым, но о них будет отдельный долгий разговор. Забегая вперед, отметим, что победившая готов Византия отнеслась к этому вопросу совершенно по-иному, решив арианскую «проблему» конфискациями и репрессиями. Справедливо полагая, что поддержка со стороны духовенства обоих ветвей христианства – это сила, король щедро выделял и арианам, и их конкурентам деньги и земли. Более того, все пожалования прежних правителей господствующей Церкви (будь то земли или иные ценности) Теодорих не тронул. Конфессиональная позиция остготского королевского двора была следующая: «Мы не имеем права навязывать ту или иную религию, так как никого не следует принуждать к тому, чтобы он верил против своей воли». Хронист повествует: «У Теодориха был ортодоксальный (т.е. православный. – Е.С.) диакон, которому он покровительствовал и которого чрезвычайно любил. Но этот диакон вбил себе в голову, что он доставит своему королю огромнейшую радость, если сменит свою ортодоксальную веру на арианскую. Когда Теодорих узнал об этом, он тут же приказал обезглавить своего прежнего любимца, сказав при этом: “Если ты не сохранил верность своему Богу, как ты будешь говорить людям о необходимости любой ценой сохранять чистую совесть?”» Но не будем идеализировать и Теодориха: по крайней мере, как показывает исследователь истории римского папства С.Г. Лозинский, отношения его с папами были весьма вольными: «Короли, знать и большая часть остготского населения исповедовали арианство. Остготские правители опирались на крупное римско-готское землевладение – как светское, так и церковное. Папа римский по-прежнему округлял свои владения, и короли-ариане никаких препятствий в этом отношении ему не чинили. Они, однако, далеко не безразлично относились к тому, кто будет избран папой. Так, в 498 г. кандидатами на папский престол были Симмах и Лаврентий. Первый являлся противником Византии и выступал против принятой там формулировки о двух природах Христа. Лаврентий, наоборот, ориентировался на императора и шел навстречу попытке смягчить принятую в 451 г. по этому вопросу формулу. Началась ожесточенная борьба между двумя кандидатами и их приверженцами, улицы Рима обагрились кровью. Симмах отправился к остготскому королю Теодориху в Равенну и, как утверждают, путем подкупа придворных добился своего “утверждения”. Его антивизантийская линия совпадала с интересами Теодориха. В Риме же в это время был провозглашен папой Лаврентий (в списке пап – антипапа, 498 (501)—505). Вернувшись в Рим, Симмах (498—514 гг.) издал первый папский декрет о выборах (499 г.). Отныне при жизни папы (без его ведома) запрещалась всякая предвыборная агитация, чтобы предотвратить влияние светских лиц на выборы. Из декрета вытекало, что папе принадлежит право указать желательного ему преемника (“дезигнация”); если же такая дезигнация вследствие неожиданной смерти папы или его серьезной болезни не могла состояться, то новый папа избирался клиром. Прежняя традиционная форма выборов “клиром и миром” была упразднена. На деле, однако, декрет 499 г. практического значения не имел. Так, в 526 г. король Теодорих высказал положительное суждение (judicium) об избранном папе Феликсе IV (III) (526—530 гг.) и устранил его соперника как не подходящее лицо для столь важного поста. “Папская книга” (Liber pontificalis) открыто говорит о “приказании” Теодориха избрать Феликса. Предшественник его, папа Иоанн I (523—526 гг.), был неугоден Теодориху, который поручил ему отправиться в Константинополь и выхлопотать облегчение для ариан придунайских стран. Так как миссия эта Иоанну I не удалась, он был по возвращении в Рим брошен Теодорихом в тюрьму, где через несколько месяцев и умер (предположительно, отравлен Теодорихом в равеннской тюрьме. – Е.С.). Характерно, что преемник Феликса IV (III), остгот по происхождению, “первый германский папа”, Бонифаций II (530—532), пытался вступить в пререкания с королевской властью, но был вынужден публично признать себя виновным в оскорблении величества. Следующие папы при остготских королях также назначались. За свое утверждение папы, согласно закону 533 г., выплачивали остготским королям от 2 до 3 тыс. солидов; плата эта удержалась до 680 г. (Кому могли платить папы? Жаль, что не указано, так как остготских королей не существовало с 552 г. – Е.С.) В 532 г. римским сенатом был издан декрет о запрещении подкупа папских избирателей. При этом сенат констатировал, что из церквей выносятся драгоценности и тратятся в целях подкупа избирателей. Остготский король Аталарих приказал префекту Рима вырезать этот декрет на мраморной доске и прибить ее к церкви Св. Петра».

Так, фактически поссорившись с папством, Теодорих под конец своей жизни заставил его начать поглядывать в сторону Восточной Римской империи, где с 518 г. правил «православный» Юстин I, сменивший еретика-монофизита Анастасия (т.о., церковный раскол между Западом и Востоком был устранен); сенат римский стал союзником папства и, следовательно, и Византии, и противопоставил себя Теодориху. Все это закончилось политическим кризисом, в котором пали жертвами Боэций (после долгого заключения, в котором он написал замечательное «Утешение философией», ему обвязали веревку вокруг головы (возможно, с узлами или деревянными колышками), и закручивали, пока череп не лопнул, а глаза не вылезли из орбит, после чего философа добили палками) и Симмах. Смерть наследника, зятя Эвтариха (522 г.), добавила королю головной боли – теперь после смерти Теодориха править должен был его малолетний внук, которому исполнилось всего 5 лет. Юстиниан, ставший консулом при своем престарелом хвором дяде Юстине в 521 г., а в 525 г. – цезарем, начал гонение на ариан внутри Восточной Римской империи. Вместе с тем обострившееся противостояние с вандалами (они убили сестру Теодориха, вдовствующую королеву вандалов Амалафриду) подвигло остготского короля вплотную заняться флотом для войны с ними на море. Испытывая недостаток в моряках, он издал закон, согласно которому у владельцев надлежало выкупать годных к морскому делу рабов для отдачи их во флот; при этом они становились свободными, ибо рабам военная служба запрещена (наследие римского законодательства, как помнит читатель), однако получали они вполовину меньше по сравнению с прочими – два-три золотых солида. Но поистине огромная кораблестроительная программа, которую затеял Теодорих, с расчетом на древесину дельты Падуса [известный государственный деятель готского государства Кассиодор (ок. 485 – ок. 585 гг.) заявляет, что король планировал постройку тысячи больших дромонов византийского образца (одних гребцов для сего понадобилось бы 200 000, для чего он и верфи создал)], очевидно, провалилась, да и в разгар этих приготовлений король умер (30 августа 526 г.). Прокопий пишет: «Он умер, прожив тридцать семь лет, грозный для всех своих врагов, оставив по себе глубокую печаль у всех своих подданных. А умер он следующим образом. Симмах и его зять Боэций были оба из старинного патрицианского рода; они были первыми лицами в римском сенате и консулярами. Оба они занимались философией и не меньше всякого другого они отличались справедливостью; многим из своих сограждан и иноземцев они облегчили нужду благодаря своему богатству; этим они достигли большого уважения, но зато и вызвали зависть у негодных людей. Послушавшись их доносов, Теодорих казнил обоих этих мужей, будто бы пытавшихся совершить государственный переворот, а их состояние конфисковал в пользу государства. Когда он обедал несколько дней спустя после этого, слуги поставили перед ним голову какой-то крупной рыбы. Теодориху показалось, что это голова недавно казненного им Симмаха. Так как нижняя губа у нее была прикушена зубами, а глаза ее смотрели грозно и сурово, то она показалась ему очень похожей на угрожающую. Испуганный таким ужасным чудом, он весь похолодел и стремительно ушел в свой покой к себе на ложе; велев покрыть себя многими одеждами, он старался успокоиться. Затем, рассказав все, что с ним случилось, своему врачу Эльпидию, он стал оплакивать свой ошибочный и несправедливый поступок по отношению к Симмаху и Боэцию. Раскаявшись в таком своем поступке и глубоко подавленный горем, он умер немного времени спустя, совершив этот первый и последний проступок по отношению к своим подданным, так как он вынес решение против обоих этих мужей, не расследовав дела со всей тщательностью, как он обычно это делал».

Иордан так описывает его уход из жизни: «Когда он достиг старости и осознал, что через короткое время уйдет с этого света, он созвал готов – комитов и старейшин своего племени – и поставил королем Аталариха, сына дочери своей Амаласвенты (так в тексте; более распространена форма Амаласунта. – Е.С.), мальчика, едва достигшего десяти лет, но уже потерявшего отца своего, Евтариха. Он [Теодорих] объявил им в повелениях, звучавших как завещание, чтобы они чтили короля, возлюбили сенат и римский народ, а императора восточного, – [храня] всегда мир с ним и его благосклонность – почитали [вторым] после Бога. Это повеление, пока были живы король Аталарих и его мать, они всячески соблюдали и царствовали в мире почти восемь лет». Готы считали, что их короля забрал к себе верховный бог германцев Вотан, послав за ним черного коня; благочестивые христиане издевательски сообщали, что он, опасаясь удара молнии, велел выстроить себе каменное убежище (имели в виду мавзолей, о котором – позже), но Божия молния пробила купол (он действительно с трещиной) и испепелила нечестивца.

Долгое время к корпусу «очернительских» христианских легенд приписывалось сообщение о намерении короля отобрать у христиан господствовавшего вероисповедания все храмы и передать их арианам, как пишет равеннский аноним: «Ученый Симмах (которого, однако, Теодорих еще успел казнить. – Е.С.) от имени своего тиранического короля огласил эдикт от 26 августа [526 года] (четвертого индиктиона, в консульство Олибрия – цитата из Пфайльшифтера дополнена нами по английской версии текста, в которой Симмах еще почему-то назван иудеем, что вообще ерунда и подрывает доверие к цитируемому сообщению. – Е.С.), в котором было сказано, что начиная со следующего воскресенья арианин вступает во владение ортодоксальными храмами. Но Всевышний не мог допустить, чтобы Его верные слуги были отданы во власть иноверцу, и свершил над Теодорихом тот же самый суд, что и над Арием, основателем его религии. Теодорих заболел дизентерией и был опустошен настолько сильно, что уже через три дня, как раз в тот день, когда он радовался, что прибрал к своим рукам ортодоксальные храмы, потерял и корону, и жизнь». Однако Д. Маускопф-Дельяннис вполне допускает реальность описываемого в качестве ответной меры Теодориха на конфискацию арианских церквей Константинополя цезарем Юстинианом.

Интересно, что память о готском короле никогда не исчезала даже в Средневековье; в германском фольклоре он принял имя Дидрика Бернского. Это прозвище не имеет ничего общего со швейцарским городом Берном, основанным уже в позднем Средневековье, на рубеже XII и XIII в. Однако именно Берном звалась германцами Верона (можно сказать, вторая столица Теодориха) в период готско-лангобардского владычества, а в позднем Средневековье знать швейцарского Берна вроде как была связана родством с веронскими феодалами, отсюда вывод, что именно итальянский город дал имя швейцарскому, а вовсе не мифический медведь (нем. Bar, англ. bear), убитый на том месте основателем города герцогом Бертольдом V. Фольклор, правда, на то и фольклор, чтобы в нем оставались лишь какие-то крохи исторической правды – вот, для примера, кусочек скандинавской баллады «Хольгер Датский и великан Дидрик»: «Под Берном жил Дидрик-великан, // С ним братья, числом 18. // У каждого дюжина сыновей, // Их все в округе боятся. // У Дидрика 15 сестер, // У каждой сыновья, // Они на всех наводят страх, // И нет от них житья. // Они толпой отправились в Берн, // Подняли тучу пыли, // Высокие буки росли по пути – // Их головы выше были…» Но довольно об этом.

Теперь посмотрим, что дало правление Теодориха Равенне. Во-первых, стоит отметить, что король готов очень любил этот город и официально именовал его столицей. У него были дворцы в Вероне и Тицине (Павии), однако он нечасто посещал их, а в Риме вообще, как кажется, побывал лишь один раз в 500 г. Важность Равенны подчеркивалась тем, что именно туда стекались деньги для оплаты готам за их воинскую службу – т.о., Теодорих «привязал» армию к своему стольному граду.

Теодорих восстановил в Равенне пришедший в негодность траянов акведук, как свидетельствует хроника равеннского анонимного автора VI в. (пер. с англ. – Е.С.): «Он восстановил акведук Равенны, который построил Траян, и снова после долгого перерыва провел в город воду». Сохранился указ Теодориха, посвященный акведукам и водоснабжению (пер. с англ. – Е.С.): «Король Теодорих всем земледельцам. Акведуки – объект нашей особой заботы. Мы желаем, чтоб вы немедленно выкорчевали кустарники, выросшие в Сигнинском канале, которые скоро уже станут настоящими деревьями, так что их и топором еле срубишь, ибо они загрязняют воду в акведуке Равенны. Растительность – мирный сокрушитель зданий, тот таран, который рушит их на землю, хоть и не слышно труб, призывающих к осаде. Также мы возрождаем бани, дабы взирать на них с нашим удовольствием; [у нас] будет вода, которая чистит, а не загрязняет; использованную уже воду мы не предписываем употреблять для мытья повторно; [будет у нас и] питьевая вода тоже, такая, один вид которой уже не будет отвращать от еды». В 1938 г. были обнаружены водопроводные трубы с оттиском на них: «D[ominus] N[oster] Rex Theodericus Civitati reddidit» – «Господин наш король Теодорих городу подарил» (пер. с лат. – Е.С.). Впрочем, Д. Маускопф-Дельяннис выдвигает интересное предположение, исходя из аналогии с разрушением готами акведуков при взятии Рима в войну с византийцами – как пишет Прокопий: «Готы разобрали все водопроводы, чтобы возможно меньшее количество воды поступало в город»; то же ранее проделал и Велизарий, осаждая Неаполь), – что Теодорих сам мог испортить городские акведуки Равенны, осаждая Одоакра. Что ж, сам испортил, сам и починил.

Равеннские купцы, находившиеся на службе Церкви, имели от короля льготы, Равенна стала большим торговым центром, куда стекались товары со всей Италии, сообщается, что король выстроил для купцов гостиный двор (с ним, правда, путаница – его называют иногда базиликой Геркулеса, но так звалась базилика Св. Агнессы, построенная при Плацидии; итак, если это церковь – почему она при этом – торговые ряды, и наоборот? Почему, если церковь Св. Агнессы приписывается Галле, на предположительно ее капителях, использованных при строительстве Венецианского дворца, монограмма Теодориха? Или это капители снесенной венецианцами арианской церкви Св. Андрея, выстроенной при Теодорихе? Как могла хранящаяся ныне в Национальном музее Равенны мраморная плита с изображением ловли Геркулесом киринейской лани, предположительно происходящая из базилики Геркулеса, украшать церковь? Путных ответов нет, автор придерживается того мнения, что храм Св. Агнессы построен Плацидией, а Теодориховы капители – из церкви «Св. Андрея готов», как называли ее (так думает и Э. Хаттон). Старый порт Августа был значительно заилен. Теодорих предпринял меры хотя бы к частичной его расчистке и использовал Классис как торговый порт. В Равенне находились большие стратегические запасы зерна, масла и вина.

Что касается церквей, то, предположительно, арианской была церковь Св. Северина, некая «церковь готов» недалеко от старой церкви Св. Пулио; базилика Св. Андрея «готов», уничтоженная впоследствии венецианцами при строительстве их крепости Бранкалеоне недалеко от мавзолея Теодориха; до нашего времени дошли (и о них мы еще подробно поговорим позже) арианский собор с баптистерием и дворцовая церковь Теодориха, посвященная Спасителю (ныне базилика Св. Аполлинария Нового). Согласно сообщению Агнелла о переосвящении арианских церквей, за пределами крепостных стен находилась церковь Св. Евсевия, возведенная арианским епископом Унемундом «…недалеко от Кориандрова поля»; местонахождение храма Св. Георгия точно не установлено; также арианские храмы были в Классисе (Св. Сергия) и Цезарее (Св. Зинона). Есть предположение, что готы в Равенне жили компактно, в северо-восточной части города. Впрочем, имеются и обратные свидетельства, о совместном проживании готов и римлян. Население тогда составляло порядка 10 000 человек. Ремесла были практически те же, что и раньше – мозаичное производство, изготовление саркофагов, резьба по слоновой кости, ювелирное дело. Среди купцов и ремесленников имелись люди разных национальностей, в том числе сирийцы и евреи. В 519 г. в Равенне произошло восстание, вылившееся в иудейский погром, как пишет тот же равеннский аноним: «Восстал народ; не обращая внимания ни на короля, ни на Евтариха или Петра, который был там епископом (имеется в виду Петр III, на кафедре в 494—519 гг. – Е.С.), люди бросились к синагогам и сожгли их». В ответ «Теодорих приказал… чтобы весь римский народ восстановил равеннские синагоги, им сожженные, дав на это деньги; кто же не имел этих денег, того с позором водили по городу при криках глашатая».

Архитектурное наследие Теодориха в Равенне довольно значительно, тем более что известно, как он издавал специальные указы по сбору годного к повторному использованию хорошего строительного материала с Эстуны, Пинцианского холма в Риме и из Фаэнцы; начнем все же с того, что таковым ныне, по сути, не является. Уже давно доказано, что так называемый дворец Теодориха в Равенне, точнее, его руина вдоль улицы Рима, на самом деле – постройка более позднего времени, эпохи Византийского экзархата. Либо это один из нефов церкви Спасителя, либо часть дворца равеннского экзарха (хотя в этом случае ясно, что экзарх жил во дворцовом комплексе Теодориха, но сохранившаяся постройка, опять же, более поздняя), либо его канцелярия. Факт, что эта руина стоит на месте дворца Теодориха, что подтверждается и раскопками, и наличием рядом придворной церкви остготского короля.

Дворец Теодориха… К сожалению, мы ныне имеем о нем только весьма смутное представление по мозаике в церкви Св. Аполлинария Нового, паре абзацев из Андреаса Агнелла Равеннского, плану фундамента и вышеупомянутой печальной двухэтажной руине. Обратимся к Агнеллу. Текст его, впрочем, толкуется по-разному, потому что начинает он как бы про Тицин (Павию), а в итоге получается… Равенна. Можно предположить (как это делает, например, Ю. Мюнц), что речь идет о двух мозаичных изображениях короля, тицинском (конном) и равеннском (между персонификациями Рима и Равенны), но не в предположениях дело: упоминаемая Агнеллом церковь Спасителя прямо относится многими учеными к руине равеннского «дворца Теодориха». Итак, читаем: «После того как лангобарды разграбили Тускию, они осадили Тицин, который называется город Павия, где Теодорих построил дворец, и я видел изображение его, сидящего на коне, хорошо выполненное мозаикой, в залах суда. Это изображение было в том дворце, который он сам построил, в зале суда, который называется “У моря”, над дверью и на фасаде королевского жилища этого города (Д. Маускопф-Дельяннис в своей цитате из Агнелла добавляет в квадратных скобках слово “Равенна” во избежание той невнятности текста, что мы отметили перед цитатой. – Е.С.), которое называется “У Калха”, где первая главная дверь дворца была в месте, которое называется “Сикрестум”, где мы видим церковь Спасителя. На фронтоне этого дворца было изображение Теодориха, удивительно украшенное мозаикой; в правой руке он держит легкое копье, в левой – круглый щит, одет в доспехи. Со стороны щита рядом с ним стоит женская фигура, изображающая Рим, выполненная мозаикой, с дротиком и шлемом; с другой стороны – мозаичная же женская фигура, изображающая Равенну, стоящую правой ногой на море, левой – на земле, в руке метательное копье, спешит к королю… В виду этой мозаики пирамида из четырехугольных плоских камней, в высоту словно бы шесть локтей; наверху же конь, полый внутри, облитый красным золотом, и всадник его, Теодорих, несет на плече большой щит и держит легкое копье в поднятой правой руке. Из ноздрей и открытой пасти коня вылетали птицы и вили гнезда в его животе. Кто мог увидеть еще такого же, как этот? Кто не верит, пусть отправится по дороге на Франкию и посмотрит на него. Иные говорят, что вышеназванный конь был сделан в знак любви к императору Зенону. Этот Зенон был по происхождению исавр; по причине чрезвычайной быстроты [его] ног император Лев взял его в зятья, и тот принял от императора величайшие почести. Он не имел коленных чашечек и так быстро бегал, что, начав бег, быстротой ног сравнивался с квадригами. После смерти своего сына, который наследовал царство после деда Льва, этот Зенон был сделан императором; он правил народами шестнадцать лет. В его честь был сделан этот превосходный конь, полый внутри, и украшенный золотом; но Теодорих украсил его своим именем. И ныне уже почти тридцать восемь лет, как Карл, король франков, подчинил себе все королевства и принял от папы Льва III власть над римлянами; возвращаясь во Франкию после совершения Таинства у мощей блаженного Петра, король въехал в Равенну; увидев прекраснейшее изображение, подобного которому, как он сам свидетельствовал, он никогда прежде не видел, Карл велел отвезти его во Франкию и поставить в своем дворце, который называется Аквисгранис».

Фасад дворца, выходивший к морю, был разделен на три части, из которых главная (средняя) – регия – представляла собой парадный вход из трех аркад, образованных четырьмя большими коринфскими колоннами, над которым возвышался треугольный фронтон. Над капителями стояли крылатые богини победы – Ники, с гирляндами в руках, облаченные в лазурные одеяния, оставлявшие открытыми правые ноги и перси. Правая и левая части фасада дворца были аналогичны центральной и по компоновке архитектурных деталей, и по Никам, только меньше по размерам; над первым этажом возвышался второй, с полукруглыми окнами, отделенными друг от друга колоннами, называемый солярием. Крыша дворца была покрыта рыже-красной черепицей.

Вот что сказано в примечании к книге Георга Пфайльшифтера «Теодорих Великий»: «В последнее время (до 1910 г. – Е.С.) в том месте, где некогда стоял дворец Теодориха, были проведены широкомасштабные археологические раскопки… /Они/ велись на территории сада, площадь которой составляла около 2000 кв. м. Были найдены фрагменты мозаичного пола… С запада эта территория ограничена дворцом Теодориха (этой спорной руиной. – Е.С.) и церковью Сан-Аполлинаре Нуово (дворцовой церковью Теодориха), с севера – церковью Сан-Джованни Эванжделиста (церковью, воздвигнутой по обету Галлы Плацидии), с востока – железнодорожным полотном и с юга – Виа Альберони, которая, по всей вероятности, проходила рядом с дворцом. Примерно 1200 кв. м этой территории уже были раскопаны. То, что осталось от дворца, представляло собой его основные части, которые почти не пострадали от времени. (Далее Г.П. цитирует статью д-ра Е. Лессинга из Флоренции от 19 февраля 1910 г. – Е.С.) “Образуя скрытый со стороны запада прямоугольник, одна из сторон которого еще находилась под землей, тянулся длинный ряд жилых помещений и парадных комнат… Почти все покои дворца были украшены мраморной мозаикой; многое из того, что в них находилось, имело большую художественную ценность: красивый охотничий рог; рельеф на дворцовой стене, представляющий собой выполненную в натуральную величину человеческую фигуру; отличающиеся необыкновенным разнообразием орнаменты, которые использовались для украшения как стенных бордюров, так и пола практически во всех помещениях дворца. Риччи… твердо уверен в том, что можно найти и тронный зал, и ступени, которые вели к королевскому трону”».

Наибольший сюрприз ожидал археологов, когда они обнаружили трапезную, а в ней – триклиний, обеденный стол с кушетками для возлежания. «С западной, восточной и северной сторон к одному из триклиниев площадью 6 кв. м примыкали ниши глубиной 6 м, с южной стороны был расположен еще один такой же триклиний… Латинский дистих призывал каждого входящего в трапезную вкусить то, что предлагает данное время года, но тем не менее красочная мозаичная надпись на полу трапезной советует отдавать предпочтение frutti della stagione (сезонным плодам. – Е.С.), а не рыбе, птице, дичи или домашнему скоту (кстати, это единственная надпись, которую там удалось найти). Сохранившиеся фрагменты лаврового венка с вплетенными в него яркими цветами, возможно, указывают то место, где в средней части северной стороны триклиния возлежал, вкушая трапезу, сам король». Этими скупыми сведениями нам придется довольствоваться до тех пор, пока начавшиеся раскопки не будут завершены полностью и пока их результаты не будут опубликованы». От себя добавим, что в 2014—2015 гг. никаких активных раскопок давно не ведется, а многочисленные фрагменты дворцовых мозаик выставлены на 1-м и 2-м этажах той руины, что и носит название «дворец Теодориха».

Интересную информацию по внутреннему убранству дворца дает Кассиодор около 536 г. (пер. с англ. – Е.С.): «Мраморная поверхность сияет таким же цветом, как драгоценные камни, рассыпанные драгоценности… дары мозаичных работ обрисовывают идущие кругами камни; все украшено [разными] оттенками мрамора, и вывешены восковые картины». Последнее – не что иное, как шедевры энкаустики, в которых связующим веществом красок является воск; характерно, что при помощи этой техники можно было писать прямо на мраморе – возможно, именно это и имеет в виду Кассиодор. Редкими образцами подобной художественной техники являются знаменитые египетские погребальные Фаюмские портреты и некоторые иконы – например, из собрания монастыря Св. Екатерины на Синае.

Делать какие-либо выводы о том, какие части дворца принадлежали римским императорам, был ли это тот самый Гонориев дворец, чье название связно с лавром и в котором Теодорих зарубил Одоакра, бессмысленно и бесполезно ввиду практически уничтоженной постройки (интересно, что сам Агнелл спокойно признается в том, что принял участие в добывании стройматериалов из бывшего дворца для постройки собственного дома!). Разве что равеннский аноним утверждает, что Теодорих обстроил дворец портиками, да на чертеже в книге Д. Маускопф-Дельяннис наиболее поздней частью комплекса, т.е. Теодориховых времен, обозначен триклиний, примыкающий через одно помещение к выстроенному ранее большому залу с апсидой. Пол триклиния был украшен мозаикой, изображавшей бой Химеры с Беллерофонтом, окружали же их символы четырех времен года.

В отличие от уничтоженного дворца, дворцовая церковь Теодориха, располагавшаяся рядом с ним, не только уцелела до наших дней, но и сохранила большую часть своего внутреннего мозаичного убранства времен готского владычества и Византийского экзархата. Теперь она известна как базилика Св. Аполлинария Нового (берем этот вариант перевода, хотя сам Аполлинарий, конечно, не был ни новым, ни старым, просто в Классисе (Классе) доныне стоит базилика, посвященная тому же святому; перевод «базилика/церковь Св. Аполлинария Новая» (по сравнению со «старой» в Классе, откуда в «новую» в IX в. вроде как были перенесены мощи этого святого, отчего и появилось дублирующее название; впрочем, профессор Бовини пишет, что «старой» церковью была не базилика в Классисе, а еще одна небольшая церковь внутри городских стен Равенны) был бы более уместен, но почему-то он в историографии не прижился, а «приживлять» его искусственно – как-то робость одолевает, раньше пробовал, не вышло; оставлять без перевода – Сант-Аполлинаре Нуово – не будет соответствовать ранее описанным церквям; поэтому – что ж, так и будет далее: церковь Св. Аполлинария Нового). При Теодорихе она называлась базиликой Спасителя, а в народе ее звали «Под золотыми небесами» – за крытую золотом крышу. Позже, при византийцах, она была переосвящена в память св. преподобного Мартина Турского – и неслучайно, ибо именно этот святой прославился своей борьбой с арианством (он даже прозван был Молотом ариан). Агнелл, рассказывая о ней, упоминает, что (пер. с англ. – Е.С.) «…в апсиде, если вы внимательно посмотрите, то увидите, что над окнами каменными буквами выложено: “Король Теодорих возвел эту церковь с самого фундамента во имя Господа нашего Иисуса Христа”». Несомненно, апсида была самой великолепной частью базилики, однако, продолжает Агнелл, «…апсида церкви, сильно поврежденная землетрясением, рухнула при архиепископе Иоанне Младшем» (VII, на кафедре в 723—748 гг.). Из века в век одни апсиды сменяли другие, но повреждения, нанесенные церкви бомбежками и обстрелами двух Мировых войн, позволили начать раскопки и раскрыть фундамент первоначальной Теодориховой апсиды, благодаря чему появились данные о ее устройстве. Трехнефная базилика (боковые нефы – вдвое уже среднего, отделяются от него двумя рядами по 12 колонн из греческого мрамора, поддерживающими аркады) завершалась лишь одной, пятиугольной апсидой против среднего нефа. Судя по найденным остаткам терракотовых трубок, она была покрыта типичным полукуполом, эти трубки содержавшим (об этом было сказано ранее по отношению к постройкам Галлы Плацидии). Апсиды боковых нефов отсутствовали, что придавало этой церкви сходство с базиликой Св. Иоанна Богослова. Возможно, некогда у базилики был притвор или атриум, в северной части которого мог находиться упоминаемый Агнеллом изукрашенный мозаикой баптистерий. В храме доныне уцелели центральная часть амвона VI в. и 4 порфирных колонны в алтаре. Размерения храма – 42×21 м.

Мозаики над колоннами, практически во всю длину базилики, распадаются на три пояса – соответственно верхний, средний и нижний. Все они, в большей или меньшей степени, принадлежат времени Теодориха, однако с «купюрами» от епископа Агнелла (не будем путать его с нашим историком). Верхний пояс, высотой 1,1 м – Христологический: его мозаики описывают события земной жизни Иисуса Христа, и он безусловно датируется временем готского владычества в Равенне. Прежде чем мы рассмотрим эти мозаики, следует опровергнуть довольно часто появляющееся в околонаучной литературе высказывание, что безбородый Христос – тип чисто арианский, подчеркивающий «историчность» Христа, Бога Слова, который, согласно доктрине Ария, некогда не существовал и является творением, пусть и высшим, Бога Отца. Действительно, Христологический цикл базилики представляет нам, скажем так, «исторического» Христа, начиная от безбородого юноши и заканчивая измученным человеком средних лет во время пути на Страсти. Однако к арианству это не имеет ни малейшего отношения. Проницательный читатель уже вспомнил безбородого Христа – Доброго Пастыря в мавзолее Галлы Плацидии и воина, попирающего льва и змия в архиепископской капелле; позднее мы увидим его и в арианском баптистерии, и в совершенно «православной» базилике Св. Виталия. Даже в русско-византийском иконописном искусстве более позднего времени этот тип хоть и редко, но появляется – Спас-Эммануил. Именно этот тип исторического Христа был призван опровергнуть ересь некоторых течений гностиков, утверждавших, что до Крещения Бог Слово не был соединен с человеком Иисусом. Итак, что являют нам 26 мозаичных сцен? Во-первых, интересно своеобразное разделение сюжетов: на северной стене – служение Христа, на южной – Страсти. Итак, начало: юный, безбородый Христос превращает воду в вино в Кане Галилейской; умножает алчущим хлеба и рыб; призывает рыбарей Петра и Андрея стать «ловцами людей»; исцеляет двух слепых; исцеляет истекающую кровью женщину (или беседует с хананеянкой); беседует с самарянкой о себе как источнике Жизни; воскрешает своего друга Лазаря. Далее показана притча о мытаре и фарисее; потом Христос ставит в пример две лепты вдовицы, превышающей многие жертвы богачей. Уже вневременной, безбородый, как и во всех прочих сценах северной стены, Христос в конце времен отделяет агнцев, препоручая их красному ангелу, от козлищ, оставляемых для кары ангелу синему – а может, отпавшему Люциферу, некогда высшему всех сил ангельских, даже и в падении своем не утратившему до конца свою архангельскую природу (в западном искусстве синий дьявол встречается довольно часто – можно вспомнить мозаику в венецианском Торчелло, огромного кудлатого Сатану работы Джованни из Модены в базилике Св. Петрония в Болонье и толстого дьявола, играющего на собственном носу, как на трубе, с картины Иеронима Босха «Стог сена». Правда, Е.К. Редин толкует цвета ангелов противоположно: «Один ангел, как стоящий на стороне праведных, весь отмечен в голубой цвет (лицо, одежда, нимб), а другой, как стоящий на стороне грешных, подверженных геенне огненной, – в красный цвет». К сожалению, Редин вовсе не обратил внимания, что «агнцы», сиречь праведники, – у красного ангела, в то время как пресловутые отринутые «козлища» – у синего; Бовини согласен с мнением о синем ангеле как «ангеле зла»). Иисус исцеляет паралитика в Капернауме; изгоняет бесов из бесноватого, а выселенные нечистые, войдя в свиней, гонят их топиться; вылечивает парализованного в Вифсаиде (мозаика полностью уничтожена австро-венгерской бомбой 12 февраля 1916 г. и воссоздана по рисункам).

Переводим взгляд на южную стену, где Сын Божий ступил на путь Страстей, принося Себя в жертву за грехи людские, и Его измученный лик, теперь уже бородатый во всех сценах, подчеркивая Его томление, словно говорит смотрящим, что и Ему ведь было не легче… Вот Он возлежит на Тайной вечере со Своими апостолами в тот момент, когда предающий Его Иуда уже ушел делать свое черное дело, покинув трапезу, за которой только что ел вместе с предаваемым им… Вот Он молится в саду Гефсиманском Отцу Небесному, чтоб минула Его сия чаша страданий, в то время как его 11 апостолов благодушно спят… Далее все разворачивается предельно быстро: поцелуй Иуды, ученика, который так, целованием, предает Учителя своего; Христа ведут на суд, скорый и неправый – и вот Он уже перед синедрионом, и Его судят те самые архиереи и священники, которые в слепой самоуверенности считают, что тем самым служат Небесному Отцу… В сцене предсказания апостолу Петру его отречения Христос неожиданно молодеет – видимо, другой мастер руку приложил: у Спасителя совсем нет усов, и только легкая окладистая бородка, некогда именовавшаяся в СССР шотландской. Потом, после сцен отречения Петра и раскаяния Иуды, возвращается тип измученного, бородатого «византийского» Христа, когда Пилат умывает руки, предавая Его на казнь, и вот уж Он шествует на распятие, и при взгляде на Его лик, с мешками под глазами, с самой длинной бородой, видишь, что перед мукой крестной к Нему приложимы слова, некогда сказанные Ему иудеями: «Тебе нет еще 50 лет – и Ты видел Авраама?» Распятия самого нет – есть ангел у пустой гробницы, напоминающей классическую ротонду с крышей, благовествующий Его воскресение из мертвых изумленным женам-мироносицам, а потом уже и Сам воскресший Господь является Луке и Клеопе, шествующим в Эммаус, а затем и всем 11 апостолам, и Фома неверующий склоняется пред Христом при виде Его ран (эта мозаика была серьезно повреждена бомбардировкой австро-венгерской авиации в 1916 г. и так же восстановлена, как и исцеление в Вифсаиде: оба мозаичных полотна находятся друг против друга)…

Ниже идет пояс в 3 метра высотой, меж окнами которого изображены 32 фигуры святых (изначально, полагают, было 34), со свитками и книгами в руках. Считается, что это тоже произведение готской эпохи.

Более интересен, если не художественно, то по крайней мере исторически, нижний пояс, тоже высотой в 3 м. Потому что в нем явно видны поздние, чисто идеологические переделки, на которых мы обязательно остановимся подробнее, этакое «проклятие памяти» – damnatio memoriae. Структура мозаик такая: на северной стене, начиная от алтаря – Богоматерь с ангелами, поклонение волхвов, процессия мучениц и изображение порта Классиса; на южной – Иисус Христос с ангелами, св. Мартин Турский, процессия мучеников и изображение дворца Теодориха. Святые – византийская работа VI в. (либо что-то заменившая, либо, менее вероятно, выложенная на пустом месте по причине, что его не успели оформить при готах), остальное – эпохи готского владычества. Мозаика с портом изображает три корабля на воде (интересная деталь, подтверждающая, что тогда Классис еще, плохо ли, бедно, но функционировал как порт), рядом с ними – высокие стены Классиса (он подписан), за которыми виднеются строения типа амфитеатра, крытой аркады, какого-то округлого здания (весьма интересное изображение полностью исчезнувшего города). Детальное рассмотрение мозаики, к сожалению, невозможное на той высоте, на которой она находится, дало бы очень любопытный результат, а именно: как минимум, изображения четырех заложенных под кладку крепостных стен фигур. Их выдают неровности мозаичной кладки и тени от немного другого цвета использованного материала. Итак, налицо явное damnatio memoriae: кто-то был там изображен, но эти изображения уничтожены. Еще одна топорная работа по уничтожению неугодных изображений видна на противоположной стороне, где расположена мозаика дворца Теодориха на фоне Равенны (именно она помогла нам ранее воссоздать описание его фасада, поэтому не будем повторяться). В центре большое пятно из золотой мозаики явно «заляпало» изображение Теодориха на троне. Некогда меж клонами стояли фигуры придворных, однако их «выскребли» и на их место поместили изображения занавесей; но работа византийцами была проведена то ли в спешке, то ли просто топорно – и руки придворных до сих пор остались на фоне некоторых колонн. Впрочем, Урбано отмечает, что это было сделано не в спешке и не топорно, но нарочно – чтоб все видели, что когда-то там были фигуры, но их уничтожили: фигурально выражаясь, «чтобы помнили о том, что забыли». Интересная мысль, но на самом деле снизу этих кистей рук не разглядишь, значит, и назидания никакого не выходит.

Изучение процессий мучениц, идущих к Богоматери (волхвов исключаем), и, по другую сторону, мучеников, идущих ко Христу, намекает нам на разделение, доныне существующее в греческих храмах, на мужскую и женскую половины, как о том и писал историк Агнелл (пер. с англ. – Е.С.): «Он (архиепископ Агнелл) украсил апсиду и боковые стены мозаичными изображениями мучеников и дев; воистину, он положил на штукатурку золото, вмонтировал разноцветные камни по стенам и выложил пол из чудесно обработанных кусочков мрамора. Если вы посмотрите изнутри на фасад, то увидите исполненные золотой мозаикой портреты императора Юстиниана и епископа Агнелла. Ни один храм или дом не сравнится с этим [строением] балками и кессонами своего потолка… От [мозаики с изображением] Равенны мученики идут вперед, по мужской стороне, ко Христу; из Классиса исходят девы, направляясь к Святой Деве дев, и маги (т.е. волхвы. – Е.С.) идут перед ними, неся дары». Мученицы в числе 22 идут по левой, если смотреть на алтарь, стене, ступая по зеленому лугу, усыпанному лилиями, в роскошных золотых одеяниях византийских аристократок, с длинными белыми покрывалами, ниспадающими почти до пят, и драгоценными мученическими венцами в руках; все одного возраста и довольно похожие друг на друга. Предводительствует ими св. Евфимия; за ней идут Пелагия, Агата, Агнесса с ягненком (символизирующим ее имя), Евлалия, Цецилия, Люция, Криспина, Валерия, Винценция, Перпетуя, Фелицита, Юстина, Анастасия, Дария, Эмеренция (Эмеренициана), Паулина, Виктория, Анатолия, Христина, Савона (Сабина) и Евгения; их разделяют пальмы с тремя ветвями на каждой и гроздьями красных плодов. Эта мозаика ценна тем, что показывает нам, как выглядели придворные византийские модницы VI в. – приведем цитату из книги Е.К.Редина «Мозаики равеннских церквей»: «Св. девы… одеты, по-видимому, так, как одевались согласно церемониалу византийского двора “препоясанные патрицианки”: в белую далматику с нарукавниками, украшенными перлами, в золотую с вышитым орнаментом красного и зеленого цвета шитую роскошную одежду, без рукавов, дважды окружающую стан, образующую косые полы на груди и по стану и перетянутую поясом с перлами. Края этого платья обшиты драгоценными камнями и перлами; может быть, это – часть лора, конец которого виден под нею; иными словами – поверх далматики, вероятно, лор, равный у Константина Порфирородного торакию и лору, как отдельным одеждам… С волос, собранных на макушке пучком в виде коронки и украшенных золотым венчиком с драгоценным камнем посредине, спускается за спину белое покрывало. С левого плеча то же покрывало концом спускается вперед и покрывает обе руки св. дев, на которых они несут золотые венцы. На ногах у них… красные сапожки… Типы лиц св. дев – чисто византийские: широко открытые глаза, маленький рот, длинные волосы; бледность лица, очевидно, – признак моды, равно как две пряди волос на лбу». Остановившись чуть-чуть на последнем, добавим: бесспорно, бледность женщины – одно из нескольких качеств, ценимых византийцами (как свидетельство «оранжерейного» воспитания и отсутствия привычки или необходимости работать под палящим солнцем). Еще византийцы желали, чтоб женщина была умная, богатая и в известных формах (притом французский ученый Пьер Левек отметил, что чем дальше на Восток, к Сирии, и на юг, к Египту, тем толще и крутобедрей становились статуи эллинистических Афродит – ну, ему, как французу, в этой оценке нельзя не доверять).

Перед девами идут три волхва в плащах и интересных варварских штанах (ныне они еще и в красных фригийских колпаках, что является недавней реставрацией, выполненной по аналогии с головными уборами волхвов на равеннских саркофагах; это тоже византийская работа), ведомые восьмиконечной вифлеемской звездой – они несут подношения (золото, ладан и смирну) Богоматери в пурпуре с Богомладенцем, охраняемым попарно четырьмя ангелами (причем, как отмечают искусствоведы, с лицами чисто женского типа) в белых ризах, с копьями и синими нимбами; крайний ангел протянул за дарами руку.

У Агнелла есть целый пассаж витийствующего богословия касательно этих изображений волхвов, который, как полагает автор, будет небезынтересно здесь привести (пер. с англ. – Е.С.): «Почему они изображены в разных одеждах, а не в одних и тех же? Потому что художник следовал Божественному Писанию. Ибо Каспар преподносил золото в красных одеждах и тем символизирует брак. Бальтазар преподносил ладан в желтых одеждах, и эти одежды означают девственность. Мельхиор преподносил смирну в разноцветных одеждах, и в этих одеждах обозначает раскаяние. Тот, который шел первым, облачен в пурпурную мантию, обозначая через нее Царя, который родился и пострадал. Тот, кто предложил свой дар Новорожденному [будучи] в разноцветной мантии, обозначает через это, что Христос заботится обо всех истомленных, был [Сам] подвергнут бичеванию, различным несправедливостям и разным несчастьям от иудеев. О Нем написано: “Но Он взял на Себя наши немощи и понёс наши болезни; а мы думали, что Он был поражаем…” и т.д., и затем: “Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши”. Тот, кто преподнес свой дар в белом означает, что Он (т.е. Господь Иисус Христос. – Е.С.) пребывает в божественной чистоте после воскресения. Таким же образом и три ценных дара таят в себе божественные тайны, то есть под золотом понимается царская власть, под ладаном – персона священника, под смирной – смерть, и так через все эти вещи они показали Ему, что Он, Христос, вынесет все людские беззакония… Почему же не 4, не 6, не 2, но только эти трое пришли с Востока? Для того, чтобы они могли всецело показать совершенную полноту Троицы».

На противоположной стене к суровому бородатому Христу, восседающему на троне в окружении таких же четырех ангелов и некогда державшему святое Евангелие, раскрытое на словах: «Аз есмь Царь Славы» (в XIX в. при реставрации книгу заменил красно-золотой скипетр), шествуют 25 мучеников в белых одеждах, предводительствуемые св. Мартином Турским в аметистово-вишневом одеянии (такого же цвета, как у Христа) – он, конечно, не мученик, зато, как помнит читатель, лютый враг еретиков-ариан, да и базилика была переосвящена византийцами в его память. Мученики выполнены более многообразно, нежели св. девы, и отчетливо распределяются на три возрастных типа – молодых людей, зрелых и пожилых. Это святые Климент, Сикст, Лаврентий (выделяется золотой туникой), Ипполит, Корнилий, Киприан, Кассиан, Иоанн, Павел, Виталий, Гервасий, Протасий, Урсин (Урсицин), Намор (или Набор), Феликс, Аполлинарий, Себастьян, Димитрий, Поликарп, Винцент, Панкратий, Хрисогон, Прот, Иовений (или Гиацинт) и Сабин.

Эта базилика была, как помнит читатель, дворцовой церковью Теодориха. По аналогии с базиликой Св. Иоанна Богослова выдвинуто предположение, что базилика Св. Аполлинария изначально могла содержать большие мозаичные изображения Теодориха, его близких, придворных и т.д. (кроме тех, следы которых остались на мозаике с изображением дворца). Значит, либо именно их заменили собой мученики и мученицы (эту версию отстаивает В. Лазарев), либо эти изображения располагались в утраченной апсиде (впрочем, их, вероятнее всего, удалили оттуда задолго до ее обрушения). Это гипотеза, так сказать, умозрительная: однако ряд ученых предполагают, что хранящийся ныне в базилике потрет императора Юстиниана в годах есть не что иное, как портрет Теодориха – просто переатрибутированный византийскими верноподданными, тем паче что надпись над портретом, сообщающая нам имя самодержца, однозначно более поздняя. Не исключено, что именно об этом портрете и упоминал Агнелл (см. цитату выше). Дело в том, что «этот» Юстиниан вовсе не похож на достоверный портрет императора из базилики Св. Виталия, даже если сделать скидку на неумение мастера (а согласитесь, вряд ли бы изготовлять портрет василевса доверили неумехе) или прожитые Юстинианом годы и приобретенные с их течением недомогания. С другой стороны, «этот» Теодорих не похож на единственный известный на сегодняшний день его достоверный портрет на золотом медальоне (или монете, историки так и не пришли к единому мнению, т.к. сохранился единственный экземпляр) из Сенигаллии, где он представлен этаким лупоглазым кучерявым ангелочком с аристократическими усиками и еле видимой бородкой. Так что перед нами очередной вопрос без ответа.

Около храма стоит цилиндрическая 38,5-метровая колокольня IX—XI вв. (данные разнятся, верх перестроен), вход украшен мраморным портиком в XVI в.

Арианский кафедральный собор сохранился доныне, но, к сожалению, без внутреннего мозаичного убранства. Это небольшая базилика 28,3×18,5 м, с одной пятиугольной апсидой (с тремя окнами и типичным полукуполом с глиняными трубками внутри) и двумя рядами по 7 колонн, вынесшая много перестроек и бомбежку. Атриума, или притвора, базилика не имела изначально; сохранилась часть амвона VI в. Как кафедральный собор ариан, он, словно в противовес базилике Урсиане, тоже был посвящен Воскресению Христову (в литературе иногда встречается «посвящение св. Анастасии» – например, у Пфайльшифтера или же его переводчика В. Певчева), однако это неквалифицированный подход к теме, ибо здесь, конечно, следует видеть не греческое женское имя, а именно греческое слово η ανάσταση – «воскресение», от которого уже образовано и само женское имя). С приходом к власти византийцев арианский собор был переосвящен в память св. Феодора Амасийского (Тирона), ныне же он известен как собор Святого Духа.

Куда более интересен восьмиугольный арианский баптистерий в форме призмы на четырех небольших апсидах, стоящий рядом с этим собором. Ширина его – 9 м, высота – 11,07 м, внутренний диаметр – 6,75—6,85 м. Купол сделан из кирпича и держится на амфорах и ступках, в чем усматривают отход от традиционного равеннского архитектурного стиля. Впрочем, судя по сведениям Агнелла, это тоже бывшая римская баня, как и баптистерий при базилике Урсиане. Некогда его окружала арочная галерея, не сохранившаяся, равно как и разные вспомогательные помещения вроде раздевалки и т.д.; с искоренением арианства он был переосвящен из баптистерия Иоанна Крестителя в церковку Св. Девы Марии «в Космедине» – благо мозаики купола не тронули. Агнелл упоминает об алтаре Св. Николая, расположенном внутри здания. Композиционно мозаичное убранство купола арианского баптистерия мало чем отличается от православного, «неонианского», описанного ранее, хотя, по мнению исследователей, и проигрывает ему в художественном отношении: в центре – медальон со сценой Крещения Господа Иисуса, а вокруг шествуют апостолы – прочие аспекты убранства сравнивать невозможно, ибо от арианского интерьера уцелел лишь купол. Если в православной крещальне превалировал синий фон, то у конкурентов-еретиков – золотой. Пальмы в рост апостолов, не особо кустистые и с гроздьями красных плодов, радиусами делят окружавшее медальон с Крещением пространство на 12 частей, в каждой шествует облаченный в белые ризы апостол с драгоценным венцом в руках; исключение составляют первоверховные, с двух сторон приближавшиеся к трону с крестом, символически изображавшим Христа: Петр несет дарованные ему Господом ключи от рая, а Павел – свитки. Интересно, что два апостола помоложе (четвертый и пятый после Петра) носят ярко выраженные усы, переходящие в бакенбарды при еле заметной бороде, что соответствует готской «моде» (barba gothica, – почти как Теодорих на сенигалльском медальоне, только он там без бакенбард).

Крещение Господне изображено следующим образом: юный безбородый длинноволосый нагой Господь стоит посередине, по пояс в иорданских водах; справа от него на зеленом камне – Иоанн Креститель, облаченный почему-то в пятнистую шкуру цвета дымчатого барса, и держит свою правую руку на главе Господа, в то время как в левой у Предтечи – недлинный коричневый изогнутый посох. Интереснейшую и колоритнейшую фигуру представляет собой полуобнаженный старец слева от Христа, персонифицирующий Иордан, – но здесь, в отличие от мозаики православного баптистерия, он массивен, не сказать – огромен, по крайней мере не меньше Предтечи и куда крупнее Господа. Без ошибки можно сказать, что Иордан выполнен в античной манере изображения старца Океана – даже те же красные рачьи клешни присутствуют на его голове (такая потрясающая мозаика есть в музее Бардо, в Тунисе; и Е.К. Редин отмечает: «Река Иордан в арианской крещальне отличается от других олицетворений в той же сцене крещения в современных памятниках тем, что на голове у нее (так у Редина. – Е.С.) раковые клешни. Таким придатком, как известно, наделяется в некоторых памятниках Фетида, богиня моря, или олицетворение моря. Его находим на голове женской фигуры, представляющей олицетворение моря в миниатюре при рукописи Диоскорида Венской библиотеки»); мощная грудь старца Иордана волосата; локтем левой руки он, как многочисленные языческие статуи богов различных рек, опирается на золотой сосуд, из коего истекает вода реки Иордан, и притом держит в ней большую зеленую ветвистую камышину, а жест правой руки – раскрытая, поднятая и обращенная ко Христу ладонь – очевидно, обозначает беседу. Низ старца закутан болотно-зеленой материей точно такого же цвета, что и камень (или берег), на котором стоит Креститель, так что здесь присутствуют одновременно и симметрия, в том числе цветовая, и аллюзия на то, что облачение старца есть просто берег реки.

Итак, об арианских храмах сказано достаточно. Строились ли при Теодорихе храмы господствовавшего вероисповедания? Проще, как обычно, задать вопрос, нежели ответить на него. Д. Маускопф-Дельяннис дает положительный ответ, приводя в пример часовню Св. Андрея в архиепископском дворце и руины базилики в Классисе (37,50×22,50 м), известной, как Ка’Бьянка. Однако ее датировка часовни, скорее всего, ошибочна, как мы указывали ранее, а вот в останках базилики Ка’Бьянки порой видят останки базилики Петрианы в Классисе, также сооруженной Хрисологом при Плациии. Но это уже противоречит «официальным» останкам Петрианы в Классисе, которые, как мы упоминали выше, располагаются в 350 м от базилики Св. Севера и имеют совершенно иные, гигантские размерения (78×43,56 м). Так или иначе, эта базилика имела пять апсид (центральная – пятиугольная, две от нее по бокам – прямоугольные и две крайние – округлые), притвор и пристроенный к северной стене восьмиугольный баптистерий. Относительное сходство в размерах с храмом Св. Аполлинария в Равенне породило предположение, что и эта базилика могла быть изначально арианской. В свете вышеизложенного приходится скорее полагать, что строительство новых храмов господствующего вероисповедания при Теодорихе все же не велось.

Ситуация кардинально изменилась в правление дочери Теодориха, прекрасной Амаласунты (495—535 гг., правила как регентша в 526—534 гг.), ибо при ней были заложены те памятники, которые мы все, без сомнения, относим к классическим образцам византийского искусства, – базилики Святого Виталия, Святого Аполлинария в Классисе, равно как и не дошедшие до нас храмы Св. Марии Великой и Св. Михаила в Афричиско. Впрочем, не имея данных об их первоначальных посвящениях и отношении к той или иной христианской конфессии, никаких предположений мы делать не будем и рассмотрим эти памятники в подобающем им месте – в «византийской» части нашей работы; равно пока еще рано говорить об Амаласунте, коль скоро мы еще не распрощались окончательно с Теодорихом, – а это невозможно, не рассказав о его мавзолее.

Среди прочих архитектурных достопримечательностей Равенны, о которых мы поведали и еще расскажем, мавзолей Теодориха воистину стоит особняком – и не только потому, что «на отшибе», некогда – на берегу моря, пока оно не отступило; нет, потому что его следует рассматривать как исключительнейшее явление именно готской архитектуры. Почему – выясним. К сожалению, сейчас его, если выразиться фигурально, можно сравнить с черепом – настолько он лишен внутреннего и внешнего убранства, сохранив лишь свою крепкую каменную основу. Но будем благодарны истории хоть за это. Разумеется, есть много гипотетических реконструкций, возводящих вокруг мавзолея галереи и аркады, украшающих его колоннами, статуями святых или богинь Ник – но все это чересчур умозрительно для детального описания, ибо напоминает разнообразие фантастических реконструкций аналогичного сооружения в Галикарнасе.

Равеннский аноним пишет, что свое посмертное обиталище Теодорих готовил еще при жизни (пер. с англ. – Е.С.): «Еще будучи живым, он создал себе монумент из каменных блоков, работу поразительного масштаба, и он выискал огромный камень, чтоб водрузить наверх». Мавзолей был возведен к северо-востоку от стен Равенны, на территории готского кладбища, как показали раскопки. Упоминаемые анонимом каменные блоки добывались на противоположном берегу Адриатики, в Истрии, и затем транспортировались к месту строительства. Обзор кладки показывает, что блоки пригонялись друг к другу, образуя своеобразный зигзаг, благодаря чему постройка устояла столько веков. Десятиугольный белокаменный двухэтажный мавзолей высотой в 15,41 м (наверху должен был покоиться сам король, внизу – члены его семьи, также там была и часовня, что подчеркивается крестообразной формой нижнего помещения) соорудили довольно быстро и добротно; правда, есть мнение, что достраивала его (по крайней мере, купол) все-таки уже дочь покойного к тому времени короля, Амаласунта. Нижний ярус шире верхнего, покоится на мощных арках с нишами, верхний перед соединением с куполом переходит из 10-гранной в круглую форму.

Так или иначе, но с куполом мавзолея нам предстоит целое расследование. Обычно излагаемая версия (популярная, содержащаяся даже в «универсальной энциклопедии для юношества» по искусству от двух педагогических издательств – чему ж они, болезные, наше юношество научат) такова: якобы никто из готских зодчих не знал методики изготовления купола. Римляне – из знающих – сочли выше своего достоинства ставить свое умение и искусство на службу готскому тирану, так что тут ни деньги, ни уговоры не помогли (не знаю, прибегал ли Теодорих к насильственным формам убеждения, врать не буду), а он так хотел купол! И тогда… В каменоломнях Истрии был выбран огромный камень, и трудолюбивые готы обтесали сей монолит в форме купола. Несостоятельность этой версии объяснения причин очевидна, если сделать мысленный обзор архитектурного наследия Равенны. Итак, чудесные арианские храмы, изузоренные мозаиками, дворцы и все прочее римляне для Теодориха строили, стало быть, от коллаборационизма вовсе не отказывались. Купола в Равенне умели делать до Теодориха (сохранившиеся доныне купола мавзолея Галлы Плацидии, неонианского баптистерия, полукупола над алтарными апсидами храмов), при Теодорихе (купол арианского баптистерия и апсидные храмовые полукупола) и после Теодориха (купол базилики Св. Виталия, полукупол алтарной апсиды базилики Св. Аполлинария в Классисе). Значит, однозначно – дело вовсе не в этом. Что-то идеологически мешало готам воспользоваться знаниями и умениями римлян, вот в чем загвоздка! Но продолжим пока о куполе, временно оставленном нами в истрийских каменоломнях. Итак, обретя свою форму, он, имея от 230 до 300 тонн веса и 11 метров в диаметре, был доставлен через Адриатическое море на гигантском плоту водным путем в Равенну и установлен на крыше погребального здания путем засыпки оного песком, заволакивания купола на образовавшийся песчаный холм и последующей расчистки мавзолея от песка (покойник, естественно, надо полагать, временно пребывал в другом месте, если мавзолей достраивала Амаласунта). Правда, при посадке купол треснул, но все равно держится еще и доныне, хоть со временем с него и упали статуи 12 апостолов, о которых свидетельствуют сохранившиеся надписи на 12 прямоугольных каменных петлях, образующих с куполом единое монолитное целое (изначально они использовались для облегчения транспортировки купола, через них вдевали веревки, а потом использовали как пьедесталы для статуй). Эти петли, а равно и причудливый подкупольный каменный узор, именуемый «тонгами» или «цангами», навели итальянских ученых на интересную мысль о подобии мавзолея шатрам кочующих предков готов. То есть они остановились буквально в одном шаге от разрешения проблемы, почему же готы не воспользовались искусством римлян для последнего приюта своего короля – а точнее, вождя! Читаем профессора Бовини (перевод некоей Т. Цугрий отвратительно безграмотен, поэтому местами сделаны необходимые изменения и правки. – Е.С.): «В отношении необычного округлого венчающего элемента мавзолея, который венчает десятиугольное здание, Ферри недавно… дал особое толкование различным декоративным и архитектурным элементам, на которые предыдущие ученые обращали мало внимания. Ферри… придерживается мнения, что верхняя часть памятника – вопреки правилам римской строительной традиции – была сделана круглой, так как сам Теодорих желал, чтобы его могила, по крайней мере в своей верхней части, имела форму шатра, применявшегося при его предках. Вследствие этого ученый усматривает в так называемом “цанговом фризе” не простой декоративный мотив, характерный для северного искусства, а перевод в камень одного из элементов, свойственных технике по металлу, а именно элемента четырех колец, соединяющихся в крестообразной застежке. Эти кольца, идущие на своего рода пиках, первоначально облегчали проход в шатер, образованный полосами покрытия… Помимо того, Ферри находит опору для своей гениальной идеи в наличии других элементов, которые, будучи переведены в камень… не отклоняются от того функционального характера, который они имели первоначально. Так, например, он считает, что 12 каменных консолей на куполе, на которых выгравированы имена четырех евангелистов и восьми апостолов, были сделаны не только для поднятия купола, но и служили, чтобы воспроизвести выпуклость шатра на мощных несущих брусьях, которые, идя из середины, достигают края, где заканчиваются крюками». Итак, полагаем, вопрос решен: готы сделали купол мавзолея не как могли и как умели, а с ориентировкой на имитацию кочевого шатра своих предков, возможно, таким образом «присоединяя» Теодориха к его пращурам, или, как сейчас модно говорить, эгрегору. Естественно, участие чужеземцев могло бы только помешать этому потустороннему процессу.

Казалось бы, этой мысли противоречит порфирный саркофаг Теодориха, размещающийся на втором этаже. Впрочем, проницательный взгляд тут же уловит в этой своеобразной емкости, украшенной кольцами и львиными мордами, не что иное, как обычную… античную ванну! Это вовсе не очередная выстраданная автором сенсация: достаточно сравнить подобные же экспонаты Ватикана и Лувра. Объяснений нахождения данной ванны в мавзолее два. Первое – что Теодорих (или его наследники) в очередной раз «собезьянничали» – раз императорам римско-византийским положено лежать в порфирных саркофагах, чем готский король хуже! А что ванна – не беда, главное – по размеру и цвету подходит. Второе нам кажется более приемлемым – что эта найденная в равеннском бенедиктинском монастыре ванна (а Агнелл прямо пишет, что она стояла при входе в монастырь), образованном позднее при мавзолее, никогда и не была последним пристанищем готского владыки. Просто в какой-то определенный момент развития местного исторического самосознания понадобился новый артефакт – гробница свирепого Теодориха. Почему б порфирной ванне не подойти? Невольно вспомнишь теорию Бовини о фальсификации мумии Галлы Плацидии. Однозначно: Теодорих в своем мавзолее не залежался, и прах его как тирана и притом еретика был удален из мавзолея, обращенного в храм Богоматери, – некоторые ученые полагают, уже при сдаче Равенны Велизарию в 540 г.; возможно, и позже, чтоб не провоцировать готское население. По крайней мере известный историк искусства Возрождения и сам художник Джорджо Вазари (1511—1574 гг.) дивится на купол мавзолея, как на купол церкви, оборудованной, как он считает, после изгнания лангобардов (хотя кто и куда их изгонял? Может, он путает их с готами? «Доказательством того же служат и многие вещи в той же манере, которые можно видеть в городе Равенне и во всем экзархате, и в особенности некоторые из находящихся в церкви Санта-Мариа Ротонда за названным городом, выполненные вскоре после изгнания лангобардов из Италии. Однако в церкви этой нельзя обойти молчанием одной вещи, примечательнейшей и чудесной, а именно свода, или, вернее, купола, ее перекрывающего: имея в ширину десять локтей, он служит крышей и перекрытием этого здания, и тем не менее сделан он целиком из одного куска и настолько велик и грузен, что кажется почти невозможным поднять на такую высоту подобный камень весом более двух тысяч фунтов». Так или иначе, есть интересная информация о якобы найденном в XIX в. скелете Теодориха. Э. Хаттон пишет (пер. с англ. – Е.С.): «В 1854 г. группа землекопов, выкапывавших док между железнодорожной станцией и каналом Корсини, в 200 м от мавзолея наткнулась на территории старого кладбища на скелет, “…облаченный в золотые доспехи, с мечом на боку и с золотым шлемом на голове. На рукояти меча и шлеме сверкали драгоценные камни”. Большую часть находки расхитили, но несколько фрагментов удалось вернуть, и теперь они в музее. Кажется, это может быть только тело великого готского короля. Действительно, доктор Риччи полагает, что орнамент на доспехах подобен украшению на карнизе мавзолея. Если это так, вопрос разрешен практически без сомнения». Добавим сразу, что в музее находка тоже надолго не залежалась, ибо в 1924 г. была похищена и доселе не разыскана. Остались лишь не очень качественные фотографии, на которых мало что видно. Автор не разделяет уверенности Хаттона, что нашелся именно Теодорих: в готском государстве было немало знатных готов, могших упокоиться с таким шиком; кроме того, если Теодориха именно с позором выбросили из мавзолея (а именно так и должно было произойти извержение его останков), вряд ли ликующие христиане оставили ему его сокровища; теория перезахоронения «с почестями» как-то не вяжется вообще с изъятием останков короля-еретика (раз его так уважали, пусть бы и лежал себе на месте). Опять же не такое это было бы незаметное событие, чтоб гробокопатели тут же не обокрали бы богатого перезахороненного мертвеца. Поэтому, повторимся, вряд ли этот новонайденный готский покойник был именно Теодорихом; гораздо важнее другое, если это на самом деле так, – соответствие чеканки на доспехах каменным узорам на мавзолее, доказывающее исконно готское искусство, приложенное к созданию гробницы Теодориха.

Однако готское государство ненадолго пережило своего основателя, и наверняка в этом есть и доля его вины. Историки разных времен, особенно христианствующие и фашиствующие, любят выдвигать разные теории, что мог бы сделать Теодорих, чтоб его государство уцелело и дало восхитительный образец синтеза римской культуры и варварской мощи (например, сменил бы веру), однако, как известно, История не любит сослагательного наклонения, а античный философ Диодор Крон вообще успокаивающе отметил, что не существует никаких нереализованных возможностей – а только одна-единственная, которая как раз и реализовалась. Глубокий кризис конца правления Теодориха показывает, что и он, пожалуй, был бессилен выправить ситуацию, а когда бразды правления выпали из дланей мертвого короля, не оказалось достаточно сильных рук, чтоб подобрать их и воспользоваться ими, как надо. Государство остготов стремительно покатилось под откос.

Глава 7

Готское владычество: Амаласунта и крах готской государственности

Королева Амаласунта – один из самых трагических персонажей готской истории. То немногое, что мы знаем о ней (в основном, от Прокопия), рисует нам образ прекрасной женщины, высокой, статной, умной, стремившейся к римской культуре и образованности («в решениях находчива, в речах торжественно-сдержанна», – умиляется Кассиодор). Будучи арианкой (а родилась она в Равенне около 495 г.), она покровительствовала христианам господствовавшего вероисповедания, строя им храмы. Воцарившись, она сделал ряд важных политических уступок римскому сенату и духовенству (римский папа получил право суда первой инстанции над всеми католиками. Э. Хаттон вообще считает, что она была очень недалека от перехода в господствующее вероисповедание, ибо только вера не дала объединиться двум народам, и Амаласунта это отлично понимала. Она покровительствовала также ученым и философам и сына своего Аталариха пыталась обучить на римский манер, чтоб он вырос не дикарем, – пока его у нее не отобрали знатные готы, считая недостойным впоследствии находиться под рукой не внука Теодориха, а образованного «римлянина»; его обрекли на скачки, поединки, попойки – так что он вскоре отупел и сгнил, заразившись от блудницы…

Интересен указ Амаласунты о разработке золотодобычи: «Для чего лежать без обработки тому, что может стать имуществом, добытым честным путем: искать золота посредством войны – дурно; плавать по морям из-за него – опасно; получать обманом – нечестиво; добывать же у самой природы – справедливо». В вандальской войне Юстиниана готская королева оказала всемерную поддержку войскам Велизария, снабжая их зерном с Сицилии. Ну и, конечно, ужасный и совсем незаслуженный конец, постигший Амаласунту 30 апреля 535 г., никого не может оставить равнодушным.

Исследуем источники. Иордан, который вообще становится довольно скуп, описывая историю готского государства после смерти Теодориха (что вполне естественно, учитывая, что Иордан был гот, – куда приятнее рассказывать о победах своего народа, чем о его крахе), сообщает: «[Аталарих]… отдал франкам то, что было занято его отцом и дедом в Галлиях, потому что франки, не только не веря в эту отроческую власть, но даже презирая ее, принялись готовиться к войне. Остальным он владел в мире и спокойствии. Когда же Аталарих достиг юношеского возраста, то он препоручил императору восточному как свою молодость, так и вдовство матери, но через короткое время этого несчастливца постигла преждевременная смерть, и он отошел от дел человеческих. Тогда мать, чтобы не терпеть презрения со стороны готов к слабости ее пола, поразмыслила и призвала, пользуясь родством, своего двоюродного брата Теодахада (более распространенная форма имени – Теодат. – Е.С.) из Тусции; он жил там как частное лицо около своих ларов, она же посадила его на царство. Но, забыв об единокровии, через некоторое время он вывез ее из равеннского дворца и заточил в изгнании на острове Бульсинийского озера, где она, прожив в печали весьма немного дней, была задушена в бане его приспешниками». Григорий Турский (ок. 539 – ок. 593 гг.) в «Истории франков» дает нам образец какой-то раннесредневековой «желтой прессы»: читатель увидит, насколько он неправ во многих отношениях; его упоминание ценно разве подтверждением того, что королеву заживо сварили в бане (кстати, отметим сразу, что ее муж, отдавший этот приказ, при Теодорихе промышлял незаконными земельными спекуляциями, за что не раз получал от Теодориха нагоняи): «Теодорих, король Италии, был женат на сестре короля Хлодвига и после своей смерти оставил жену с малолетней дочкой. Когда же дочь стала взрослой, она по своему легкомыслию пренебрегла советом матери, прочившей ей в женихи королевского сына, выбрала себе своего слугу по имени Трагвилан и сбежала с ним в город, где бы она могла найти защиту. Мать на нее сильно рассердилась и требовала от нее, чтобы она не унижала знатного доселе рода, оставила слугу и взяла в мужья равного ей, из королевского рода, кого ей она прочила, но дочь никак не хотела с этим согласиться. Тогда озлобленная мать послала отряд воинов. Напав на них, они убили мечом Трагвилана, а ее избили и привели в дом к матери. А были они в то время арианами, и так как у них был обычай, что короли, подходя к алтарю, причащались из одной чаши, а простой народ – из другой, то в ту чашу, из которой должна была причащаться королева, дочь всыпала яд. Как только королева выпила [содержимое] ее, она тотчас же умерла. Нет сомнения в том, что злодеяние не обошлось без вмешательства диавола. Что на это могут ответить жалкие еретики, когда у них даже в святом месте присутствует нечистый? Мы же, исповедующие единую и всемогущую Троицу, даже если и выпьем смертельный напиток во имя Отца, Сына и Святого Духа, истинного и “нетленного Бога”, с нами ничего плохого не случится. Италийцы, негодуя на эту женщину, пригласили короля Теодада из Тусции и поставили его над собой королем. Но когда он узнал, что совершила эта блудница, как она из-за слуги, которого взяла в мужья, стала матереубийцей, то натопил жарко баню и приказал запереть ее там вместе с одной служанкой. Как только она вошла в баню, наполненную горячим паром, она упала замертво на пол и скончалась. Когда ее родственники, короли Хильдеберт и Хлотарь, а также Теодоберт, узнали об этом и подумали, что ее, конечно, умертвили таким позорным образом, они отправили к Теодаду послов, укоряя его в ее смерти и говоря: “Если ты не заплатишь нам за то, что ты сделал, мы отнимем у тебя королевство и подвергнем тебя подобному же наказанию”. Тогда тот испугался и послал им пятьдесят тысяч золотых монет. А Хильдеберт, который всегда завидовал королю Хлотарю и строил против него козни, объединился со своим племянником Теодобертом, и они поделили между собой это золото, не желая ничего выделять из него королю Хлотарю. Но тот завладел сокровищами Хлодомера и таким образом взял у них гораздо больше, чем они у него отняли обманом».

Прокопий Кесарийский оставил нам два рассказа об Амаласунте: один – как официальный историограф Юстиниана и ведомых им войн, а второй – как всякий уважающий себя и свой труд гений, которому режим не дает возможности высказаться, а молчать он не может, – речь, конечно же, о его «Тайной истории». Сначала – отрывок из «Войны с готами»: «Будучи опекуншей своего сына, Амалазунта (такая форма имени в тексте. – Е.С.) держала власть в своих руках, выделяясь среди всех своим разумом и справедливостью и являя по своей природе вполне мужской склад ума. Пока она стояла во главе управления, ни один римлянин не был подвергнут ни телесному наказанию, ни конфискации имущества; равным образом и готам, которые под влиянием своей вспыльчивости и невыдержанности хотели проявить против них несправедливость, она этого не разрешала и даже вернула детям Симмаха и Боэция имущество, конфискованное (у их отцов). (Далее следует подробный рассказ о том, как готы отняли у королевы воспитание сына. – Е.С.)… По мере того как он становился взрослым, они стали побуждать его к пьянству, к общению с женщинами, окончательно портили его характер и, пользуясь его неразумием, внушали ему непослушание матери, так что он вообще не считал нужным считаться с ней, тем более что и из варваров многие уже восставали против нее и без стеснения требовали, чтобы она, женщина, сложила царскую власть. Амалазунта не испугалась этих злоумышлений со стороны готов и не проявила слабости, как обычная женщина, но, явно показывая еще величие своей царской власти, выбрав из варваров трех наиболее влиятельных и являющихся главнейшими виновниками движения против нее, она велела им идти к границам Италии; и не всем вместе, но возможно дальше друг от друга; посланы же они были под предлогом, чтобы охранять страну от нападения врагов. Тем не менее эти люди все-таки поддерживали связь друг с другом благодаря своим друзьям и родственникам, которые, несмотря на длинный путь, все еще приходили к ним, и они продолжали организовывать все, что было нужно для заговора против Амалазунты. Так как эта <властная> женщина не была уже больше в состоянии переносить все это, она решилась на следующее. Она послала в Византию спросить императора Юстиниана, будет ли ему угодно, если к нему явится Амалазунта, дочь Теодориха, так как ей желательно возможно скорее уехать из Италии. Император был очень обрадован такой речью; он предложил Амалазунте прибыть и приказал приготовить ей лучший дом в Эпидамне, чтобы, прибыв туда, Амалазунта могла там остановиться и, проведя там столько времени, сколько захочет, могла затем отправиться в Византию. Узнав об этом согласии императора, она выбрала среди готов несколько человек, людей энергичных и наиболее ей преданных, и послала их с поручением убить тех трех, о которых я только что упоминал, как бывших главными виновниками восстания против нее. Сама же, погрузив на корабль, кроме других ценностей, сорок тысяч фунтов золота и посадив на него некоторых из самых ей верных, велела им плыть в Эпидамн и, прибыв туда, стать на якоре в его гавани, из груза же, пока она не прикажет, ничего с корабля не выносить. Сделала она это для того, чтобы, в случае если она узнает о гибели этих трех (своих врагов), она могла остаться в Италии и вернуть назад корабль, не чувствуя уже никакого страха перед другими своими врагами… Немного спустя, когда были выполнены согласно ее желанию убийства, она вызвала назад корабль и, оставаясь в Равенне, продолжала держать власть в своих руках, считая себя в полной безопасности… Среди готов был некто, по имени Теодат, сын Амальфриды, сестры Теодориха, человек уже преклонных лет, знающий латинский язык и изучивши платоновскую философию, но совершенно неопытный в военном деле; у него не было никакой энергии, но корыстолюбие его было непомерное. Этот Теодат был владельцем большинства земель в Этрурии (Тоскане), и он всячески старался насильно отнять и остальную землю у владевших ею; иметь соседа для Теодата казалось своего рода несчастием. Амалазунта всячески старалась противодействовать такому его стремлению; за это она заслужила его вечную ненависть; он не мог терпеть ее. И вот он задумал передать Этрурию (Тоскану) во власть Юстиниана, с тем чтобы, получив за это крупные деньги и сверх того звание сенатора, провести остальную часть жизни в Византии. Когда у Теодата сложился такой план, прибыли из Византии к римскому архиепискому послы… Тайно встретившись с послами, Теодат поручил им сообщить императору Юстиниану тот план, который у него зародился… В это время Аталарих, предавшись безграничному пьянству, впал в болезнь и в полный маразм. Поэтому и Амалазунта колебалась, не зная, что ей делать; видя, до какой степени безумия дошел ее сын, она не могла положиться на его добрую волю, а с другой стороны, в случае смерти Аталариха, она не считала, что и жизнь ее самой в будущем останется в безопасности, так как она была ненавистна самым важным из готов. Поэтому, чтобы спастись самой, она захотела передать власть над готами и италийцами императору Юстиниану (что она тайно и передала ему через византийского посла Александра. – Е.С.). Очень обрадованный всем этим, император тотчас послал в Италию Петра, по происхождения иллирийца; родился он в Фессалонике, был одним из риторов в Византии, человеком выдающегося ума, мягкого характера и обладающим даром убеждения. Пока происходило здесь все это, многие этруски (тосканцы) жалуются Амалазунте на Теодата за то, что он насильничает над всеми людьми в этой провинции и без всяких рассуждений отнимает земли как частновладельческие, так и имения императорского дома, которые римляне обычно называют «удельными» (patrimonium). Поэтому Амалазунта призвала Теодата к ответу, и так как он совершенно определенно был уличен обвинявшими его, то она заставила его отдать и возместить все то, что он отнял неправильно, и только тогда отпустила его. С этого времени она вызвала к себе у этого человека, считавшего себя обиженным, самую жестокую ненависть, и на все остальное время он являлся ее врагом, так как, мучаясь сильнейшим корыстолюбием, он уже не имел возможности ни совершать правонарушения, ни производить насилия. К этому времени Аталарих, истощенный болезнью, умер, прожив с титулом короля восемь лет. Тогда Амалазунта (ей суждено было испытать такую гибель), не приняв совершенно во внимание ни характера Теодата, ни того, что она недавно сделала против него, сочла, что для нее не произойдет от него ничего неприятного, если она сделает этому человеку большое добро. Она послала за ним, и, когда он явился, дружески приняв и успокаивая его, она стала говорить, что давно хорошо знает, какой <плохой> славой пользуется ее сын, что скоро он должен умереть (она слыхала, что все врачи одинаково это утверждают, да и сама она замечает, как тает тело Аталариха). Так как она видела, что по отношению к самому Теодату, к которому в конце концов свелся род Теодориха, мнение у готов и италийцев не очень высокое, она поставила себе целью <своим требованием возмещения> очистить его от такого плохого мнения, чтобы ничто не могло помешать ему, в случае если он будет приглашен на престол. Вместе с тем она обошла и закон: если бы пришлось жалующимся на него за то, что он их обидел, обратиться сюда, то они не имели бы кому сообщить о случившемся с ними, а своего владыку они имели бы настроенным против себя. Благодаря этому его, очищенного ею от таких обвинений, она призывает на престол. Но самыми страшными клятвами он должен обязаться, что к нему, Теодату, переходит только титул короля, а что сама Амалазунта, как и прежде, будет обладать все той же фактической властью. Когда Теодат это услыхал, он поклялся во всем, что было угодно Амалазунте, но согласился он на это со злым умыслом, помня, что раньше она сделала против него (З.В Удальцова считает, что выбор Амаласунтой Теодата был основан далеко не только на его родственных связях с царствующим домом, но также на том, что он был приемлем для сенатской партии, оказывавшей поддержку королеве; поучив одобрение римского сената, Теодат заверил его, что будет править единодушно со своей Амаласунтой, “подобно тому, как два светила изливают единый свет”; “Об этом же, – пишет З.В. Удальцова, – говорится и в послании к сенату самой Амаласунты. Она также заверяет, что в своей политике они с Теодатом будут вполне единодушны и их решения будут едины. Подобно тому как небесные светила, солнце и луна, сменяют друг друга и попеременно освещают своим светом мир, так и правители будут делить труды по управлению государством. Как человеку даны для выполнения его долга две руки и два глаза, так и государству нужны два правителя, действующие согласно”. – Е.С.). Таким образом, Амалазунта, обманутая и собственными намерениями и клятвенными обещаниями Теодата, провозгласила его королем и, отправив в Византию послов из числа важных готов, она сообщила об этом Юстиниану. Теодат, получив главную власть, стал действовать совершенно обратно тому, на что надеялась Амалазунта и что он сам обещал. Он приблизил к себе родственников тех из готов, которые были ею убиты, а их среди готов было много, и они пользовались большим почетом; из числа же приближенных к Амалазунте он внезапно некоторых убил, а ее самое заключил под стражу еще прежде, чем послы успели прийти в Византию. В Этрурии (Тоскане) есть озеро, под названием Вульсина, в середине которого находится остров, сам по себе очень маленький, но имеющий сильное укрепление. Заключив здесь Амалазунту, Теодат стерег ее. Боясь, как бы за такой поступок император не рассердился на него (как это и было на самом деле), он отправил из римских сенаторов Либерия и Опилиона с некоторыми другими с поручением всеми силами умилостивить гнев императора, (утверждая) что с его стороны ничего не сделано неприятного для Амалазунты, хотя она прежде совершала против него ужасные и нетерпимые поступки. Это он и сам написал императору и заставил написать, хоть и против воли, также и Амалазунту. Вот что происходило тогда там. Петр же в качестве посла был уже в пути; ему были даны императором предварительные инструкции встретиться тайно от всех других с Теодатом и, дав ему клятвенные уверения, что ничего из того, о чем они ведут переговоры, не станет кому бы то ни было известным, спокойно заключить с ним договор относительно Этрурии (Тосканы); а затем, тайно встретившись с Амалазунтой, он должен был со всей ловкостью договориться с ней обо всей Италии, как будет полезно для них обоих. Официально же он шел послом для переговоров о Лилибее… Император еще ничего не знал ни о смерти Аталариха, ни о том, что королевскую власть получил Теодат, ни о том, что случилось с Амалазунтой. На пути Петр, прежде всего встретившись с послами Амалазунты, узнал об избрании Теодата. Немного позднее, находясь в городе Авлоне, лежащем у Ионического залива, он встретился с посольством Либерия и Опилиона и узнал от них обо врем случившемся. Послав обо всем этом доклад императору, он остался ожидать приказаний в этом городе. Когда император Юстиниан услыхал обо всем этом, он, имея в виду привести в смущение готов и Теодата, отправил письмо Амалазунте, заявляя, что он сильнейшим образом озабочен тем, чтобы оказать ей покровительство, и поручил Петру этого отнюдь не скрывать, но совершенно открыто поставить это на вид самому Теодату и всем готам… Когда Петр прибыл в Италию, то Амалазунты уже не было в живых. Дело в том, что родственники тех готов, которые были ею убиты, явившись к Теодату, настаивали, что ни он, ни они не могут жить и чувствовать себя в безопасности, если Амалазунта возможно скорее не будет устранена. Он согласился с ними, и они, явившись на остров, тотчас же убили Амалазунту. Ее смерть вызвала огромную печаль среди всех италийцев и остальных готов: эта женщина, как я сказал несколько раньше, в высокой степени выдавалась всякого рода достоинствами. В силу этого Петр перед лицом Теодата и других готов заявил, что, так как они совершили столь ужасное преступление, то и с ними самими император будет вести беспощадную войну. Теодат, по обычной своей низости оказывая убийцам Амалазунты почести и уважение, хотел убедить Петра и императора, что это кровавое дело совершено готами менее всего по его желанию и с его согласия, наоборот, против его воли и при всяком его противодействии».

Но это – так сказать, официальная версия. Другой целевой аудитории предназначена вторая – закулисная – версия тех же событий (и тем самым Прокопий здесь честен, как никогда, ибо наверняка трезво оценивал тот мизерный шанс, что его «Тайная история» когда-либо дойдет до читателя). Готку сгубила «святая благоверная» проститутка – царица Феодора (о ней мы еще поговорим при описании мозаики в базилике Св. Виталия, здесь другая тема). Итак, «[Юстиниан и Феодора] ставили ни во что бедствия всех прочих людей, если сами они получали возможность предаваться удовольствиям. А как проявлялся нрав Феодоры по отношению к тем, кто ей досадил, я сейчас покажу, упомянув, разумеется, лишь немногое, чтобы не показалось, будто я взял на себя невыполнимый труд. Когда Амаласунта в своем нежелании обитать среди готов решила переменить и саму свою жизнь, задумав отправиться в Византий, как мной рассказано в прежних книгах (т.е. в “Войне с готами”, только что цитированной. – Е.С.), Феодора призадумалась над тем, что эта женщина была знатного происхождения, к тому же царица, очень хороша собой и необыкновенно изобретательна в путях и средствах к достижению желаемого ею. Ее великолепие и исключительно мужской склад характера возбуждали в ней [Феодоре] подозрения, в то же время она боялась непостоянства своего мужа. Свою ревность, однако, она проявила не в пустяках, но решила злоумышлять против той, не останавливаясь и перед ее убийством. Тотчас она убедила мужа отправить послом в Италию Петра, причем только его одного. Посылая его, василевс дал ему поручения, о которых я рассказал в соответствующем месте моего повествования. Но из страха перед василисой я не мог открыть тогда истину о том, что произошло. Сама же она потребовала от Петра лишь одного – чтобы он как можно скорее убрал Амаласунту из числа живых, обнадежив его, что он будет осыпан великими милостями, если исполнит ее поручение. Тот, оказавшись в Италии (ибо природа этого человека не ведала, что значит испытывать колебания, готовя подлое убийство, когда имелась надежда заполучить какую-то должность или большие деньги), убедил Теодата, не знаю уж, какими посулами, умертвить Амаласунту. Так-то он и дошел до чина магистра и удостоился, как никто иной, величайшей власти и величайшей ненависти (интересно, как наш автор кроет Петра, столь цветисто им же расхваленного в официальной “Войне с готами”! – Е.С.). Таков был конец Амаласунты». З.В. Удальцова комментирует: «Возможно, что Прокопий, хорошо осведомленный о тайных интригах константинопольского двора, вполне прав, обвиняя Феодору в соучастии в убийстве Амаласунты. Но вместе с тем очевидно, что в данном случае желания византийской правительницы и остготского короля полностью совпадали, хотя, конечно, и вытекали из различных побуждений».

Правда, читаешь Прокопия, и невольно может закрасться мысль: а не получила ль Амаласунта по заслугам, как предательница своего народа? По нашему мнению, нет. Во-первых, Прокопий пишет со своей, византийской колокольни – а это значит, что, по его мнению, преклонение варварки перед православным константинопольским императором и желание отдаться ему со всеми сокровищами и землями не только похвально, но и вполне естественно: варварка же, хоть и образованная, и красивая, и умная… А тут – василевс! «Ромейская исключительность», однако… Во-вторых, упоминаемый им и Иорданом своеобразный переход под покровительство восточно-римского императора – не такой уж многозначительный акт, чтоб приравнять его к государственной измене, ведь так поступили в свое время и Одоакр, и Теодорих. И то, что она вернула свой корабль с драгоценностями, говорит как раз не о ее желании поскорее родину продать, а о сложной многоходовой просчитанной игре (одно устранение оппозиции чего стоит!), которую прекрасная готка все же проиграла. Верно отметила З.В. Удальцова: «(Прокопий) настаивает на том, что якобы во время… тайных переговоров Амаласунта согласилась отдать во власть Юстиниану всю Италию… Однако можно предположить, что со стороны остготской королевы подобное обещание было лишь политическим маневром, вызванным новым обострением борьбы с оппозицией, и в глубине души она надеялась его не выполнить, так же как и раньше».

Зная нрав Юстиниана, вряд ли можно предположить горе влюбленного – зато у него появился прекраснейший повод вмешаться в итальянские дела: навязчивая идея вернуть бывшие римские земли, особенно после кажущегося успеха в Африке против вандалов, уже обуяла коронованного честолюбца, готовя в перспективе полный крах Византии. Юстиниан не скрывал, что месть за королеву – отнюдь не причина готской войны, в его письме к франкам сказано: «Захватив нам принадлежавшую Италию силой, готы не только не имели ни малейшего намерения возвратить ее нам, но еще прибавили нестерпимые и огромные обиды. Поэтому мы были принуждены двинуться на них походом, и было бы правильно, если бы вы помогли нам в этой войне, которую делает общей для нас православная вера, отвергающая арианские заблуждения, и наша общая к готам вражда».

Иордан краток в своем сообщении: «Когда об этом услышал Юстиниан, император восточный, он был так потрясен, будто смерть его подопечных обращалась на него самого как оскорбление. В это же время через преданнейшего ему патриция Велизария он одержал победу над вандалами и тотчас же, без замедления, пока оружие еще было обагрено вандальской кровью, двинул против готов войско из Африки, предводительствуемое тем же вождем».

Так началось византийское завоевание Италии, известное как «византийская реконкиста», обратившая некогда цветущую страну в прах и практически обезлюдившая ее. Помощь, ранее оказанная Амаласунтой Византии при завоевании вандальского королевства, только ускорила гибель королевства остготского – и руки у Византии оказались развязаны, и фактически остготы сами себя лишили союзника.

В задачи нашей работы не входит подробное описание готской войны, несмотря на то что тема интересная, – просто при наличии капитального труда Прокопия, ценнейшего первоисточника, а также исследования З.В. Удальцовой это бессмысленно. Поэтому поступим, как и ранее – кратко изложим обстоятельства, останавливаясь более на Равенне и цитируя некоторые интересные места из сочинения Прокопия, который был не просто очевидцем событий Готской войны, как секретарь Велизария, но и ее непосредственным, порой даже активным участником. Интересно описание Равенны, сделанное Прокопием, скажем так, со «стратегической точки зрения» (а он в 540 г. триумфально вошел в этот город вместе с византийскими войсками Велизария): «Сама Равенна лежит на гладкой равнине, на самом краю Ионийского залива; отделенная от моря расстоянием в два стадия, она, казалось, не могла считаться приморским городом, но в то же время она была недоступна ни для кораблей, ни для пешего войска. Дело в том, что корабли не могут приставать в этом месте к берегу, так как этому мешает само море, образуя мель не меньше чем в тридцать стадиев, и хотя плывущим берег тут кажется очень близким, но эта мель ввиду своей величины заставляет их держаться возможно дальше от берега. И для пешего войска не представляется никакой возможности подойти к городу: река По, которую называют также Эриданом, выходя из пределов кельтов и протекая здесь, равно как и другие судоходные реки вместе с несколькими озерами, окружают этот город водою. Каждый день здесь происходит нечто удивительное: с утра море, образовавши род реки такой длины, сколько может пройти в день человек налегке, вдается заливом в землю и позволяет в этих местах плыть кораблям посередине материка; поздно вечером оно вновь уничтожает этот залив и во время отлива вместе с собой увлекает всю воду. Так вот те, которые имеют намерение ввезти туда провиант или оттуда вывезти что-либо для продажи или приезжают с какой-либо иной целью, погрузив все это на суда и спустив эти корабли в то место, где обыкновенно образуется пролив, ожидают прилива. И когда он наступает, корабли, быстро поднятые морским приливом, держатся на воде, а находящиеся при них матросы, энергично приступив к делу, отправляются в путь. И это бывает не только здесь, но и по всему этому берегу вплоть до города Аквилеи. Обычно это происходит не всегда одинаково, но при новолунии и ущербе, когда свет луны бывает небольшим, прилив моря бывает несильным, после же первой четверти до полнолуния и далее, вплоть до второй четверти, на ущербе прилив бывает гораздо сильнее. Но достаточно об этом». Действительно; начинаем краткую хронику Готской войны.

Византийский полководец-варвар Мунд, стоявший с войском в Иллирии, был направлен василевсом пешим маршем на Салону, а победитель вандалов Велизарий (ок. 505—565 гг.) отплыл на Сицилию с войском, состоявшим из 4000 византийских воинов, включая варварских союзников-федератов, 3000 варваров-исавров, 200 гуннов, 300 мавров и личный отряд телохранителей-букеллариев. Это был сильный ход, учитывая зерновую плодородность острова, который Иордан называл «кормилицей готов». (Интересно, что в чисто византийском духе, согласно Прокопию, Юстиниан дал своему полководцу такие инструкции: если все пойдет хорошо и как запланировано, начать завоевание; если что-то пойдет не так – разыграть перед готами неведение, что, мол, плыл в Африку, а на Сицилию попал случайно.) Сицилийские города быстро сдались Велизарию, за исключением Панорма, где находился сильный готский гарнизон, но и тот при начале правильной осады капитулировал. Интересно отметить переход на сторону византийцев готского полководца Сидериха – З.В. Удальцова видит в этом (и подобных случаях) не просто измену или желание спастись, а выражаемое армейскими чинами презрение и вражду к «ученому», трусливому и бездействующему Теодату (ок. 480—536 гг., правил с 534 г.). Тот, потеряв Сицилию, сразу начал с Юстинианом тайные переговоры о сдаче (Италию и корону корыстолюбивый гот продавал за 1200 либров золота ежегодного дохода), для чего был задействован даже римский папа Агапит (на кафедре в 535—536 гг.). Одновременно он льстит сенату, даруя ему новые привилегии, но и вводит в Рим дополнительные войска.

Гибель Мунда под Салоной и восстание против византийцев в Африке, однако, заставили Теодата изменить ход мыслей, так что он даже бросил послов василевса в темницу, пригрозив казнью. Юстиниан попытался договориться с готскими вождями отдельно, но потерпел неудачу – уж если каплунообразный Теодат заупрямился, чего ж было ждать от этих ястребов войны? Тогда василевс послал в Иллирию полководца Константиана. Готский полководец Грипп, не рассчитывая удержать полуразрушенные укрепления Салоны, блокированные с моря, вывел войско «в поле», надеясь на открытый бой, но Константиан вошел в Салону и засел там, деятельно укрепляясь; при этом Прокопий отмечает, что он «…привлек на свою сторону всех готов, живших в этих местах»; про римлян и говорить нечего. Простояв 7 дней без всякого толку и правильно оценив ситуацию, Грипп отвел войско в Равенну. Велизарий же, молниеносно переправившись в Африку, оперативно навел там порядок карами и подкупом, столь же стремительно вернулся на Сицилию, где уже подчиненные ему варвары начали бунтовать, пересек Мессинский пролив и высадился в Италии. Практически тут же к нему присоединился со своими людьми гот Эвримуд – зять короля Теодата, муж его дочери Теоденаты. Велизарий осадил Неаполь, ибо неожиданно для себя встретил упорное сопротивление со стороны не только готского гарнизона, но и части римлян – по крайней мере провизантийской партии населения не было позволено открыть Велизарию ворота, а переговоры провалились. Предпринятые Велизарием атаки были отбиты, тогда он приказал разломать акведуки, но и это не помогло: внутри города были колодцы. Осада продолжалась 20 дней, неаполитанцы призывали помощь из Рима и Равенны, но безуспешно. Помогла счастливая (для византийцев) случайность, о которой пишет Прокопий: «У одного из исавров явилось желание осмотреть постройку водопровода, его интересовало, каким образом вода им доставлялась в город. Уйдя в сторону от города, туда, где Велизарий перервал водопровод, он без всякого труда вошел в него, так как ввиду разрушения воды в нем не было. Когда он (идя по водопроводу) подошел к укреплениям, он встретил большой камень, положенный там не руками людей, но в силу природы места: древние строители водопровода, создавая это сооружение, сделали здесь сквозь него проход, не такой, однако, чтобы мог пройти человек, но такой, что он давал проток для воды. Его ширина совершенно не соответствовала ширине водопровода, но в этой скале получилась узкая щель, совершенно непроходимая для человека, особенно одетого в панцирь или имеющего с собою щит. Исавриец сообразил, что для войска представляется не невыполнимой задачей проникнуть в город, если бы этот проход сделать чуть пошире. Будучи человеком простым, никогда не говорившим с важными начальниками, он, придя назад в лагерь, доложил об этом деле Павкарису, родом исавру, занимавшему важное место в числе телохранителей Велизария. Павкарис тотчас обо всем этом деле сообщил Велизарию. В радости от этого рассказа Велизарий вновь стал спокойно дышать и, пообещав, что наградит этого человека крупной суммой денег, он стал побуждать его приступить к делу и приказал ему привлечь себе в товарищи кого-либо еще из исавров и сделать возможно скорее вырубку в этой скале, только велел остерегаться, чтобы не дать кому-либо заметить эту работу. Павкарис, отобрав всех исавров, которые были наиболее пригодны для этой работы, тайно вместе с ними вошел в этот водопровод. Дойдя до того места, где скала делала этот проход узким, они приступили к работе, рубя скалу не топорами и секирами, чтобы шумом не дать знать неприятелям о том, что делается, но какими-то острыми железными орудиями они непрерывно скоблили ее. И в короткое время они сделали возможным для человека, одетого в панцирь, и со щитом, пройти этим путем». Не желая напрасной бойни, византийский полководец еще раз предложил осажденным сдаться; получив отказ, на следующую ночь через акведук византийские воины проникли внутрь укреплений, и защитники Неаполя были атакованы одновременно снаружи и изнутри. Город пал, «…произошли страшное избиение» и грабежи, вскоре, однако, прекращенные Велизарием. Урок непокорным был дан, но чересчур отпугивать римлян жестокостью имперских варваров не следовало.

Падение Неаполя переполнило чашу терпения готской знати: вожди провозгласили королем Витигеса (ок. 500—542 гг., правил в 536—540 гг.) – человека незнатного, но опытного в военном деле, отличившегося еще при Теодорихе в войне с гепидами. По словам Кассиодора, новый король «…знал как товарищей самых храбрых из своих солдат и в битвах сражался с ними плечом к плечу». Конечно, готской знати такой демократический выбор пришелся не по вкусу, и впоследствии это дало свои тлетворные плоды, однако в тот момент прежний король – Теодат – объединил всех в ненависти против себя. Теодат пытался спастись от восставшего войска в Равенне, но не успел добраться до нее, в 20 км был настигнут и убит; как пишет Прокопий: «Услыхав об этом (т.е. о провозглашении Витигеса королем. – Е.С.), Теодат быстро решил бежать и направился в Равенну. Но Витигис (такая форма имени в тексте. – Е.С.) со всей поспешностью отправил одного из готов, Оптариса, поручив ему привести Теодата живым или мертвым. У этого Оптариса были с Теодатом дурные отношения вот по какой причине. Оптарис сватался за одну девушку, богатую наследницу, выдающуюся красотой. Теодат, подкупленный деньгами, отнял ее у жениха и выдал замуж за другого. Поэтому в силу своего гнева и желания угодить Витигису Оптарис с величайшим рвением и поспешностью, непрерывно и днем и ночью преследовал Теодата. Он захватил его еще в пути и, повергнув на землю, убил его, как бы принося в жертву какое-либо священное животное. Таков был тяжкий конец и жизни Теодата и его царствования, продолжавшегося три года. Витигис вместе с бывшими с ним готами вступил в Рим. Он с удовольствием узнал о постигшей Теодата судьбе, а его сына Теодегискла заключил в тюрьму». Иордан пишет несколько иначе: «На Варварских полях Витигес вознесен на престол и входит в Рим, в Равенну же посылает вперед самых верных своих мужей, которым поручает убить Теодахада. Они являются туда и исполняют приказание; после убийства Теодахада прибывает королевский посланец (Витигес все еще был на Варварских полях) и объявляет об этом народу». Из Рима, по словам Прокопия, «…так как он увидал, что у готов ничего не приготовлено для войны, то он счел более благоразумным сначала пойти в Равенну и, организовав там все возможно лучше, затем уже начать войну». Очевидно, он не доверял римлянам, ибо призвал папу, сенат и народ к верности, взял высокопоставленных заложников и поставил на охрану Рима 4000 готов под начальством Левдериса. По Прокопию, «…распорядившись так, он с остальным войском двинулся в Равенну, имея при себе в качестве заложников очень многих сенаторов. Когда он прибыл туда, он против ее воли взял за себя замуж Матазунту, дочь Амалазунты, бывшую уже взрослой девушкой, чтобы этим родством с родом Теодориха сделать более крепкой свою власть». Новый король попытался получить из этого брака максимум дивидендов, не только узаконивая свои права незнатного выскочки на трон Теодориха, но и пытаясь примириться с византийцами на том основании, что с гибелью Теодата Амаласунта отомщена, а дочь ее стала королевой Италии. Но, поскольку Юстиниана, как понимает читатель, это мало интересовало, мира не вышло. Тогда, чтобы оттянуть возможность войны с франками, предъявлявшими претензии на ряд земель остготского королевства (кроме того, их подталкивал к войне и василевс, письменно и золотом), Витигес почел за благо уступить им эти земли да еще какие-то старые долги выплатил; Прокопий пишет, что франкских послов принимали в Равенне. Франки, впрочем, предпочли «сосать двух маток сразу» и выжидали, как дальше дело пойдет. Интересно, что Витигес мобилизует на войну все готское мужское население, в т.ч. земледельцев, которым прежде недоставало средств для военной экипировки: теперь их вооружило государство.

Велизарий тем временем из Неаполя через Кумы пошел на Рим и, поскольку верхушка Вечного города – папа Сильверий (на кафедре в 536—537 гг.) и сенат – тайно уведомили его о намерении сдаться без боя, а готы тоже понимали, к чему дело клонится, произошел удивительный консенсус: в ночь с 9 на 10 декабря 536 г. византийцы входили в Рим через одни ворота, а готы «с согласия римлян» мирно уходили через другие. Лишь Левдерис замешкался, случайно или нарочно (Прокопий пишет, что ему было стыдно за все происшедшее), и был пленен и отослан к Юстиниану.

Иордан пишет про Витигеса, что «…пока он наслаждался… новым браком (чтоб жениться на Матасунте, король развелся со своей прежней женой. – Е.С.) и сидел под защитой царского дворца в Равенне, императорское войско, выйдя из Рима, нападает на крепости в обеих Тусциях». При этом Велизарий тщательно укреплял Рим, поновляя стены, возводя брустверы и выкапывая большой ров – к неудовольствию римлян, зафиксированному Прокопием: те как-то в наивных мечтах своих полагали, что судьба Италии решится где-то в ином месте, без перенесения осады. Большие запасы зерна, свозимые византийцами в Рим из Сицилии, тоже особого оптимизма римлянам не внушали. Город за городом и область за областью сдавались византийцам – Калабрия, Апулия, Самний. Половину последней области сдал гот Пидзас, оставшийся там править, но уже под эгидой Юстиниана. Имперские войска Константина и Бесса проникли в Этрурию и разбили при Перузии высланные Витигесом войска. При этом интересно упоминание о готском флоте, напавшем на Салону и также понесшем поражение. Иордан предельно краток: «Услышав об этом, Витигес, как разъяренный лев, собирает все готское войско, покидает Равенну и начинает томить долгой осадой твердыни Рима. Но отвага его бесплодна: через четырнадцать месяцев он отступается от осады Рима». С собой, как пишет Прокопий, Витигес вел «…не меньше 150 000 пеших и конных; из них было много конных, одетых в кольчуги». Обеспокоенный Велизарий вызвал к Риму отосланные им в Этрурию войска. Началась осада, знаменитая многими доблестными схватками, в которых лично участвовали и византийский полководец, и готский король. Примечательно, что некоторые варвары, служившие у Велизария, перешли к готам, а римляне однажды, когда Велизарий возвращался, теснимый врагами, закрыли прямо перед ним ворота, якобы из опасения, что вместе с византийцами в Рим ворвутся и готы. Готские «подсылы» уговаривали римлян сдаться, пороча византийцев. В самом деле: твердое самовластие византийского полководца в осажденном городе многим римлянам – хоть знатным, хоть простым – пришлось не по вкусу. Имея всего порядка 5000 человек, византиец мобилизовал для несения службы римлян.

Несмотря на баснословное количество упомянутых Прокопием готов, их не хватило на полную блокаду города, из-за чего они, испортив акведуки, сосредоточили свои силы против наиболее ветхой части стен, в то время как с другой стороны Велизарий практически беспрепятственно мог получать продовольствие с юга Италии. Жестокий штурм на 18-й день осады, с использованием готами осадных орудий, был отбит. Желая сократить количество едоков, Велизарий выслал из города рабов. Вслед за рабами настала очередь сенаторов: было ясно, что готы увели с собой неблагонадежных, оставив коллаборационистов; вот их Велизарий и выгнал из Рима, а заодно низложил папу Сильверия, «так как появилось подозрение, что архиерей города Сильверий замышляет измену в пользу готов», заменив его Вигилием (на кафедре в 537—555 гг.). Готский король тоже ответил репрессиями: «Полный гнева, не зная, что ему делать, Витигис послал в Равенну некоторых своих телохранителей с приказанием убить всех римских сенаторов, которых он увел туда в начале этой войны. Некоторые из них, узнав об этом вперед, успели бежать, в том числе были Вергентин и Репарат, брат Вигилия, римского архиерея; оба они удалились в Лигурию и там оставались. Все же остальные были убиты».

Готы довольно успешно попытались пресечь попытку подвоза продовольствия, но не смогли воспрепятствовать небольшому – 1600 человек – подкреплению проникнуть внутрь. Византиец, уничтожая силы врага в постоянных стычках, преуспевал в этом и не желал генерального сражения, однако, ввиду того, что готы перестали поддаваться на провокации, а римляне жаждали победы, был вынужден дать его под стенами Рима – и проиграл.

На руку готам стал играть начавшийся в Риме к лету 537 г. голод; византийские воины, рискуя жизнью, добывали зерно на окрестных полях и продавали втридорога состоятельным римлянам. Бедняки ели траву и падаль. Вместе с голодом пришла моровая язва, и готы опасались, что зараза перекинется к ним, поэтому временно притихли. Голодные римляне рвались в бой, но Велизарий отговорил их, видя, какие из них негодные воины, и обещал добыть пропитание, что и исполнил, при этом хлебный обоз для римлян собрал и провел в город не кто иной, как наш достопочтенный автор, Прокопий Кесарийский, отправленный Велизарием из осажденного Рима в Неаполь, притом еще и подкрепление подошло – 5100 воинов (3000 исавров, 800 фракийских конников, 1000 «кадровой конницы» и еще отдельно 300 всадников).

Ситуация резко изменилась в пользу Велизария – у готов самих возник недостаток продовольствия и мор, а полученные византийским полководцем подкрепления позволили ему, в свою очередь, направить отряды в разные стороны от Рима и беспокоить готов с тылов. Готы пошли на переговоры, желая заключить мир, но Велизарий, не имея санкции василевса, согласился на 3-месячное перемирие, во время которого голод и мор в стане готов лишь усилились (в это время Велизарий, чиня правосудие, задел самолюбие полководца Константина, и тот в бешенстве совершил на начальника неудачное покушение, за что был казнен). Правда, обе стороны, надо сказать, блюли условия довольно своеобразно – готы попытались пробраться в Рим через акведук (как это проделали исавры Велизария в Неаполе), а еще попробовали через двух предателей подпоить сонным настоем охрану ворот; византийцы же прибирали один италийский город за другим (Медиолан сам прислал депутацию, просясь в византийское подданство), а потом и вовсе Велизарий послал полководца Иоанна во главе 2000 всадников в рейд на Пицен (февраль 538 г.) – обращать в рабство жен и детей ушедших на войну готов. Рейд был удачен, принеся гораздо больше плодов, чем от него первоначально ожидалось, – Прокопий пишет: «Улифея, дядю Витигиса, вышедшего против него с войском, он победил в открытом бою, самого его убил и перебил почти все неприятельское войско. Поэтому уже никто не осмеливался вступать с ним в открытое сражение. Когда он подошел к городу Ауксиму, он узнал, что там стоит незначительный гарнизон готов, но что это местечко сильно укреплено и неприступно. Он вовсе не захотел засесть здесь, осаждая его, но, отойдя отсюда, возможно скорее двинулся дальше. То же самое он сделал и около города Урбинума и быстро двигался к городу Ариминуму (так в тексте. – Е.С.), причем местные римляне служили ему проводниками, приходя ему на помощь. Ариминум отстоит от Равенны на расстоянии одного дня пути. Варвары, которые стояли там гарнизоном, относились с большим недоверием к жившим вокруг римлянам и, когда они узнали, что войско (врагов) приближается к ним, они ушли из города и поспешно спаслись в Равенну. Таким образом, Иоанн занял Ариминум, оставив позади себя неприятельские гарнизоны в Ауксиме и Урбине, не потому, что он забыл о наставлениях Велизария и не под влиянием безрассудной храбрости, так как с энергией у него сочеталась и рассудительность, но подумав, как это и оказалось на самом деле, что, в случае если готы узнают, что римское войско находится так близко от Равенны, то они тотчас снимут осаду Рима, боясь за этот свой город. И предположение его оказалось верным. Когда Витигис и войско готов услыхали, что Ариминум занят Иоанном, они были охвачены величайшим страхом за Равенну; они уже не думали ни о чем другом и без всяких задержек приступили к отходу». Готы сожгли свой лагерь, и атаковавший их на отходе Велизарий причинил им тяжкие потери. Вместе с тем вышла из тени королева Матасунта: «Жена Витигиса, Матазунта (такая форма имени в тексте. – Е.С.), сильно настроенная против своего мужа, потому что с самого начала она насилием была принуждена к сожительству с ним, услыхав, что Иоанн прибыл в Ариминум, пришла в великую радость и тайно отправила к нему послов вести переговоры о браке и предательстве. И вот они, посылая друг к другу послов, все время тайно от других вели между собой переговоры».

З.В. Удальцова комментирует это сообщение Прокопия так: «Нет сомнения, что Матасунта действовала не одна, а за ее спиной стояли влиятельные круги высшей остготской знати, мечтавшей о гибели “узурпатора”, “солдатского” короля Витигеса и о заключении соглашения с Восточной Римской империей».

Предстояли бои за Аримин, к которому спешно отходил Витигес, а Велизарий старался его опередить, пользуясь медленностью передвижения готской армии. Иоанн, которому Велизарий велел вернуться к нему из Аримина после получения подкреплений, ослушался начальника и остался на месте, блестяще отбил штурм; началась осада. Вместе с тем готы действовали против Медиолана и Анконы. Тем временем Юстиниан прислал в Италию новое войско под командованием евнуха Нарсеса (478—573 гг.) – 7000 человек, из них 2000 герулов. Прокопий характеризует его как человека острого ума и энергичного «…более, чем это свойственно евнухам». Естественно, меж двух полководцев тут же начались распри: Нарсес считал, что нужно помогать Иоанну, осажденному в Аримине, в то время как это шло против плана кампании Велизария, опасавшегося, кроме того, удара готов из Ауксима. В итоге часть войска была оставлена под Ауксимом, часть пошла на Аримин, туда же был отправлен флот. При виде знамен Велизария и византийских кораблей «…варвары при этом крайнем смятении, оставив… часть своего имущества, бежали в Равенну». Далее разногласия меж двумя византийскими львами еще более усилились, особенно благодаря усилиям разного рода шептунов. Нарсес, опасаясь, что вся слава победителя готов достанется Велизарию, был против его тактики измора и стоял за решительные военные действия; его соперник хотел помочь осажденному Медиолану и взять Ауксим. При осаде Урбина Нарсес просто увел свою часть войска к Аримину. Урбин сдался Велизарию (к расстройству Нарсеса), зато Иоанн потерпел поражение под Цезеной. Кроме того, демарш Нарсеса и его препирательство с Велизарием по поводу отправки войск к Медиолану привели в итоге к падению этого города, где готы и союзные им бургунды (присланные франками) устроили страшную резню. Пали и другие города Лигурии…

А теперь отвлечемся немного от сухих военных сводок и приведем красноречивейшую цитату из Прокопия, показывавшую, во что постепенно обращалась цветущая Италия, конкретно – те места, о которых мы ведем рассказ: «Время шло, и вновь наступило лето. На полях сам собой стал вызревать хлеб, но совсем не в таком количестве, как в прошлом году, а гораздо меньше. Так как зерна его не были скрыты в бороздах, проведенных плугом или руками человека, а им пришлось лежать на поверхности земли, то лишь небольшой части их земля могла сообщить растительную силу. Еще никто его не жал, но уже задолго до созревания он вновь полег, и в дальнейшем ничего отсюда не выросло. То же самое случилось и в области Эмилиевой дороги. Поэтому жители, покинув тут свои жилища и родные поля, ушли в Пиценскую область, думая, что там они будут меньше страдать от голода. По той же самой причине не меньший голод поразил Этрурию; те из ее жителей, которые обитали в горах, вместо зерна питались желудями с дубов; они пекли себе из той муки хлебы и их ели. Вполне естественно, что большинство из них были поражены различными болезнями; лишь немногие уцелели. Говорят, в Пиценской области погибли от голода не менее пятидесяти тысяч римских землевладельцев, и еще гораздо больше – по ту сторону Ионийского залива. Я сейчас расскажу, так как я сам был очевидцем этого, какого они были вида и как умирали. Все были худы и бледны; плоть, не имея питательной пищи, по древнему выражению, сама себя поедала, и желчь, властвуя над оставшимся телом, окрашивая его, придавала внешнему его виду свой собственный цвет. При продолжении этого бедствия вся влага уходила из тела, кожа страшно высыхала и была похожа на содранную шкуру, давая представление, что держится она только на костях. Их синий, как кровоподтек, цвет лица постепенно переходил в черный, и они были похожи на сильно обожженных факелами. Выражение лица у них было как у людей, чем-либо пораженных, и их глаза смотрели всегда страшно и безумно. Одни из них умирали от недостатка пищи, другие же – от чрезмерного ею пресыщения. Так как у них потух весь внутренний жар, который природа зажгла у них, то если кто-либо давал им есть сразу досыта, а не понемногу приучая к пище, как своевременно рожденных детей, то они, уже не имея сил переваривать пищу, умирали еще скорее [чем от голода]. Некоторые, страдая от ужасного голода, поедали друг друга. И говорят, что две женщины в какой-то деревне, севернее города Ариминума, съели мужчин. Случилось, что они одни только уцелели в этом месте. Поэтому проходившим по этой дороге иноземцам приходилось заходить в тот домик, где они жили. Во время сна они их убивали и поедали. Но говорят, что восемнадцатый гость проснулся в тот момент, когда эти женщины собирались наложить на него руки; вскочив с постели, он узнал от них все это дело и обеих их убил. Вот что, говорят, произошло там. Большинство жителей, понуждаемые голодом, если где-нибудь встречалась трава, стремительно бросались к ней и, став на колени, старались ее вырвать из земли. А затем (так как вырвать ее они не могли: вся сила покинула их) они падали на эту траву и на свои руки и умирали. И никто нигде их не хоронил: ведь не было никого, кто бы мог позаботиться о погребении. И ни одна из птиц, которые обычно питаются трупами, не коснулась их, так как на них не было мяса, которое бы они могли взять себе. Все их тело, как я выше сказал, было уже раньше поглощено голодом. Но достаточно мне рассказывать о голоде».

Узнав о распре полководцев, Юстиниан весной 539 г. почел за благо отозвать Нарсеса и предоставить Велизарию неограниченные полномочия. Вместе с тем готская дипломатия добилась неожиданных и серьезных успехов: если переговоры с лангобардами ни к чему не привели, то посланные к персидскому шаху Хосрову I Ануширвану (ок. 513—579 гг., правил с 531 г.) той же весной два лигурийских священника добились того, что шах в 540 г. нарушил очередной «вечный мир» с Византией – правда, готскому государству это уже мало чем помогло. Положение усугубили вторгшиеся в Италию франки: готы приняли их как союзников, наконец-то решивших оказать им действенную военную помощь, но у франков были свои расчеты и выгоды, и они обрушились сначала на готское войско на реке По, а потом – на византийское подразделение, окопавшееся против готов, одержав двойную победу. Пограбив вволю, франки, в войске которых началась эпидемия, ушли к себе. Вскоре готы сдали Фезулы и Ауксим. Развязка приближалась, Велизарий повел войска на Равенну и начал ее блокаду. Готы начали переговоры, византийский полководец тоже не стремился губить своих воинов штурмами. По Прокопию, так как Велизарий «…узнал, что большое количество хлеба лежит в Равенне в государственных хранилищах, то кого-то из тех, кто жил в этом городе, он деньгами убедил тайно поджечь эти зернохранилища вместе с хлебом. Говорят, что они погибли по наущению Матазунты, жены Витигиса. Этот внезапный пожар хлебных запасов одни приписывали злостному намерению, другие же предполагали, что в это место ударила молния. Думая и на то и на другое, Витигис с готами почувствовали себя в еще более безвыходном положении; в дальнейшем они уже не доверяли даже друг другу и думали, что они ведут войну с Богом».

Разрозненные готские части и целые области сдавались византийцам, полководец Урайя пытался пробиться с войском на выручку Равенне, однако не смог: рейд византийцев с захватом в плен жен и детей воинов Урайи сорвал его поход и привел к распаду его отряда. Юстиниан ввиду открывшихся военных действий с персами прислал к Равенне послов с выгодными предложениями для Витигеса: готскому королю оставлялись половина сокровищ и земли по ту сторону реки Пад. Готы с радостью согласились, но Велизарий, однако, лучше разбираясь в обстановке и видя, что можно остаться «безоговорочным победителем», отказался ратифицировать предложенный договор. Тогда готская знать, фактически изменив своему королю, сделала Велизарию неожиданное, прямо-таки сногсшибательное предложение: «Тем временем готы, мучимые голодом, не имея уже сил выносить тяжести положения, с неудовольствием подчинились власти Витигиса как человека, которому ни в чем нет счастья; колебались они сдаться и императору, боясь только одного, как бы, став подданными императора, они не были вынуждены уйти из Италии и поселиться в Византии. Тогда уцелевшие среди готов, наиболее знатные, посоветовавшись между собой, решили провозгласить Велизария императором Запада. И, тайно отправив к нему посольство, они просили его взойти на престол. Они утверждали, что тогда они охотно последуют за ним».

Сложно сказать, пишет ли Прокопий и далее правду, или немного лукавит, обеляя Велизария. Ясно одно: в итоге полководец устоял против искушения и решил… обмануть готов: «Велизарий решительно не желал вступить на престол без согласия императора. Он глубоко ненавидел имя тирана и еще раньше был связан с императором самыми страшными клятвами, что никогда при его жизни он не помыслит ни о каком перевороте; но, чтобы возможно лучше устроить в этот момент все дела, он решил благосклонно принимать речи варваров. Заметив это, Витигис испугался и, заявив, что готы придумали очень хороший план, тайно побуждал Велизария вступить на трон; ведь никто, говорил он, не может ему противиться. И вот тогда-то Велизарий вновь созвал императорских послов и всех командиров и спросил их, трудным ли делом кажется им теперь взять всех готов вместе с Витигисом в плен, забрать все деньги в качестве добычи и всю Италию покорить римлянам. Они же стали говорить, что для римлян это будет великое и неизмеримое счастье, и просили его действовать возможно скорее, как он найдет нужным. Он тотчас же посылает к Витигису и к знатнейшим из готов нескольких своих приближенных с поручением выполнить то, что они обещали. Откладывать дело до другого времени им мешал уже голод; угнетая их все сильнее и сильнее, он побуждал их к этому делу. Поэтому они опять отправляют послов в римский лагерь, говоря, что народу они скажут что-либо другое, тайно же получат от Велизария клятвенные обязательства, что он никому из них не сделает ничего плохого и в дальнейшем будет императором италийцев и готов и что на этих условиях они вместе с ним и с римским войском войдут в Равенну. Велизарий во всем остальном дал клятвенное обещание, относительно же императорского звания он сказал, что даст клятву самому Витигису и начальникам готов. Думая, что он (подобно другим) никогда сам не откажется от императорского звания и что он стремится к нему больше, чем к чему-либо другому, они предлагали ему вместе с ними немедленно войти в Равенну. Тогда Велизарий велел Бессу, Иоанну, Нарзесу (тезке евнуха. – Е.С.) и Аратию (он подозревал, что они особенно плохо относятся к нему) отправиться в разные места вместе с их частями и заготовить для себя все необходимое; он говорил, что для него невозможно доставить сюда для всего войска провиант. Они, выполняя его приказание, отправились вместе с Афанасием, префектом претория, недавно пришедшим из Византии, сам же он с другим войском и послами готов пошел в Равенну. А флоту из большого числа кораблей, полных зерном и другим провиантом, он велел плыть возможно скорее к гавани Классее («Корабельная»). Так римляне называют предместье Равенны, где находится гавань. Когда я тогда смотрел на вход римского войска в Равенну, у меня явилась мысль, что то, что совершилось, менее всего устроено человеческим разумом или вследствие какой-либо исключительной доблести, но что это – нечто божественное, что изменяет мысли людей и ведет их туда, где для выполняющих не будет никакого затруднения. Ведь готы и числом и силой намного превосходили своих противников, и, когда они были в Равенне, они не были побеждены в сражении и их мысли не были подавлены чем-либо другим; и тем не менее они оказались военнопленными людей гораздо более малочисленных, и имя рабов, подданных, они не считали для себя позором и оскорблением. Их женщины (случалось, что они слыхали от своих мужей, что враги их огромны телом и числом куда их многочисленней) плевали в лицо своим мужьям, когда видели, что все они сидят в городе, и, указывая пальцами на победителей, упрекали их в трусости. Велизарий держал Витигиса под стражей, но с большим почетом, а варварам, которые жили по сю сторону реки По, когда они уходили на свои поля, он разрешил свободно их возделывать. Он полагал, что с этой стороны ему не грозит никакой опасности и что готы здесь никогда не соберутся против него, так как раньше ему удалось многих из римского войска разместить по этой местности. И скоро они с удовольствием стали уходить из города. Таким образом, уже вскоре римляне оказались в безопасности, так как число их в Равенне сравнительно с готами было не меньше. После этого Велизарий стал брать деньги из дворца, которые он хотел доставить императору. Готов он ни сам не грабил, ни кому-либо другому не позволял грабить, но каждый из них по договору сохранил свое имущество».

Так пишет Прокопий. А вот мнение З.В. Удальцовой: «Прокопий всячески стремится обелить Велисария (такая форма имени в тексте. – Е.С.), однако некоторые приводимые им же факты… невольно наводят на подозрение, что Велисарий втайне все же замышлял захват власти над Италией или во всяком случае какое-то время колебался в этом вопросе. В частности, едва ли случайно, что, заключив тайное соглашение с остготской знатью, Велисарий тотчас отослал под видом фуражировки из Равенны в различны пункты Италии всех византийских военачальников, настроенных к нему враждебно… Все они были сторонниками заклятого врага Велисария евнуха Нарсеса и, конечно, первые могли бы выступить против главнокомандующего. Вместе с ними был отослан и префект претория Афанасий… Он был близок к константинопольскому двору и мог бы разоблачить перед императором замыслы Велисария. Подобные меры предосторожности наводят на мысль, что Велисарий, быть может, втайне и склонялся к захвату власти в Италии, но боялся сопротивления враждебных ему высших командиров византийской армии. Следует отметить… что еще в 539 г. армянские послы сообщили Хосрову, будто Велисарий перестал быть генералом (так в тексте! – Е.С.) Юстиниана, сделавшись правителем Италии».

Так что вполне естественно, что Юстиниан тут же отозвал несостоявшегося италийского короля в Константинополь, хотя Прокопий объясняет это войной с персами: «Некоторые из командиров римского войска, завидуя Велизарию, возвели на него перед императором клевету, будто он захватил не принадлежащую ему ни с какой стороны тиранию. Не столько убежденный этой клеветой, сколько потому, что уже надвигалась на него война с мидянами, император спешно вызвал Велизария, чтобы послать его начальником в войне с персами. Охранять же Италию он велел Бессу, Иоанну с остальными вождями, а Константиану велел из Далмации идти в Равенну. Готы, жившие по ту сторону По, на север от Равенны, услыхав, что император вызывает Велизария, сначала считали этот слух бессмыслицей, полагая, что никогда Велизарий во имя своей верности императору не откажется от царства над Италией. Когда же они узнали, что он делает большие приготовления к отбытию, то все из оставшихся у них из знатных и благородных фамилий, сговорившись между собою, собрались в Тичино к Урайе, племяннику Витигиса» – и предложили ему корону, от которой он, однако, отказался в пользу полководца Ильдебада (правил в 540—541 гг.). Впрочем, готов еще не покидала мысль о том, что их королем станет Велизарий, да и Ильдебад был не против (тем более что его сыновья оказались пленниками в Равенне): «Явившись к Велизарию (в Равенну), они напомнили ему о договоре и горько упрекали за нарушение, по их мнению, обещаний. Они называли его добровольным рабом, стыдили его, говорили, что ему не стыдно променять царское достоинство на рабство; упрекая его во многом другом подобного же рода, они звали его к власти. Равным образом они твердо обещали, что Ильдибад (такая форма имени в тексте. – Е.С.) придет к нему добровольно, чтобы сложить свою порфиру к его ногам и провозгласить Велизария императором готов и италийцев. Так говорили послы, думая, что Велизарий немедленно без всякого колебания схватится за титул императора. Он же, чего они никак не ожидали, прямо ответил им, что при жизни императора Юстиниана нога его не вступит на императорский трон и он не примет звания императора. Услыхав это, они быстро удалились и передали Ильдибаду весь этот разговор. Велизарий отправился в Византию. Вместе с тем окончилась зима, а с ней окончился и пятый год (539—540) войны».

Как повествует Иордан: «Так славное королевство и сильнейшее племя, столь долго царившее, наконец… покорил победитель всяческих племен Юстиниан-император через вернейшего ему консула Велизария. Витигес был приведен в Константинополь и почтен саном патриция; он прожил там более двух лет, пребывая в милости у императора, после чего ушел от дел человеческих. Матесвенту же, супругу его, император сочетал браком с братом (племянником. – Е.С.) своим Германом, патрицием. От них – уже после смерти Германа-отца – родился сын, тоже Герман». Сдались все крупные города и крепости, за исключением Тицина и Вероны.

Народ Константинополя ликовал, встречая Велизария, а вот мстительный Юстиниан не удостоил его даже триумфа. Более того, полководца ожидал очередной императорский «сюрприз» – разжалование и конфискация имущества. Так что василевс не прощал не только каких-то реальных попыток отхватить кусочек его власти, но даже намеков на таковые или слухов. Считая, что завоевание Италии завершено, он оставил ее на попечение довольно средних полководцев, помышлявших только о своей корысти, и в итоге, как сетует Прокопий, «…в короткое время все дело римлян рухнуло».

Глава 8

Установление византийской власти

Итак, первой главной ошибкой византийского правительства по овладении Италией стал отзыв Велизария. О второй четко пишет историк М.В. Левченко: «Реставрация римских порядков в Африке и Италии несла с собой насильственное насаждение православия, жестокую расправу с “еретиками”, восстановление господства крупных собственников. Бежавшие колоны и рабы ревностно разыскивались земельными собственниками для водворения их в прежнее положение… Юстиниан издал указ, согласно которому иски частных лиц по восстановлению прав собственности имели силу в течение трех поколений… Готы искусно использовали в свою пользу возраставшую непопулярность “греков” и императорской администрации, которая своими грабежами и вымогательствами заставила тех, кого она пришла освобождать, жалеть о временах варварского владычества. К бедствиям и опустошениям войны новое правительство прибавило необычайно тяжелый налоговый гнет. Юстиниан для своих грандиозных начинаний должен был добывать деньги всеми способами; неудивительно, что отвоеванная Италия была подвергнута немедленному ограблению агентами фиска. Она не только должна была содержать навязанный ей сложный правительственный аппарат, но и посылать деньги в Константинополь на содержание центрального правительства. Императорские налоговые чиновники (логофеты) беспощадно взыскивали налоги с разоренной страны, не делая никакой скидки, взыскивали недоимки даже за готское время и обогащали себя за счет налогоплательщиков в такой степени, что, согласно свидетельству современника, населению Италии “не оставалось ничего, кроме смерти, так как оно было лишено всех средств жизни”. Колонам запретили свободное передвижение и серьезно ограничили в брачных правах; бежавшим рабам уродовали ногу и отправляли на рудники; взявший в жены рабыню становился рабом ее хозяина. Жителям Рима отменили бесплатную раздачу хлеба; римских чиновников, служивших в администрации остготского королевства, уволили. Владения арианских церквей передавались духовенству господствовавшего вероисповедания. Византийские воины стали жертвами обсчетов и обманов, что немедленно привело к возмущениям и разложению армии. Вот как описывает деятельность одного такого византийского финансового чиновника Прокопий: “Был в Византии некий Александр, заведовавший государственными финансами: римляне, говорящие по-эллински, называют занимающих эту должность логофетами. Он все время обвинял солдат, что они предъявляют к государственному казначейству несправедливо высокие требования. Подвергая их таким несправедливым обвинениям, он снижал им жалованье и, будучи незнатным, быстро достиг высоких должностей, из человека бедного став страшно богатым; вместе с тем он и для императора больше, чем кто-либо другой, добывал крупные суммы, и из всех людей он был наиболее виновным в том, что солдат осталось мало, что они обнищали и с неохотой подвергались военным опасностям. Византийцы дали ему прозвище Псалидион – Ножницы, потому что он ловко обрезал золотую монету кругом, делая ее меньше, насколько хотел, но сохраняя прежнюю круглую форму. “Псалидион” – “ножницы” – называется инструмент, которым при этом орудуют. Этого Александра император послал в Италию, после того как вызвал к себе Велизария. Появившись в Равенне, он произвел подложные раскладки с бессмысленными требованиями. От италийцев, которые даже не касались императорских сокровищ и не имели никакого даже косвенного отношения к казначейству, он требовал отчета, обвиняя их в обмане Теодориха и других готских властителей и заставляя их выплачивать то, что, по его словам, они обманно присвоили себе. На раны и опасности воинов он отвечал мелочными придирками своих расчетов и требовательных ведомостей, обманывавших их надежды. Всем этим он, конечно, отвратил расположение италийцев от императора Юстиниана. Из воинов никто уже не хотел подвергаться военным опасностям, но, сознательно проявляя свою пассивность, они позволяли усиливаться положению врагов». Короче говоря, новая власть сделала все, от нее зависящее, чтобы быстро возбудить массовую ненависть и недовольство. По словам короля готов Тотилы (516—552 гг., правил с 541 г.), византийцы «…устроили своим подданным такую жизнь, что италийцам за свою измену, которую они осмелились совершить по отношению к готам, уже нечего было бояться другого наказания; все виды бед, короче говоря, они испытали от тех, кого дружески приняли».

Фактически готская государственность рухнула с падением Равенны, и все дальнейшие события расценивались Византией просто как мятеж. Однако готы еще пытались сопротивляться и продолжали избирать королей. Итак, византийцы проявили себя совершенно не лучшим образом, но и готы тоже предстали во всем своем варварском «блеске». Из-за ссоры их жен Ильдебад, успевший нанести поражение союзным византийцам герулам, приказал убить Урайю, в результате чего, по закону кровной мести, был зарублен на пиру (Прокопий объясняет это местью жениха, невесту которого готский король выдал за другого): «Когда Ильдебад, протянув руку за кушаньем, склонился с ложа над столом, Велас неожиданно ударил его мечом по шее, так что пальцы Ильдебада держали еще пищу, а голова его упала на стол, приведя всех присутствующих в величайший ужас и внеся крайнее смятение». Новым королем стал Эрарих – представитель племени ругов, но, поскольку он был чужд готам, через 5 месяцев правления от него избавились, и королем стал Тотила, племянник Ильдебада, незадолго до того, кстати, пославший в Равенну к Константиану предложение сдать город Тарвизий, которым он командовал, вместе с гарнизоном. Убийство Эрариха, возобновившего было переговоры с Юстинианом по поводу подчинения остальной Италии, взбесило василевса, он послал своим полководцам в Равенну указ идти на Верону и Тицин. Под Вероной византийцы потерпели поражение, то же произошло под Фавенцией и Флоренцией; готский король милостиво обошелся с пленными, в результате чего многие из них присоединились к его войску. Тотила взял Цезену, Урбин, Монс Феретр (ныне Сан-Лео), Петру, оттуда пошел на Беневент, сровнял с землей его укрепления, взял Кумы, осадил Неаполь и захватил Апулию и Калабрию. Характерно, что на юге Италии практически не было поселенцев-готов, и тем не менее войска Тотилы вели там действия успешно; секрет был прост: задавленные новой администрацией, рабы, колоны и крестьяне увидели в Тотиле освободителя от гнета византийцев и восстали. Но не следует, конечно, видеть в готском короле этакого предводителя крестьянского восстания, как это иногда бывало в советское время: большую часть выгод от земельно-имущественных переделов, как всегда, приобретали сам король и его знатное окружение, хотя имущие классы римлян и византийцев он здорово ущемил – имения, по буквальному выражению документа того времени, «растаскивались», имущество церквей господствующего вероисповедания конфисковывалось, введенные Юстинианом налоги отменены, рабам разрешили вступать в брак со свободными и вступать в войско. Рейд Тотилы по югу страны как по житнице византийской Италии нанес весьма ощутимый ущерб противнику. Разбив присланных Юстинианом префектов претория Максимина и Деметрия, Тотила принял капитуляцию Неаполя, снес его укрепления и, не поддавшись соблазну пойти прямиком на Рим, остался на юге Италии, сколачивая боеспособную армию и флот. Побитые византийцы бездействовали, но, похоже, это не очень их угнетало – Прокопий пишет: «В то время как Тотила… действовал, начальники римского войска вместе с солдатами грабили достояние подданных императора; не было тех оскорблений и распущенности, которые они не проявили бы; начальники в укреплениях пировали вместе со своими возлюбленными, а солдаты, проявляя крайнее неповиновение начальникам, предавались всяким безобразиям. Таким образом, италийцам пришлось переносить крайние бедствия со стороны обоих войск. Поля их опустошались врагами, а все остальное сплошь забирало войско императора… Солдаты, не имея сил защищать их от неприятелей, наносивших вред их полям, совершенно не считали нужным краснеть и стыдиться того, что делалось, и своими проступками они сделали варваров желанными для италийцев». Константиан отписал василевсу, что он бессилен что-либо сделать. Оставалось одно – вызывать Велизария. В пониженном звании, с малочисленными силами, в конце 544 г. он через Фракию, Салону и Полу вернулся в Равенну с 4000 воинов. (Позже, когда готы осадили Рим, Велизарий понял, что это была ошибка: «Велизарий, беспокоясь за Рим, как и вообще за общее положение дел, так как он не мог подать помощи из Равенны, имея так мало войска, решил оттуда сняться и захватить местечки около Рима, чтобы, находясь поблизости, оказать помощь находящимся в Риме и страдающим от вражеской осады. Он раскаивался, что, послушавшись Виталия, с самого начала пришел в Равенну; прежде всего это было в ущерб интересам императора, так как, заперев самого себя в Равенне, он предоставил врагам возможность по их личному желанию направлять ход войны».) Разведка тут же донесла Тотиле, что «войско Велизария ничего не стоит». Взяв город Тибур, готский король устроил в нем страшное избиение. Положение Велизария было отчаянным. Ни людей, ни денег; из крупных городов в руках византийцев оставались разве что Равенна, Рим и Флоренция. Первым делом Велизарий отправил своего полководца Виталия занять Бононию, что тот и осуществил. Тотила послал войско отвоевать город, но оно попало в засаду и было разбито. Другой посланец Велизария, Валентин, смог по морю прорваться в осажденную крепость Гидрунт (Отранто), усилив гарнизон и вывезя раненых и больных. Подчиненные Велизария не смогли провести подкрепление в осажденный Ауксим, зато он захватил Пизавр и, немедленно восстановив его укрепления, отбил штурм Тотилы, отошедшего после этого под Ауксим.

Прокопий сохранил текст письма Велизария Юстиниану, ясно обрисовывающий печальное положение полководца без денег и армии: «Мы прибыли в Италию, о могущественнейший император, без людей, без коней, без оружия и денег. Не имея всего этого в достаточном количестве, я думаю, никто и никогда не мог бы вести войну. Проехав сплошь всю Фракию и Иллирию, мы набрали солдат страшно мало, жалких, никогда не державших оружия в руках и совершенно неопытных в военном деле. Я не вижу, чтобы те, которые оставались здесь, были всем довольны; они исполнены страха перед врагами, и ум их порабощен мыслью о постоянных поражениях; они не просто бегут от врагов, но бросают коней и кидают оружие. Получить денежные доходы с Италии нам невозможно, так как давно уже она захвачена врагами. Поэтому, не заплатив вовремя жалованья солдатам, мы не можем им приказывать. Наши долги отнимают у нас право резко разговаривать с ними. Знай и то, государь, что из числа тех, которые служили тебе, большая часть теперь оказалась перебежчиками к неприятелю. Если нужно было только послать Велизария в Италию, то все у тебя готово для войны: я ведь опять уже среди италийцев. Если же ты хочешь победить на войне своих врагов, то нужно приготовить и все остальное снаряжение. Я по крайней мере думаю, что, не имея помощников и нужных средств, никто не может считать себя военачальником. Поэтому прежде всего нужно послать ко мне сюда моих телохранителей и щитоносцев, а затем большое количество гуннов и других варваров, которым надо немедленно же дать денег».

Тем временем готам сдались Споленция и Азиза (Ассизи), пали также Фирм, Клузий и Аскул. Тотила начал осаду Плаценции и Рима (рубеж 545—546 гг.). В отличие от Витигеса, Тотила обложил Вечный город полностью и лишил малейшего подвоза продовольствия; важную роль при этом играл готский флот (римский папа, вовремя сбежавший и пребывавший тогда на Сицилии, пытался переправить в Рим морской хлебный обоз, но безуспешно). Понимая это, Велизарий поставил себе разбить готов одновременно на море и на суше и так деблокировать Рим. Он отправился из Равенны в Диррахий; из Византии полководцы Иоанн и Исаак привели подкрепления; однако Иоанн при этом считал, что надо сначала «зачистить» юг Италии, и фактически нарушил приказ Велизария, поступив, как счел нужным. Осажденные римляне пытались договориться с Тотилой, но не смогли: римляне требовали вернуть рабов хозяевам, а гот – срыть городские укрепления. Вместе с тем пала доведенная до людоедства Плаценция, и Рим был недалек от этого состояния: ели крапиву, падали уже не хватало, питались экскрементами. Византийские военачальники, и без того активно занимавшиеся спекуляцией, за деньги выпускали из города тех, кто был в состоянии заплатить. «(Полководец) Бесс, продавая хлеб все дороже и дороже, богател; эти цены диктовала ему нужда голодающих. И весь погрузившись в эти заботы о продаже, он больше не обращал внимания ни на охрану стен, ни на другие меры предосторожности; солдатам, при желании, можно было бездельничать, лишь очень немногие несли сторожевую службу по стенам, и при этом крайне небрежно». Все попытки Велизария провести внутрь города продовольствие окончились безуспешно, Исаак попал в плен и был казнен. Наконец, варвары-исавры запустили готов внутрь через Азинарские ворота (17 декабря 546 г.). Особого кровопролития не было (король даже спас от расправы готов вдову Боэция Рустициану, которая «…разрушала статуи Теодориха, мстя этим за убийство отца своего Симмаха и своего мужа Боэция»), но пограбили варвары вволю: «Из ценностей он (Тотила) велел самое дорогое отобрать для себя, все же остальное позволил грабить, как они хотят. Много богатства нашел он в домах патрициев, но особенно много – где было логово Бесса; этот проклятый демон бессовестно собрал для Тотилы груды золота за хлеб, эту цену голода». Рим обезлюдел. По Прокопию, Тотила вообще хотел снести его до основания, но Велизарий доказал ему в письме, что это неразумно: если Тотила впоследствии победит, то сейчас он, получается, сам разрушит свое собственное достояние; если проиграет – получит хотя бы общую признательность за спасение замечательного, великого и красивого города, создававшегося трудами многих поколений. Имея на руках такой внушительный козырь, как Рим, Тотила попытался примириться с василевсом, но Юстиниан отказал. Военные действия перенеслись в Луканию, потом – в Среднюю Италию, где в руки византийцев попал Сполеций. Правильно понимая вопрос престижа Рима, Велизарий со второй попытки отбил его у немногочисленного гарнизона готов (апрель 547 г.) и принялся деятельно восстанавливать его укрепления, хотя бы просто наваливая в бреши груды камней, подпирая их кольями и роя рвы. Разбредшиеся по окрестностям в поисках пищи римляне с радостью собирались в родной город – благо у Велизария была еда и войско. Взбешенный Тотила повернул к провороненному им Риму, но все его штурмы были отбиты, хотя варвары шли на приступы отчаянно, и сам король, обычно берегший своих людей, теперь в ярости слал и слал их на верную гибель. Тотила, против промаха которого с Римом возроптала готская знать, отошел к Тибуру, оттуда – к осаждаемой готами Перузии; ключи от Рима Велизарий послал в Константинополь, в ответ на что василевс прислал несколько мелких отрядов, в основном из герулов и армян. Продолжавший партизанские рейды Иоанн отбил некоторых сенаторов и их жен, которых Тотила возил заложниками при готском войске, но потом был разбит. Велизарий переправился в Сицилию встретить посланное Юстинианом двухтысячное войско. А в Риме произошел весьма примечательный случай, показывающий вместе с тем и алчность византийского начальства, и воинскую вольницу, и, главное, не характерную для Юстиниана уступчивость, – ясно, что он был вынужден проявить ее отнюдь не по мягкосердечию своему, коего он не имел: просто обстоятельства заставили! Читаем Прокопия: «Те солдаты, которые Велизарием были оставлены в Риме для охраны, убили своего начальника Конона, возведя на него обвинение в торговле хлебом и другими продуктами в ущерб войску. Затем они отправили к императору послами некоторых священников, твердо заявив, что если император не простит им этой вины и к определенному сроку не заплатит по ведомостям денег, которые им задолжало казначейство, то они без всякого промедления перейдут на сторону Тотилы и готов. Император исполнил их просьбу». Велизарию, пытавшемуся организовать деблокаду осажденной готами Русцианы (в итоге крепость пала), пришлось срочно вернуться в Рим и навести порядок – впрочем, не репрессиями, а мерами по налаживанию снабжения воинов. Лишь позже он постепенно раскассировал прежний гарнизон, заменив его на воинов, казавшихся более надежными. Поскольку Велизарий нуждался в еще большем количество войск, он послал в столицу свою жену Антонину, которая, отдадим ей должное, несмотря на свое крайне безнравственное поведение, делила с мужем все опасности Готской войны. Почему ее? Просто она была близкой подругой императрицы Феодоры, покрывавшей все ее мерзкие шашни, и запросто могла выпросить у Юстиниана требуемые войска. Но увы – как раз в это время Феодора скончалась (28 июня 548 г.), Юстиниан был безутешен, ему было не до готов. Велизарий был отозван в Константинополь. Вместе с тем был раскрыт заговор против Юстиниана, и притом заговорщики также планировали заколоть и Велизария, бывшего еще в пути. Это обстоятельство укрепило василевса в мысли, что Велизарий ему нужнее здесь, чем в Италии, да и война с персами шла все хуже. В Италию славный полководец более не вернулся.

Его «второе пришествие» туда, по сравнению с триумфальным первым, обычно оценивается историками невысоко, в выражениях типа «Велизарий похоронил в Италии свою воинскую славу» (З.В. Удальцова, М.В. Левченко); возможно, это негативное «общественно-историческое мнение» сложилось не без участия Прокопия, который после отставки своего обожаемого начальника довольно резко «прошелся» по нему: «Велизарий возвращался теперь в Византию без всякой славы; за пять лет он нигде не стоял твердой ногой на земле Италии и нигде не прошел по ней сухим путем, но все это время скрывался в бегстве, постоянно переплывая от одного приморского укрепления к другому вдоль берега. И поэтому враги могли более безбоязненно поработить Рим и, можно сказать, все другие города. Тогда он покинул и город Перузию, который был первым из городов Этрурии; он подвергался жестокой осаде, и, когда Велизарий был еще в пути, он был взят силой. Вернувшись в Византию Велизарий остальное время жизни проводил тут, пользуясь большим богатством, почитаемый за прежние свои успехи». (Заодно Прокопий добавляет в «Тайной истории», что Велизарий стал корыстолюбив и обобрал сицилийцев и равеннцев (хотя причина указана точно – потому что он ничего не получал от императора), а своей отставке даже радовался). Мы считаем это мнение все же несправедливым. Во-первых, вспомним, что Велизарий вернулся в Италию без средств (из письма его императору явно, что ему приказывали самому добывать их в стране, уже и без того разоренной), с плохим войском, нанятым, между прочим, на собственные скудноватые средства Велизария (напомним, что он пережил конфискацию имущества, хотя кое-что ему потом вернули, но «кое-что» – это ж далеко не все). Во-вторых, дела в Италии были в катастрофическом состоянии, когда потребовалось прибытие Велизария. И притом – Прокопий словно не хочет видеть описанных им же ранее успехов Велизария, включая главный – освобождение Рима от готов и отражение штурмов Тотилы. Поэтому прав Д. Норвич, заключая свое краткое описание этого этапа Готской войны следующими словами: «В начале 549 г. Велисарий (такая форма имени в тексте. – Е.С.) вернулся в столицу. Вторая итальянская кампания вылилась для него в пять лет сплошных разочарований, но он спас Италию для империи, по крайней мере временно. Если бы не Велисарий, византийцев бы изгнали с Апеннинского полуострова еще в 544 г.».

Воспрянувший духом Тотила послал флот атаковать Далмацию, а летом 549 г. привел войска к Риму. 16 января 550 г. история повторилась: опять исавры на византийской службе запустили готов внутрь. Много византийских воинов было перебито; немногим, отчаянно оборонявшимся в мавзолее Адриана, Тотила предложил на выбор – вернуться в Византию или перейти к нему на службу. Посланца готского короля, в очередной раз привезшего в Константинополь мирные предложения, Юстиниан не принял вообще (такого ранее не бывало). Тогда часть готов во главе с Тотилой пошли на Сицилию, желая отомстить тамошним жителям за сотрудничество с византийцами (сам этот поход вылился в откровенное разграбление острова, так как готы не оставили его за собой и вернулись на Апеннины), а часть, взяв благодаря измене Аримин, подошли к Равенне. Прокопий пишет: «(Византийский полководец) Вер, собрав вокруг себя очень воинственных и храбрых солдат, вступил в открытый бой с готами, бывшими в Пиценской области недалеко от города Равенны; но в этом сражении он потерял многих из следовавшего за ним войска и погиб сам, проявив себя в эту трудную минуту как храбрый воин».

Юстиниан решил послать войска против готов, но долго перебирал, кого бы назначить главнокомандующим. Одно время он склонялся к кандидатуре своего племянника Германа, не в последнюю очередь потому, что он к тому времени женился на Матасунте, вдове Витигеса и, как помнит читатель, родной внучке Теодориха. Действительно, это было немаловажным фактором в очередной затее василевса против варваров-готов, у которых еще были очень сильны родо-племенные связи, чего коварные византийцы не могли не учитывать: «Когда дела в Италии пришли в… критическое положение… (Герман) хотел приобрести себе… великую славу за то, что, покорив Италию, он вернул ее под власть императора. Прежде всего (так как у него давно уже умерла жена, по имени Пассара) он взял себе в законные жены Матазунту, дочь Амалазунты и внучку Теодориха, так как Витигис уже умер. Он надеялся, что если вместе с ним при войске будет она в качестве его жены, то готы естественно постыдятся поднять оружие против нее в память владычества Теодориха и Аталариха. Затем, тратя большие деньги, полученные от императора, и не щадя никаких личных средств, он неожиданно для всех собрал в самое короткое время большое войско из очень воинственных людей… Готы отчасти испугались, отчасти почувствовали себя в безвыходном положении, если им придется воевать с потомством Теодориха. И римские воины, которые принуждены были против воли быть в рядах готов, отправив к Герману посла, велели дать ему знать, что, как только они увидят, что он явился в Италию и что его войско стало там лагерем, они без промедления всеми средствами постараются соединиться с ними. Ободренные всем этим, воины императора в Равенне, а также и в других городах, которые еще удалось им удержать в своей власти, воспрянули надеждами, почувствовали новую силу и решили со всей тщательностью охранять эти места для императора». Однако перед походом, задержанным неожиданным вторжением славян, Герман умер. Небольшие отряды повели другие вожди, навстречу которым Тотила отправился с Сицилии, а главнокомандующим с диктаторскими полномочиями, большим войском и деньгами стал уже известный читателю евнух Нарсес. Пока он неспешно продвигался к месту назначения, флот Тотилы разорил Керкиру и окрестности Додоны (рубеж весны и лета 551 г.). Другая часть готского флота, 47 кораблей, при поддержке сухопутных сил блокировала Анкону (она находится почти на таком же расстоянии от Аримина, как и Равенна, только в противоположную сторону). Из Равенны вызвали стоявший в Салоне византийский флот (38 кораблей), присоединили к нему еще 12 равеннских кораблей и дали врагу бой под Сенигаллией, недалеко от Анконы.

Приведем сделанное Прокопием описание: «Этот морской бой был очень ожесточенным и подобен сухопутному. Выстроив корабли в одну линию к носу с неприятельскими, они посылали друг в друга стрелы и копья; те же из них, которые стремились к славе и доблести, оказавшись близко один от другого, когда корабли касались друг друга, бок о бок палубами, вступали в рукопашный бой, сражаясь мечами и копьями, как в пешем бою на суше. Таково было начало этого боя. Но затем варвары, вследствие неумения вести морской бой, продолжали это сражение в полном беспорядке. Одни из них стояли на таком далеком расстоянии одни от других, что давали врагам возможность нападать на них поодиночке, другие же, сбившись в густую кучу, в такой тесноте кораблей мешали друг другу. Можно было бы подумать, что на корабли накинута какая-то сетка из снастей. Варвары не могли ни стрел пускать в своих врагов, находящихся на известном расстоянии, – а если и пускали, то с опозданием и с большим трудом, ни действовать мечами и копьями, когда они были близко. Среди них были ужасный крик и толкотня, они все время сталкивались друг с другом и вновь шестами отталкивались один от другого в полном беспорядке. Они то стягивали фронт, поставив крайне плотно корабли, то расходились на далекое расстояние друг от друга, и в том и в другом случае с вредом для себя. Каждый из них обращался с словами побуждения к близстоящим, с криком и воплями, не с тем, чтобы побудить их идти на врагов, но для того, чтобы заставить их самих держать правильные дистанции друг от друга. Сами себе создав затруднения вследствие такого бестолкового образа действий, они были главнейшей причиной той победы, которую враги одержали над ними. Наоборот, римляне храбро вели бой и искусно руководили морским сражением. Они расположили корабли носами против врагов; они не отходили далеко друг от друга и, конечно, не сходились ближе, чем это было нужно; у них были неизменные, правильно размеренные дистанции между кораблями. Если они видели, что неприятельский корабль отделяется от других, они нападали на него и топили без труда; если они видели, что некоторые из врагов где-либо столпились, то они посылали туда тучи стрел; нападая на находящихся в таком беспорядке и в смущении от собственного столь им вредящего беспорядка, они избивали их в рукопашном бою. У варваров опустились руки благодаря такому несчастному повороту судьбы и совершаемым одна за другой ошибкам в сражении; они не знали, как им вести сражение; они не могли ни продолжать морской бой, ни тем более сражаться, стоя на палубах, как в пешей битве на суше; бросив сражение, они стояли в бездействии перед лицом опасности, предоставив все на произвол судьбы. Поэтому готы обратились в позорное бегство в полном беспорядке и уже не вспоминали ни о доблести, ни о приличном отступлений, ни о чем-либо другом, что могло бы принести им спасение, но по большей части поодиночке в полной беспомощности попали в середину врагов. Немногие из них бежали на одиннадцати кораблях и, скрывшись от преследования, спаслись, все же остальные остались в руках врагов. Многих из них римляне тут же убили, многих других уничтожили, потопив вместе с кораблями. Из начальников готов Гундульф бежал, ускользнув с одиннадцатью кораблями, другого (Гибала. – Е.С.) римляне взяли живым в плен. Затем воины готов, высадившись на берег с этих кораблей, тотчас их сожгли, чтобы они не попали в руки врагов, а сами пешком отправились в лагерь к войску, которое осаждало Анкону. Передав там все, что произошло, они прямым путем вместе с остальными отступили, оставив лагерь врагам, и сломя голову с великим шумом и смятением бежали в город Ауксим, находившийся поблизости. Немного спустя римляне пришли в Анкону и нашли лагерь врагов пустым. Доставив гарнизону продовольствие, они отплыли оттуда. Валериан вернулся в Равенну, а Иоанн возвратился в Салоны. Эта битва сильно подорвала и самомнение и силу Тотилы и готов». Также на Сицилии византийцы нанесли готам сильное поражение. Немногочисленные союзники остготов, а также многочисленные византийские перебежчики начали, как говорится, держать нос по ветру, исходя из той премудрости, что вовремя предать – это не предать, а предвидеть. Франки вторглись и заняли много земель в Венетии; готам пришлось с этим смириться, византийцы начали переговоры. В это время Тотила провел смелую диверсию, захватив Сардинию и Корсику; пришедшие на выручку византийцы были биты так сильно, что еле спаслись бегством в Карфаген. Правда, византийцы смогли разблокировать Кротон.

Тем временем до Италии дошел-таки евнух Нарсес, ведя целую орду – византийских воинов, фракийцев и иллирийцев, а также более 5500 лангобардов, более 3000 герулов, гуннов, не менее 400 персов. Продвижение Нарсеса к Равенне замедлили франки – оккупанты Венетии, под предлогом, что в войске евнуха идут их злейшие враги – лангобарды. Вместе с тем Тотила послал отряд Тейи встретить Нарсеса под Вероной: готы выстроили целую оборонительную линию с рвами, кольями и волчьими ямами. Но хитрец всех обманул, проведя войско к Равенне по побережью Адриатического моря: «Иоанн, <племянник> Виталиана, хорошо знавший эти места, предложил ему (Нарсесу) со всем войском идти по прибрежной дороге, где… жители были подчинены римлянам, и велел следовать за собой нескольким судам и большому числу легких барок. Всякий раз, когда войско подойдет к устьям рек, то, говорил он, сделав из этих барок через реку мост, оно очень легко и без затруднений совершит переход. Вот что предложил Иоанн; Нарзес (такая форма имени в тексте. – Е.С.) послушался его и таким образом со всем войском прибыл в Равенну». Там он, чувствуя довольно сил для генерального сражения, не задержался: «Когда Нарзес прибыл в Равенну со своими войсками, с ним соединились вожди Валериан и Юстин и то римское войско, которое еще тут оставалось. Прошло девять дней, как они были в Равенне… и Нарзес… велел всему войску двигаться в поход, оставив в Равенне гарнизон под начальством Иоанна… Он не хотел задерживаться и терять время на осаду Ариминума, ни другого какого-либо укрепления, занятого врагами, чтобы из-за этих мелочей не упустить выполнения самого главного дела». Противники встретились летом 552 г. у места, известного как Буста галлорум – Галльские погребальные холмы, где некогда жгли останки галлов, перебитых римским военачальником Камиллом (446—365 гг. до н.э.). Для варваров это место вновь оказалось роковым. Нарсес занял господствующую высоту, так что готы не смогли выбить оттуда византийцев, а войско свое выстроил полумесяцем, усилив фланги лучниками, а в середину поставив спешенные отряды варваров; за левым флангом евнух оставил резерв – 1500 всадников. Как и предполагал Нарсес, враг ударил в середину, завяз там, попал под фланговый обстрел, смешался в кучу и был при отступлении атакован конным резервом. Готы дрались отчаянно, также и находившиеся в их рядах византийские перебежчики, которым грозила жестокая кара в случае плена, но против воинского искусства византийского евнуха любая храбрость была бессильна. 6000 готов и их союзников остались на поле боя; Тотила был смертельно ранен и умер во время бегства; чуть позже византийцы даже разрыли его погребение, чтоб удостовериться в его смерти. Остатки воинства готов собрались в Тицин, где провозгласили королем уцелевшего при Буста галлорум Тейю (правил в 552 г.).

Новый король употребил оставшиеся сокровища на подкуп франков и новых союзников, и Нарсес, отпустив по домам союзных лангобардов, которые только и делали, что жгли дома поселян и насиловали женщин прямо в храмах, и скорым маршем повел войска к Вероне, далее же его не пропустили франки. Не желая ввязываться с ними в немедленную войну, полководец повернул на Рим; города сдавались ему один за другим, а скоро пал и Вечный город, пережив очередную осаду и голод; Юстиниан опять получил от него ключи. Тейя ответил террором, перебив множество сенаторов и иных заложников. Король попытался деблокировать Кумы, Нарсес, подкупив готского флотоводца, захватил вражеский флот, лишив войско подвоза продовольствия. Тейя отошел на Молочную гору, где был блокирован евнухом. В октябре 552 г. произошла решающая битва: готы были разбиты, последний готский король пал в бою. Уцелевшим Нарсес предложил на выбор – покинуть Италию или поселиться там, став послушными подданными императора. Каждый сделал свой выбор. На этом Прокопий заканчивает свою «Войну с готами», и теперь мы обращаемся к труду его младшего современника и продолжателя, Агафия Миринейского – «О царствовании Юстиниана», ибо умиротворение для Италии не настало. Еще в первой половине I в. до н.э. гениальный поэт и философ Тит Лукреций Кар молил Венеру своей поэме «О природе вещей» о мире истерзанному войнами и восстаниями Риму: «Рода Энеева мать, людей и бессмертных услада, // О благая Венера!… Даруй поэтому ты словам моим вечную прелесть, // Сделав тем временем так, чтоб жестокие распри и войны // И на земле, и в морях повсюду замолкли и стихли. // Ты ведь одна только ты можешь радовать мирным покоем // Смертных людей, ибо всем военным делом жестоким // Ведает Марс всеоружный, который так часто, сраженный // Вечною раной любви, на твое склоняется лоно; // Снизу глядя на тебя, запрокинувши стройную шею, // Жадные взоры свои насыщает любовью, богиня, // И, приоткрывши уста, твоё он впивает дыханье. // Тут, всеблагая, его, лежащего так, наклонившись // Телом священным своим, обойми и, отрадные речи // С уст изливая, проси, достославная, мира для римлян, // Ибо ни мы продолжать работу не можем спокойно // В трудные родины дни, ни Меммия отпрыск не смеет // Этой тяжелой порой уклониться от общего дела». Но и теперь, как и во времена Лукреция, до мира было еще очень далеко…

Готы, живущие на севере Италии, обратились к франкам с призывом напасть на византийцев и за добрую плату и земельные уступки вернуть готам их королевство. Те, полагая, что момент благоприятный, пошли на Италию двумя ордами в 75 000 человек под предводительством братьев-алеманнов Левтариса и Бутилина. Войска Нарсеса, по-прежнему занимавшиеся осадами городов, казалось, захвачены врасплох. Но хитрый евнух мгновенно реорганизовал подчиненные ему силы и, разделив их на три части, и осаду Кум продолжил, и путь врагам перекрыл – как писал о нем Агафий: «Нарзес был чрезвычайно благоразумен и деятелен и удивительно легко приспособлялся к любой обстановке. Он не очень отличался образованием и не гордился красноречием, но славился прямотой натуры и был в состоянии словом выражать свои мысли, и это евнух, воспитанный в изнеженности в императорском дворце. Он был низкого роста, сухощав, но выработал такое мужество и ловкость в делах, которые кажутся невероятными. Отсюда ясно, что, кому присущ свободный и благородный дух, тому ничто и ни в каком деле не может помешать достичь первенства и стать наилучшим». Под Пармой, однако, византийцы потерпели от Бутилина сильное поражение. Нарсесу пришлось распорядиться прислать им денег из Равенны, чтоб они совсем не оставили своих позиций. После долгой осады Нарсес взял Лукку, а наступившая зима прекратила военные действия. Агафий пишет: «Он поспешил прямо в Равенну, чтобы находящиеся там войска послать на зимовку. Так как осень уже кончилась и дело происходило около зимнего поворота солнца, он не считал возможным воевать в это время. Он считал, что это было бы в пользу франков, которым жар вреден и доставляет большое неудовольствие, и никогда летом они не воюют охотно. Они чувствуют себя здоровее и сильнее от холода и охотнее тогда переносят военные тяготы. Естественно, что из-за холодов своего отечества они приобрели такие свойства, что им как бы врождено легко переносить холод. Ради этого он решил медлить и перенести военные действия на будущий год. Разделив войска между лохагами и таксиархами, он приказал зимовать по ближайшим городам и крепостям, которые находились под его властью; с наступлением же весны идти в Рим и собираться там, чтоб готовиться к бою всеми силами, и они отправились согласно приказанию. Нарзес же привел в Равенну своих домашних служителей и оруженосцев и тех, кто входил в состав его оффиция и кому было вверено попечение о его резиденции как ради прочего благоустройства, так и чтобы не было возможности каждому, кому вздумается, проникать к нему. У римлян есть обычай называть их по характеру выполняемой ими работы решеточниками (а cancellis). [Нарзес] имел при себе же Зандала, начальника домашних слуг и прочих постельничьих – евнухов. В сопровождении свиты в целом из 400 человек он пришел в Равенну».

Впрочем, там он вовсе не наслаждался покоем и вскоре нанес франкам поражение при Аримине; интересно, что Агафий отмечает при этом не только расчет и полководческий талант Нарсеса, но и его личную храбрость: «Нарзес, находившийся в Равенне с тамошними войсками, устроив все должным образом, перешел в город Аримин с теми, которые за ним следовали и раньше… (И в это время) до двух тысяч франков смешанного состава: конных и пеших, посланных своими начальниками для опустошения и разграбления страны, оказавшись вблизи города, опустошали поля, уводили рабочих волов и тащили все беспрепятственно, так что и сам Нарзес мог наблюдать происходившее, сидя в высоком помещении, откуда открывался вид на равнину. Он, считая позорным и неблагородным не защищаться при подобных обстоятельствах, быстро вышел из города, вскочив на коня, послушного и быстрого, который не только мог должным образом прыгать и скакать, но был обучен атакам и отступлениям, приказал следовать за собой и теми из своей свиты, которые имели хоть какой-нибудь опыт в военном деле. Они (их было около 300 человек), вскочив на лошадей, последовали за ним и бросились прямо на врагов. Те, увидев их выход, уже не бродили рассеянно и, думаю, уже не заботились о добыче, а собрались все в одно место, конные и пешие, и построились в фалангу, не очень глубокую (как возможно было ее построить, когда их было немного). Отряды же всадников окружали пеших, сомкнутых и прикрытых щитами. Когда римляне приблизились на расстояние полета стрелы, то признали совершенно бесполезным вступать в рукопашный бой с врагами, выстроенными в боевой порядок, и пытались, гарцуя на лошадях, стрельбой из луков и метанием копий расстроить первый ряд врагов и разорвать густоту их боевого порядка. Но те, хорошо защищаясь щитами, стояли твердо и непоколебимо, отнюдь не нарушая непрерывности строя. Когда же достигли густого леса, то использовали деревья как укрытия и там оборонялись метанием копий, которые на их языке назывались ангонами. Когда они [враги], таким образом, не потерпели никакого ущерба, он [Нарзес] применил некую варварскую военную уловку, особенно употребляемую гуннами: приказал своим, повернув назад, беспорядочно отступать, как будто они охвачены паникой и бегут, и тем завлечь варваров как можно дальше от леса на равнину. А он уже позаботится об остальном. И они сделали так и побежали. Франки же, обманутые притворным бегством и вообразив, что паника настоящая, тотчас беззаботно нарушают фалангу и, выскочив из леса, начинают их преследовать. Первыми вылетают всадники, а за ними следуют сильнейшие и быстрейшие из пеших и все, не щадя себя, несутся, чтобы поскорее захватить самого Нарзеса и с малой затратой сил положить желанный конец войне. Так они, забыв о всяком порядке, беспорядочно и без всяких предосторожностей неслись вперед, радуясь и обольщая себя надеждой; римляне же, бросив поводья, бежали все дальше. Можно было сказать, что они бежали, действительно объятые паникой. Когда же варвары оказались рассеянными по равнине и удалены от леса на значительное расстояние, тогда внезапно, по сигналу, данному Нарзесом, римляне, повернув лошадей, бросились на своих преследователей и начали гнать назад беспощадно и истреблять приведенных в замешательство неожиданностью. Так бегство превратилось в преследование. Конные варвары, поняв нависшую над ними опасность, поспешно бежали снова в лес, в свой лагерь и к своей радости спаслись. Пешие же бесславно истреблялись, не будучи в состоянии даже протянуть руку для своей защиты, подавленные внезапной переменой обстановки и как бы обезумевшие. Итак, все полегли разбросанно, подобно стаду свиней или овец, изрубленных жалким образом. Когда таким образом были убиты свыше 900 храбрейших людей, остальные отступили и вернулись к своим вождям, считая, что они отнюдь не будут в безопасности, прежде чем они не присоединятся к остальному войску. Нарзес же, вернувшись в Равенну и устроив там все наилучшим образом, перешел в Рим и перезимовал там».

За это время готы ясно поняли, что франки никакого королевства им не возродят, но сами станут хозяевами Италии; готская знать во главе с братом Тейи Алигерном потянулась к византийцам, и Нарсес (еще находясь в Равенне) ловко использовал их для умиротворения готов; франки и алеманны прошли на юг Италии, «…кровью орошали святыни и оскверняли посевы, так что везде были разбросаны непогребенные трупы».

Роковым для франков стало решение разделиться – Левтарис повел из Италии большой обоз с награбленным добром и пленниками, был атакован византийцами при Пизавре и с большими потерями добрался до занятой франками Венетии, где, однако же, вся орда вместе с вождем стала жертвой чумы. Орду Бутилина (якобы он остался в Италии, так как готы посулили ему избрание своим королем) Нарсес, не вступая с ней в генеральное сражение, морил под Римом – варвары страдали от летней жары, болезней и недостатка провианта. Франки грабили местное население, вызывая к себе всеобщую ненависть. Наконец, осенью 554 г. Нарсес разбил врага при Казилине, фактически повторив свой маневр, которым он разбил Тотилу при Буста галлорум: выстроил свое 18-тысячное войско полумесяцем, поместил на фланги конных стрелков и спрятал резерв. Варвары в количестве 30 тысяч, как обычно, ударили в центр (это типичная для германских племен тактика, «удар кабана», она же – «рыло свиньи», предназначенная для противодействия другому германскому строю – «стене щитов»), завязли и получили окружение и удар в спину; герулы их вовремя предали, перейдя к византийцам, и все войско франков было истреблено. Победоносное войско вернулось в Рим; Агафий с неодобрением пишет, что «…недоставало немногого, я думаю, по их безрассудству, чтобы они променяли шлемы и щиты на винные амфоры и барбитоны». Нарсес усовестил их, ибо предстояло еще одолеть 7000 готов под командой Рагнариса, засевших в Калепсе (Компсе). Осада шла всю зиму 554—555 гг. Наконец, готам стало невмоготу. На переговорах варварский вождь предательски выстрелили в Нарсеса, но не попал, зато сам был изрешечен стрелами византийцев. Получив от Нарсеса твердое слово, готы сдались. После этого был «зачищен» север Италии как от готов, так и от части франков. Впрочем, такие города, как Милан, Верона и Брешия, еще какое-то время оставались под властью готов (до 558 г. или чуть дольше). В 565 г. из Венетия были изгнаны последние франки. Завоевание Италии Византией было завершено. Оставалось решить, как быть с этим «приданым». Историк М.В. Левченко справедливо писал о том, какую Италию получила Византия в VI в.: «Италия, пережившая ужасы 20-летней войны и связанного с ней голода и мора, перешла под власть Византии в виде разоренной и обезлюдевшей страны. Крупнейшие города, как Неаполь, Милан, Рим, лишились большей части своего населения… Утратив не менее половины своего населения, страна в большей своей части оставалась необработанной и кроме того должна была выносить налоговый гнет и вымогательства византийских агентов фиска».

Истинным монументом «нового старого» порядка стала знаменитая Прагматическая санкция от 13 августа 554 г. Ею было введено раздельное военное и гражданское управление Италией (хотя временно единым главой администрации был объявлен Нарсес); страна была поделена на военные округа, которыми начальствовали дуксы, впоследствии эволюционировавшие в практически самовластных герцогов. Она восстанавливала крупное землевладение, возвращала латифундистам отторгнутые у них имения, стада, рабов и т.д. (особенно был характерен наплыв бывших хозяев, некогда эмигрировавших в Константинополь и теперь жаждавших вернуть свое достояние). Все готы, не приспособившиеся к военной или гражданской службе, стали «безземельными». Все сделки, заключенные с правления «тирана» Тотилы с его сторонниками, объявлены недействительными, как заключенные под страхом насилия. Дети от смешанных браков рабов и свободных обращались в рабов. Имущество, отторгнутое у Церкви господствовавшего вероисповедания, возвращалось, а заодно (чуть позже) ей было передано и все арианское; как пишет Агнелл: «Император Юстиниан, придерживающийся истинной веры, все имущество готов уступил этой церкви и велел им владеть блаженному епископу Агнеллу; и не только то, чем они владели в городах, но и в пригородных виллах и даже в деревеньках, и храмы, и алтари, рабов и рабынь и все, что могло иметь отношение к их языческому культу и обычаям, – все это он подарил и уступил».

Нарсес принялся деятельно восстанавливать укрепления таких городов, как Рим и Милан, еще более укрепил Равенну. В последней действовали два монетных двора: один чеканил золотые и серебряные монеты, другой – разменные медные. Документы зафиксировали обширную деятельность в Равенне купцов (торговали, в основном, предметами роскоши и рабами), скупщиков, торговцев шелковыми тканями; имелись корпорации ювелиров, менял, врачей, оружейников, писцов, булочников. По всей Италии упадок городских курий привел к усилению епископской власти, в ведение которой попадали постепенно суд, полиция, городские доходы; однако в Равенне вскоре появился такой чин, как экзарх, который, конечно, серьезно ограничивал и церковную власть в лице епископа, и гражданскую, в лице префекта претория. Так, вообще, префект претория какой-либо провинции – высшая гражданская должность поздней Античности; выше него стоял только император. Впрочем, изначально в отвоеванной у готов Италии префект являлся как бы еще и военным начальником, в силу сложившихся обстоятельств; чуть позже (584 г.), при императоре Маврикии (ок. 539—602 гг., правил с 582 г.), это положение было официально узаконено титулом экзарха, при котором префект претория все более и более умалялся, пока к середине VII в. не исчез вовсе. Иногда (что не вполне справедливо юридически, но верно фактически) этот титул распространяют на трех первых итальянских префектов постготского периода – полководца Нарсеса, Лонгина (знаменитого своим приключением с лангобардской королевой Розамундой, о чем мы еще обязательно расскажем) и Бадуария. Д. Маускопф-Дельяннис довольно критически относится к фигуре экзарха, полагая, что это просто предстатель верховного правителя, обитающего где-то очень далеко от простых итальянских смертных. Точка зрения О.Р. Бородина кажется нам более близкой и оправданной. Экзарх Равенны имеет свой собственный роскошный двор, он является главой административного аппарата Византийской Италии, он – главнокомандующий всеми ее вооруженными силами, высшая судебная инстанция – тоже он; церковные иерархи нуждаются в его одобрении для занятия кафедр, путем чего экзарх контролировал и церковную власть через утверждение на кафедрах угодных ему епископов – вплоть до папы римского в VII в.; экзарх сам ведет переговоры с иноземными властителями и, от имени императора, имеет право объявлять войну и заключать мир; чеканит свою монету; атрибуты его власти – трон и хламида. Практически, судя по всем вышеприведенным признакам, это самостоятельный государь, только официально такого статуса не имеющий, а получающий санкционирование своей власти от василевса – в принципе, как короли Одоакр и Теодорих. Одна как бы беда – что его могут внезапно «снять» из Константинополя (хотя потом точно так же могут и «вернуть», прецедентов как минимум три); вторая – часть экзархов была евнухами, так что династии основать не получилось бы, что не помешало, впрочем, двоим из этих державных скопцов заявить претензии на отделение Италии от Византии в перспективе воссесть самодержцами в Риме. Второй экзархат – Африканский – был учрежден в 590 г. при том же Маврикии, который учредил и Равеннский экзархат. Двор обоих экзархов был устроен наподобие императорского, и в принципе власть их тоже была практически мало чем ограничена «на местах»; сын африканского экзарха Ираклий (575—641 гг., правил с 610 г.), пользуясь поддержкой отца, в 610 г. вообще сверг византийского императора Фоку (547—610 гг., правил с 602 г.) и основал династию, правившую Византией до 711 г. Ближайшими помощниками экзарха выступают дуксы – военно-гражданские губернаторы округов-дукатов; хартуларии – военные, управляющие частями дукатов; далее идут викарии – заместители дуксов, доместики – начальники подразделений, локосерваторы – начальники крепостей и т.д. Налицо явный приоритет военной организации экзархата над гражданской. Кроме того, очевидны признаки совмещения экзархом трех видов власти – военной, гражданской и судебной. Византийское войско экзархата представляло из себя два основных подразделения – стратиотов, разделявшихся на нумеры по 200—500 воинов во главе с трибуном (в Равенне и Риме служили воины Феодосийского нумера, общая численность равеннского гарнизона составляла от 4200 до 5600 воинов) и схолу – гвардию экзарха. О наемниках-федератах и пограничных служилых людях сведений не имеется, хотя известно, что равеннский архиепископ имел личную гвардию из готов. Византийская армия в Италии в целом оценивается в 32 000 воинов. Жалованье платилось все более нерегулярно, и со временем и сама армия стала все больше походить на иррегулярное войско, малоспособное к длительным походам; каждая часть медленно, но верно «прирастала» к своему населенному пункту. Воины робко начинают становиться арендаторами земли, а потом и ее собственниками. Командиры начинают избираться своими воинами. Хитрые римские папы, подрывая авторитет экзархов, время от времени выделяют деньги византийским воинам, и это постепенно приносит свои плоды: армия начинает видеть своего верховного вождя… в римском архиерее! Но это мы забежали несколько вперед, просто представился удобный случай рассмотреть вопрос о военно-политической организации Равеннского экзархата до конца.

Однако прежде чем поведать его историю, сведшуюся фактически к двум основным темам – борьбе византийцев с лангобардами и равеннских архиепископов – с римскими папами, расскажем об архитектурных памятниках описанной ранее переломной эпохи – в первую очередь, базиликах Св. Виталия и Св. Аполлинария в Классисе: заложенные несчастной Амаласунтой, они были достроены византийцами, став немногими, дошедшими до нашего времени шедеврами искусства ранней Византии. Читатель убедится на их примере, как они служили византийской имперской пропаганде. Заодно будут рассмотрены византийские памятники, близкие им по времени, уцелевшие или погибшие.

Святой Виталий был, да и доселе остается, весьма почитаемым в Равенне. Есть мнение, что равеннская базилика была выстроена как бы в политический противовес прежней столице – Милану, где тамошний знаменитый епископ Амвросий «открыл» мощи святых Гервасия и Протасия – сыновей св. Виталия. Как бы логично было предположить, что святые сыновья оказываются все же в какой-то зависимости от своего отца. Сложно сказать, насколько это верно исторически, хотя это верно логически, ведь базилика возводилась, когда ни о каком противостоянии с Миланом и речи в помине не было. Однако об этом стоило упомянуть – не ради расширения текста, но потому, что это объясняет, скажем так, почитание св. Виталия в более раннее время, Гонория и Плацидии, ибо раскопки 1911 и 1925 гг. выявили под полом базилики остатки небольшой часовни (5,40×8,48 м) V в., посвященной св. Виталию (что ставит закономерный вопрос: точно ли Амаласунта возвела базилику на месте старого цирка?). По преданию св. Виталий был высокопоставленным военным (miles consularis) в языческие времена и выдал себя, утешая пытаемого за христианскую веру врача Урсицина, за что был казнен сам, затем – его жена Валерия, и потом – сыновья (ок. 164 г.). Как Агнелл цитировал надпись в атриуме базилики (пер. с англ., только у Агнелла почему-то сначала «храмы» идут во множественном числе. – Е.С.): «Величественный храм возносится до своей почтенной крыши и посвящен Богу во имя святого Виталия. И Гервасий и Протасий тоже владеют этой твердыней, их объединили семья, вера и Церковь. Отец, бежавший от пагуб этого мира, был этим сыновьям примером веры и мученичества».

Теперь осмотрим само сооружение.

Базилика Св. воина Виталия, покровителя Равенны, в которой, по поэтическому выражению исследователей, сочетались гении Рима и Византии, чудо из чудес; никакое слово не дерзает описать твои красы! Попадая внутрь, чувствуешь, что уже в раю: право, немногие места дают такое ощущение. И не думаешь о том, что мозаичное убранство этой огромной восьмиугольной базилики сохранилось лишь частично, в пресбитерии и апсиде – нет и мыслей о том, какова она была раньше, во всей целости, и что украшало ее купол: нет, и взгляд, и мысль прикованы к алтарю, и только потом, многое время спустя, насытив зрение, ум и душу, отдаешь должное прочим каменным кружевам, в который наряжена эта красавица – видишь резные капители колонн с разноцветными агнцами, павлинами, толстыми коротконогими лошадьми и монограммами Юстиниана и Феодоры, подпирающими кирпичные своды арок, на которых гнездится второй ряд колонн, поддерживая следующий ярус, и так далее; и все это – отдельные семь полукружий внутри храмового восьмиугольника, своеобразное ядро 33 метров в диаметре (из 40 в целом), а вместо недостающего восьмого открывается перспективный вид на алтарь (апсида пятиугольная, трехоконная, с полукуполом); венчает строение восьмиоконный купол (высота от пола – 28,7 м), исполненный по традиционной равеннской технологии с использованием пустых терракотовых трубок; базилика обстроена часовнями, имела портик и две лестничные башни, предназначенные для входа в матронеум – «женское отделение» (одна впоследствии перестроена в колокольню); внутри кругом – сине-золотое узорчатое великолепие, на котором всеми цветами радуги играют мозаики (обычно выделяют два стиля, соответствующих двум разным мастерам со своими «артелями», работавшим либо одновременно либо последовательно – до 545 г. и в 546—549 гг.)… Поистине, бессмертный памятник создали безвестные труженики всем властителям светским и духовным, которые так или иначе оказались связаны с этим чудом – сваренной заживо готской королеве Амаласунте, приказавшей строить храм вскоре после своего восшествия на престол (526 г.); начавшему строительство епископу Экклесию (на кафедре в 521—534 гг.); меняле-аргентарию (а то и шпиону Юстиниана в готской Равенне) Юлиану, на чьи деньги (26 000 золотых) шла стройка (равно как и таких храмов, как Св. Аполлинария в Классисе и Св. Михаила в Афричиско); первому равеннскому архиепископу Максимиану (на кафедре в 546—556 гг.), повышенному в ранге Юстинианом, освятившему базилику 19 апреля 547 или 548 г.; наконец, византийским властителям Юстиниану и Феодоре, чьи мозаичные портреты с их свитами должны были наглядно демонстрировать всем равеннцам – римлянам, грекам, готам, а также менее многочисленным армянам, сирийцам, евреям, – кто их истинные хозяева и владыки… Правда, ни тот, ни другая не только ни разу не заглянули в Сан-Витале, но и Равенне-то не были, однако, по иронии судьбы, именно их равеннские портреты стали хрестоматийными и уже не один век печатаются в заслуживающих уважения (и не очень) книгах по истории и искусству (эта тоже не станет исключением!). Но о них – позже, сначала опишем великолепие Небесных Сил, апостолов, святых, действительно получивших это звание своими страстями и безграничной любовью к Богу и верой в Него, а не стараниями долгополых подлиз, со стараниями горшечников ляпающих «святых» из кровавых палачей.

Первым делом, на очень-очень высокой арке, обрамляющей вход в алтарь, выложены медальоны, а в них: посередине, на самом верху – Господь Иисус: византийский, в коричневом облачении на коричневом же фоне, с краешком закрытого золотого Св. Евангелия, длинно- и широкобородый, строгий, можно даже сказать, суровый, но в то же время с двойной надеждой в больших очах вглядывающийся прямо в твою душу. Почему двойной? Одна – Его, Он надеется в твоей скверне узреть отражение Своего божественного Лика, те самые Образ и Подобие Божие, по которым ты и создан изначально во Адаме. Вторая – надежда твоей исстрадавшейся и изъязвленной души, которая рождается в ней как бы ответом на этот Его взор; она чует, что, при конце своего жизненного пути, ты встретишь Его поддержку, милосердие и прощение – как мытарь, блудница и благоразумный разбойник, вошедшие в рай делами и верою в Него, а не лицемерным бездумным бубнением омертвевших, но некогда живых текстов пророков и фарисейским житием псевдоблагочестивых кротов, по слову Спасителя, оцеживающих комара, а верблюдов поглощающих, пожирающих дома вдов и сирот, выкрашенных гробниц, полных внутри нечистот разложения!.. Медальон Христа – радужный, и по бокам его (под прочими получается снизу) – по паре переплетенных меж собою зеленоватых золотобрюхих рыб, впрочем, более похожих формой головы и носа на античных дельфинов. Следующие 6 медальонов с каждой стороны – с изображениями апостолов, а последний под ними – одного из сыновей св. Виталия – молодых мучеников Гервасия и Протасия; все святые – на сочном синем фоне.

Между аркой и стеной, из которой ниже выступает апсида, – разделенный на 4 части крещатый свод, в центре которого – медальон, полный по краям плодами и листьями, обрамляющими белого агнца с золотым нимбом на фоне сине-звездного неба, а поддерживают медальон с агнцем 4 ангела, довольно небольшие в сравнении с площадью каждой четверти, обильно заполненной узорчатым растительно-животным (с утками, голубями, петухами, баранами и прочей живностью) орнаментом.

Слева на стене, над двумя колоннами с арками – явление Троицы Аврааму – выложенное нарочно против арианской ереси, отрицавшей равенство Лиц Пресвятой Троицы: на столе перед гостями в бело-зеленых ризах – три круглых хлеба со знаками креста, Авраам подносит Троице небольшого жареного тельца на блюде, за чем наблюдает закутанная в синее покрывало Сарра, а справа от этой сцены – жертвоприношение Исаака и, уже за пределами мозаичной арки – первосвященник Аарон с вождями 12 племен Израилевых. Над ними парят два ангела, поддерживая золотой крест в синем медальоне, а сбоку от них – пророки Иеремия и Моисей, получающий от Бога заповеди. Выше – тройное окно галереи, по бокам которого выложены св. евангелисты Лука и Иоанн со своими символами, тельцом и орлом. На другой стене напротив истории Авраама – жертвоприношение Авеля и Мелхиседека, которое они совершают вместе по разные стороны одного престола; слева – две сцены из жизни Моисея, пасущего свои стада и снимающего обувь свою, по слову Господню, на горе Синай, а также пророк Исайя. Над ними – такие же два ангела с крестом, тройное окно галереи и два других евангелиста – Матфей с ангелом и Марк со львом. И, конечно, кругом орнаменты, плоды, живность – вплоть до глядящих друг на друга аиста и черепахи.

Прямо над апсидой – тройное окно, под ним – два ангела с синей сферой, на которой – восемь лучей, багровых, но затем переходящих в золотые, а в центре – греческая буква альфа, сиречь начало. По бокам от ангелов – два условно отображенных святых города – Иерусалим и Вифлеем, с высокими золотыми стенами и башнями, изуроченными драгоценными камнями, за которыми виднеются храмы – наподобие античных. На своде апсиды – восседающий на голубой небесной сфере юный безбородый коротковолосый Христос в пурпурно-коричневом одеянии; от Его подножия истекают четыре райские реки. О четырех райских реках, уже мимолетно встречавшихся читателю в связи с рассказом о базилике Святого Креста, сказано в самом начале Ветхого Завета (Быт 2: 10—14): «Из Едема выходила река для орошения рая; и потом разделялась на четыре реки. Имя одной Фисон: она обтекает всю землю Хавила, ту, где золото; и золото той земли хорошее; там бдолах и камень оникс. Имя второй реки Гихон [Геон]: она обтекает всю землю Куш. Имя третьей реки Хиддекель [Тигр]: она протекает пред Ассириею. Четвертая река Евфрат». Интересен комментарий епископа Василия (Родзянко) из его фундаментального труда «Теория распада Вселенной и вера Отцов»: «Говоря о библейском рае, мы прежде всего, конечно, имеем в виду вторую главу книги Бытия с описанием “сада Едемского на востоке” между Тигром и Евфратом. В русском синодальном переводе река Тигр упоминается под древним названием Хиддекель. Дальнейшие слова: “она протекает перед Ассириею” – заставили многих толкователей Библии считать, что Эдем был в Месопотамии. Но эта своеобразная толковательская география не выдерживает критики, поскольку мы сталкиваемся с упоминанием не только Тигра и Евфрата и Ассирии, но и одной безымянной общей реки, вытекающей из Рая и разделяющейся на четыре реки, две из которых – Тигр и Евфрат. Таких четырех рек нет и никогда не было. Совершенно очевидно, что к библейскому Раю земная география отношения не имеет. Все попытки ученых найти “Эдему” географическое соответствие, место на земле, потерпели неудачу… Эдем не относится к компетенции земной – этой земли – археологии… [Отсюда] непонимание (даже серьезными богословами) основного намерения Библии: дать знать человеку, что он – изгнанник в этот мир из мира иного. Православная Церковь эту весточку сохранила в святоотеческом предании и в литургической жизни».

Но продолжим описание Христа. В левой руке Он держит апокалиптический свиток за семью печатями, а правой передает мученический венец святому Виталию – с худым, выбритым лицом, короткими седыми волосами, в одеянии патриция, которого как бы представляет Христу стоящий около Него архангел в белоснежных ризах, в то время как второй архангел с другого бока тоже как бы то ли представляет Господу, то ли подводит к Нему епископа Экклесия – довольно упитанного, с густыми черными волосами, с моделью базилики Св. Виталия в руках.

Вот так мы переходим от сил небесных к властям земным. Слева от храмового престола – изображение Юстиниана с придворными, справа – Феодоры со свитой. Ничего нового о них автор здесь не напишет – да и не собирается, только посмеется лишний раз над парой «святых». Стараниями Ш. Диля и иных многих византинистов, не в последнюю очередь – греков (хоть, к примеру, Астериоса Геростергиоса), а также бедных (в переносном смысле, конечно) церковных историков, которых положение обязывает вещать с кафедр не то, что было, и даже не то, как они сами думают, а как надо: рождается образ Юстиниана как великого богослова, последнего истинно римского императора, победоносного завоевателя, реформатора, благоустроителя Церкви. Почитайте же «Тайную историю» Прокопия Кесарийского – благо текст, о котором говорят, что он написан желчью, а не чернилами, и аутентичность которого давно никем не ставится под сомнение, теперь широко доступен! Можно было б сделать много ужасающих своей откровенностью выписок, со всеми фактами и именами (Прокопий попусту не болтает!), но ограничимся лишь парой штрихов. «Был этот василевс исполнен хитрости, коварства… двуличен, опасен, являлся превосходным актером… постоянно лгал, и не при случае, но скрепив соглашение грамотой и самыми страшными клятвами… Неверный друг, неумолимый враг… склонный к распрям… легко податливый на зло… Не брезговал доносами… вершил суд, никогда не расследуя дела… И если бы кто-нибудь захотел бы, измерив все, что выпало на долю римлян с самых ранних времен, соизмерить это с нынешними бедами, он обнаружил бы, что этим человеком было умерщвлено больше людей, чем за все предшествующее время. Он был удивительно проворен в том, чтобы без долгих слов присвоить чужое богатство… /после чего мог выказать/ неразумную щедрость. Итак, с легкостью изгнав богатство из римской земли, он явился творцом всеобщей бедности». Вот мы видим его на стене церкви св. Виталия, с блюдом золота в руках (дар этому храму), в пурпурно-золотых одеждах и порфирных сапожках… Согласитесь, после слов Прокопия, который знал, о чем писал, этот персонаж вызывает у нас совсем иные чувства, нежели ранее, если приходилось встречать это изображение… На нас смотрит отнюдь не святой, преисполненный христианских добродетелей (хоть и это все можно было бы изобразить, слава правдивому художнику-мастеру!), а коварный бритый византиец с жестоко-бессмысленным выражением больших карих глаз и презрительно поджатым ртом. Такому и вправду ничего не стоило подвергнуть избиению собственный восставший народ (порядка 35 000 жертв восстания Ника), равно как и стереть с лица земли народы прочие – тех же готов, например. По его правую руку – благородный Велизарий, короткобородый и грустный, победитель многих варваров, сохранявший верность неверному своему императору, отвергнув предложение готов стать их королем, и кончивший жизнь в плачевной опале, а согласно недостоверному, но сильно играющему на чувствах преданию – ослепленным нищим, просящим подаяние. За ним – чины поменьше, дворцовая стража с золотыми гривнами на шеях, по предположению некоторых ученых – евнухи. По другую сторону от императора – какой-то неизвестный щетинистый муж преклонных лет с завитками волос на лбу, лицом скорее округлым и довольно тяжелым взглядом. Считать, как многие, что это Нарсес, бессмысленно, ибо у кастратов, как известно, не растет борода; кто-то видит в нем главного спонсора постройки – менялу Юлиана (хотя нельзя не отметить, что это место, предшествующее архиепископскому, ему не по чину!), кто-то – префекта претория (что наиболее вероятно). За ним – архиепископ Максимиан с крестом в руке и прелатском облачении; скорее, с щетиной, нежели с бородой, довольно лысый, и за ним пара священнослужителей в белых ризах, рангом поменьше, один – с Писанием, второй – с кадилом.

Перенесемся взором на другую сторону – там Феодора. Цирковая блудница, кипрянка, как и Афродита, – Прокопий много чего пишет о ней и ее нравах; впрочем, у нас не желтая бульварная пресса, посему, опять же, отошлем читателя к первоисточнику – «Тайной истории», а для менее любознательных ограничимся одной лишь фразой Прокопия: «Пользуясь в своем ремесле тремя отверстиями, она упрекала природу, досадуя, что на грудях не было более широкого отверстия, позволившего бы ей придумать и иной способ сношений». Ладно, наивно-благочестивые могут возразить: была, мол, одна, потом стала другая. Отчасти даже и это могло бы быть верно: византийская литература любит распространенный сюжет раскаявшихся грешниц – Пелагии, Марии Египетской и прочих; однако стал ли нрав ее христианским после того, как она «завязала» с блудом? Ответ один: нисколько. Прокопий пишет о ее злопамятстве, многочисленных интригах, устранении неугодных ей людей, вплоть до родного, нагулянного по молодости сына по имени Иоанн, которому хватило ума явиться к матери-царице во дворец за какой-то надобностью – так что его после этого никто никогда не видел среди живых. Сваренная Амаласунта, в которой она почуяла соперницу, тоже на ее совести, как мы об этом поведали ранее. Еще нельзя не вспомнить, что сия православная святая покровительствовала еретикам-монофизитам, многие из которых нашли убежище при ее дворе; правда, Прокопий тонко и мудро подметил, что распределение покровительства православным (со стороны императора) и монофизитам (со стороны императрицы) было делом их обоюдной договоренности по отбиранию богатств тех и других.

Итак, перед нами мозаичный портрет Феодоры. Бледная (как писал и Прокопий), с тонкими чертами лица и грозным взглядом (тоже отмеченном тем же историком), в котором можно заметить даже что-то змеиное. Не сказать, чтоб уж небесная красавица – впрочем, остальные ее придворные дамы тоже не образцы совершенства. В общем, не видя оригинала, трудно судить о портрете. Облаченная в пурпур (на ее подоле – драгоценная вышивка трех волхвов, приносящих дары) и жемчуга императрица держит драгоценную чашу – тоже дар храму Св. Виталия. Рядом с ней – двое придворных-мужчин и дамы: пять из них – условно-стандартны, но две ближайшие, в роскошных цветных одеяниях, имеют несомненно индивидуальные черты, и исследователи видят в них жену и дочь Велизария. О, своей Антонины Велизарий боялся, в отличие от тысяч варваров, – и все из-за того, что она была подругой Феодоры, нагло покрывавшей все ее шашни – в прошлом театральной блудницы и отравительницы.

Оставив читателя размышлять обо всем изложенном, заключим наше отступление фрагментом из Прокопия: «Мне и большинству из нас они [василевс и василиса] представлялись вовсе не людьми, а какими-то демонами, погаными и, как говорят поэты, “губящими людей”, которые пришли к согласию, с тем чтобы как можно легче и быстрее погубить род людской и его дела. Имея лишь облик человеческий, а по сути своей, будучи человекоподобными демонами, они таким образом потрясли всю вселенную. Подтверждением этому служит наряду со многим другим размах совершенного ими, ибо деяния демонов и деяния людей отмечены глубоким различием. Конечно же, на долгом веку бывали люди, по воле случая или от природы совершившие нечто ужасающее. Одни из них в свое время низвергали города, другие – целые страны или что-либо еще, но стать погибелью для всего рода человеческого и бедствием для всей вселенной – этого не удавалось еще никому, кроме этих двоих. Конечно, и судьба помогла им, содействуя в их стремлении погубить человечество… Поэтому не человеческой, а иной силой были совершены эти страшные дела».

А кто записывает Прокопия в клеветники и сплетники (хоть тот же псевдоисторик Джордж Бейкер), пусть посмотрит на итог правления Юстиниана и Феодоры, когда фактически Византия едва не погибла, только с трудом оправившись от этакого царствования, а преемник их Юстин II (ок. 520—578 гг., правил с 565 г.) недаром сошел с ума и залаял по-собачьи от этакого наследства дядюшки и тетушки, ибо вынужден был незамедлительно и открыто признать: «Мы нашли казну разоренной долгами и доведенной до крайней нищеты, и армию до такой степени расстроенной, что государство предоставлено беспрерывным нашествиям и набегам варваров». Да простит читатель это большое отступление, вызванное парой мозаик, но если оно хоть кому-то станет гласом вопиющего в пустыне и подтолкнет к критическому осмыслению как истории, так и современности, значит, и оно было небесполезно. В «Пути жизни» Лев Толстой замечательно пишет, особенно ежели припомнить нимбы святых вокруг голов Юстиниана и Феодоры в базилике Св. Виталия: «Стоит только вдуматься в сущность того, на что употребляет свою власть правительство, для того, чтобы понять, что управляющие народами люди должны быть жестокими, безнравственными и непременно стоять ниже среднего нравственного уровня людей своего времени и общества. Не только нравственный, но не вполне безнравственный человек не может быть на престоле, или министром, или законодателем, решателем и определителем судьбы целых народов. Нравственный добродетельный государственный человек есть такое же внутреннее противоречие, как целомудренная проститутка, или воздержанный пьяница, или кроткий разбойник». И в другом месте, довольно примирительно: «Ценить и уважать царя или архиерея больше, чем нищего или каторжника, все равно, что ценить и уважать одну золотую монету больше другой, потому что одна завернута в белую, другая в черную бумажку. Нужно помнить, что в каждом человеке та же душа, что и во мне… Сильные мира кажутся великими только людям, которые стоят перед ними на коленях. Только встань люди с колен на ноги, и они увидят, что казавшиеся им такими великими люди – такие же, как и они… Люди старательно вяжут себя так, чтобы один человек или немногие могли двигать ими всеми; потом веревку от этой самой связанной толпы отдадут кому попало и удивляются, что им дурно». А ведь итальянский искусствовед Дж. Арган полагает, что Юстиниан и Феодора на равеннских мозаиках несут не что иное, как хлеб и вино для Святого Причастия! Вот что он пишет: «Перед нами два “исторических” изображения (хотя в действительности ничего подобного не происходило), но они истолкованы в символическом духе, словно бы с тем чтобы утвердить вездесущность и, следовательно, божественную природу императорской четы. Юстиниан среди приближенных и Феодора в окружении придворных дам несут хлеб и вино для причастия. Смысл происходящего ясен: земные владыки сами раздают миру Божественную милость… Перед нами не земной рай, несущий в себе определенное “земное” содержание, а метафизический образ, выраженный через конкретную видимую форму. Император и есть видимый образ Бога». Но довольно об этом, как любил говаривать Прокопий!

Когда-то рядом с базиликой Св. Виталия стоял храм Святой Марии Великой, возведенный тем же епископом Экклесием, как свидетельствует Агнелл (пер. с англ. – ), “на собственные деньги… (Храм) огромного размера, свод апсиды и фасад украшены золотом, и на своде апсиды – образ Святой Матери Божией”, подобную которой “человеческий глаз никогда не мог видеть”. Мария держала на руках Богомладенца, а Экклесий, изображенный в 40-летнем возрасте, подносил ей модель храма. По стенам шли изображения Благовещенья, поклонения волхвов, избиения младенцев, Христовы чудеса – исцеление хромого, слепого и т.д. Многое было изготовлено по указанию архиепископа Петра IV Старшего (на кафедре в 560—574 гг.). Ничего этого ныне уже нет – все рухнуло вместе с храмом в 1550 г. (кроме апсиды, но и с нее мозаика опала где-то после 1589 г.), и на фундаменте древней церкви сейчас – иная постройка, 1671 г.: для нас, конечно, древняя, но для Равенны – очень молодая… От старой церкви остались апсида и ряд колонн с базами и капителями. Интересна многоугольная форма этой апсиды, сохраненной от прежнего здания: есть мнение, что Экклесий выстроил то ли 10-, то ли 12-угольную базилику, к которой лишь впоследствии был пристроен неф. Интересно, что это был первый из известных нам храмов города, посвященный Богоматери. Не менее интересна была надпись, изготовленная при Петре Старшем, где он, в пику Риму, именовал себя папой. Это был довольно серьезный шаг в противостоянии с римскими папами, о котором подобнее мы расскажем в двух следующих главах. Еще его предшественник Агнелл, бывший воин, скромно именовал себя на мраморной кафедре просто епископом, хоть был архиепископом. Претензия Петра была многозначительной. Ведь папой – отметим это справедливости ради – тогда могли именоваться лишь три иерарха в христианском мире – собственно папа римский, а также православные патриархи Александрии и Антиохии – правда, в древней Церкви каждый епископ мог именоваться папой, сиречь “отцом”, однако ко времени II Вселенского собора (381 г.) их осталось всего три. Сейчас церковь интересна образом Божией Матери Santa Maria dei Tumori (местные считают, что она помогает от рака) и картиной, где св. Агата с отрезанными грудями беседует с апостолом Петром. Рядом с храмом – небольшая цилиндрическая колокольня X в.

Третье сооружение “переходной эпохи” – огромная трехнефная о 24 колоннах (по 12 в двух рядах) базилика Св. Аполлинария в Классисе (Классе) – пожалуй, единственное здание бывшего пригорода, дошедшее до нашего печального времени, не считая некоторых недавно извлеченных из болотистой почвы фундаментов и баз колонн… Ее называют Парфеноном среди базилик. Возведена также на средства Юлиана-аргентария при епископе Урсицине (на кафедре в 534—538 гг.) над легендарной могилой не менее легендарного первого равеннского епископа (на самом деле – на месте древнего “языческого” кладбища, как показали раскопки 1756 г.); освящена Максимианом 9 мая 549 г. Притвор имел две прямоугольные башни, южную и северную, из которых сохранилась лишь вторая. Интересно, что здесь, при сооружении апсиды и ее полукруглого завершения, использовалась уже кирпичная кладка (как и в Сан-Витале), а не терракотовые трубки (и вообще интересно отметить, что все три храма, сооруженные Юлианом, – базилики Св. Виталия, Св. Аполлинария в Классисе и Св. Михаила в Афричиско, сооружены не с использованием прежде употребленных стройматериалов, а из новых; даже особая форма использованного при этом кирпича (более плоская и широкая, 48×4 см) получила название Юлианова). Средний неф (длина – 47,25 м) заканчивается семиугольной апсидой о пяти окнах, боковые нефы, по ширине вдвое уже среднего, также заканчиваются небольшими пятиугольными апсидами (общая ширина трех нефов – 32 м). Изнутри храм был облицован проконесским мрамором, и, по словам Агнелла (пер. с англ. – Е.С.), “никакая иная церковь в любой другой части Италии подобна этой по драгоценности камней, ибо они сверкают ночью почти так же, как и в течение дня”. Несмотря на утрату многого из первоначального интерьера, включая мозаики и мраморную облицовку, содранную в 1449 или 1450 г. по приказу неистового Сиджизмондо Пандольфо Малатесты (1417—1468 гг.) для украшения его собственного храма в Римини (об этом – позже, при описании венецианского правления), базилика сохранила главную свою жемчужину – мозаичную алтарную апсиду с изображением св. Аполлинария в райском саду – старца в епископском облачении, украшенном золотыми пчелами (символом красноречия, общественной пользы и трудолюбия), с небольшой бородой и тонзурой, воздевшего руки в молитвенном жесте. По бокам его – пасущиеся на зеленых лугах 12 овец (довольно неприглядных – с небольшими головами и тонкими ногами), над ним – большой крест с ликом Спасителя в центре; сам крест расположен на фоне синего с 99 золотыми звездами неба, по бокам его – буквы альфа и омега, сиречь начало и конец, под ним – латинские слова Salus Mundi – “Спаситель Мира”, а над ним – греческое слово Ίχθύς, сиречь “рыба”, являющееся акронимом фразы “Иисус Христос Божий Сын Спаситель”, о чем ранее уже говорилось; небесный свод заключен в красно-золотом круге, изуроченном словно бы драгоценными светло-синими каменьями в оправе, над ним – рука Божия. По обе стороны креста на облаках – полуфигуры пророков Илии (седобородого, справа) и Моисея (юного, слева). Учитывая наличие внизу трех овец, символизирующих апостолов, считается, что это – одна из древнейших мозаик Преображения (при этом воспроизведение в базилике этого явления Христа, когда он показал себя ученикам в своей Божественной славе, явно носит антиарианский характер – как помнит читатель, арианское богословие умаляло Бога Сына по равнению с Богом Отцом). Архангелы Михаил и Гавриил, словно охранявшие апсиду, пышно разодеты в лилово-золотые облачения, словно византийские сановники, и несут хоругви, на которых было начертано “Свят, свят, свят!” и монограмма Христа. В “парусах” арки выложены стройные мозаичные пальмы. Над всем царит погрудный благословляющий византийский Христос, исполненный в манере прочих равеннских мозаик VI в., а по бокам от него – полуфигурные символы евангелистов, схожие по исполнению с теми, что сохранились в капелле архиепископского дворца: справа – лев и телец, слева – ангел и орел; лев и орел – золотые, агнец и телец – белые. Под ними – 12 тонконогих с маленькими головами агнцев, идущий по 6 с каждой стороны ко Христу». Есть и прочие любопытные мозаики – жертвоприношения Авеля, Мелхиседека и Авраама, императора Константина IV Погоната (652—685 гг., правил с 668 г.) с братьями Ираклием и Тиберием, сыном Юстинианом (будущим Ринотметом) и окружением, включая архиепископа Равеннского Репарата (на кафедре в 671—677 гг.), евангелистов, святых равеннских прелатов Севера, Экклесия, Урса и Урсицина в промежутках между окнами абсиды и т.д. – но все они более позднего времени и исполнены уже намного более примитивно; равно и качество реставрации оставляет желать лучшего. Из них мы чуть подробнее становимся на мозаике с императором. С одной стороны, в ней, несомненно, чувствуется стремление к подражанию образцу с Юстинианом в базилике Св. Виталия; с другой – это не просто очередной «массовый парадный потрет», это увековечивание важного для равеннской Церкви события – дарования Константином привилегий. Об их сути пишет О.Р. Бородин в работе «Равеннский экзархат. Византийцы в Италии» (хотя это тема следующей главы, расскажем об этом здесь): «В годы правления архиепископа Репарата, по сообщению Агнелла, клирики Равенны были освобождены от ряда налогов (“ripaticum”, “portaticum”, “siliquatio”, “teloneum”) и им разрешалось всюду торговать беспошлинно. От того же времени до нас дошел фрагмент документа, содержащий описание привилегий, предоставленных императором равеннской Церкви. В его тексте указывается, что “никто не имеет права принуждать” священнослужителей равеннской Церкви или зависимых от нее лиц (“cuncta familia”) к несению государственных повинностей (“ad publicum functionem adducere”) и что все правовые полномочия по отношению к этим людям (“sub potestate vestra… dirigendum et judicandum”) передаются архиепископии. В сущности, перед нами – выданная равеннской Церкви иммунитетная грамота. Этот вывод может быть подтвержден сообщением Агнелла. Он пишет об указе императора, по которому “ни церкви, ни монастыри (в равеннском диоцезе. – О. Б.), ни зависимые (commenditos) от церкви люди… не имели над собой ни судьи, ни сборщика налогов, ни какой-либо иной власти, кроме одного только епископа и правителя церкви”. Правда, Дейхманн считает сообщение Агнелла о подписях этой мозаики неверными и относит происходящее к иному историческому моменту, еще более важному для равеннской Церкви – дарованию ей Константом II (630—668 гг., правил с 641 г.) автокефалии в 666 г. при архиепископе Мавре (на кафедре в 648—671 гг.). Оставя в стороне вопрос, почему этот исследователь не доверяет Агнеллу в этом вопросе, упрекнем его в полном игнорировании “иконографического образа” Константа II, известного по монетам своей роскошной “толстовской” бородой – на мозаичном изображении от нее нет и следа (правда, хоть Константин IV носил прозвище Погонат, т.е. Бородатый, все историки сходятся в едином мнении, что это было прозвище его отца; на монетах Константин IV представлен со скромной бородкой).

Отдельно следует сказать о запутанной истории мощей св. Аполлинария. По одной версии, они находились на месте базилики изначально (по крайней мере исследования показали наличие на первоначальном месте предполагаемого захоронения св. Аполлинария монет конца II – середины III в.); по другой – перенес их в базилику Св. Аполлинария в Классе освятивший ее архиепископ Максимиан. Потом Мавр перенес мощи из притвора в центр базилики. Когда в середине IX в. сарацины напали на Классис и разорили его, мощи якобы были перенесены в равеннскую базилику Св. Мартина Турского (бывшую дворцовую церковь Теодориха), отчего она стала именоваться базиликой Св. Аполлинария Нового; позже это породило своеобразный конфликт, так как оба храма заявляли о наличии подлинных мощей именно у них. Прибыла специальная папская комиссия, которая, расследовав дело, постановила, что мощи святого Аполлинария по-прежнему находятся в базилике Классиса. В 1173 г. мощи были положены в греческий мраморный саркофаг и помещены в крипту; потом мощи были положены под заново выстроенный в XVIII в. алтарь (часто приводимая версия, что мощи действительно были перенесены в IX в. в базилику Аполлинария Нового и возвращены в Классис в XVIII в., неверна, т.к. не учитывает папскую комиссию и дату 1173 г.; есть еще свое объяснение от отцов-бенедиктинцев, но приводить его излишне, они стараются согласовать обе версии, и не слишком убедительно.

Наконец, О.Р. Бородин пишет такое (ссылаясь притом на Агнелла), что может обратить на него ярость сторонников всех предыдущих версий: «Об особом положении равеннской архиепископии свидетельствует тот факт, что император Юстиниан I перенес прах покровителя Равенны св. Аполлинария из Равенны в Константинополь». Как говорится, выбирайте, что душе угодно). Сама базилика, пережив разграбление Малатестой, пришла в упадок; в 1512 г. разбившие под Равенной папско-испанские войска французы убили местного аббата, пытавшегося предотвратить грабеж и мародерство, монахи покинули Классис и вернулись только в 1654 г. Власть Наполеона упразднила монастырь (1797 г.); пол базилики зарос травой, стены покрылись грибком. Благо с 1870-х гг. монументом занялись капитально; новые повреждения храм получил во Вторую мировую войну. Тогда обе стороны вообще хотели взорвать мощную высокую (высота 37,5 м, диаметр 6,17 м) цилиндрическую колокольню X в., чтобы лишить противника выгодного наблюдательного пункта, но в последний момент, побоявшись, что колокольня рухнет на базилику, и немцы, и союзники от этой мысли отказывались, ко всеобщему благу. Примечательны хранящаяся внутри коллекция саркофагов разного времени, мраморная резная сень (киворий) IX в. из уничтоженной в X—XI вв. церкви Св. Элевкадия постройки времен Петра Хрисолога, стоявшей неподалеку, и небольшой лапидарий. Перед базиликой стоит современный памятник императору Августу, почти копирующий известную античную статую, только без копья, с надписью на постаменте: «Цезарь Август император, основатель порта Классис».

Пока мы остаемся в Классисе, следует сказать, что вскоре после византийского завоевания там наблюдался большой всплеск церковного строительства: расширялись и благоукрашались прежние здания (Петриана, Ка’Бьянка), возводились новые, известные ныне лишь по жалким остаткам или просто по названиям – Св. Севера (снесена и разобрана на строительные материалы венецианцами вскоре после 1450 г.), Св. Проба (снесена в XIII в.), Св. Рафаила, Св. Агнессы, Св. Иоанна у Тита, Св. Евфимии у моря (снесена в IX в.), монастырь Святых Иоанна и Стефана. Интересно, что четыре из церквей Классиса – Святых Аполлинария, Элевкадия, Севера и Проба – увековечивали святых равеннских прелатов, что подчеркивало усиление роли Церкви. Все они, кроме базилики Св. Севера, стояли компактно недалеко друг от друга, на месте бывшего римского кладбища (храм Св. Проба – рядом с нартексом базилики Св. Евфимии и в 200 м от базилики Св. Аполлинария, рядом – храм Св. Еливкадия). Базилика Св. Севера была возведена внутри стен Классиса, приблизительно в 1 км от базилики Св. Аполлинария; строительство началось где-то после 570 г., при Петре IV Старшем (об этом свидетельствует Агнелл: «Петр Старший… во времена папы Симмаха… он заседал в совете в Риме и основал церковь Блаженного исповедника Христова Севера, но так как к нему пришла смерть, перед тем оставил ее незавершенной, в городе Классис, в местности, которая называется Вико Салютарис»), и было завершено при его преемнике, Иоанне IV (на кафедре в 574—595 гг.), освятившем ее в 582 г. Раскопки показали ее относительную типичность – трехнефная (размерения – 64,7×27,3 м), боковые нефы в два раза уже среднего (ширина – 12,35 м), завершающегося полигональной апсидой. Интересно, что, в отличие от базилик, выстроенных Юлианом, этот храм был построен вновь из использованных ранее материалов и с терракотовыми трубками в своде апсиды. Сейчас можно видеть остатки базилики, включая руины фундамента прямоугольной колокольни.

Теперь мы возвращаемся в Равенну, во времена Юлиана-аргентария. Судьба следующего монумента – причудливое зеркальное отображение участи многих равеннских церквей: храмы стоят, а мозаики утрачены. Здесь же, с храмом Св. Михаила в Афричиско, все наоборот: здание практически исчезло, а мозаика, хоть с утратами и большими халтурными поновлениями, уцелела пребывает в Берлине (таково общепринятое мнение, хотя порой высказываются робкие голоса по поводу того, что берлинская мозаика – вся целиком репродукция). Но обо всем по порядку.

Выстроен храм был у места впадения канала Ламона в Паденну на средства того же Юлиана-аргентария, что и храм Св. Виталия, кроме того, часть средств дал некто Бакауда (имя выдает в нем, пожалуй, гота или иного какого варвара), по некоторым сведениям – зять Юлиана. Посвящение храма (изначально «у Фригизело», потом «Филичиско», наконец, «Афричиско»), по предположению Д. Маускопф-Дельяннис, связано с малоазийской Фригией (там архангел Михаил некогда совершил «чудо в Хонех», довольно известное в церковном предании и доселе отмечаемое как большой церковный праздник); есть еще толкование Тарлацци, приводимое Е.К. Рединым, что название как-то связано с тем, что храм был расположен недалеко от моря, богатого пеной (это не совсем ясно, во-первых, ни латинские, ни итальянские эквиваленты «пены» под данное наименование не подходят, а во-вторых, храм был вовсе не у моря, а при слиянии двух городских каналов, весьма далеких от чистоты, – надо полагать, пены-то там было в изобилии).

Трехнефная базилика была невелика, компактна по отношению длины к ширине, с притвором и одной пятиугольной апсидой о трех окнах. Нефы, что интересно, отделялись не колоннами, а тройными аркадами, упирающимися в каменные столпы, квадратные в сечении. Освящена 7 мая 545 г. (иногда упоминается 547 г.); Агнелл пишет, что Юлиан и Бакауда возвели храм за некое благодеяние архангелу Михаилу – по предположению Д. Маускопф-Дельяннис, это могло быть избавление от чумы, свирепствовавшей в Равенне в 543 г. (кстати, и позднее черная смерть нередко заглядывала сюда – в 560-е, 591—592, 600—602 гг., причем умирало порядка 30 процентов населения).

Зарисовки, описания, фрагменты в Музее Торчелло, Музее Виктории и Альберта в Лондоне и, наконец, экспозиция в Берлине позволяют воссоздать внутреннее убранство храма следующим образом. На золотом фоне апсиды безбородый Христос в пурпурном плаще и гиматии опирался на длинный крест и держал Евангелие, раскрытое на словах: «Видевший Меня видел Отца. Я и Отец – одно» (Ин 14: 9 и 10: 30) – но с той интереснейшей правкой (именно интереснейшей самой по себе – однако же, кто-то был столь смел, чтоб подправить слова Господа – умопомрачительно!), что было изменено время глагола, так что получалось: «Видящий меня – видит и Отца». Так прошедшее изменяется на вечное!!! Смысл этих речений, свидетельствующих о единосущности Отца и Сына, ясно показывал несостоятельность ариан, уничижавших Сына по сравнению с Отцом – тем она и важна в историческом смысле, что отражала насаждение идеологии победившей православной Византии среди руин погибшего арианского готского королевства. Кратко добавим, что по обе стороны от Христа предстояли архангелы Михаил и Гавриил в белых одеждах с зеленовато-голубым отливом и с золотыми жезлами в руках; все трое стояли на лугу, усыпанном белыми лилиями и красными цветами (в трактовке В.Н. Лазарева, первые обозначали невинные души, а вторые – кровь мучеников, пролитая за Христа); на арке Агнец символизировал Христа, а 12 голубей – апостолов. В центре арки – уже более привычный нам образ Христа, так сказать, византийского – сурового, длинноволосого и длиннобородого, с крещатым нимбом, в пурпурно-золотом одеянии, с закрытым Евангелием и благословляющего. Его окружали увенчанные нимбами архангелы с копьем и тростью – орудиями страстей (по Лазареву, Рафаил и Уриил, по Редину – один из них Михаил), а за архангелами стояли 7 ангелов чином попроще, без нимбов, с белыми повязками в каштановых волосах: они трубили в золотые рога, предвещая Страшный суд.

Слева от арки – молодой каштанововолосый св. Косьма, справа – пожилой, с короткой седой бородой Дамиан. Эти двое святых врачей-бессребреников были особо почитаемы Юстинианом, так как он считал, что получил от них исцеление. Для разъяснения этого вопроса обратимся к очередному сочинению Прокопия Кесарийского, на этот раз – «О постройках». Он неоднократно упоминает о строительстве Юстинианом храмов в память свв. Косьмы и Дамиана; во-первых – в самом Константинополе, в заливе Золотой Рог, на месте более раннего (здесь же излагается и причина этого особого почитания василевсом этих святых): «На краю этого залива, на высоком, почти отвесном месте, издревле стоял храм, посвященный Косьме и Дамиану. Когда император Юстиниан как-то был тяжко болен и казалось, что он умирает, к нему, покинутому врачами, так как все равно, думали они, он является трупом, явились в видении эти святые и сверх всякого ожидания и человеческого вероятия спасли его, поставили на ноги. Воздавая им мудро признательность, насколько и чем это возможно для людей, он переделал и переустроил все прежнее здание их храма, бывшее некрасивым, бедным и недостойным таких святых, сделав храм блестящим и красотой и величиной, дав ему много света, и щедро посвятил им многое, чего раньше тут не было. Все те, которые бывают подвержены болезням более сильным, чем искусство врачей, отказавшись от человеческого лечения, прибегают к единственной оставшейся у них надежде: сев на барку (египетское судно), они плывут по заливу к этому храму. И при самом уже начале своего плавания они видят перед собою этот храм, стоящий как на акрополе, вознесенный благодарностью императора и дающий им возможность ласкать себя надеждой, исходящей отсюда». Надо полагать, Прокопий, говоря об опасной болезни Юстиниана, имеет в виду страшную четырехмесячную чуму, поразившую Константинополь в 542 г.: тогда за день умирали от 5000 до 16 000 жителей, и сам василевс был также поражен чумой, но выздоровел. Затем Прокопий пишет о «строительных благодеяниях» Юстиниана сирийскому городу Кир: «…император Юстиниан, одновременно проявляя заботу о жизни государства и особенно почитая святых Косьму и Дамиана, тела которых покоились поблизости от этого городка вплоть до моего времени, сделал этот город богатым и счастливым, заслуживающим особого внимания; он дал городу безопасность, окружив его очень крепкой стеной и поместив многочисленный гарнизон, а величиной общественных сооружений и другими способами он придал ему исключительное великолепие». Наконец, он «…выстроил храм Св. Косьмы и Дамиана в Памфилии». В последнем тексте можно видеть косвенное указание на госпиталь для прокаженных в городе Сиде. Так что, полагаем, наличие в этой церкви образов святых Косьмы и Дамиана, с одной стороны, подтверждает предположение Д. Маускопф-Дельяннис о том, что Юлиан с зятем возвели храм по обету во избавление именно от чумы, а с другой – раз Юстиниан их почитал, то равеннский аргентарий, как очень верноподданный, возможно, имел своей целью доставить василевсу приятное, побывай в Равенне или хотя бы узнай о таком мозаичном украшении храма.

Что же касается постепенной гибели храма Св. Михаила и истории его мозаик, то она выглядит следующим образом. В XV в. храм был еще цел – тогда была выстроена колокольня, а южная аркада заменена колоннами. В начале XIX в. его по каким-то неведомым основаниям продали рыботорговцу, устроившему в нем рыбный склад. В 1844 или 1847 г. украшавшая апсиду мозаика была спилена и продана прусскому королю Фридриху Вильгельму IV (1795—1861 гг., правил с 1840 г.); ее вывезли сначала в Венецию, где ее с использованием подлинных фрагментов реконструировал Джованни Моро, и затем отправили в Берлин (1851 г.). Дело с размещением мозаики в экспозиции почему-то затянулось – по крайней мере Е.К. Редин писал в 1896 г., что «…вывезенная в Берлин, эта мозаика и доселе остается погребенной в подвалах Императорского музея, в пяти ящиках». Мозаика была смонтирована и выставлена на обозрение в музее кайзера Фридриха (теперь музей Боде) только в 1904 г. В 1951—1952 гг. мозаика вновь подверглась реставрации, отчего, по словам В.Н. Лазарева, дает представление лишь о первоначальной иконографической схеме. И. Андрееску-Тредголд, проведя свое исследование в 1988 г., вообще заявил, что это всего лишь полностью репродукция. Таков разброс мнений. Что же касается самого храма, то с выносом из него мозаики он начал постепенно разбираться; при Редине еще стояли апсида и колокольня. Сейчас лишь фрагменты основания апсиды и восточной и северной стен видны в стенах современного… магазина одежды.

Папирус, относящийся к 564 г., упоминает церковь Св. Виктора; остатки средневековой церкви с таким посвящением, стоявшей у одноименных ворот у канала Паденна, были утрачены во Вторую мировую войну. Недалеко от нее находилась церковь Святых Иоанна и Барбациана приблизительно того же времени постройки (сведения Агнелла насчет нее путанны и потому недостоверны: он относит ее ко времени Галлы Плацидии и вместе с тем сообщает, что ее возвел Бадуарий – византийский командующий в 575—577 гг.).

11 декабря 550 г. архиепископ Максимиан освятил выстроенную им церковь во имя первомученика Стефана; Агнелл очень хвалит ее внутреннее мозаичное убранство, к сожалению, без подробностей, однако никаких данных об этой церкви, кроме того, что она стояла недалеко от собора Св. Креста, привести невозможно – ее остатки не обнаружены. Разве что Ю. Мюнц, Е.К. Редин и Д. Маускопф-Дельяннис предполагают наличие в ней мозаичного портрета основателя. Около 560 г. можно датировать возведение храма Святых Иоанна и Павла (хотя Г. Пфайльшифтер полагает, неизвестно на каких основаниях, что он тоже был заложен при Амаласунте); «византийской частью» VI в. датируют возведение этого храма Д. Маускопф-Дельяннис и авторы книги «Le collezioni del Museo Arcivescovile di Ravenna» («Коллекции Архиепископского музея Равенны») Джованни Гардини и Паола Новара (мраморный амвон церкви Свв. Иоанна и Павла, с утками, оленями, рыбами и т.д., размещенными по квадратам и «идущими» навстречу друг другу, – подобный тому, что стоит сейчас в соборе на месте базилики Урсианы, – хранится в собрании вышеупомянутого музея, датируется 596 г.). Римский поэт-епископ Венанций Фортунат (ок. 535 – ок. 605 гг.) пишет в «Житии св. Мартина», что он молился перед его образом в равеннской церкви Святых Иоанна и Павла и вымолил себе исцеление глазной болезни. Ввиду малой известности, которой незаслуженно пользуется этот храм, есть смысл привести фрагмент из «Деяний лангобардов» Павла Диакона, рассказывающего об этом случае в связи с завоеванием Италии лангобардами: «Когда же Альбоин прибыл на реку Пьяве, навстречу к нему выступил епископ Феликс из Тарвизия. Король оставил ему, так как он был весьма щедрого нрава, по просьбе того, все имущество его церкви и подтвердил это лично выданной на это грамотой. Так как я только что упомянул этого Феликса, то пусть уж здесь будет стоять также несколько слов и о достопочтенном и мудром Фортунате, рассказывающем, что этот Феликс являлся его товарищем. Этот же Фортунат, о котором пойдет речь, был рожден в месте, называемом Дуплабилий, и находится недалеко от замка Ценета и города Тарвизий. Воспитан и выучен же он был в Равенне и завоевал себе известность в грамматике, риторике и метрике. Пораженный однажды сильными глазными болями, направился он вместе со своим другом Феликсом, также страдавшим глазами, в находившуюся в том городе церковь Апостолов Павла и Иоанна. В ней сооружен алтарь в честь святого крестителя Мартина и вблизи его имеется одна, закрытая стеклом, ниша, в которой висит горящая лампа, освещающая ее [нишу]. Феликс и Фортунат протерли глаза маслом из нее, и тут же ушла боль и они снова стали здоровыми. Это исполнило Фортуната настолько глубокого почтения к святому Мартину, что он покинул свою родину и незадолго до вторжения лангобардов в Италию направился к святому гробу того в Туроне». Храм стоял внутри городских стен, совсем близко к ним, между каналами Ламона и Ламиза. «Стоял» – потому что ныне существующая там церковь, скрывающаяся за барочным фасадом, относится к более позднему средневековому времени. Примечательна колоколенка: в верхней части – цилиндрическая, а с середины до основания – прямоугольная, совсем небольшая.

Наконец, Максимиану приписывается полная перестройка базилики Св. Андрея Великого, располагавшейся недалеко от Урсианы, но на другом берегу Ламизы (снесена в XIX в.). По Агнеллу, он заменил прежние колонны из орехового дерева колоннами из проконесского мрамора. Это единственное упоминание о церковных постройках подобного рода во всей Италии, чтоб колонны были из дерева! Кроме того, как фактически и полугражданский администратор Юстиниана в Равенне, Максимиан вел и активное строительство светских зданий – в частности, ему приписывается создание целой так называемой улицы с портиками.

Нельзя обойти молчанием одну уникальную реликвию, связанную с именем этого архиепископа, – трон из слоновой кости, находящийся ныне в архиепископском музее (рядом с собором). Костяной (точнее, разумеется, деревянный, но облицованный резными костяными пластинами) трон с высокой спинкой и невысокими подлокотниками – выдающееся произведение византийского искусства. Впереди – книзу от сиденья – видна монограмма Максимиана, а под ней – изображение длиннобородого Иоанна Предтечи с головой на фоне раковины, благословляющего правой рукой, а левой держащего сферу с Агнцем; изображение Крестителя помещено между евангелистами, чьи головы тоже изваяны на фоне раковин. Бока трона украшены сценами из жизни праведного ветхозаветного патриарха Иосифа (по 5 с каждой стороны), а спинка – из земной жизни Господа Иисуса (12 плит; интересно, что Христос безбород, а при въезде в Иерусалим на осле держит на плече крест). Пространство между пластинами не осталось пустым, но было дивно изурочено изображениями причудливо вьющихся растений, а также львов, оленей и павлинов. Не все пластины дошли до нашего времени (из 39 отсутствуют 12, хотя изображения некоторых из пропавших известны по ранним рисункам); некоторые с течением веков рассеялись по частным и церковным собраниям, и стоило большого труда найти и вернуть их. Стиль резьбы заставляет исследователей предполагать, что это либо константинопольская или египетская работа (и в этом случае выдвигается предположение, что этот трон – подарок Юстиниана), либо местная, равеннская, но произведенная под надзором восточного мастера и по его эскизам (по стилю выделяются четыре работавших над троном резчика).

Полагаем, все вышеизложенное наглядно показывает ту силу и могущество, которую равеннская Церковь обрела с приходом византийцев – такое мощное строительство, покровительство императора, возвысившего местного епископа до архиепископа (ок. 553 г.); конфискация арианского церковного добра, включая здания, утварь, земли, рабов. З.В. Удальцова и О.Р. Бородин на многих страницах своих трудов приводят многочисленные акты «дарения» Церкви со стороны совершенно разных людей – духовенства, отставных воинов, равеннского портного Бона и готки Сисиверы: кто оставлял деньги, кто – поместья или доли в них, кто просил, чтоб им дали дожить в своих домах и пользоваться частью дохода с имений, а потом молились бы за их упокой; и уж совсем по пословице – с паршивой овцы хоть шерсти клок – в день св. Аполлинария, 20 июля, каждый равеннский обитатель был вынужден сдавать духовенству овцу (если брать только свободных взрослых мужчин из 9000—10 000 населения, цифра выйдет вполне реальной) …Не последнюю роль в возвышении равеннской кафедры сыграл политический момент из истории V Вселенского собора (553 г.). О самом соборе можно упомянуть лишь мельком, и то довольно негативно: беспристрастное исследование показывает, что просто-напросто василевс, которому вздумалось побогословствовать и прославить себя как организатора очередного Вселенского собора, по своей державной воле собрал таковой. Фактически, по своей догматической «продуктивности» или злободневности, он не мог сравняться ни с четырьмя предыдущими Вселенскими соборами, ни с двумя последующими: на них действительно была важная повестка, решающая и судьбоносная для догматического учения Церкви. Здесь же от силы «подчистили хвосты» предыдущего – Халкидонского – Вселенского собора. Были осуждены некоторые писания трех прежде почивших церковных писателей (Феодора Мопсуэстийского, Феодорита Киррского и Ивы Эдесского), чем Юстиниан был озабочен еще с середины 540-х гг., а заодно лично посмертно осуждены Феодор и древний богослов-еретик Оригена (ок. 185 – ок. 254 гг.). Отметим, что именно на этом соборе Церковь впервые начала расправляться со своими не только живыми противниками, но уже и умершими (хотя сама идея не нова и проскальзывает уже у Блаженного Августина). Как известно, римский папа Вигилий, фактически поставленный на кафедру Велизарием и покинувший Рим при взятии его Тотилой, жил в Константинополе. Юстиниан ввиду этих обстоятельств считал его вполне «ручным» и особо с ним не церемонился. Однако папа повел себя не так, как от него ожидалось; впрочем, жесткого и последовательного «несогласия с генеральной линией» он тоже не проявил. Начал с того, что просто не явился на собор, хотя и был в Константинополе. Протоиерей В. Асмус хорошо и кратко обрисовывает его двурушническое поведение: «(Вигилий) сам по себе готов был действовать в духе церковной политики императора. Вместе с тем, вынужденный считаться с мощной оппозицией западного епископата, он пребывал в постоянных колебаниях. За короткое время Вигилий четырежды письменно высказался по поводу одного и того же стоявшего на соборе вопроса, причем всякое новое его высказывание противоречило предыдущему, и в некоторых случаях папа так прямо и говорил, что прежде ошибался… (В итоге) папа Вигилий, отказавшись явиться на собор, навлек на себя его отлучение. Собор прервал с ним общение, хотя отцы и заявили, что, порывая с папой Вигилием, они сохраняют все же общение с апостольским Римским престолом».

При этом еще добавим разного рода «дособорные» обстоятельства папского жития в Константинополе – такие как взаимное отлучение папы и константинопольского патриарха Мины, «бунт» против папы собственных западных диаконов Рустика и Севастиана, отлучение Вигилия от церковного общения африканскими епископами, приказ Юстиниана об аресте папы, и картина будет полной. (Поскольку обращение христолюбивого василевса с преемником св. Петра вряд ли когда будет описано в церковно-официозных повествованиях о V Вселенском соборе, есть смысл процитировать Дж. Норвича, не связанного никакими политико-конфессиональными узами: «Его ярость была столь велика, что папе пришлось искать убежища в церкви Св. Петра и Павла. Однако едва он достиг ее, как туда ворвались императорские гвардейцы с обнаженными мечами. Вигилий, увидев их, бросился к главному престолу и уцепился за колонны, на которых тот держался. Солдаты пытались оттащить его от престола, хватая за ноги, волосы на голове и бороду, но чем сильнее они тянули, тем крепче он держался. Наконец сами колонны не устояли, и престол рухнул на пол, едва не снеся Вигилию голову. К этому времени собралась большая толпа прихожан и начала возмущенно протестовать против такого обращения с наместником Христа. И солдаты отступили, оставив торжествующего, хотя и сильно потрепанного Вигилия осматривать нанесенный церкви и лично ему ущерб. На следующий день в церковь прибыла делегация, возглавляемая Велизарием, который передал сожаления императора по поводу случившегося и заверил папу в том, что он может спокойно возвращаться в свою резиденцию, ничего не опасаясь. Вигилий так и сделал, но вскоре обнаружил, что он фактически находится под домашним арестом. В ночь на 23 декабря 551 г. папа пролез сквозь маленькое окошко дворца, на берегу Босфора нанял лодку и переправился в Халкидон, откуда он вернулся только следующей весной для участия в новом раунде переговоров… (Потом,) поскольку получалось так, что папа в течение шести лет вел двойную игру, логичным выглядел третий представленный Юстинианом документ – его указ об удалении имени Вигилия с диптихов, что фактически означало отлучение от церкви. 26 мая церковный собор официально одобрил указ императора и выразил осуждение папы, каковое имело силу до тех пор, “пока он не покается в своих ошибках”)». После собора измученного папу отпустили в Рим, по пути куда он скончался в Сиракузах (еще вопрос – своей ли смертью). Преемник Вигилия, Пелагий I (на кафедре в 556—561 гг.), также был византийской креатурой, поставленной на первосвятительский престол Нарсесом. Однако, учитывая поведение на Вселенском соборе Вигилия, да и определенную «непослушность» даже отысканных в собственных закромах пап, Юстиниан и решился на возвеличивание равеннского епископа.

О.Р. Бородин пишет о взаимосвязи этого процесса с событиями до, во время и после V Вселенского собора: «Еще до завершения византийского завоевания Италии империя вступила в этой стране в серьезный церковный конфликт. Осуждение “Трех Глав” (Феодора Мопсуэстского, Феодорита Киррского и Ивы Эдесского) (такие формы написания имен в тексте. – Е.С.) не встретило сочувствия среди наиболее авторитетных иерархов Италии. Решительно противились ему архиепископ Миланский и патриарх Аквилеи (в дальнейшем на их позицию не повлияли даже решения Константинопольского собора 553 г.). Из числа крупных итальянских прелатов лишь равеннский епископ Виктор (539—546 гг.) активно поддержал императора. В награду за помощь равеннской Церкви была предоставлена сумма годового государственного налога со всей Италии. Положение Виктора в итальянской церковной иерархии стало вскоре исключительно высоким. В отсутствие папы Вигилия, находившегося в Константинополе, а затем в Греции, он, в сущности, осуществлял викариат над другими ортодоксальными Церквами Италии… Смерть Виктора, последовавшая в 546 г., поставила перед Юстинианом I задачу найти среди итальянских священнослужителей человека, способного по своим убеждениям, волевым качествам и талантам стать одним из главных проводников в жизнь политики империи на Апеннинах. Соответствующей кандидатурой в среде равеннского духовенства император не располагал. Архиепископом был назначен малознакомый равеннцам диакон Максимиан из Полы в Истрии. Его утверждение не обошлось без противодействия со стороны будущей паствы (“не пожелал плебс его принять”) … но, утвердившись на престоле, он проявил себя незаурядным политиком. Это практически означало, что он осуществлял теперь юрисдикцию не только над теми диоцезами, которыми равеннский престол управлял с V в. на правах викариата, но и над диоцезами Миланской архиепископии и Аквилейской патриархии, где престолы занимали схизматики (т.е. раскольники по поводу «Трех глав». – Е.С.). Вскоре архиепископ Максимиан получил от императора паллиум. Это облачение на Востоке носили лишь патриархи, а в Италии – папы и (в V в.) епископы Остии. Право ношения паллиума давало равеннскому архиепископу исключительный статус в Италии… При Максимиане в Восточной Италии развернулось широкое церковное строительство, которое было бы невозможно без поддержки императора. Знаком преданности Максимиана Юстиниану I и намеком на личное знакомство с государем стало мозаичное изображение в церкви Св. Виталия: император в окружении придворных рядом с архиепископом Максимианом. Следующий равеннский архиепископ Агнелл (556—569 гг.) еще сильнее укрепил связи своей кафедры с Константинополем. При нем архиепископия получила в дар все имущество готской арианской церкви. В освященном им храме Мартина Исповедника (бывшей дворцовой церкви Теодориха. – Е.С.) также было помещено изображение архиепископа рядом с императором. Беспрецедентное усиление равеннской Церкви вскоре стало вызывать все большее беспокойство у наместника св. Петра и послужило причиной ряда конфликтов».

Но об этих и иных конфликтах, сотрясавших Равеннский экзархат во весь период его существования, мы поговорим уже в следующих главах.

Глава 9

Равеннский экзархат: от королевы Розамунды до церковной автокефалии

Как помнит читатель, византийское завоевание Италии было завершено в 565 г. с разгромом венетийских франков и ликвидацией последних мелких отрядов готов. Нарсес, лишенный мужских радостей, предавался мздоимству и выкачиванию средств из без того нищей страны (как ему это удавалось?). По крайней мере об этом пишут и Агнелл («и патриций Нарсес умер в Риме (в 574 г. – Е.С.), совершив много побед в Италии, с разграблением всех ее жителей-римлян, и упокоился во дворце; он умер на девяносто пятом году своей жизни»), и Павел Диакон в «Истории лангобардов» («Нарсес одолел и уничтожил весь народ готов и таким же образом победил и остальные… собрав притом огромное количество золота и серебра наряду с другими богатыми сокровищами»). Далее второй автор пишет, что от этого обогащения евнуха «…возникла к нему со стороны римлян, за которых и против чьих врагов он был так деятелен, великая неприязнь». И Павел Диакон передает как достоверное известную сплетню об опале Нарсеса, который в отместку за это призвал в Италию варваров-лангобардов (она оказалась настолько живучей, что ее отобразил в труде «История Флоренции» даже Никколо Макиавелли (1469—1527 гг.), однако мы обратимся к автору более древнему): «Они (римляне. – Е.С.) оклеветали его перед императором Юстинианом (здесь ошибка, тогда правил Юстин II; кто ее допустил, автор или анонимный переводчик Thietmar с сайта “Восточная литература”, сложно сказать: в переводе Ю.Б. Циркина, изданном в 2008 г. и использованном для сверки, сказано правильно – Юстин, однако, как далее убедится читатель, анонимный перевод Thietmar’а (с использованием фрагментов перевода Т.И. Кузнецовой) все же точнее, отчего и сделан выбор в его пользу. – Е.С.) и его супругой Софией и вымолвили слова: “Для римлян было бы действительно лучше, платить налоги готам, нежели грекам, где повелевает евнух Нарсес и держит нас в тягостном рабстве. Наш милостивейший государь не знает этого: но или освободи нас из его рук, или будь уверен, мы отдадим град Рим и нас самих язычникам”. Когда это дошло до слуха Нарсеса, то он кратко возразил: “Если я плохо обходился с римлянами, то я тоже нахожу это плохим”. И этим император был настолько разозлен на Нарсеса, что он немедленно послал в Италию Лонгина, чтобы тот занял место Нарсеса. Нарсес сильно устрашился этой новости и боялся, в особенности императрицы Софии, настолько, что не решался возвратиться в Константинополь. В частности, она, как будет рассказано, передала ему, что он, будучи евнухом, будет причислен к девицам в женским покоям для ежедневного прядения шерсти. Он же на это дал ответ, что хочет прясть такую пряжу, которую не сможет закончить при ее жизни (намек на призвание лангобардов. – Е.С.). После этого он из страха и ненависти уехал в Кампанию, в город Неаполь, и выслал вскоре после того посланцев к народу лангобардов с приглашением покинуть свои бедные поля в Паннонии и войти во владение Италией, обильной всеми богатствами, одновременно послал он различные виды фруктов и других изделий, которыми богата Италия, дабы еще более раздразнить их желание прийти. Лангобарды радостно приняли доброе и желанное приглашение и строили большие планы и надежды на будущее. Сразу же в Италии явились жуткие знаки, огненные ряды войск появлялись на небесах как предзнаменование великой крови, которая прольется в будущем».

Итак, повторим, что здесь нет ни слова правды, кроме, пожалуй, самого факта – всего три года Италия наслаждалась относительно мирной жизнью (и то 566 г. был омрачен страшной эпидемией чумы), после чего на нее нахлынул поток новых завоевателей, и в принципе византийцы даже не смогли воспользоваться своей победой над готами: Равеннский экзархат, созданный ими, фактически пребывал в многолетней агонии, пока лангобарды все-таки не поставили точку в его существовании, взяв Равенну (751 г.). Итак, реабилитируя Нарсеса, надо разобраться, почему и откуда на Италию свалилась эта новая беда.

Полагаем, ответ нам дал уже Прокопий Кесарийский, описывая, как Нарсес, собирая целую варварскую орду на деньги Юстиниана для победы над готами, привлек в числе прочих и лангобардов: «Король лангобардов Аудуин, побужденный к этому со стороны императора Юстиниана большими денежными подарками, и, во исполнение договора о союзе, послал ему в качестве союзного отряда лучших воинов, отобрав из своих приближенных две тысячи пятьсот человек, за которыми в качестве служителей следовало больше трех тысяч воинственных бойцов». После победы над Тотилой, однако, Нарсес «…стал все приводить в порядок. Прежде всего, желая избавиться от сопровождавших его лангобардов, производивших недостойные насилия (кроме прочих беззаконий в своей жизни, они поджигали дома, которые встречали на своем пути, и насиловали женщин, убегавших и скрывавшихся под защиту храмов), он наградил их богатыми денежными подарками и позволил вернуться домой, а Валериану и своему племяннику Дамиану велел идти с ними вплоть до границ Римской империи, чтобы во время обратного похода они не причинили кому-нибудь зла» (та же информация – у Павла Диакона, правда, изложенная с лангобардской точки зрения, без кровавых и прочих эксцессов). Надо полагать, именно этот «экспедиционный корпус», вернувшись к своим, поведал о чудесной стране, которую будет не так уж сложно завоевать ввиду истощения обеих воюющих сторон.

Павел Диакон (сам, кстати, по происхождению лангобард) называет конкретную дату начала вторжения: «Лангобарды, оставив Паннонию, отправились с женами, детьми и со всем имуществом в Италию, чтобы овладеть ею. Прожили они в Паннонии 42 года и вышли оттуда в апреле, в первый индиктион, на другой день Святой Пасхи, которая по вычислению в том году пришлась на календы апреля (т.е. 1-е число), в 568 год воплощения Господа» (иногда вторжение лангобардов тоже ошибочно датируется то 567, то 569 г.; явно этому завоеванию предшествовала отставка Нарсеса – 567 г., – что и зафиксировано в приведенной выше сплетне о том, что Нарсес отомстил за свою отставку императрице Софии). Вел новую орду король Альбоин (ок. 526 – ок. 572 гг., правил с 566 г.), незадолго до того разбивший племя гепидов (считается, что одних воинов у Альбоина было 80 000, отсюда выводят общее число переселенцев – 400 000). По вероисповеданию лангобарды в те времена были арианами, хотя и язычество среди них сохраняло сильные позиции. Интересна этимология названия племени – это не исконное самоназвание лангобардов, именовавшихся виннилерами или виннилами, а данное им прозвище, которое переводится либо как «имеющие длинные топоры» (см. родственное слово «алебарда»), либо как «имеющие длинные бороды». Казалось бы, ничего особенного, косматость варварам вроде свойственна, однако под этим определением подразумевались варварские женщины: якобы, идя в бой вместе с мужчинами, они связывали свои длинные волосы под подбородками, то ли чтобы страху нагнать, то ли чтобы врагу казалось, что против него воюют так много мужчин (искаженно, в виде легенды, эта информация приводится Павлом Диаконом). По крайней мере, когда на рубеже двух эр лангобарды впервые столкнулись с римлянами, историк Веллей Патеркул (ок. 20 г. до н.э. – после 30 г. н.э.) отметил, что лангобарды – более дикие, чем сама германская дикость.

Словно вышедший из берегов поток, лангобарды (а также примкнувшие к ним саксы, свевы и иные германские племена) стремительно захватывают Италию (несмотря на кровожадность и жестокость лангобардов, им охотно помогало местное население, включая как остатки готов, так и греко-латинскую бедноту), оставив в распоряжение византийцев лишь жалкие остатки: небольшой «островок» вокруг Равенны, связанный двумя тонкими «перешейками» с противоположным побережьем и полунезависимым от Византии папским Римом, «носок» и «каблук» знаменитого итальянского «сапога» и острова – Сицилию, Сардинию и Корсику. Фактически равеннский экзархат ограничивается Равенной и двумя Пентаполями – Морским (по побережью Адриатического моря) и Внутренним (примыкающим к Морскому). Первый включал цепь городов на побережье, тянувшихся от Равенны в сторону «итальянского каблука» – Аримин (Римини), Пизавр (Пезаро), Фан (Фано), Сену Галльскую (Сенигаллию) и Анкон (Анкону). Во второй входили: Эзиум (Иези), Кале (Кальи), Игувиум (Губбио), Форум Семпронии (Фоссомброне) и Урбин (Урбс бина, Урбино), к которым был еще присоединен оставшийся без учета Ветус Ауксим (Озимо). Также вне Пентополей остался за византийцами Форум Ливия (Форли). Еще много лет Византия будет упорно цепляться за эти земли, которые в силу объективных исторических причин уже будут стремиться к обретению независимости – в истории останутся борьба местных архиепископов с римскими папами за влияние на паству, а также мятежи против имперской власти Константинополя равеннских экзарха Элефтерия (619 г.), хартулария Маврикия (642 г.) и экзарха Олимпия (650—652 гг.) – пока, наконец, лангобарды все же не осилят экзархат в середине VIII в. Однако долгое сохранение там византийской – «ромейской» – власти вкупе с пережитками античной Римской империи привели к культурно-этническому обособлению этого региона от остальной резко варваризировавшейся Италии, оттого и пошло название провинции – Романья, то есть «земля римлян». Интересно при этом упомянуть, что московские великие князья и цари любили сладкое итальянское – «фряжское» – вино на своих застольях, и называлось оно не иначе как… романея. То самое любимое красное сладкое вино Ивана Грозного из Эмилии-Романьи автор в 2014 г. так вот запросто обнаружил в одном из супермаркетов Римини все под тем же историческим названием – Romagna… Но вернемся к началу лангобардского нашествия.

Преемник Нарсеса Лонгин попал просто в невыносимое положение – хуже того, в котором очутился Велизарий в свое «второе пришествие», ибо у Лонгина совсем не было ни денег, ни войск: он просто получил назначение из Константинополя, и все. Не имея ни казны, ни армии, он мог только наблюдать за тем, как новый враг завоевывает Италию. Агнелл пишет: «Вся Италия была в величайшей степени потрясаема скорбями. В те времена в Цезарее, около Равенны, префект Лонгин соорудил частокол наподобие стены из-за страха перед язычниками».

Альбоин вошел в Венетий, взял Верону и иные города. В Форуме Юлия (Чивидале) Альбоин посадил герцогом Гизульфа (или его отца Гразульфа), и это фриульское герцогство стало одним из сильнейших квазигосударственных лангобардских образований. По замыслу Альбоина, оно должно было ограждать его новые владения от удара из-за Альп. Взяв Медиолан, Альбоин на 3 года был задержан под Тицином доблестью его защитников. В ярости он поклялся истребить там все живое, но, когда голод заставил осажденных сдаться, Альбоин сменил гнев на милость. Позднее Тицин (уже как Павия) станет столицей лангобардского королевства, однако в начале завоевания у лангобардов не было какой-то определенной столицы; Альбоин любил Верону, где подолгу жил во дворце Теодориха. Пали Мантуя, Модена, Болонья, Форум Корнелия, Петра Пертуза… А потом случилось прелюбопытнейшее событие, одной из центральных фигур которого стал равеннский префект Лонгин, а второй – гепидка Розамунда, жена Альбоина, взятая королем «с бою».

Поистине шекспировский размах страстей и преступлений заставляет попристальнее вглядеться в этот исторический эпизод 572 г. О нем нам рассказывают как минимум пять авторов разных времен. Ближайший по времени – галло-римлянин Григорий Турский (VI в.). Он краток и повествует несколько скомкано и иначе, чем общепринято – впрочем, то, как он извратил историю Амаласунты, заставляет отнестись к его изложению с недоверием – может, он и слышит звон, да не знает, где он. Второй автор – Павел Диакон (VIII в.), который, как лангобард, был очевидно более сведущ в лангобардских же делах; кроме того, его версию рассказа в целом подтверждает (хотя с вариациями, но зато и с большими подробностями) третий автор, наш излюбленный Андреас Агнелл Равеннский (IX в.), чей авторитет, конечно, непререкаем; кроме того, как равеннец, он тоже мог знать многое, ныне нам уже неизвестное. Наконец, небольшое сообщение Сигеберта из Жамблу (XI—XII вв.) показывает, что и в то время эта древняя история пользовалась вниманием и популярностью, равно как и во времена Возрождения – Никколо Макиавелли (XV—XVI вв.) ничего особо нового не сообщает, хотя излагает все довольно подробно; чтоб не утомлять читателя одним и тем же сюжетом, сего коварного флорентийца мы цитировать практически не будем, за исключением пары фраз. Итак, начинаем.

Григорий Турский, «Деяния франков» (книга 4, глава 41): «Альбоин же, король лангобардов, женатый на Хлодозинде, дочери короля Хлотаря, покинул свою страну и со всем племенем лангобардов устремился в Италию. После того как войско было собрано, лангобарды с женами и детьми отправились в путь, намереваясь остаться там. Когда они пришли в эту страну, то скитались по ней в течение семи лет, грабили церкви, убивали епископов и подчинили страну своей власти. После смерти Хлодозинды Альбоин женился на другой, отца которой он убил незадолго до этого. Поэтому она всегда ненавидела мужа и выжидала случая отомстить за оскорбления, нанесенные ее отцу. Случилось так, что она воспылала страстью к одному из слуг и отравила мужа ядом. После смерти Альбоина она ушла с этим слугой, но их схватили и умертвили обоих. Затем лангобарды поставили над собой другого короля».

Павел Диакон, «История лангобардов» (книга 2, главы 28—31): «Альбоин, после трех лет и шести месяцев правления в Италии, погиб в результате заговора своей супруги. Причина же его убийства была следующая. Однажды в Вероне Альбоин, веселясь на пиру и оставаясь там дольше, чем следовало бы, приказал поднести королеве бокал, сделанный из черепа его тестя, короля Кунимунда, и потребовал, чтобы она весело пила вместе со своим отцом. Пусть никому не покажется это невероятным – клянусь Христом, я говорю сущую правду: я сам однажды, в какой-то праздник, видел этот бокал в руках короля Ратхиса, когда он показывал его своим гостям. И вот когда Розамунда осознала это, сердце ее поразила жгучая обида, которую она была не в силах подавить; в ней зажглось желание убийством мужа отмстить смерть своего отца. И вскоре она вступила в заговор об убийстве короля с Гельмигисом, скильпором, т.е. оруженосцем, короля и его молочным братом. Гельмигис посоветовал королеве вовлечь в заговор Передея, человека необычайной силы. Но когда Передей не захотел согласиться на соучастие в таком тяжком злодеянии, королева ночью легла в кровать своей служанки, с которой Передей находился в преступной связи; а он, ни о чем не подозревая, пришел и лег вместе с королевой. И вот, когда блудодеяние было совершено и она спросила его, за кого он ее принимает, а он назвал имя своей наложницы, за которую ее принял, то королева ответила: “Вовсе не та я, за кого меня принимаешь, я – Розамунда! Теперь, Передей, ты совершил такое преступление, что должен или убить Альбоина, или сам погибнуть от его меча” (пусть читатель осознает весь ужас этого преступления для германца, вспомнив ранее приведенную выдержку из Тацита об их целомудрии. – Е.С.). И тогда он понял, какое преступление совершил, и был вынужден согласиться на участие в убийстве короля, на что добровольно не мог решиться. Около полудня, когда Альбоин прилег отдохнуть, Розамунда распорядилась, чтобы во дворце была полная тишина, тайком унесла всякое оружие, а меч Альбоина туго привязала к изголовью кровати так, чтобы его нельзя было поднять или вытащить из ножен, и затем, по совету Гельмигиса, эта чудовищно жестокая женщина впустила убийцу Передея (в переводе Циркина – наоборот, убийца Хельмехис (Гельмигис) впущен по совету Передеона (Передея); это явная ошибка, учитывая роли и характеры обоих! Силача Передея соблазнили не для того, чтоб он давал советы! – Е.С.). Альбоин, внезапно проснувшись, ощутил опасность, которой подвергался, и мгновенно схватился рукой за меч; но он был так крепко привязан, что Альбоин не в силах был его оторвать; тогда, схватив скамейку для ног, он некоторое время защищался ею; но увы – о горе! – этот доблестный и отважнейший человек не мог одолеть врага и погиб, как малодушный; он, который завоевал себе величайшую воинскую славу победой над бесчисленными врагами, пал жертвой коварства одной ничтожной женщины. Лангобарды с плачем и рыданием похоронили его тело под одной из лестниц, ведущих во дворец. У Альбоина был гибкий стан, и все его тело подходило для битвы. В наше время Гизельперт, прежний герцог Веронский, приказал открыть гробницу Альбоина, вынул оттуда его меч и все находившиеся там украшения, и после, со свойственным ему легкомыслием, хвастался перед необразованными людьми, будто он виделся с Альбоином. И вот, по умерщвлении Альбоина, Гельмигис попытался взять власть в свои руки, что ему, однако, не удалось, потому что лангобарды, скорбевшие о смерти своего короля, замыслили умертвить его. Тогда Розамунда немедленно послала к Лонгину, префекту Равенны, просить, чтобы он как можно скорее прислал ей корабль, на котором она могла бы бежать. Лонгин, обрадованный таким известием, тотчас отправил корабль, на котором ночью и спаслись бегством Гельмигис и Розамунда, тогда уже его супруга; взяв с собой дочь короля (от первого брака. – Е.С.) Альбизунду и все лангобардские сокровища, они скоро прибыли в Равенну. Тогда префект Лонгин начал уговаривать Розамунду умертвить Гельмигиса и вступить с ним в брак. Способная на всякое зло и горя желанием сделаться владетельницей Равенны, она дала согласие на такое злодеяние. Когда однажды Гельмигис вернулся после принятия ванны, она поднесла ему чашу с ядом, которую выдала за какой-то целебный напиток. Почувствовав, что он выпил смертельный яд, Гельмигис занес над Розамундой обнаженный меч и заставил ее выпить остаток. И так по правосудию всемогущего Бога в один час погибли вместе гнусные убийцы. Пока это происходило, префект Лонгин отправил к императору в Константинополь Альбизунду вместе со всеми лангобардскими сокровищами. Некоторые уверяют, что и Передей прибыл в Равенну вместе с Гельмигисом и Розамундой и оттуда был отправлен в Константинополь, где он на играх перед народом и на глазах у императора убил поразительной величины льва (в переводе Циркина – наоборот, лев убил Передея; учитывая наличие продолжения рассказа, это нелогично, тем более что Павел потом сравнивает Передея с Самсоном – уж нам-то известно по Библии и петергофскому фонтану, кто кому пасть разорвал. – Е.С.). Как рассказывают, ему, по повелению императора, вырвали глаза, чтобы он, обладая могучей силой, не натворил какого-либо зла в королевском городе. А спустя некоторое время он, приготовив себе два ножа и спрятав их под рукава, пошел ко дворцу и обещал сообщить императору нечто весьма важное, если его допустят к нему. Император выслал к нему двух патрициев из числа своих приближенных, чтобы они выслушали его. Когда они подошли к Передею, он приблизился к ним, как бы намереваясь сказать им что-то совершенно секретное, и, схватив в обе руки спрятанные им ножи, нанес им столь тяжелые раны, что они тут же рухнули на землю, испустив дух. Так отомстил он, напоминая собой могущественного Самсона, за причиненные ему страдания и за потерю своих двух глаз, убил двух самых полезных для императора людей. Лангобарды же выбрали после совместного обсуждения Клефа, знатнейшего мужа между ними, в городе Тицине, своим королем. Этот приказал умертвить мечом многих могущественных римлян или изгнал их из Италии. После же того как он со своей супругой Ансаной пробыл год и шесть месяцев на троне, он был зарублен мечом одним своим рабом».

Андреас Агнелл Равеннский, «История архиепископов равеннских» (из раздела «О преосвященном Петре Старшем»): «В правление Юстина II, в год шестой, потомок Юстиниана, король лангобардов Альбоин (автор явно льстит варвару или что-то путает. – Е.С.), был убит приближенными в своем дворце по приказу своей супруги Розмунды (такая форма имени в тексте. – Е.С.) в четвертый день июльских календ. Я не опущу причин его убийства, которые мы знаем, но охотно предам их гласности, чтобы вы были бдительны. Однажды, когда Альбоин, веселясь, проводил час утренней трапезы и королю были принесены яства, за ними последовало сильное опьянение вином. Среди прочих чаш он приказал принести череп своего тестя, отца Розмунды. Когда череп был принесен, король велел наполнить его вином до краев и так весь его выпил; выпили также и другие, разгоряченные вином. Затем король приказал виночерпию снова наполнить череп до краев и подать его Розмунде, своей жене. Этот череп был окован лучшим золотом и усажен жемчугом и различными драгоценнейшими камнями. Протянув его жене, король сказал: “Пей до конца”. Как скоро она приняла череп, восскорбела, но внешне спокойная, сказала: “Я с радостью исполню повеление моего господина”. Потом выпила, отдала кубок виночерпию и удвоила скорбь в сердце, сдерживая жестокость в душе. Не будем отвлекаться на многое, продолжим об убийстве. В те дни во дворце короля был некий муж, человек сильный, по имени Хельмегис, который состоял в сожительстве со служанкой королевы. Призвав его, королева начала уговаривать его убить короля. Он, не соглашаясь с ее волей, сказал: “Да не будет так, чтобы я поднял руку на короля, моего господина. Ты знаешь, что он муж сильнейший, и я не смогу его одолеть”. И она: “Хотя ты и не сделаешь этого, пусть никто не узнает о нашем разговоре”. И он: “Несомненно, никогда не выйдет эта речь из моих уст. Обратись к другому убийце, а я не сделаю этого. Пожелав сделать это, ты не должна была с ним соединяться, но, после того как с королем будет покончено, сохрани верность”. Королева в неистовстве вернулась в свои покои и задумалась, как бы ей убить мужа. Придумав хитрость, она призвала свою служанку и сказала ей: “Поклянись, что не выдашь меня и не откроешь никому моих замыслов, и сделаешь все, что я тебе скажу”. После того как служанка пообещала ей это, как вы уже слышали, королева говорит: “Я ежедневно борюсь с собою в душе из-за любви к этому вот юноше, который с тобой сожительствует. Повели ему прийти в тайное место, когда ему должно будет с тобой спать, и скажи: “Скорее предадимся страсти, ибо я тороплюсь и не могу медлить”. А я надену твои одежды, спрятанные там, и он меня не узнает”. Однажды, когда Хельмегис, как имел обыкновение, пожелал спать со служанкой, она, поддавшись уговорам королевы, сказала ему: “Если не придешь в такой и такой час в таковое тайное место, мы не сможем предаться любовным ласкам, ибо, получая от королевы частые приказания, я не могу отлучаться с ее глаз надолго”. Он, согласившись, ответил: “Да будет так”. И служанка сделала так, как ее уговорила королева, и передала все эти слова своей госпоже. Когда же наступило темное время, Розмунда надела платье своей рабыни и встала в том месте, где должно было совершиться греху; как только появился Хельмегис, она начала целовать его и измененным голосом безмятежно проговорила: “Уже наступает время, когда мне нужно вернуться к моей госпоже, чтобы не приключилось мне беды, если она случайно обо мне спросит”. Тогда он остался с ней в этом месте, и она бросилась в его объятия. После того как свершилось преступление, она спросила юношу: “Кто я?” Он ответил: “Служанка королевы”. Она добавила ему: “А не королева ли я Розмунда? Разве не сказала я тебе, что я заставлю тебя совершить против твоего желания то, что ты не захотел сделать по своей воле?” Когда Хельмегис признал, что перед ним королева, то заплакал и сказал: “Горе мне, как я впал в такой грех? За что ты убила меня без меча? Кто осквернил семя короля или лег с королевой, как я, несчастный?” Тогда она стала произносить слова утешения и сказала: “Молчи! Это все совершилось на благо; однако между тобой и королем Альбоином возник такой раздор, что либо ты отомстишь ему, либо он зарубит тебя своим мечом. Прежде чем все это станет всем известно, напади на него первым; когда придет подходящий день, я пошлю за тобой, ты же приходи в приготовленное место и убей его!” Однажды, когда была приготовлена королевская трапеза, король, отсрочив пир, предавался веселью и выпил столько вина, сколько никогда не пил в прежние времена, и призвал свою супругу. После того как он взошел на свое ложе, Розмунда, войдя, начала перебирать волосы на его голове и дотрагиваться до кожи ногтями, делая это словно бы для его удовольствия. Когда он через малое время заснул, понуждаемый вином, она дотронулась до него два или три раза, чтобы проверить, действительно ли он погрузился в глубокий сон, и послала призвать соучастника своего преступления, чтобы он скорее пришел. Она унесла обоюдоострый меч, лежавший у головы короля, который тот обычно носил на боку (этот меч мы зовем “спата”), и крепко привязала его к изголовью ложа тем самым кожаным поясом, которым король препоясывал чресла, так что меч остался в привязанных ножнах. Когда же убийца пришел, намереваясь уклониться от такого преступления, чтобы не поднять руку на короля, королева, напротив, бранила его: “Если ты обнаружил, что ты немощен силами и не можешь его убить, я подниму на него руку. Скажи только, что ты бессилен духом; сейчас увидишь, что сделает слабый пол”. И эти взаимные обвинения усиливались. Когда она, применяя силу, принуждала его к убийству короля, то прибавила: “Меч его, которого ты испугался, в надежных путах и крепко привязан”. А он: “Ты знаешь, что он муж воинственный, могучий силами и крепкий руками. Он победил во многих войнах и весьма многих подчинил себе, сровнял с землей крепости недругов и, уничтожив врагов, присоединил к своим пределам города противника. И как я могу один зарезать того, кто, не боясь противника, потрясал все?” Она же со скорбью сказала ему: “Ты никак не можешь поставить мне что-либо в упрек. Вспомни преступление, которое ты совершил, ибо, если оно будет раскрыто, ты умрешь, ведь меня любят все, кроме короля. Если кто-нибудь узнает о твоем злодеянии, я прикажу тебя тайно убить”. При этих словах Хельмегис, мучимый сомнениями, вошел в покои, где отчасти из-за выпитого вина отдыхал король, приблизился к королевскому ложу и вынул меч, чтобы убить лежащего. Король же, почувствовав это, пробудился и восстал ото сна. Он попытался вытащить меч из ножен и не смог, ибо меч был крепко привязан руками его супруги. Тогда, схватив скамейку, на которую он имел обыкновение ставить ноги, король использовал ее вместо щита, но не слишком себя защитил; он громко закричал, но никого не было, кто бы услышал его, потому что по приказу его супруги будто бы ради отдыха короля все двери во дворце были закрыты. Короля одолели, и он был убит. Лангобарды пожелали лишить жизни этого человекоубийцу и с ним королеву, но, узнав об их замысле, она удалилась в Верону до того времени, как утихнет ярость народа. Но так как лангобарды бранили ее, она, опустошив дворец, с множеством гепидов и лангобардов в месяце августе приехала в Равенну и со всей королевской свитой была принята с почестями префектом Лонгином. Через несколько дней префект послал к ней, говоря: “Если королева будет связана моей любовью, пожелает войти в число моих близких и сочетается со мной браком, она будет более могущественной королевой, чем сейчас. Разве не лучше, чтобы она и свое царство удержала, и власть над всей Италией получила, чем и господство над Италией потерять и царство погубить?” Она же передала ему: “Если префекту угодно, это может совершиться через несколько дней”. Однажды Розмунда приказала приготовить баню, и Хельмегис, человек, убивший ее супруга, вошел в купальню; после того как он, разгоряченный жаром, который охватил его тело, вышел из бани, Розмунда принесла чашу, полную питья, словно так полагается королю; напиток же был смешан с ядом. Он, взяв из ее рук сосуд, начал пить. И когда он понял, что это был напиток смерти, он отодвинул от уст своих кубок и дал королеве, говоря: “Выпей и ты со мной”. Она не хотела; тогда, вынув из ножен меч, он встал над ней и сказал: “Если не выпьешь из этой чаши, я убью тебя”. Розмунда выпила против своего желания, и в тот же час они умерли. Префект Лонгин унес все сокровища лангобардов и все королевское богатство, которое Розмунда привезла из королевства лангобардов, и вместе с дочерью Альбоина и Розмунды переслал к Юстину, императору Константинополя; и возрадовался император, и наделил префекта весьма многими дарами. По этой причине вы, всякие мужи, состоящие в браке, будьте ласковы со своими женами, чтобы не потерпеть вам худшего, чем это. Смягчайте их ярость и молчите во время ссор. Есть среди вас такие, которые говорят: “Что я прикажу, будет неизменным, а что ты сказала, не будет”. Если разожжешь пожар, пеняй на себя, мне потом заботы не будет. Не смогу поверить, что ты не отведывал из таковой чаши, но ты промолчал по причине позора и стыда, как бы тебя кто-нибудь не пристыдил. Ты возглашаешь стойко: “Эта жена моя, из-за которой ты надо мной издеваешься и насмехаешься, не желает ущерба дому моему, хорошо хранит мое имущество, и ее нрав мне приятен”. Ты не можешь выразиться иначе чем миролюбивыми словами. Если же супруга не услышит таких слов, воспламенится и долго будет браниться, а муж будет в затруднении, бродя туда-сюда из страха перед супругой. Сей вот муж, который обладал царством, который сокрушил недругов, который победил в битвах, который опустошал города, который пролил кровь, который разорял государства, который уничтожил врагов; смотрите, как он был убит при помощи хитрости, и его тело было изранено ударами! Какой муж может замыслить столь гибельные злодеяния, как этот злобный женский разум? А ведь есть некоторые, кто даже друга или ближнего не принимает в своем доме без супруги, ибо жена держит первенство над мужем; хочешь не хочешь, они подчиняются желанию женщины. Узрите в прелюбодеянии египтянку, в лживости Иезавель, в раздорах Далилу, в убийствах Иаиль, в презрении к мужам Вастиду, в веселии Иродиаду, в неистовстве Сонамитянку, в гневе служанку предводителя врагов человеческих. Я говорю вам это, ибо многих мужей мы находим таковыми и весьма над ними смеемся и скорбим! Братия, мы, люди, как трава, прейдем, но, если можем, пусть не будет у нас дурной славы, прежде чем придет смерть, ибо так учили и наши святые проповедники и с ними тот великий предстоятель Петр, во времена которого случилось рассказанное нами».

Сигеберт из Жамблу, «Хроника»: «Альбоин, король лангобардов, был убит своим оруженосцем в результате происков своей жены, отца которой, Кунимунда, короля гепидов, он некогда убил в битве, а из его черепа сделал себе чашу для питья. Когда он, однажды, протянул ей эту чашу со словами: “Выпей вместе со своим отцом”, – женщина воспылала гневом и сделала так, что он был убит в постели собственным оруженосцем».

Вот такая «повесть страшна и ужасна». Добавить остается немногое. Д. Маускопф-Дельяннис осторожно пишет, что королева и советник могли быть не просто убиты (не важно, при каких обстоятельствах), а казнены, надо полагать, Лонгином (но зачем, ответа она не дает). По нашему мнению, самому Лонгину вся эта история стоила если уж не жизни, то карьеры и/или свободы – точно. И так очевидно, что женитьба на блудной королеве давала ему право как минимум претендовать на корону Италии, и этого в Константинополе не могли не видеть, равно как и простить, ведь только страшная развязка заставила префекта отправить сокровища и малолетнюю принцессу в столицу. Вряд ли там поверили в добрую волю префекта. Правление Лонгина обычно датируется 567—572 гг.; существуют различные, но ошибочные датировки, например, 569—574 гг.: известно, что Лонгин был назначен вместо Нарсеса еще до лангобардского вторжения, которое началось, как помнит читатель, в 568 г. Интересно только, что и в том, и в другом случае временной интервал правления Лонгина один – 5 лет; впрочем, английский ученый Эдвард Хаттон вообще утверждает, что Лонгин провластвовал в Равенне вплоть аж до 584 г. (когда был упомянут первый равеннский экзарх Смарагд), что представляется маловероятным; несомненно, что интрига с Розамундой вызвала подозрения константинопольского двора, увидевшего в этом женихе лангобардской королевы потенциального узурпатора – и ведь позднее некоторые равеннские экзархи или их ближайший заместитель действительно пытались стать «самостийными» владыками Италии и Рима (уже упомянутые выше Элефтерий, Маврикий и Олимпий, подробнее о которых мы еще поговорим), так что вряд ли стоит сомневаться в том, что считаное время спустя после гибели Розамунды и отправки в Константинополь сокровищ лангобардов и дочери Альбоина Лонгин как минимум был снят со своего поста, и, вероятнее всего, казнен, так как больше никаких сведений о нем не появляется. И недаром Никколо Макиавелли, автор известного «Государя», растоптавшего даже жалкие остатки морали власти (если оные вообще были, ну хотя бы видимость таковых!), повествуя об этом происшествии в «Истории Флоренции», нисколько не сомневаясь, приписывает Лонгину узурпаторские замыслы: «Лонгин решил, что наступило для него удобное время сделаться с помощью Розамунды и ее золота королем лангобардов и всей Италии. Он поделился этим замыслом с Розамундой и уговорил ее умертвить Алмахильда (так Макиавелли именует убийцу Альбоина. – Е.С.), а его, Лонгина, взять в мужья». Когда все закончилось так, как уже знает читатель, «…Лонгин потерял надежду стать королем».

После полуторагодового правления короля Клефа у лангобардов 10 лет не было короля – власть расхитили герцоги Забан в Тицине, Валлари в Бергаме, Алахис в Брексии, Эвин в Триенте и Сисульф в Форуме Юлия; кроме этих, больших, было еще порядка 30 мелких. Самыми мощными, наравне с фриульским, стали еще 2 лангобардских герцогства – Фароальд (он же Фарвальд) в 575—576 гг. завоевал Сполето и основал собственное герцогство; некий Зотто (Зоттон), возможно, еще в 571 г. основал герцогство в Беневенте. Несмотря на продолжающиеся завоевания и кровопролития, по причине варварского междуцарствия в Равенне вздохнули было чуть свободнее. Константинополь послал армию под командованием зятя императора Бадуария, судя по всему, назначенного преемником Лонгина, однако лангобарды разбили его войско, а сам он погиб в 575—577 гг. Как пишет Павел Диакон: «В то время многие знатные римляне были умерщвлены из жажды добычи, остальные были обложены налогом и таким образом были порабощены лангобардским чужакам, что обязаны были выдавать им третью часть своих плодов. Под властью этих герцогов и в седьмом году со вторжения Альбоина случилось, что были разграблены церкви, убиты священники, разрушены города, жители, разросшиеся подобно посевам, истреблялись (возможно, перевод Ю.Б. Циркина более точен – “те, кто выращивал семена, уничтожены”. – Е.С.), и большая часть Италии была захвачена и подчинена лангобардами, исключая местности, захваченные еще Альбоином». В 577 и 579 гг. варвары осаждали Рим; в первый раз – безрезультатно, во второй – римляне собрали было 3000 фунтов золота для отправки в Константинополь на военные расходы империи на Востоке – однако мудрый император Тиберий II (ок. 520—582 гг., правил совместно с больным Юстином II с 574 г., единовластно – с 578 г.) посоветовал римлянам пустить эти деньги на подкуп варварских вождей – так несостоявшееся константинопольское золото заставило лангобардов отступить от Рима – но тем самым нацелило их на Равенну. Как свидетельствует Павел Диакон: «В это время двинулся Фароальд, первый герцог Сполето, с лангобардским войском на Классис, разграбил богатый город полностью и затем отошел». Впрочем, древний автор сам себе немного противоречит, потому что из последующих строк очевидно, что варвары не просто разорили Классис, но какое-то время, пусть даже непродолжительное, владели им! Да и как сказать, непродолжительное – получается, порядка нескольких лет. Атака Фароальда датируется обычно 579 г., в 584 г. был избран королем Аутари (ок. 540—590 гг., правил с 584 г.), сын убитого Клефа, и только после этого Павел пишет о подвигах свева Дрокдульфа (Дроктульфа), отбившего Классис (а это событие вообще выпадает где-то на 588 г., так как произошло во время 6-месячной осады лангобардами крепости Комацины на острове Комо): «Затем король Автари (такая форма имени в тексте. – Е.С.) прибыл пред город Брексилл, лежащий на берегу Пада, и осаждал его (занятие Дрокдульфом этой крепости перерезало коммуникации лангобардов между Пармой и Моденой. – Е.С.); дело в том что туда бежал от лангобардов герцог Дроктульф, будучи разбитым на стороне императора, и вместе со своими солдатам храбро сопротивлялся войску лангобардов. Он происходил из народа свевов или алеманнов, вырос среди лангобардов и, ибо имел выдающееся телосложение, получил почетный титул герцога. Но, как только ему представилась возможность отомстить за свою неволю, он восстал против лангобардов. Те должны были вести тяжкую борьбу против него, в конце концов они победили его вместе с его помощниками и оттеснили его в Равенну. Брексилл был захвачен, и его стены сровнены с землей. Затем король Автари заключил с патрикием Смарагдом, тогда начальствовавшим в Равенне, мир на три года (585 г. – Е.С.). С помощью названного Дроктульфа гарнизон Равенны часто сражался против лангобардов и с помощью флота, который они построили при его [Дроктульфа] участии, вытеснили лангобардов из города Классиса. О.Р. Бородин приводит следующие подробности этой блестящей военной операции: «Дроктульф (ныне – византийский dux), воспользовавшись тем, что войско Автари было приковано к Комацине, нанес удар по гавани Классис. В результате хорошо подготовленного наступления по настилам из перевернутых лодок, через болота и лагуны между Классисом и Равенной воины Дроктульфа пробились к Классису, разрушили построенные лангобардами укрепления, ворвались в крепость, и равеннский порт вновь оказался в византийских руках». – Е.С.). Скончавшись, он был с почетом похоронен пред церковью Святого мученика Виталия, и ему была поставлена прославляющая надгробная надпись». Впрочем, О.Р. Бородин довольно убедительно высказывает мнение о том, что лангобарды в описываемый период могли дважды овладеть Классисом: «Вопрос о том, удерживали ли Классис воины сполетского герцога Фараольда, или он был сразу оставлен Фараольдом, а затем вновь завоеван лангобардами, спорен… Логичным выглядит мнение Л.М. Гартманна, что византийцы не заключили бы перемирия 585 г., если бы равеннская гавань находилась в это время в руках лангобардов. Значит, Классис был снова занят варварами незадолго до нападения на него Дроктульфа».

Упоминаемый Павлом Смарагд – первый равеннский экзарх (годы правления – 584—589). Именно с его именем связаны первые успехи византийцев в борьбе с лангобардами. Благодаря хотя бы временному занятию Дрокдульфом Брексилла византийцы отбили Модену, Альтину, Мантую, Парму, Региум и Плаценцию. Василевс Маврикий (539—602 гг., правил с 582 г.) за 50 000 солидов натравил на лангобардов франков, у которых меж собой и без того были постоянные стычки. Впрочем, возвращение Классиса было уравновешено потерей Комацины, как пишет Павел Диакон: «Другое лангобардское войско осаждало малого военачальника Франкио на острове Комацина, бывшего здесь еще со времени Нарсеса и державшегося уже двадцать лет подряд. После шестимесячной осады Франкио сдал остров лангобардам, сам он получил согласно своему желанию от короля право свободного выхода со своей женой и имуществом и ушел в Равенну. На острове нашли огромные богатства, сокрытые здесь некоторыми городами».

Вместе с тем тот же автор свидетельствует о попытке вмешательства экзарха в дела церковные, причем довольно активной: «В эти дни умер Элия, патриарх Аквилейский, управлявший в своей должности пятнадцать лет, и Север в качестве его наследника принял управление церковью. Патриций Смарагд, прибывший из Равенны в Градо, лично вытащил его из церкви и вместе с тремя другими истрийскими епископами, Иоанном Парентийским, Севером и Виндемием, тогда еще бывшим Антонием, убеленным летами патроном церкви, силой увел в Равенну. Он грозил им изгнанием, чинил им насилие и принудил их этим присоединиться к епископу Иоанну Равеннскому, который проклял три положения и во время папы Вигилия отпал от римской церкви. По прошествии же года они вернулись из Равенны на Градо. Но ни народ не хотел с ними иметь дела, ни другие епископы не признали их. Патрикий Смарагд был в качестве праведной кары поражен злым духом и вернулся, поставив патрикия Романа своим преемником, обратно в Константинополь» (588—589 гг.).

Здесь, правда, древний автор немного путает, объясняя равеннско-римский раскол все теми же пресловутыми «Тремя главами» – напротив, как помнит читатель, равеннская кафедра поддержала осуждение «Трех глав», в то время как папа вел себя двурушнически, а миланские и аквилейские прелаты как раз ушли в раскол (и если Милан «одумался» в 581 г., то Аквилея держалась аж до 698 г.). Так что здесь прав О.Р. Бородин, говоря о том, что равеннский экзарх захватил аквилейских прелатов, чтоб вырвать у них отречение от «Трех глав», осужденных на V Вселенском соборе, причем по поручению папы Пелагия II (ок. 520—590 гг., на кафедре с 579 г.). Но дыма без огня не бывает – в чем же на самом деле состоял церковный конфликт Рима и Равенны?

Как помнит читатель, возвышение равеннской кафедры началось при Юстиниане. Уже его друг архиепископ Максимиан, по-видимому, составил первый полулегендарный список равеннских предстоятелей со времен апостольских, утверждая значимость своей кафедры; много постарался его преемник Агнелл, бывший воин, которому досталось имущество арианской Церкви. Петр Старший вообще провозгласил себя папой. Все эти тенденции не могли не встревожить папский Рим. По крайней мере Максимиан и Агнелл были местными «назначенцами», Петр Старший – возможно, тоже, поскольку историк Агнелл, описывая его жизнь, говорит, что он «…был поставлен во епископа второго индикта в Риме после поста в 17 календы октября и вернулся (! – Е.С.) с миром. Граждане Равенны приняли его с безмерным ликованием; жители города Классиса выбежали ему навстречу к месту, называемому У Ноны. Тогда все, радуясь, произносили хвалы: “Бог тебя дал нам, да сохранит тебя Бог!” Тогда отроки шли перед ним с восхвалениями, так как не только взрослые были любезны, но и малыши». Так вот преемник Петра – Иоанн IV (на кафедре в 574—595 гг.) – был назначен уже Римом; а если учесть, что уже его преемник, Мариниан (на кафедре в 595—606 гг.), был не только назначен папой Григорием Великим (ок. 540—604 гг., на кафедре с 590 г.), но и являлся его близким другом, тенденция очевидна: Рим хотел контролировать Равенну, по крайней мере, в церковном смысле. Но вот столь излюбленное церковниками «чудо»! Едва римский ставленник, будь то Иоанн или Мариниан, попадал в Равенну, он тут же подхватывал на местных болотах бациллу самостийности и достойно продолжал конфликт с папским престолом. Очевидно, что «короля играла свита». О.Р. Бородин пишет: «На протяжении двух лет (593—594) ситуацию осложняло дело о паллиуме. Григорий Великий добивался, чтобы архиепископ Равенны Иоанн (574—595) надевал его только во время торжественной службы. Последний отвергал папские домогательства. Поддержавший его экзарх Роман (589—596) занялся распространением анонимной книжки (libellus), где утверждалось, что папа изменил империи. Император Маврикий потребовал, чтобы Григорий I отступился от равеннского архиепископа». Тот же автор пишет: «Согласно верному наблюдению английского исследователя Дж. Ричардса, усилению равеннской Церкви парадоксальным образом способствовало лангобардское завоевание, так как Рим оказался фактически отрезан от епархий Северо-Восточной Италии… В 592 г. сам папа был вынужден смириться с положением дел, сложившимся в результате лангобардского завоевания, и подчинить равеннской архиепископии все церкви экзархата и Пентополей (часть из них прежде подчинялись непосредственно Риму)».

Равеннская церковь пожинала все возможные выгоды из конфликта папского Рима с Константинополем, который как раз в это время продавливал признание Римом титула «Вселенский» за своим первосвященником. Кроме того, уклонение в раскол миланской кафедры отдавало миланские епархии под власть Равенны. Возвращение Милана под сень Рима, а потом сближение Рима с Константинополем после переворота Фоки (в принципе, только Рим и поддержал террористическую политику бывшего центуриона) ослабило влияние равеннской кафедры, Мариниан принес перед папой покаяние; однако взаимная поддержка с экзархом дала свои интересные плоды: право, по словам О.Р. Бородина, «…влиять на выбор очередного папы, пусть полуофициальное, но признаваемое самой римской курией. Liber Diurnus дает формулу обращения к равеннскому архиепископу в связи с предстоящим утверждением римского папы. “Просим тебя, святейший и блаженнейший отец, – гласит формула, – способствовать тому, чтобы славнейший экзарх сделал это (произвел назначение папы. – О. Б.)”. Показательно, что папская канцелярия даже в официальном документе не делала секрета из того, что авторитет архиепископа Равенны держался на его альянсе с византийской администрацией».

«Перемирие» равеннской кафедры с римской тянулось порядка сорока лет; вернемся чуть назад. В начале 590-х гг., как пишет Павел Диакон, «…в Равенне, Граде (Градо) и Истрии вновь была паховая чума, и она была столь же ужасной, как и за тридцать лет до этого». В 592 г., когда сполетский герцог Ариульф напал на Неаполь, папа Григорий заключил с ним сепаратный мир. Эта его инициатива разъярила Равенну – экзарх Роман, побывав в Риме, пошел в поход на лангобардов и выбил их из Сутрия, Полимарция, Орты, Тудера, Америи, Луцеол и Перузии. Новый король Агилульф (ок. 555 – ок. 615 гг., правил с 590 г.), в свою очередь, осаждает Рим и удаляется, только получив с папы выкуп. Самостоятельная политика папы смущает Равенну, его призывы к заключению мира с лангобардами игнорируются экзархом. Папа вступил в переписку с варварской королевой Теоделиндой – католичкой по вероисповеданию, в надежде, что она распространит господствующее вероисповедание среди лангобардов.

Политическая прозорливость папы отмечена историком С.Г. Лозинским: «Лангобарды все же продвигались вперед. Тогда римский папа изменил позицию и склонился к мирным переговорам с лангобардами, в то время как императорская власть из Константинополя требовала решительной борьбы с “проклятыми арианскими пришельцами”, будучи не в состоянии послать на помощь Италии ни одного солдата». После смерти экзарха Романа сменивший его Каллиник (правил в 597—603 гг.) пошел навстречу папе, и вместе с усилиями Теоделинды в итоге был подписан мир (599 г.). Теоретически он не устраивал обе стороны – византийцы фактически признали захват части Италии лангобардами, но при этом закрепили за собой дорогу, связывающую Римский дукат с Равеннским экзархатом; сполетский и беневентский герцоги были недовольны, хотя именно эта византийская «пуповина», отрезавшая их владения от Павии, делала их еще более независимыми. Но воистину худой мир был предпочтительнее доброй ссоры, тем более что год спустя «…весьма суровый мор опустошил Равенну и местности, лежащие вокруг морского побережья».

Однако мор прошел, и мир был нарушен Каллиником; Павел Диакон повествует, что в 601 г. «…дочь короля Агилульфа, вместе со своим мужем Гудескальком, была захвачена в Парме войсками патриция Галлиника (такая форма имени в тексте. – Е.С.) и доставлена в город Равенну». Король в ответ взял Патавию (Падую, причем византийский гарнизон был отпущен в Равенну) и Монс Силицис (Монфеличе). Видимо, эти поражения привели к тому, что Роман был отозван, а на его место поставлен уже знакомый нам Смарагд (второе правление – с 603 по 610 г.), однако новый старый экзарх продолжил терять город за городом (Кремону, Мантую, Вультурину); все, чего он смог тогда добиться, – отступавший из Вультурины гарнизон сжег крепость Брексилл. Имея на руках родственников варварского короля, византиец ловко заключил мир (603 г.), который в целом соблюдался и продолжался все правление Смарагда (исключая 605 г., когда византийцы потеряли Урбс Ветус (Орвието) и Бальнеус Регис (Банорею), а экзарх ради продления мира уплатил 12 000 солидов).

Переворот, низвергший Фоку и возведший на византийский престол Ираклия, отозвался и в Равенне сменой экзарха: смещенному Смарагду наследовал Иоанн I Лемигий (правил в 610—616 гг.). Впрочем, он продолжил политику своего предшественника, и мир с лангобардами длился до смерти короля Агилульфа (615 или 616 гг.), а ему наследовал его сын Адалоальд (Адальвальд, 602—622 гг., правил с 615 по 616 г.) при регентстве Теуделинды. Впрочем, прокатолическая и провизантиская ориентация королевы-матери и юного короля (вкупе со сведениями о психическом нездоровье Адалоальда) привели к тому, что они были свергнуты. Дальнейшие известия разнятся – то ли короля заставили принять яд, то ли он с матерью спасся в Равенну, где вскоре и скончался. Наш авторитетный источник по лангобардскому времени, Павел Диакон, обошел его дальнейшую судьбу подозрительно красноречивым молчанием. Королем стал туринский герцог Ариоальд (правил в 625/626—636 гг.), ничем особо себя не проявивший. Впрочем, разговор о лангобардских королях отвел нас немного в сторону от основного рассказа о Равенне и ее экзархах. Дело в том, что Иоанн Лемигий был убит то ли своими офицерами, то ли простыми воинами по невыясненной причине. Одна фраза источника о том, что его преемник евнух Элефтерий (правил в 616—619 гг.) «…казнил всех, кто был замешан в смерти экзарха Иоанна и чиновников», заставляет заподозрить не просто целый заговор, а, возможно, и бунт: можно заколоть отдельного правителя, но когда бьют чиновников – это уже нечто большее, чем дворцовый переворот. Сообщение об узурпации в Неаполе некоего Иоанна Компсина, на усмирение коего отправился Элефтерий, позволяет выдвинуть предположение о некоем антивизантийском движении, вышедшем за пределы Равенны, – однако не настолько грандиозном, чтоб новый экзарх не смог довольно легко его подавить (по свидетельству Павла Диакона: «В это время Иоанн из Консии (Концы) захватил власть в Неаполе, но уже несколько дней спустя патриций Элевтерий (такая форма имени в тексте. – Е.С.) прогнал его из города и убил»). О.Р. Бородин считает, что «…в событиях 616 г. можно видеть первое выступление против господства Византии сепаратистски настроенной части итальянского господствующего класса, в частности – некоторых представителей равеннской знати». Насколько это справедливо, судить сложно. Впрочем, вполне допустимо, исходя из истории самого Элефтерия. Сначала он ввязался в новую войну с лангобардами, но потерпел ряд поражений и заключил мир под условием выплаты ежегодно 5 кентинариев золота. А потом решил, видимо, возродить Западную Римскую империю со столицей в Риме и тем самым отделить Италию от Византии; претендовать на Константинополь он, как евнух, вряд ли мог в силу древнего обычая: верховную власть не мог занять калека (ведь василевс – практически Бог на земле; средневековым грекам было далеко и до своих гениальных пращуров с косой Афродитой и хромым Гефестом (когда Аристофан, а вместе с ним и все афиняне смеялись в «Облаках» над писающим Зевсом), и до германцев с одноруким Тюром и одноглазым Одином), отсюда столь частые в истории Византии кастрации, ослепления и т.д. претендентов и свергнутых правителей; единственное исключение – возвращение на царствие свергнутого Юстиниана II Ринотмета, т.е. Безносого (669—711 гг., правил в 685—695 и с 705 гг.). В Равенне Элефтерий облачился в пурпур, оформив наглядно свою претензию на высшую власть, и хотел, чтоб архиепископ Иоанн VI (на кафедре в 613—630 гг.) его короновал; тот, однако, отказался от подобной сомнительной чести, и Элефтерий направился для коронации в Рим, то ли логично предположив, что папа может оказаться более сговорчивым в пику равеннскому иерарху, то ли по лукавому совету самого архиепископа Иоанна (его отношение к происходящему О.Р. Бородин назвал «молчаливой оппозицией»; тот же автор задается справедливым вопросом: не имел ли Элефтерий намерения, требуя от Иоанна коронации, возвысить равеннского архиепископа до патриаршего сана? А то, что Иоанн «перенаправил» бунтаря в Рим, свидетельствует, что сам Иоанн в эту затею очень мало верил, – и оказался, в историческом смысле, прав). Павел Диакон в своем рассказе краток: «После этих вещей тот же патриций Элефтерий, евнух, принял права суверена (то есть восстал против центрального константинопольского правительства. – Е.С.). Когда он следовал из Равенны в Рим, то был убит солдатами в крепости Луцеоли, а его голова была доставлена императору в Константинополь». Интересно привести комментарий О.Р. Бородина по этому поводу: «В связи с событиями первого года правления Элефтерия в Италии можно предположить, что он попытался опереться на те социальные круги, которые были замешаны в смерти экзарха Иоанна Лемигия и поддерживали Иоанна Компсина. Это была сепаратистски настроенная знать, частично состоявшая на государственной службе (judices), но связанная экономическими интересами с Италией (прежде всего земельные собственники) и рассчитывавшая, что выдвинутый ею император будет способствовать удовлетворению этих интересов. Противодействие узурпатору оказали milites. В них следует видеть регулярное византийское войско, то самое, которое за три года до этого получало ругу из рук Элефтерия». Итак, у нас налицо первый прецедент равеннской «самостийности» – но далеко не последний. При экзархе Григории I (правил в 619—625 гг.) было относительное затишье.

С именем следующего экзарха, Исаакия (правил с 625 по 643 гг.), связана несколько неприглядная для обоих сторон, лангобардской и византийской, история. Король Аривальд решил избавиться от тосканского герцога Тасо и попросил Исаакия оказать ему эту услугу, за что пообещал уменьшить дань. Исаакий заманил герцога в Равенну, обещая свою помощь в борьбе с Аривальдом, и доверчивый варвар вошел в город даже без охраны. Дело было сделано, и до самой смерти короля (636 г.) у него с экзархом царил мир. Преемник его, герцог Брешии Ротари (ок. 606—652 гг., правил с 636 г.), известный созданием сборника законов лангобардов, возобновил военные действия против византийцев. Вряд ли случай, описанный Павлом Диаконом, явился непосредственным поводом к новой войне, однако он рассказан до сообщения о военных действиях Ротари: «К этому королю герцог Беневента послал своего сына Айо. И когда этот последний, по дороге в Тицин, заехал в Равенну, то по злоумышлению римлян, принял там такое питье, что потерял свой рассудок и с этого времени никогда больше не приходил в полный и здравый ум». О византийско-лангобардских военных действиях 639—643 гг. Павел Диакон пишет кратко: «Король Ротари захватил все римские города, располагавшиеся вдоль морского побережья от города Луны (Луни) в Тоскане до франкской границы. Также он захватил и разрушил Опитергий – город между Тарвизием и Форумом Юлия. Он воевал с римлянами Равенны около Эмилии, на реке Скултенна (Панаро). В этой войне со стороны римлян пало 8 тысяч, а остальные обратились в бегство. В это время в Риме случилось великое землетрясение, а затем произошло великое наводнение. После этого была язвенная болезнь такая, что никто не мог быть уверенным, что избежит смерти от большой опухоли и жара». Историк не пишет главного – что в той битве равеннцами командовал экзарх Исаакий, оставшийся на поле боя в числе 8000 своих воинов… Саркофаг его доныне стоит в базилике Св. Виталия, и на нем высечено (пер. с англ. – Е.С.): «Здесь лежит предводитель армии, который 18 лет хранил Рим и Запад для их величеств: Исаакий, опора императоров, великая слава Армении, ибо происходил он от славного армянского рода. После его славной смерти его мудрая жена Сусанна горевала беспрерывно, словно чистый голубь, лишенная ее мужа, который своими могучими подвигами стяжал славу на Востоке и на Западе, ибо с Запада и Востока вел он свои армии». Вместе с тем развили успешное наступление на Неаполитанский дукат герцоги Беневента, взяв Сорренто и, возможно, Салерно. При этом герцог Гримуальд устроил византийцам «жестокую бойню» при горе Гарган.

Но нам в очередной раз пришлось немного забежать вперед; дело в том, что во время этой неудачной для византийцев войны они еще и сами себе нанесли хороший удар изнутри, а заодно испортили отношения с Римом; и Исаакий во всем этом сыграл не последнюю роль. Хартуларий Маврикий, пребывая в Риме в 640 г., столкнулся с настоятельным требованием войска выплатить жалование. Ранее было сказано о том, что порой папы брали на себя подобную выплату. Консенсуса на этот раз не достигли, и возмущенные воины при полном попустительстве Маврикия, обвинившего папу в том, что он якобы присвоил ругу за несколько лет, которую император исправно присылал им «раз за разом», разграбили Латеранский дворец, причем кое-кто из римлян им активно помог. Экзарх Исаакий, экстренно прибывший на место, счел за благо забрать часть награбленного и увезти в Равенну. Два года хартуларий вынашивал планы, порожденные всеми происшедшими событиями, и потом, мобилизовав соучастников латеранского разгрома, внезапно выступил против Исаакия. Интересно, что Маврикий объявил собранным им войскам, что Исаакий восстал против императора и желает занять его трон; при этом он заставил присягнуть не Константу II, а себе. При встрече с правительственным войском ситуация, видимо, разъяснилась, и Маврикиевы воины предпочли за благо подчиниться власти экзарха, а голова казненного Маврикия была выставлена на столпе в равеннском цирке. Ближайшие его римские сподвижники, однако, казни не подверглись, но лишь заключению в Равенне, из которого после гибели Исаакия были вообще освобождены и вернулись в Вечный город. Из всего вышеизложенного О.Р. Бородин делает следующий интересный вывод: «Среди этих лиц, таким образом, находились люди, судьба которых была, очевидно, небезразлична римскому престолу. Возможно, и само выступление было организовано при негласной поддержке папы. Милосердие равеннских властей после смерти экзарха можно объяснить тем, что мятежники представляли весьма влиятельную в Риме оппозиционную партию, с которой равеннские нобили не хотели обострять отношения. Если так, то в выступлении хартулария Маврикия можно видеть сепаратистское восстание римской знати, опиравшейся на местное войско – exercitus». Интересно отметить пропущенную О.Р. Бородиным важную деталь, что в латеранском разгроме мог присутствовать конфессиональный момент – в то время Равенна впала в монофелитскую ересь (об этом – сразу ниже), соответственно папа римский, не разделявший это учение, тоже был для равеннцев еретиком, что и могло послужить столь бесцеремонному разграблению папского дворца; но, с другой стороны, политика всегда превалировала над верностью идеям, поэтому тайный союз папы с Маврикием был возможен, а если при этом предположить, что Маврикий мог выставить себя еще и защитником правой веры, как это чуть позже сделал в своих интересах Олимпий, тогда наше предположение перерастает в абсолютную уверенность. Разберемся с этими новыми религиозными осложнениями подробнее.

Экзарха Исаакия сменил Феодор I Каллиопа (правил в 643—645 гг.), после его смещения экзархом стал Платон (правил в 648—648 гг.), его преемником – евнух Олимпий (правил в 649—653 гг.), с именем которого связано очередное восстание. Надо сказать, что 640-е и последующие годы были особенно беспокойны и для Равенны, и для Византии: именно на этот период выпадает очередная схватка равеннской кафедры с римской. Здесь нам придется вновь немного отойти назад во времени, чтобы разобрать феномен «монофелитства». Это учение, со времен василевса Ираклия продавливаемое верховной государственной и церковной властью, признавало в Богочеловеке Христе две природы – Божественную и человеческую, но при этом лишь одну волю – так, выработав фактически новую ересь, Ираклий и патриарх Сергий при поддержке римского папы Гонория I (ок. 585—638 гг., на кафедре, на которой был утвержден равеннским экзархом Исаакием, с 625 г.) пытались примирить общество с ересью монофизитов, полностью сливавших во Христе Божественную и человеческую природы, и тем самым предотвратить отпадение от империи ее «житницы» – монофизитского Египта. Изначально Ираклий и Сергий выпестовали учение моноэнергизма – то есть наличия во Христе одной энергии (согласно Аристотелю, энергия – это «проявление конкретной природы») при двух природах, Божеской и человеческой, однако, поскольку двум природам по определению полагалось две энергии, Сергий «перекроил» моноэнергизм в монофелитство, что в 634 г. спрошенный Сергием папа Гонорий и одобрил, особо в тонкости не вдаваясь. Последовательным и, скажем так, гораздо более активным «внедрителем» монофелитства стал внук Ираклия, Констант II – хотя и не сразу. Вначале он под влиянием римского папы просто издал указ о прекращении исследования количества воль во Христе («Типос»), однако потом все более четко возникал монофелитский «разлом» между еретичествовавшим Константинополем и сохранявшим «правую веру» Римом. И в 640-е гг. Равенна как раз оказалась прямо на этом самом разломе. Пока Рим и Константинополь были относительно во всем согласны, будь то политика или религия, равеннская Церковь своих прежних центробежных стремлений не выказывала – бежать было некуда. А теперь, когда появился выбор, она повела себя, с точки зрения «правоверности», далеко не лучшим образом, предпочтя владыку земного Владыке Небесному – и тем самым впала в ересь. Однако и тут все образовалось не сразу: до 649 г. Равенна, будучи центром монофелитизма, в то же время держала себя лояльно по отношению к римским папам-антимонофелитам. Характерно, что и папа Феодор I (на кафедре в 642—649 гг.), вовсю проклиная иерархов-монофелитов, не включил в их число равеннского архиепископа Мавра (на кафедре в 642—671 гг.).

Все эти «джентльменские отношения» с Равенной и Константинополем нарушил новый папа, Мартин I (598—655 гг., на кафедре в 649—653 гг.), ярый «антивизантинист» и не менее ярый защитник правоверия, за что он в конце концов серьезно поплатился. На Латеранском соборе 649 г. он осудил монофелитство как явную ересь, а также и указ василевса о «неисследовании» воль Христа («Типос»). Предусмотрительный Мавр на собор не поехал, ссылаясь на опасность от лангобардов, а император в ярости повелел равеннскому экзарху Олимпию арестовать папу и привезти его на суд в Константинополь. Есть известия о том, как он попытался дезорганизовать работу Латеранского собора, а то и подослать к папе убийцу (что вряд ли заслуживает доверия, особенно если учесть типичную христианскую побасенку о том, что нечестивец внезапно ослеп, пытаясь поразить папу; впрочем, есть и вполне земное объяснение – что арестовавшие покушавшегося в ярости тут же ослепили его). О внезапной метаморфозе, постигшей Олимпия, вдруг превратившегося из «гонителя» в защитника веры, хорошо пишет О.Р. Бородин, давая при этом анализ действующих сил конфликта: «Предварительно Олимпию нужно было склонить на свою сторону “exercitus” как в Риме, так и в Равенне. Однако столкнувшись с тем, что “exercitus Romanus” оказывает папе безоговорочную поддержку, экзарх переменил фронт, вошел в контакт с папой, показал ему секретные инструкции императора и объявил себя независимым от империи. В течение четырех лет он, в союзе с папой, удерживал власть в Византийской Италии, пока не погиб на Сицилии (вероятнее, умер от эпидемии. – Е.С.). В будущем папа Мартин, отвечая в Константинополе перед судом по обвинению в поддержке мятежа Олимпия, спрашивал: “Как мог я противодействовать этому человеку, если он распоряжался вооруженной силой всей Италии?” Папа пытался скрыть тот факт, что именно римская militia встала тогда на защиту Святого престола. Экзарх сумел привлечь ее на свою сторону только благодаря примирению с папой. Однако социальная опора движения Олимпия определена Мартином очень четко. Это exercitus Romanus, который… к середине VII в. в основном представлял собой иррегулярное воинское формирование, составленное из представителей господствующего слоя населения городов». При этом тот же автор отмечает: «Измена экзарха Олимпия, состоявшего в союзе с папой Мартином, превратила Мавра, по верному замечанию А. Симонини, в единственную опору империи в Италии. Власть Олимпия, видимо, практически не распространялась на Равенну. Новый экзарх Феодор Каллиопа (643—645, 653 гг. – то было его повторное назначение на должность. – Е.С.) нашел Мавра в Равенне, пользующимся самым высоким авторитетом в городе и готовым принять представителя империи. Экзарх сразу же отправился в Рим, с тем чтобы арестовать папу Мартина I. Видимо, он нашел в Равенне верное империи войско» (что характерно, за время своего 4-летнего правления Олимпий так больше ни разу не побывал в Равенне, а верность равеннского войска империи подчеркивается беспрепятственным вступлением в должность Каллиопы).

Отметим этот важный момент, благодаря которому василевс, помнивший и оценивший заслуги Мавра (а о них мы еще поговорим) дарует равеннской Церкви автокефалию, сиречь полную независимость от Рима. Но пока разберемся с арестом папы Мартина, благо он довольно подробно задокументирован.

Экзарх прибыл в Рим с большими вооруженными силами – он явно опасался сопротивления со стороны римлян, хотя папско-олимпиево войско серьезно пострадало в Сицилии от болезней и арабов и возвращалось постепенно, небольшими отрядами, измученное и деморализованное. Разбитый подагрой папа, ожидая мало хорошего от Каллиопы, приказал отнести свое ложе в церковь Спасителя при Латеранском дворце, но при этом поручил встретить экзарха с честью. 15 июня 553 г., в воскресенье, экзарх вошел в Рим, переночевал в Палатинском дворце и на следующий день пошел к папе «с визитом». (Папа считал, что Феодор нарочно не пошел к нему в воскресный день, полагая, что собравшийся на службу народ защитит его.) Сначала от экзарха к папе прибыли посланцы, довольно резко заявившие, что папа со своими сторонниками готовит кровопролитие, для чего в храме загодя собраны оружие и камни, а то и спрятанные воины. Папа позволил обыскать храм; когда ничего подобного обнаружено не было, посланцы подвергли папу оскорблениям и ушли; их сменили воины, разгромившие храм и его утварь и избившие священнослужителей, пытавшихся заслонить от них ложе с папой; затем только явился экзарх, которому уже ничего не угрожало, и объявил папе о его аресте, заодно упомянув, что Мартин не получил императорского утверждения и потому занимает кафедру незаконно. Клирики вновь хотели защитить папу, но он сам приказал им прекратить сопротивление, говоря, что готов скорее сам 10 раз умереть, нежели позволить, чтобы из-за него произошло кровопролитие. Папа изъявляет согласие отправиться в Константинополь, если ему разрешат взять своих сторонников из клира, – он полагает, что дело идет только о вопросах веры, и наивно надеется доказать истинность своих воззрений перед императором и еретичествующим восточным духовенством. Каллиопа, чувствующий себя весьма неуверенно во враждебном ему Риме, хватается за эту зацепку и дает свое согласие, заявляя при этом, что он и сам верует так, как римляне. Папу переносят в Палатинский дворец, потихоньку собирают ему спутников и «багаж», и так проходит месяц с лишним; внезапно Каллиопа делает резкий и неожиданный ход – 19 июля папу переносят в порт и в сопровождении всего 6 верных слуг отправляют на Сицилию, оттуда – на остров Наксос, и потом уже, через год невыносимого заключения – в Константинополь (17 сентября 654 г.). Последовали долгие месяцы ареста, издевательств, смертный приговор – причем папе «сшили дело» вовсе не на теме монофелитства, которое этот наивный человек хотел опровергнуть; его обвиняли в политических преступлениях – участии в восстании Олимпия (что, конечно, было верно), связи с арабами, в ереси – что он не почитал Марию Богоматерью, и т.д. В последний момент василевс заменил казнь дальней ссылкой, в Херсонес Таврический, где через несколько месяцев папа умер. Римская Церковь немедленно признала его мучеником – он был ей необходим как знамя борьбы с константинопольской ересью и за независимость, хотя письма папы из ссылки свидетельствуют, что римляне не особо заботились о нем при конце его жизни из страха перед императором: «Хлеб здесь… больше известен только по имени… Я удивлялся и удивляюсь безучастию моих друзей и родственников; они совершенно забыли о моем несчастии; кажется, не хотят даже знать, существую еще я на свете или нет. Хотя Церковь римская и не имеет денег, но она богата, по благости Божией, хлебом, вином и всем нужным для жизни… На людей напал страх, так что они чуждаются даже исполнения заповедей Божиих, страх, где не должно быть никакого страха».

Видимо, умерший от изнурения и голода папа был римской Церкви гораздо нужнее…

А пока на римский престол воссел Евгений I (на кафедре в 654—657 гг.), продолживший антимонофелитскую полемику с Константинополем, так что ему уже угрожали участью Мартина, – благо василевса отвлекли войны с арабами, на которую папа, впрочем, дал Константу свое пастырское благословение. Лангобардский престол после смерти Ротари (652 г.) наследовал было его сын Родоальд (р. в 626 или 637 г. – 653 г., правил с 652 г.), однако после пяти месяцев правления был убит мужем обесчещенной им женщины, и королем стал герцог Асти Ариперт I (правил с 653 по 661 гг.). После его смерти лангобардское королевство временно разделилось, так как он завещал его своим сыновьям, Перктариту (Бертари, 645—688 гг., правил в 661—662 гг. и с 671 г.) и Годеперту, которые немедленно стали враждовать друг с другом. Этим воспользовался герцог Беневента Гримуальд: Перктарит был изгнан, Годеперт убит, Гримуальд стал новым королем (610—671 гг., правил с 662 г.). Впрочем, у Перктарита еще оставались сторонники; возможно, учитывая неурядицы в королевстве лангобардов, василевс Констант решил натравить на них франков, но когда Гримуальд одолел их при помощи военной хитрости (оставил свой лагерь с запасами вина, торжествующие франки напились, а он вернулся и перебил их), император решил действовать сам – высадился в Таренте, повел византийские войска на Беневент и осадил его (663 г.).

О перипетиях той войны Павел Диакон повествует следующее: «В эти дни император Константин, которого еще называли Константом, возымев мужественное желание освободить Италию из рук лангобардов, оставил Константинополь и, выбрав путь вдоль побережья, сначала прибыл в Афины, а оттуда пересек море и высадился в Таренте… Оттуда… (он) вторгся в земли Беневента и взял почти все города лангобардов, через которые проходил. Он также храбро напал и взял штурмом Луцерию, богатый город а Апулии, разрушил его и сровнял с землей. Однако Агерентию он взять не смог благодаря очень хорошим укреплениям этого места. Вслед за тем он со всей своей армией окружил Беневент и начал энергичную осаду. В это время герцогство держал Ромуальд, сын Гримуальда, который был еще юношей. И как только он узнал о приходе императора, то послал своего наставника по имени Сесуальд на другую сторону Пада (По), к своему отцу Гримуальду, умоляя того прийти как можно скорей и привести сильную подмогу своему сыну и беневентцам, которых он сам и взрастил. Когда король Гримуальд узнал об этом, то, не мешкая, отправился со своей армией в Беневент, чтобы оказать помощь своему сыну. Многие лангобарды оставили его по дороге и вернулись домой, говоря, что он, ограбив дворец, теперь возвращается назад в Беневент и больше уже не вернется. Тем временем армия императора энергично штурмовала Беневент с помощью различных боевых машин, а, с другой стороны, Ромуальд со своими лангобардами храбро сопротивлялся, и хотя он не смел, со своим маленьким войском, сойтись в рукопашной со столь многочисленным врагом, но все же часто посылаемые им юноши врывались во вражеский лагерь и учиняли повсюду большую резню. И тогда его отец Гримуальд, который теперь спешно шел к нему, послал к сыну с вестью о своем приближении того же самого наставника, о котором мы говорили выше. И когда тот подошел к Беневенту, то был схвачен греками и предстал перед императором, который спросил его, откуда он прибыл. И он сказал, что пришел от Гримуальда, чтобы сообщить о его скором прибытии. Император сразу же очень встревожился, собрал совет со своими приближенными о том, каким образом заключить договор с Ромуальдом, с тем чтобы вернуться в Неаполь. Приняв в качестве заложницы сестру Ромуальда по имени Гиза, он заключил с ним мир. Он приказал наставнику Сесуальду подойти к стенам, угрожая ему смертью, если он как-нибудь известит Ромуальда или кого-либо из горожан о приближении Гримуальда, но требуя, чтобы он, напротив, объявил бы, что король не придет. Он обещал сделать так, как угодно ему, но когда оказался около стен, то сказал, что хочет видеть Ромуальда. И когда Ромуальд быстро подошел к тому месту, он так сказал ему: “Будь стоек, хозяин Ромуальд, будь уверенным и не тревожься, поскольку твой отец вскоре придет тебе на помощь. Знай, что этой ночью он, вместе с сильной армией, остановился около реки Сангр. Я только молю Вас быть милостивым к моей жене и детям, поскольку этот безбожный народ не позволит мне остаться в живых”. Когда он произнес это, его голова была отрублена по приказу императора и брошена в город с помощью боевой машины, называемой камнеметом. Эту голову Ромуальд приказал принести к нему и плача целовал ее и распорядился, чтобы она была похоронена в подходящем гробу. Затем, опасаясь внезапного появления короля Гримуальда, император прекратил осаду Беневента и ушел в Неаполь. Однако граф Капуи Митола навязал ему сражение и победил его армию у реки Калор, в местечке, которое и до сего дня зовется Pugna (битва). Говорят, что после того как император пришел в Неаполь, один из его военачальников, по имени Сабурр, попросил у своего сюзерена 20 тысяч солдат и дал обещание сам вести войну против Ромуальда и одержать победу. И когда он получил войско, то подошел к местечку Форин и разбил там лагерь. Узнав об этих вещах, Гримуальд, который уже пришел в Беневентум, захотел выступить против него. Его сын Ромуальд обратился к нему: “В этом нет необходимости, если ты дашь мне хотя бы часть своего войска. Под Божьим покровительством я сражусь с ним, и когда разобью его, то заслужу великую славу, которая воистину будет украшением твоей власти”. Так и было сделано, и когда он получил часть войска отца, то с ней, а также и со своими собственными людьми выступил против Сабурра. Перед тем как начать битву, он приказал протрубить в трубы на все четыре стороны и сразу же, пренебрегая опасностью, поскакал в атаку. И пока обе линии дрались с большим упорством, один человек из войска короля, по имени Аламонг, который должен был нести королевское копье, взял это копье двумя руками и с яростью ударил им одного небольшого грека, вырвал его из седла коня, на котором тот скакал, и поднял в воздух вниз головой. Когда войско греков увидело это, то его охватил беспредельный страх, и оно сразу же обратилось в бегство и было наголову разбито, с великим ущербом, принеся этим бегством себе гибель, а Ромуальду и лангобардам – победу. Так Сабурр, который обещал, что добудет для своего императора у лангобардов трофей победы, вернулся к нему всего лишь с несколькими людьми и заслужил позор. А Ромуальд, когда победа над врагом была одержана, вернулся в Беневент с триумфом и доставил своему отцу радость, а всем остальным – чувство безопасности, поскольку теперь исчез страх перед врагом. Но император Констант, когда нашел, что ничего не может предпринять против лангобардов, направил всю грозу своей жестокости против своих собственных подданных – римлян. Он оставил Неаполь и направился в Рим. Папа Виталиан со своими священниками и римским народом вышли встречать его к шестому от города мильному столбу. И когда император пришел к порогу св. Петра, то преподнес паллиум с золотым шитьем и, оставаясь в Риме 12 дней, он сносил все построенные в древние времена здания, имевшие украшавшие город металлические части, и дошел до того, что даже снял крышу церкви Благословенной Марии, которая одно время называлась Пантеоном и была основана в честь всех богов, а теперь, по согласию прежних правителей, стала местом всех мучеников. И он забрал оттуда бронзовые плиты и послал их, вместе с другими украшениями, в Константинополь. Затем император вернулся в Неаполь и прошел сухопутным путем в город Регий и, ступив на землю Сицилии, он во время седьмого индикта, обосновался в Сиракузах и навлек такие несчастья на народ – жителей и землевладельцев Калабрии, Сицилии, Африки и Сардинии, о каких никто никогда не слышал, так что даже жены были разлучены с мужьями, а дети – с родителями. Народ этих областей претерпел еще и много других неслыханных вещей, так что ни у кого не оставалось надежды остаться в живых. Даже священные сосуды и сокровища святых церквей Господа были разграблены по приказу императора и по жадности греков. И император оставался на Сицилии с седьмого по двенадцатый индикт, но наконец понес кару за такие великие несправедливости и был в бане предан смерти своими собственными слугами» (15 сентября 668 г.).

Но вернемся пока к событиям 663 г., и даже потом еще более ранним; усмирив недоброжелателей в Павии, Гримуальд упрочил свою власть, а потом, считая себя отныне свободным от всех договоров с византийцами, напал на Равеннский экзархат. Пока мы упустили из поля зрения архиепископа Мавра, и пора к нему вернуться. О.Р. Бородин пишет: «Резкое ослабление позиций папства поднимало акции равеннской архиепископии, но и в этой ситуации Мавр не допустил ни одного опрометчивого шага. Началась всесторонняя подготовка к борьбе с Римом. В эти годы Мавр многократно посылал богатые дары императору Константу. При нем был выплачен колоссальный налог в 15 000 солидов с сицилийских владений архиепископии сразу за 15 лет (всего иерарх собрал на Сицилии, однако ж, 31 000 солидов и 50 000 модиев зерна, так что в столицу отправилось далеко не все. – Е.С.). Экспедиция, организованная Мавром в Сицилию, ставила целью доставить архиепископии средства для ведения борьбы. Укреплялись личные связи архиепископа с крупнейшими представителями императорской администрации. Экзарху Каллиопе были предоставлены дом в Римини и обширные церковные имения на условиях льготного эмфитевсиса… Вскоре войсками экзарха был разгром лен небольшой город Вогенца в дельте По, епископ которого отказывался принять монофелитство. Территория диоцеза Вогенцы была, по существу, присоединена к равеннской архиепископии. В архиепископской канцелярии спешно изготовлялись подложные документы: эдикт императора Валентиниана III о предоставлении равеннскому архиепископу власти над 14 диоцезами Восточной Италии и “Мученичество св. Аполлинария” – житие, из которого вытекало, что христианские общины в Равенне и в Риме сложились как равноправные и практически одновременно. Получила оригинальное оформление равеннская церковная литургия, имевшая определенные отличия от римской. Вскоре она стала оказывать влияние на литургическую практику других итальянских Церквей. Новый папа Виталиан (657—572) первым среди римских понтификов признал Мавра архиепископом. Видимо, вскоре после этого Мавру впервые удалось получить от императора грамоту, предоставляющую ему церковную самостоятельность. Ее формулировка, однако, не отличалась особой четкостью, и архиепископская дипломатия продолжила работу. В 666 г., когда император Констант II находился в Сиракузах, к нему выехал из Равенны экзарх Григорий (II; правил с 660-х гг. предположительно до 678 г. – Е.С.) с подарками архиепископа и обоими фальсифицированными документами. Речь шла о том, чтобы предельно четко и недвусмысленно определить новые права равеннской архиепископии. Составленный в Сиракузах документ – jussio, утвержденный 1 марта 666 г., предусматривал следующее: 1) Равеннский архиепископ объявляется полностью независимым от римского престола, а Равеннская церковь – автокефальной; 2) Равеннскому архиепископу предоставлено право ношения palliumʼa без каких-либо ограничений; 3) Новый архиепископ Равенны должен впредь посвящаться в сан тремя местными епископами – суффраганами без всякого участия Рима. Таким образом, указанный документ предоставлял равеннскому архиепископу беспрецедентную самостоятельность. Достаточно сказать, что с V в. никто в Италии, кроме папы, не посвящался в сан своими суффраганами. На Востоке такого порядка придерживались только при возведении на престол патриархов. Равеннская архиепископия стала единственной церковью Запада, не признающей примата папы. Ее предстоятель получил право высшей юрисдикции над группой диоцезов, определенных в подложном эдикте Валентиниана III. Можно согласиться с А. Кариле, что равеннский архиепископ уже фактически осуществлял эту юрисдикцию и прежде, но, конечно, признание таких полномочий в качестве официальных было этапным моментом в развитии территориальной экспансии равеннской Церкви. В целом достижение равеннской Церковью автокефалии стало триумфом политики архиепископа Мавра. Естественным следствием декрета об автокефалии был полный разрыв отношений равеннской Церкви с Римом. Папство, конечно, не могло примириться со столь откровенным покушением на свой авторитет. Застраховавшись от вмешательства экзарха поддержкой, оказанной императору Константину IV во время мятежа узурпатора Мезеция, папа Виталиан вызвал архиепископа Мавра в Рим. Мавр ехать отказался. Папа объявил проклятие отступнику. Мавр в тех же высказываниях проклял римского папу. Все контакты между римской и равеннской Церквами надолго пресеклись. Робкие антиравеннские акции папства (обращение с просьбой к императору, чтобы он заставил Мавра приехать в Рим на собор, перенос столицы диоцеза Вогенца в Феррару на занятую лангобардами территорию) ничего не могли изменить. После почти тридцатилетнего правления Мавр умер с репутацией освободителя Равенны от “ига римлян”».

Глава 10

Закат Равеннского экзархата: от потери автокефалии до взятия Равенны лангобардами

Так равеннская Церковь достигла своего апогея, за которым неминуемо – и довольно скоро – последовал упадок. В 671 г., вместе с Мавром, умер и лангобардский король Гримуальд. Его малолетнего сына Гарибальда (р. в 665г., правил в 671 г., дальнейшая судьба неизвестна) сверг вернувшийся в Италию Перктарит – первый католик на лангобардском троне, умерший в 688 г. при невыясненных обстоятельствах. Одно из главных достижений его правления – заключенный около 680 г. мир с Равеннским экзархатом. Этот мир не только фиксировал владения византийцев и лангобардов по типу status quo, но и, что интересно, положил начало торговле: только в экзархате варвары могли приобретать соль и пряности (зафиксировано дополнительным торговым соглашением 715 г.).

А в это самое время в Равенне происходили события небывалые – форменная война архиепископа Феодора (на кафедре в 677—688 гг.) с собственным клиром – экзархом тогда был его тезка, Феодор II (правил в 678—686 гг.). Историк Агнелл не жалеет черных красок для портрета человека, не только угнетавшего и обиравшего подчиненное духовенство (а ведь и сам Агнелл был лицом духовным – аббатом, поэтому явно вступился за честь корпорации), но и продавшего автокефалию Риму. В принципе обрисованная Агнеллом схема церковной «пищевой цепи» действует и поныне.

Итак, приведем обширный рассказ Агнелла практически целиком, поскольку первоисточник всегда намного ценнее его пересказа, опустив лишь то, что к делу не относится: «Феодор, тридцать шестой предстоятель равеннской Церкви, был молод годами, ужасен обликом, страшен видом и исполнен всяческих козней. Он был рукоположен своими епископами в церкви Апостолов, в Равенне. Наши старцы передали, что он совершил весьма многие злодейства. Удивляюсь, каким образом он смог среди своих злодеяний занять архиепископскую кафедру. Установления Церкви, принятые во времена папы Феликса между священнослужителями, клиром и архиепископом, пребывали неизменными вплоть до его вступления на кафедру. Предадим гласности его жестокость. Феодор украл у клириков четвертую часть их доходов. Записанные постановления Церкви содержали это правило, и он предписал сжечь их на костре. Он назначил количество хлебов, уменьшил меры вина, а затем прибавил и многие другие бремена, которые не могу вверить здесь скорбному перу, когда пробую перейти к прочему. Итак, в те дни сделался сильный голод по всей этой земле, и архиепископ поглотил хлеб всей области. Когда же священнослужители не нашли, где купить хлеба, пришли к Феодору с просьбой, чтобы он оказал им помощь. Он же, призвав архидиакона по имени Феодор и архипресвитера, также по имени Феодор, сказал им: “Скажите священнослужителям, Церкви и всему клиру: “Почему вас снедает нужда голода? Если откажетесь от всей четверти церковных доходов и столько получите в течение года за четверть даров по заботливости архиепископа, тотчас облегчу вашу нужду”. Они долго сдерживались, но, когда голод усилился, согласились, и с того времени четвертая часть доходов отнимается у клириков этой вот Церкви до сего дня. Обычаи Церкви относительно каждого обряда, записанные в отдельных свитках, Феодор похитил и сжег огнем. Однажды он сидел на престоле, приличествующем его званию, и когда священнослужители и клирики роптали против него об обычае Церкви и о том, каким образом один может иметь такую власть вследствие своего положения, он, видя, что они его пересиливают, сказал при всех: “Верьте мне, сыны, ибо я не присваиваю себе ваш обычай, но более приумножаю”. И, дав обязательство на собрании Церкви, он велел принести к нему все до одного обычаи, записанные где бы то ни было. Ему в дурном ухищрении его сердца было угодно, когда ему были принесены многие записи. Он принял их, словно бы с радостью, перед всеми являя спокойное лицо, но в сердце его была мучительнейшая рана, и сказал им снова: “Ищите еще, что найдете, и будет столь великое подтверждение договора между мной и вами, что никогда между вами и моими преемниками не возникнут раздоры”. Они снова удалились и усердно обыскали все и найденное, что смогли отыскать, принесли к нему. Он коварно принял все записи и сказал им: “Сейчас идите, чтобы я наедине с собой поразмыслил, каким образом это подтвердить, и жалоба никогда не повторится”. И, приняв все, сложил записи в отдельные книги и сжег в огне печи в своей бане. Таковые клятвопреступления этот архиепископ совершил по отношению к своим овцам и обманул их злым обманом. О если бы он имел не престол пастырский, а место наемника! На своей кафедре он был как волк в стаде, лев среди четвероногих, коршун среди пернатых, буря среди зрелых плодов. Что помогло этому архиепископу? Еще и до сего дня, когда клирики показывают место захоронения, где покоится похороненное и разложившееся его тело, они, пожалуй, и лет через сто восемьдесят будут произносить в его адрес поношения и проклятия. А прочие, которые не знают этого, говорят: “Сведите нас туда, где покоится этот самый несправедливый архиепископ!” …Феодор, архиепископ этого города, не отступал от начатых им бесконечных злодейств. Когда он относился с любовью к пресвитерам, удалял всех диаконов; наказав их, он вновь приближал диаконов к себе и ненавидел пресвитеров. Негоднейший сеятель сеял среди клира такие разногласия и брал дань с обеих сторон. После того как архиепископ вверг всех в нищету и привел недостачей в большой убыток, все вознегодовали величайшим негодованием вследствие сильной нищеты. Ибо в канун Рождества Господня, когда было ночное бдение, священнослужители пришли единодушно к архипресвитеру Феодору и архидиакону Феодору и сказали им: “Скажите нашему господину архиепископу, что он дурно поступает с нами, достаточно нас притесняет или тревожит, многие тяготы на нас возлагает, которые мы не можем терпеть. При случае он отнимает у нас четверть доходов, нарушает апостольские установления, сжигает записи церковных обычаев, отменяет списки клириков, изгоняет нас из лона Церкви, пренебрегает евангельскими заповедями, сокрушает плоть, расхищает средства пропитания, присваивает имущество, всеми силами стремится заставить нас платить ему дань. Мы не можем сносить его злобу”. Пойдя к архиепископу, они довели слова клириков до его слуха. Он, выслушав все сказанное, немедленно пришел в озлобление, схватил копие (небольшой нож с треугольным обоюдоострым лезвием, употребляемый для раздробления “Агнца” (части большой просфоры) и вынимания частиц из просфор при богослужении. – Е.С.), как дротик, и сказал им: “Это вы раздражаете клириков, вы эти слова вкладываете в их уста. Конечно, тот, кто сказал такое, никогда не достигнет лучшего”. И, повернувшись к архипресвитеру, сказал: “Ты – вдохновитель этих преступных слов, ты – глава разногласий среди клириков, ты целиком и полностью мой жесточайший враг, ты подстрекатель народа и во всех отношениях опасный противник. Я так обойдусь с тобой после этого праздника, что ты никогда никому другому не будешь докучать речами”. И в таком гневе все пошли к церкви Блаженной Приснодевы Марии служить ночное бдение. И после того как служба была совершена, архипресвитер и архидиакон передали слова архиепископа всему клиру; все возмутились и, посовещавшись друг с другом, поодиночке разошлись по домам. Тогда архипресвитер Феодор отправился к архидиакону Феодору, своему собрату, в монастырь Св. апостола Андрея, основанный недалеко от церкви готов, близ дома, называемого Маринин. Когда он колотил в дверь, подошли монастырские слуги спросить стучащего, кто он. И он ответил: “Я”. Они же, быстро отойдя, рассказали архидиакону: “Архипресвитер Феодор колотит в дверь, желая войти к тебе”. Другой слуга быстро подошел и сказал, что архипресвитер в монастыре. И архидиакон говорит: “Что пользы от того, что мы беседуем, ибо мы не дошли до действий?” И монастырские сказали архидиакону: “Что это, что вы гневаетесь? Он тебе как близкий родственник, если он одних с тобой мыслей; поговори с ним, не разделяйтесь. Что если архиепископ против тебя свирепствует, а он за тебя словечко замолвит?” И архипресвитер Феодор вошел в ранее упомянутый монастырь, и собратия побеседовали друг с другом; перед тем как расстаться, они разговаривали между собой: “Как бы сделать нам неизменными те замыслы, о которых мы беседовали?” Архипресвитер сказал: “Да будет Всемогущий Бог Посредником между мной и тобой в Судный день, а равно и этот апостол Его; кто нарушит слово, с того Бог спросит причину обмана”. Архидиакон ответил: “Да будет, да будет так! Между нами закреплено такое окончательное решение, которого никто не сможет нарушить”. Архипресвитер продолжил: “Пусть все пресвитеры этого вот дома соберутся ко мне, ты же созови всех диаконов и прочих клириков. Пойдемте к церкви Блаженного Аполлинария и, войдя в дом мужа-антиохийца (т.е. св. Аполлинария. – Е.С.), встанем там и там же отслужим миссу (так в использованном переводе, более распространена форма “месса”. – Е.С.). Пусть никто сегодня не служит с архиепископом. Отвергнем его, ибо он нам не пастырь”. Сказав это, архипресвитер удалился. Той же ночью все клирики пошли к церкви Блаженной Приснодевы Марии служить торжество миссы; и архипресвитер и архидиакон тайно поговорили со служащими, пришли к согласию, и те воскликнули: “О если бы так сделалось прежде, чтобы не впадать нам в столь великую нищету!” Когда была отслужена мисса в церкви Апостолов, занялась заря, и когда Фебов свет осиял землю, все клирики единодушно пошли к церкви Блаженного Аполлинария, расположенной в городе, прежде называвшемся Классис, и, восклицая, зарыдали в тягостном расположении духа. После того как солнечные лучи воссияли на небе, случилось так, что вышеупомянутый архиепископ послал, по обычаю, нотария призвать священнослужителей, чтобы ему, архиепископу, идти в церковь и служить миссу. Тот, отправившись, не нашел никого из клира и по возвращении объявил об этом архиепископу. Архиепископ сказал: “Возможно, они спят, потому что этой ночью утомились, и по этой причине их угнетает сон”. Отложили служение почти до первого часа дня, и архиепископ снова послал нотария, а тот, не найдя никого из клириков, объявил архиепископу, что никого нет. И архиепископ говорит: “Что это? Какой уже час? Если не все придут, то хотя бы будет кто-нибудь, кто придет?” И некто из его окружения сказал: “Да взвесит наш господин мои слова: среди своих священнослужителей ты не найдешь сегодня никого, кто бы приблизился с тобой к престолу в этот праздник”. И архиепископ спросил: “Почему?” Тот ответил снова: “Потому что все отправились по Цезарейским тропам и ушли к Святому Аполлинарию и там служат миссу; туда перешли пресвитеры, диаконы, субдиаконы, аколиты, гостиарии, чтецы и певцы с разнообразным клиром; из них ни одного не осталось, церковь пуста, нет ни одного стража. Они объявляли, что понесли весьма сильный ущерб и перешли туда”. Тогда архиепископ поднялся с трона, где он сидел, и, ударив себя по лбу, сказал: “Увы, я побежден!” Издавая вздохи, идущие из глубины сердца, и оплакивая самого себя, он вошел в свои покои. Народ же в церкви дивился, не зная причины такого поступка. Итак, совершив это, архиепископ немедленно послал благородных мужей на самых резвых конях, чтобы весь клир, убежденный ими, вернулся в церковь. Когда клирики увидели этих мужей, подъезжающих к ним, они все тотчас поднялись, опустили лица к земле и, прежде чем заговорили посланцы архиепископа, великим гласом сказали: “Удалитесь, ибо мы имеем не пастыря, но убийцу. Когда он входил в эту овчарню, он давал обещание делать не то, что он сделал”. “Восстань, святой Аполлинарий, служи нам миссу в день Рождества Господня. Тебя нам дал святой Петр как пастыря. Потому мы – твои овцы. К тебе прибегаем, спаси нас. Не здесь ты принял рукоположение, но сам Апостол благословил тебя своими руками и сообщил благодать Святого Духа; к нам он направил тебя, и мы приняли твою проповедь. Ты послан, чтобы управлять, а не уничтожать. Ты стоишь перед Справедливым Судией, поборись за нас, сокруши кровавую пасть волка, чтобы ты мог отвести нас на приятные пастбища Христовы”. “Если ты не восстанешь и сегодня, в день Рождества, не станешь служить миссу, мы все единодушно уйдем из твоего дома и отправимся в Рим к блаженному Петру, твоему учителю, и с рыданиями упадем перед ним ниц, и с громкими стенаниями, безмерным плачем и великими воздыханиями скажем: “Мы были у твоего ученика, нашего предстоятеля и проповедника, которого нам дал ты, и он не пожелал служить миссу в столь знаменательный день Рождества Господня. Или освободи нас от него, или дай нового пастыря, который убережет нас от дракона, который будет жить в городе и сострадать нашим скорбям. Вот ты сам, пастырь добрый, знаешь, что многие из твоих овец из-за немалых тягот и голодной нужды ушли и отступили от Святой Заповеди и Твоего учения, потому что душил их негоднейший предстоятель”. Если же он нас не услышит, направимся оттуда в Константинополь к императору и попросим у него отца и пастыря”. При этих словах с обеих сторон начались столь великий плач и необыкновенное рыдание, что те, кто вернулся к архиепископу, по причине неумеренных слез и неясной речи всех этих клириков едва были в состоянии передать их слова и не смогли выполнить возложенного на них поручения. Тогда опечалившийся архиепископ Феодор, страшась происходящего, с великой поспешностью прошел во дворец и поведал все, что с ним приключилось, патрицию (т.е. экзарху. – Е.С.), говоря: “Бросили меня мои овцы, я лишен пастырской почести, отвергнут и удален. Стадо Господне, врученное мне, просит себе другого пастыря; они поспешили в Классис и, войдя в церковь Блаженного Аполлинария, обвиняют меня перед Богом и насмехаются надо мной”. Патриций тотчас же послал благородных мужей, чтобы те призвали всех клириков назад, а он, патриций, восстановит все их прежние обычаи. Клирики же, возмутившись, заплакали и сказали: “Если мы достигнем Константинополя, мы еще и на этого экзарха пожалуемся, ибо прежде он не желал исправить архиепископа. Не пойдем, но до девятого часа будем ждать блаженного Аполлинария, нашего архиепископа; если же он промедлит, пойдем в Рим”. И благородные мужи воротились, проливая обильные слезы, объявили услышанное архиепископу и патрицию и зарыдали. Они еще добавили, что в самой церкви отдавались эхом столь великие плач и рыдание, каких никогда не слыхали и не видали во всем Классисе: “Мы с ними горько заплакали, еще услышав и их скорбные голоса”. Тогда архиепископ, весьма пораженный скорбью, пожелал упасть к ногам патриция; с сильным плачем он сказал: “Умоляю твое милосердие, да не будет тебе неприятно пойти туда, испытывая ради меня усталость; поручись за меня, что я сделаю все, что обещаю, согласно тому, как им угодно, и буду иметь долю от церковного имущества не большую, чем любой из них”. Тогда патриций приказал возложить на своего коня фалеры (знаки своего достоинства), сел на него и поехал к гробнице вышеупомянутого мученика; созвав к себе всех клириков, он произнес кроткие и умиротворяющие слова и привел их назад с собой, обещая все исправить, как вы и прежде слышали. И они пришли, и, когда день уже клонился к вечеру, отслужили миссу и вечерню вместе с усмиренным архиепископом. На другой день экзарх пришел в церковный дом и сел с архиепископом и всеми пресвитерами, позади них стояли диаконы; вместе со всем клиром церкви они принимали участие в этом противостоянии. Когда они сказали друг другу много взаимно враждебных слов, архиепископ был изобличен, и тотчас же честь и достоинство всех клириков были восстановлены, богатства Церкви были разделены, и среди них не осталось никого, кто бы не имел какой-нибудь части церковного имущества; и когда еще были отпущены жалобщики и должники из слуг клириков, все, радуясь, пошли в свои монастыри и благословляли Бога. То, чем прежде пользовался один архиепископ, позже было разделено между всеми клириками, и с того дня, прежде чем новый архиепископ примет рукоположение, между ним и священнослужителями заключался такой договор, что слуги клириков могут рассчитывать на покровительство и заботу. Итак, через некоторое время этот предстоятель, храня в сердце гневную мысль о том, как бы навредить подчиненным ему священнослужителям, вспомнил причиненное ему зло; и так как Феодор не мог, как желал, обогащать свою родню за счет имущества Церкви, он тайно послал доклад папе Агафону, чтобы тот вызвал его в Рим, словно для обсуждения дела Святых Божиих церквей в кафолической вере. Папа тотчас же написал послание, чтобы предстоятель равеннской Церкви поспешил в Рим ради святой и безукоризненной кафолической веры. Феодор, показав послание и прочтя его перед всеми своими священнослужителями, повернул его текстом к себе и спросил их: “Как вам кажется? Вот вы видите апостольское послание и знаете, что оно содержит; как вам кажется? Без вашей воли я ничего не сделаю. Пусть объединит нас общий замысел, братия, одна воля, разделим один дух и отличимся этим”. Они же, отвечая в простоте, ибо не знали тайного замысла, сказали: “Подобает нам ради веры Святой и Православной Церкви Божией даже подвергнуться смертельной опасности”. Когда же Феодор приехал в Рим, он отдал себя и свою Церковь в подчинение римскому архиепископу. Римский архиепископ, довольный тем, что приобрел утраченное его предшественниками, с изъявлениями радости принял Феодора и согласился на все, что тот потребовал, и щедро даровал по его желанию все, что тот просил. Когда папа Агафон умер, Феодор привел все условленное в исполнение с его преемником Львом; они заключили друг с другом соглашение, что папа будет рукополагать того из равеннских священнослужителей, кого изберет и привезет в Рим Феодор; и избранный оставался бы в Риме не более чем на время рукоположения, то есть на восемь дней, и далее туда уже не ездил бы, а посылал бы представителя от клира только на День Св. Апостолов. Равеннский архиепископ успокоился, так как и многие другие главы договора, которые мы не можем здесь привести, были утверждены рукой папы Льва с пресвитерами. Итак, этот необузданнейший человек умер в восемнадцатый день месяца января, с великой радостью священнослужителей и всего народа был предан земле и покоится при входе в нартексе храма Блаженного Аполлинария. А эпитафию его я не смог разобрать. Он был на престоле тринадцать лет, три месяца и двадцать дней».

Вот такая уникальная забастовка поповского профсоюза; все отчего? Доходы не поделили. Обращает на себя, однако же, внимание не только то, что автокефальный архиепископ «сдался» Риму, но и то, что его взбунтовавшиеся подчиненные тоже стремились апеллировать к тому же источнику. Видимо, некрепко сидела в их головах и душах достигнутая Мавром автокефалия… Верно изречение, что до свободы еще нужно дорасти. К 862 г. василевс Константин IV издал декрет, формально отзывавший автокефалию равеннской Церкви. Разумеется, создавшееся положение мало кого устроило, поэтому это был не последний акт идейной борьбы с Римом, однако высот, достигнутых при Мавре, равеннской Церкви уже никогда не обрести, исключая один-единственный год (ок. 713). Кроме того, отречение Константинополя от ереси монофелитства при Константине IV вновь толкнуло его в объятия Рима, а спорить с Римом церковная Равенна могла, только имея поддержку Константинополя, и дальнейшие события это докажут. Что же касается общего морального облика духовенства в то время, есть смысл процитировать фрагмент стихотворения VIII или IX в. «Алфавит дурных священников» (притом боюсь, что оно универсально и подходит, увы, ко всем временам): «Ах, кто даст влагу для ручьев очей моих // Чтоб мне оплакать иереев нынешних, // Жизни духовной верный путь оставивших, // Гнусные нравы? // Благий найдется ль ныне меж священников // И верный пастырь, что и жизнь отдать готов // Для блага стада? Но полны наемников // Пастбища Божьи. // Выгоду только бренную преследуют, // Мирской заботы все соблазны ведают, // Укусам волчьим бросив безответную // Паству Христову… // Жаждут достигнуть мест и высшей почести // Не с тем, чтоб молвить людям слово мудрости, // А чтоб кичиться в окруженьи челяди // С большим почетом. // Здесь милость неба, задаром приятую, // Дают не даром, гонятся за платою, // И не боятся жизнь вести проклятую, // Как оный Симон. // И вовсе нету тех, у коих светочи // В руках пылают, ближних зажигаючи, // Но блудно ходят и не препоясавши // Чресел распутных. // Когда бы надо дать подмогу страждущим, // Дать облегченье в скорби изнывающим, // Их злее давят и разят карающим // Громом словесным. // Любовь, сей высший из даров Божественных, // Чужда им вовсе: презирают подданных // И отвергают бездомных и немощных // Гордые духом. // Меж них не видно, кто б дал руку помощи // Больным, разбитым, кто б недужных вылечил… // О личном благе пастыри заботятся, // Без стражи бросив паству, без рачения: // Так злая порча, мрачная и бледная, // Всех обуяла. // Приидет скоро с неба Пастырь пастырей: // Что сотворите, пастухи, ответствуйте, // Вы, что врученной паствы не лелеете, // Алчные к тлену?»

Возвращаемся к делам внешнеполитическим. Лангобардский престол Перктарита наследовал его сын Куниперт (660—700 гг., правил с 688 г.), занимавшийся, главным образом, подавлением восстаний против своего правления (в 689 г. даже временно отстранен от власти герцогом Алахисом и сослан, но вернулся и отвоевал трон; Алахис остался известен своим обещанием перед роковой для себя битвой в случае победы «…целый колодец заполнить поповскими яйцами»). Ему ненадолго наследовал сын Лиутперт (680—702 гг., правил с 701 г.), дважды свергнутый – сначала герцогом Турина Рагинпертом, а по возвращении на престол он был убит сыном Рагинперта Арипертом II (680—712 гг., правил с 702 г.). При нем, как пишет Павел Диакон, «Гизульф, правитель Беневента, взял римский город Суру (Сору) (Sura (Sora), а также городки Ирпин (Арпино) (Hirpinum (Arpino) и Аркс (Арке) (Arx (Arce). Этот Гизульф во времена папы Иоанна со всеми своими силами пришел в Кампанию и все сжег и разграбил, захватил много пленных и разбил свой лагерь в месте, называемом Оррея (Horrea), и не было никого, кто бы смог ему сопротивляться. Понтифик послал к нему священников с апостольскими дарами, выкупил у его войска всех пленников и побудил герцога вместе со своей армией вернуться домой»: характерно, что ни Византия, ни экзархат, как ее часть, Риму не помогли, и он лишний раз сделал вывод, что надеяться надо только на себя. Равеннского экзарха Феодора II в 687 г. сменил Иоанн II Платин. Последний тесно связан с событиями вокруг римского папы Сергия (650—701 гг., на кафедре с 687 г.). Во-первых, когда умер папа Конон (630—687 гг., на кафедре с 686 г.), его архидиакон Пасхалий, зная, от кого зависит избрание нового понтифика, подкупил экзарха, чтоб тот продвинул его кандидатуру; однако в Риме у Пасхалия нашелся конкурент Феодор, обе партии дошли до рукоприкладства, и тогда, как компромиссная фигура, и был избран Сергий. Пасхалий вызвал из Равенны своего большого друга вместе с войском, пообещав много золота, но тот подтвердил законность избрания Сергия, после чего потребовал обещанные деньги уже от нового папы. Тот всенародно объявил, что никому ничего не обещал, после чего вынес св. сосуды из базилики Св. Петра и объявил, что это все, что у него есть. Ход эффектный, но на алчного византийца он не подействовал – тот спокойно взял сосуды и терпеливо ждал, пока римляне их не выкупят в складчину (на что, в свою очередь, как раз мог рассчитывать папа). Второй раз судьбы Сергия и Иоанна Платина пересеклись в 692 г., когда император Юстиниан II отправил своего человека арестовать папу, отказавшегося признать решения Трулльского собора (691—692 гг.). Павел Диакон пишет об удивительном случае: «Он (василевс) послал своего протоспафария Захария с приказом доставить в Константинополь папу Сергия, за то, что тот не желал одобрить решения того синода, что император созвал в Константинополе, и писал о заблуждениях. Но солдаты Равенны и соседних земель, презирая нечестивые приказы императора, выгнали с поношениями и оскорблениями этого самого Захария из города Рима». Однако центробежные силы высоко подняли голову в Равенне, если экзарх не только не содействовал исполнению приказа василевса, но напротив! А если даже и не так – выходит, народ и воины помешали экзарху исполнить приказ Юстиниана? Тоже не в его пользу как имперского администратора… Разумеется, император такого своевольства не забыл, но пока ему было не до этого: сначала – войны с арами, потом – восстание в Армении, а потом… в Византии начали происходить события, которые с годами отзовутся в Равенне невиданным кровопролитием.

В результате заговора Юстиниан II был свергнут, ему отрезали нос и уши и сослали в Херсонес, по следам папы Мартина. Василевсом стал полководец Леонтий (660—706 гг., правил в 695—698 гг.). Ему обычно и приписывается свержение Юстиниана. Однако наше расследование показывает, что причастна к этому делу оказалась равеннская знать. Агнелл приводит слова самого василевса о равеннцах: «Этот народ – мои враги, ибо они коварно отрезали мне нос и уши». (С.В. Дашков в работе «Императоры Византии» пишет, что равеннцы не просто приняли активное участие в свержении Юстиниана, но еще и издевались над ним.) Приводя эпизод с тем, как воины Равенны отстояли от ареста римского папу Сергия, О.Р. Бородин пишет: «Воины защитили папу и лишь по его просьбе отказались от намерения убить императорского посланца протоспафария Захарию. Таким образом, наиболее активный в политическом отношении слой населения Равенны – вооруженные городские собственники – exercitus или militia – откровенно продемонстрировал свою нелояльность к императору. Именно это имел в виду Юстиниан, именуя равеннцев своими врагами. Но Равенну спасло от наказания низложение василевса, и в связи с этим можно высказать предположение: не было ли обусловлено участие в заговоре Иоанниция и других выходцев из Равенны тем, что уже тогда Юстиниан II готовил карательный поход против их родного города? Возможен и иной вариант: заговорщики из Равенны преследовали те же сепаратистские цели, что и их единомышленники на родине, но добивались их другими средствами; в их представлении новый, более слабый и мягкий василевс должен был оказаться более удобным и менее опасным для развития автономистских, а в перспективе и освободительных тенденций в обществе Византийской Италии. Так или иначе, в 695 г. на престол взошел император Леонтий, и Равенна получила длительную передышку».

Упоминаемый в цитате Иоанниций (Иоанникий) – единственный из равеннских заговорщиков, кого мы знаем по имени. Свою карьеру он начинал при экзархе Феодоре II, и Агнелл, считавший себя его родственником, оставил ему такой панегирик: «Во времена этого патриция в его дворце начал произрастать мудростью некий муж по имени Иоанникий. Не оставим в тайне причину, по которой мы предаем это гласности. По Божественному изволению случилось в это время умереть нотарию вышеназванного экзарха. Патриций оплакивал усопшего не только по причине его кончины, но более потому, что не имел подобного ему рассудительного мужа, который бы мог составлять императору послания или прочие записки, которые необходимо было готовить во дворце. Когда Феодор обнаружил свою печаль, приближенные сказали ему: “Да уклонится господин наш от какого-либо сомнения по такой причине: есть здесь один юноша, по имени Иоанникий, опытнейший писец, сведущий в Писаниях, богатый мудростью, осторожный в совете, правдивый в речи, осмотрительный в слове и исполненный всяческих знаний; он происходит от знатных родителей. Если сейчас прикажешь ему прийти и предстать пред твоим взором, тогда он будет угоден тебе, ибо знает греческий и латынь”. Услышав эти слова и возрадовавшись, патриций приказал юноше прийти. Когда же Иоанникий встал перед ним, то презрел его патриций в сердце своем, ибо юноша был худ телом и некрасив лицом. Но, ужаснувшись видимому, Феодор после полюбил невидимое. “Немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное”. Обернувшись к знатным людям этого города, патриций сказал: “Вы думаете, что он сможет заботиться об этом дворце благодаря своим знаниям? Я так не думаю”. И приближенные сказали ему: “Да прикажет господин наш расспросить его, и, если он не способен, пусть удалится”. Тогда патриций приказал принести послание, пришедшее ему от императора, которое было написано по-гречески; и сказал патриций юноше: “Читай”. А тот, упав к ногам Феодора, поднялся, и не понравился патрицию, и сказал: “Приказываешь ли, господин мой, чтобы я читал по-гречески, как написано, или латинскими словами?” Ибо греческим языком Иоанникий пользовался, как латынью, и латынью владел, как греческим. Тогда, восхитившись вместе со старейшинами и собранием народа, патриций велел принести указ, написанный латинскими буквами, и сказал, приказывая Иоанникию: “Возьми в руку этот указ и читай его греческими словами”. Тот, приняв указ, полностью прочел его по-гречески. Тогда патрицию понравился образ мыслей этого Иоанникия, и он восславил Бога, Который, унеся душу, возвратил тело, имеющее такую же душу. Феодор приказал, чтобы юноша никоим образом не ступал и шагу из дворца, если не по своей обязанности, но ежедневно находился бы у него перед глазами. Иоанникий так и делал; через три года император константинопольский приказал начертать послание к этому патрицию, в котором содержалось следующее: “Пришли ко мне того мужа, который пишет такие сочинения и поэмы, которые ты мне послал”. Нагрузив дубовый корабль различными необходимыми вещами, патриций отослал Иоанникия в Константинополь. Когда император увидел его, то не поверил, что он обладает такими знаниями. Но через малое число дней ученость Иоанникия воссияла, и он стал среди первых у императора».

Леонтий, впрочем, правил недолго: его войско, сдав арабам Карфаген и боясь ответственности, просто поменяло василевса: Леонтию отсекли нос и заточили в монастырь; воцарился Тиберий III (правил в 698—705 гг., казнен в 706 г.). Тем временем безносый низложенный император Юстиниан не смирился со своей участью; бежал из ссылки, женился на сестре хазарского кагана и пытался с помощью нового родственника отвоевать престол – однако каган, получив золото из Константинополя, готовился выдать Юстиниана Тиберию или позволить умертвить на месте. Дальше начался вообще детектив: беременная молодая жена предупредила любимого мужа, тот заманил поодиночке обоих прибывших к нему высокопоставленных убийц и задушил их петлей, после чего бежал к болгарам. На морском пути его застала страшная буря; один из рабов дал василевсу совет – в случае спасения простить своих врагов, на что Юстиниан ответил знаменитой фразой: «Если я пощажу кого-нибудь из них, то потопи меня Бог в этом море!» В итоге он с болгарско-славянским войском подошел к столице, но она его не впустила. Простояв три дня, он повторил операцию Велизария под Неаполем – с несколькими сотнями бойцов проник внутрь Константинополя по ранее разрушенному аварами акведуку и захватил власть (705 г.). Первым делом новый старый император, носящий золотую пластину вместо носа, начал мстить: патриарх был низложен и ослеплен, а прежние василевсы Леонтий и Тиберий казнены на Собачьем рынке. Над Равенной начали сгущаться тучи. Тогда там только-только сменились экзарх – преемником Феофилакта (правил в 701—705 гг.; с его правлением связаны глухие сведения о том, что ему, уже далеко не первому экзарху, в 701 г. было поручено арестовать папу римского Иоанна VI (655—705 гг., на кафедре с 701 г.), и что, как и в недавнем случае с Захарием и Сергием, воины Равенны помешали это осуществить) стал Иоанн III Ризокоп, и архиепископ – Феликс (на кафедре в 705—723 гг.). Свое правление равеннской кафедрой он начал с несогласия с Римом – ему там предложили дать подписку о признании решений Латеранских соборов и о соблюдении единства Церкви и государства, на что он дал решительный отказ: есть мнение, что Феликс вновь поднял вопрос об автокефалии. Эти дрязги с папским престолом заняли несколько лет, пока, наконец, василевс не решил расправиться с Равенной, куда после его повторного воцарения бежал Иоанникий. В 710 г. Юстиниан послал против Равенны целый флот во главе со стратигом Сицилии Феодором – тот, однако, открытых боевых действий не повел, но поступил чисто по-византийски; причалил вблизи города, пригласил к себе архиепископа, Иоанникия и всю равеннскую знать; мирно попировали в шатрах. На следующий день пиршества продолжились, теперь уже Феодор пригласил вчерашних гостей на свой корабль. По мере того как они поднимались на борт, их хватали, затыкали рты кляпами и бросали в трюм – так что находившиеся на суше ничего не подозревали до той поры, пока византийские корабли не отчалили. Вместе с тем оставленное на берегу императорское войско напало на город и жителей, не сумевших организовать никакой обороны (источники говорят о том, что императорские воины просто поднялись на стены и кидали внутрь зажигательные снаряды); последовали страшная резня и грабеж: все ценное, включая церковное имущество, погрузили на вернувшиеся корабли, и так, доблестно победив врага внутреннего, Феодор отправился в Константинополь.

Больше всех (относительно, конечно) повезло Феликсу – его ослепили щадящим способом: щадящее ослепление в Византии предусматривало поднесение близко к глазам и вращение перед ними раскаленного докрасна железа, отчего ясность зрения притуплялась – частично или полностью, в зависимости от распоряжения и, соответственно, длительности процесса. Обычное подразумевало выжигание глаз железом (отчего многие даже умирали, как например, свергнутый император Роман Диоген) или вырезание глаз. Прочие, порядка 50 человек, были казнены. Страшный конец Иоанникия выглядит так в изложении О.Р. Бородина: «Когда Иоанниций был приведен к Юстиниану, тот издевательски спросил: “Точно ли это Иоанниций, бывший писец?” Получив утвердительный ответ, Юстиниан велел забить ему под ногти тростниковые гвозди и заставить что-либо написать. Принесли письменные приборы. Но не чернилами, а своею кровью стал писать Иоанниций. Он написал обращение к Богу с просьбой защитить его от кровавого тирана, а написав, швырнул пергамент в лицо мучителю со словами: “Получи, негодяй, и обожрись моей кровью!” (“Accipe, iniquissime, et satia te sanguine meo!”). Взбешенный император приказал раздавить Иоанниция между двумя мельничными жерновами». Папство ехидно одобрило равеннское разорение, сказав, что это кара за отступничество Феликса. Неудивительно, что потом он стал святым равеннской Церкви.

В разоренной Равенне долго не знали об участи своих земляков; беспокоило только, что ни один корабль из столицы не приплывает. Обнажившаяся правда привела к восстанию. Вождем и диктатором (дуксом) был всенародно избран сын Иоанникия Георгий, которому равеннцы торжественно присягнули. Он вызвал из равеннских пригородов население, пригодное к обороне города, создал 11 воинских подразделений («нумеров»), отправил наиболее молодых на оборону крепостей; побережье патрулировалось; ряд городов, включая Болонью, поддержал восстание, а экзарх, бывший в Неаполе на переговорах с папой, отправился подавлять бунт, но потерпел поражение и принял «мучительную смерть» (октябрь 710 г.). Ожидалось прибытие имперского войска – но оно не прибыло: террор Юстиниана Ринотмета привел к новому заговору, в результате которого василевс лишился головы. Новый император, Вардан Филиппик (правил в 711—713 гг.), отправил ее в Италию в качестве жеста примирения с взбунтовавшимися подданными, так что ее принародно выставляли в Равенне и Риме. Вернулся изувеченный архиепископ, который привез с собой еще одну позитивную для равеннцев весть – василевс-монофелит вновь даровал равеннской Церкви автокефалию (разумеется, вся Церковь дружно вернулась в еретическое лоно монофелитства). Как видим, вновь идейный разрыв Рима с Константинополем привел к равеннской церковной «самостийности». В итоге восстание стихло, равеннцы согласились принять нового экзарха – очередного евнуха Евтихия (правил в 711—713 гг.); потом он был отозван, и его сменил Схоластиций.

Однако равенская автокефалия не продлилась долго: Филиппик столь долго и усердно праздновал свое воцарение, развлекаясь с пьяными монашками, что в не менее пьяном виде был свергнут и ослеплен. Новым василевсом стал Анастасий II (правил в 713—715 гг., казнен в 718 г.), бывший императорский секретарь. На беду Феликса, он был вполне православным. Слепому архиепископу осталось только вернуться в лоно господствовавшего вероисповедания и подчиниться папе; по возвращении из Рима в Равенну он сжег все свои богословские сочинения, – с которыми было бы интересно ознакомиться, поскольку почти наверняка в них он аргументировал самостоятельность равеннской кафедры. С мечтой об автокефалии было покончено: но не с равеннским сепаратизмом. Восстание 710—711 гг. показало местным жителям, на что они способны, и очень скоро им пришлось об этом своем опыте вспомнить… О.Р. Бородин пишет в исследовании «Эволюция войска в Византийской Италии в VI—VIII вв.»: «В дальнейшем структура, созданная Георгием, сохранялась в Равенне многие десятилетия («вплоть до сего дня», – писал Агнелл в 40-х годах IX в.). Для истории Равенны реформа Георгия образует ту грань, которая отделяет византийское войско в Италии от собственно итальянского городского ополчения… Можно ли считать, что новая военная структура основывалась на своеобразной всеобщей воинской повинности жителей городов?.. Бесспорно, такая повинность была фактически введена в Равенне в момент восстания Георгия».

Новое возмущение произошло против василевса, зато уже под руководством папы римского. Чего только не бывает в истории! Но об этом – чуть позже, пока настало время вернуться к лангобардам. Король Ариперт II погиб в междоусобице – по Павлу Диакону, утонул при бегстве к франкам, пытаясь переправиться со своими сокровищами через реку. Вообще его правление характеризуется как довольно миролюбивое, ибо он хотел поддерживать дружеские отношения и с Византией, и с Римом. Королем стал победивший его Анспранд, герцог Асти (ок. 657—712 гг., правил в 712 г.), однако вскоре умер, оставив престол сыну Лиутпранду (ок. 690—744 гг., правил с 712 г.), оставшемуся в истории мудрым законодателем, дипломатом и победоносным воителем.

Первую атаку экзархата он предпринял в 718 г., пользуясь очередной смутой в Константинополе, приведшей к воцарению Льва III Исавра (685—741 гг., правил с 717 г.), а также антивизантийским мятежом на Сицилии; заодно принялись округлять свои владения герцоги Беневента и Сполето. Под Неаполем варвары были разбиты, под Равенной их ждал относительный успех – был взят Классис, но сама Равенна доблестно отбилась, лангобарды отступили, узнав, что мятеж на Сицилии подавлен и византийские войска могут прибыть под Равенну. Правда, с этим захватом Классиса ясности не очень много – по Павлу Диакону, «Фароальд, герцог Сполето, напал на Классис (Classis), город людей Равенны, но по приказу короля Лиутпранда он был возвращен этим римлянам». Объяснений по меньшей мере может быть два: герцог мог сам взять Классис и потом объявить его даром своему королю (версия Бертолини). Либо, учитывая, что и в прежнее время (в 579 г.) первый герцог Сполето, также по имени Фароальд, захватывал Классис, здесь у автора могло произойти некоторое «наложение» одного события на другое – Павел Диакон не всегда точен в изложении фактов и соблюдении хронологии. Версия о захвате Классиса Лиутпрандом приводится в римской Книге понтификов. К тому же позже Лиутпранд сам захватил и разрушил Классис и осадил Равенну, о чем пишет и Павел, но это было уже, когда василевс Лев начал гонение на иконопочитателей. Так кто напал на Классис в 718 г., и напал ли вообще?.. Некоторые исследователи пытаются выйти из этого положения, отнеся набег Фароальда на Классис к более раннему времени – например, на 703 год, и пишут, что это не Лиутпранд отдал Классис византийцам, а миролюбивый Ариперт II, что логично, но противоречит сведениям Павла. Итак, если придерживаться общепринятого изложения событий, после военных действий 718 г. на 9 лет воцарился мир, нарушенный, в первую очередь, самими же византийцами – только они сами себе нарушили «внутренний» мир, а уж лангобарды не преминули этим воспользоваться.

Речь идет об иконоборческой политике василевса Льва Исавра. Иконоборчество – сложное и уникальное явление византийской истории, занимающее временной промежуток с 726 по 843 г. Кратко его суть может быть выражена следующим образом: это активная борьба с иконопочитанием, проводимая «сверху» (то есть императорской властью при одобрении и поддержке угодных ей церковных иерархов), при этом сначала само иконопочитание, а затем и почитание св. мощей было приравнено византийскими императорами к идолопоклонству. Причин его было много, и если «злокозненное влияние евреев» оказывается всего лишь византийской легендой, а мусульманский запрет на изображение живых существ, который якобы тоже мог повлиять на возникновение иконоборчества, относится только к более позднему времени (начался с IX в.), и в Коране об этом ничего не сказано (зато во дворце Кусейр Амра – ок. 710 г. постройки, расположен на территории современной Иордании – сохранились росписи, отображавшие танцовщиц, охотников, ремесленников, животных; во дворце Каср аль-Хайр аль гарби (727—728 гг., Сирия) имеется фреска с музыкантами; в недостроенном дворце Хирбет аль-Мафджар (ок. 744 г., Израиль) – мозаика с животными; во дворце халифов в Самарре (836 г., Ирак) имеется роспись с танцовщицами; на фасаде замка-дворца Мшатта (1-я пол. VIII в., происходит с территории современной Иордании, хранится в Пергамском музее Берлина) – резные львы, то же собрание хранит барельеф с баранами у виноградной лозы (VI—VII вв.) и проч.).

Также начало иконоборчества объяснялось стремлением возвратить в лоно Церкви еретиков (монтанистов, павликиан, крайних монофизитов, в т.ч. афтартодокетов), отказывавшихся вернуться туда по причине наличия в ней «идолов» – то есть икон, но вряд ли это справедливо по отношению к столь масштабному мероприятию. Считалось, что василевс хотел «окультурить» свой суеверный народ. Действительно, в то время простой народ обоготворял уже сами иконы, почитая чудотворными и саму их древесину, и краски, частицы которых, при случае, употреблялись внутрь «во здравие душевное и телесное» (к прискорбию, это явление мы видим до сих пор в поедании земли с могил «старцев» и проч.). В первое время Лев Исавр пытался убеждать народ проповедями, но, только поняв бесполезность этого метода, перешел к репрессиям. Классово-социальный подход начал проявляться задолго до советского марксистского подхода к истории иконоборчества. Б. Мелиоранский в 1901 г. охарактеризовал иконоборчество как элемент социально-политической реформы, затеянной византийским правительством VIII в. Однако наиболее полно она отображена в работе М.В. Левченко «История Византии»: «По традиционным популярным историческим описаниям время правления Исаврийской династии характеризовалось ожесточенной борьбой… из-за вопроса о том, следует ли почитать иконы или нет, причем борьба эта продолжалась более ста лет… В действительности же иконы не были объектом борьбы, а только боевым знаменем для определенных групп византийского общества, боровшихся за свои экономические и политические классовые интересы». В примечании к книге «Византийские легенды» сказано: «Иконоборцы отрицали святость икон и требовали их уничтожения; однако под оболочкой религиозных разногласий по поводу почитания икон за преобладание боролись церковь и государство. Интересы первой защищали преимущественно монахи, интересы государства – императорская власть. В стремлении подчинить себе духовенство иконоборцы настаивали на объявлении императора главой церкви и на конфискации принадлежащих ей ценностей». Лев, как пишет М. Левченко, еще в 726 г. «… принимает ряд мер, чтобы уменьшить число монастырей и монахов. В этом его поддерживали военная и придворная знать и все военнослужилое сословие в целом, жадно стремившееся к захвату монастырских земель и богатств, и даже часть епископата, желавшая подчинить себе монашество». Но верно пишет и епископ Иоанн (Митропольский): «Самой главной причиной сему было ошибочное понимание в иконоборцах истинной религиозности, ее свойств и потребностей… /они/ смешивали подлинное религиозное чувство со служением суеверным. Там, где действовала потребность религиозная, подозревали гнездо суеверия и, под предлогом его уничтожения, подавляли существенные проявления истинной веры».

Теоретически иконопочитатели обвинялись в ереси: согласно решению иконоборческого собора 754 г., если иконописцы изображают лишь внешний вид Господа Иисуса Христа, будучи не в силах отобразить его Божественное естество, они повинны в ереси Нестория, разделявшего Богочеловека; если они, отображая человеческое естество Господа, полагают при том, что изображают и Его Божество, – впадают в ересь монофизитства, сливая неслитное. Теоретически это было опровергнуто иконопочитателями, однако в итоге пролилась кровь и погибли не только многие уникальные памятники византийского искусства; «окультуривание» народа вылилось в «оболванивание», поскольку был забыт великий принцип преподания истин веры через наглядность. Об этом писали многие защитники иконопочитания (VIII в.), прибавляя, что религиозное искусство – это своего рода Библия для неграмотных!

Папа Григорий II (669—731 гг., на кафедре с 715 г.) писал византийскому императору-иконоборцу Льву III: «По этим изображениям (т.е. иконам) люди необразованные составляют понятия о существе изображаемых предметов. Мужи и жены, держа на руках новокрещенных малых детей, поучая юношей или иноземцев, указывают пальцами на иконы и так образуют их ум и сердце и направляют к Богу. Ты же, лишив этого бедный народ, стал занимать его празднословием, баснями, музыкальными инструментами, играми и скоморохами!»

Св. Иоанн Дамаскин (конец VII в. – сер. VIII в.) писал: «И что для обученных письменам – книга, то для необразованных – изображение; и что слово для слуха, то образ для зрения… Когда невидимый, облекшись в плоть, становится видимым, тогда изображай подобие Явившегося. Когда Тот, Кто, будучи, вследствие превосходства Своей природы, лишен тела, и формы, и количества, и качества, и величины, Кто, будучи образом Божиим (Флп. 2: 6), принял образ раба (Флп. 2: 7), через это сделался ограниченным в количественном и качественном отношениях и облекся в телесный образ, тогда начертывай на досках и выставляй для созерцания Восхотевшего явиться. Начертывай неизреченное Его снисхождение, рождение от Девы, крещение во Иордане, преображение на Фаворе, страдания, освободившие нас от страстей, смерть, чудеса – признаки Божественной Его природы, совершаемые Божественною силою при посредстве деятельности плоти, спасительный крест, погребение, воскресение, восшествие на небеса; все рисуй и словом, и красками!.. Поклоняюсь изображению Христа как воплотившегося Бога; изображению Госпожи всех – Богородицы как Матери Сына Божия; изображениям святых как друзей Божиих, противоставших греху до крови и излиянием ее за Христа подражавших Ему, ранее пролившему за них Свою собственную кровь; и ставлю перед собою начертанные подвиги и страдания их, в жизни шедших по стопам Его, так как через них я освящаюсь и воспламеняюсь соревнованием подражания. Ибо говорит божественный Василий – воздаваемая изображению честь переходит на первообраз».

В итоге, когда папа убедился в тщетности своих попыток наставить иконоборческого императора на путь истинный, он отложился от него как еретика со всей Италией. «Равеннские сепаратисты» рьяно поддержали папу (кроме того, им не могли прийтись по нраву новые налоги Льва, весьма тяжелые); равеннский архиепископ Иоанн проклял иконоборчество на папском соборе в Риме в 731 г.; место византийской администрации заняла местная. Не менее интересно и характерно, что упомянутый О.Р. Бородиным процесс преобразования итальянского византийского войска в итальянское городское ополчение, начавшийся с восстания в Равенне в 710—711 гг., именно в период антииконоборческих восстаний рубежа 720—730-х гг. широко распространяется на прочие города, включая Рим, так что в этом явлении мы не только смело отдаем почин Равенне, но и видим, как ее полезный опыт широко распространился в возмущенной против василевса-еретика Италии. Лангобарды во всем этом нарождающемся конфликте просто увидели подарок неба: с одной стороны, появилась возможность поддержать папу против Византии, с другой – осуществить захват византийских территорий Равеннского экзархата. Лиутпранд, недолго думая, пошел на то и на другое, несмотря на то что папа и равеннцы были меж собой союзниками. Вот что пишет Павел Диакон: «В это время король Лиутпранд осаждал Равенну и взял и разрушил город Классис (Classis). Затем патриций Павел (экзарх. – Е.С.) послал своих людей из Равенны убить папу римского, но поскольку лангобарды воевали с ним в защиту папы, и сполетцы дали ему отпор на Саларианском мосту, а в других местах – тосканские лангобарды, то замысел людей Равенны окончился ничем. В это время император Лев сжег все изображения святых, находившиеся в Константинополе, и приказал римскому понтифику, если тот желает находиться в милости у императора, сделать то же самое, но понтифик отнесся к этому предложению с презрением. Так же все войско Равенны и Венеции сопротивлялись этим приказам, и если бы понтифик не запретил бы им, то они сделали бы попытку поставить над собой своего собственного императора. Еще король Лиутпранд напал на Ферониан (Френьяно, Feronianum, Fregnano), Монс-Беллиус (Монтевельо, Mons Bellius, Monteveglio), Буксету (Буссето, Buxeta, Busseto), Персикету (Сан-Джиованни в Персикето, Persiceta, San Giovanni in Persiceto), Бононию (Болонью) и крепости в Эмилии – Пентаполис и Оксимун (Осимо, Auximun, Osimo). И тем же образом он взял Сутрий (Сутри), но несколько дней спустя тот был отбит римлянами».

Итак, лангобарды защитили папу, но повоевали с равеннцами и фактически захватили почти весь экзархат – кроме его столицы. О.Р. Бородин считает, что они прервали осаду Равенны, потому что экзарх Павел (правил в 723—727 гг.), которому было поручено не убить, а арестовать папу, возвращался с войском из Рима. Так вот: он был убит в Равенне! А стратиг Сицилии Феодор, приведший карательную экспедицию Льва Исавра, – возможно, тот же самый, что предательски пленил в 710 г. равеннское руководство, – разбит равеннским ополчением: византийцы после ожесточенного сопротивления обратились в бегство к своим кораблям и подверглись при этом безжалостному истреблению (между 729 и 732 гг., данные разнятся). Наверное, равеннцам были памятны слова их мятежного дукса Георгия, сына Иоанникия, когда он в 710—711 гг. готовил их к обороне от «…змеи, приплывшей сюда морем из Византии, яд которой мы все уже испробовали». Очень показательные слова для равеннского сепаратизма. Ясно, что иконопочитание было лишь предлогом вспомнить былое и рассчитаться за старые обиды. С другой стороны, именно воздержание от этой культурной чумы сохранило нам бесценные равеннские мозаики.

Итак, мы обрисовали одну из интереснейших коллизий между византийцами, лангобардами, папой и равеннцами. Но за ней последовала другая, не менее интересная! Экзарх Евтихий (второе правление с 727 по 752 г.), вновь назначенный в мятежную Равенну, прибыл с войском, осмотрелся и… предложил Лиутпранду союз против папы! Тот, воюя с собственными сепаратистами – герцогами Сполето и Беневента, – тут же согласился, использовав доверчивость экзарха. Соединенное византийско-лангобардское войско прошлось по владениям мятежников, которые были тем самым усмирены, а когда подошло к Риму, Лиутпранд вступил с папой в сепаратные переговоры, принес ему извинения и отошел от Рима.

Жизнеописание папы довольно слащаво рассказывает об этом следующим образом: «Король Лиутпранд и патриций Евтихий из Равенны заключили союз, чтобы поддерживать друг друга в своих планах. Король хотел вновь подчинить герцогства Сполето и Беневент, а патриций – продолжить свои выступления против Рима и святого отца. И вот король пошел на Сполето, заставил присягнуть себе на верность, а затем со всем войском пришел к Риму и расположился на поле Нерона (на правом берегу Тибра около Ватикана, который тогда еще был вне стен Рима). Папа направился к нему и пытался смягчить его сердце благочестивым увещеванием до тех пор, пока король не преклонился к его ногам и не пообещал, что никогда не принесет ему страданий и уйдет. Лиутпранд сложил свой плащ, королевское платье, пояс, свой позолоченный меч, золотую корону и серебряный крест у могилы апостола (Петра. – Е.С.). После того он сотворил молитву и попросил папу заключить мир с экзархом, что и сделал». Как Евтихий «воцарился» в Равенне, сведений нет, только сам факт, однако о войне экзархата с лангобардами – в избытке. Павел Диакон пишет: «(Лиутпранд) вел много войн против римлян, в которых он неизменно оставался победителем, за исключением того случая, когда, в его отсутствие, его армия была разбита у Ариминума (Римини) и другого случая, когда у деревни Пиллеум (Pilleum) огромное множество тех людей, что принесли свои небольшие дары и подношения королю и некоторым благословенным церквям, подверглось внезапному нападению римлян, и много было убито или захвачено в плен, в то время пока сам король находился в Пентаполисе. И еще, когда племянник короля Хильдепранд и герцог Винченции (Виченцы, Vincentia, Vicenza) Передео захватили Равенну, то были там внезапно атакованы венецианцами (есть сведения, что экзарх бежал в Венецию и умолял тамошних жителей помочь ему отбить его город, что они и сделали; тому же способствовало вмешательство римского папы; тем не менее Равенна оставалась в руках варваров два года – с 732 по 734-й. – Е.С.). Хильдепранд был взят в плен, а Передео, мужественно сражаясь, пал. Однако впоследствии римляне, охваченные своей обычной гордостью, собрались со всех сторон и, под командованием Агафона, герцога Перуджи, пришли осаждать Бононию (Болонью), где стояли лагерем Валкари, Передео (другой человек с тем же именем? Или у Павла путаница в порядке изложения. – Е.С.) и Ротари, но те напали на римлян и устроили им великое побоище, а уцелевших вынудили спасаться бегством».

Потом Павел упоминает о новом союзе – лангобардов из Сполето с римлянами, надо полагать – равеннцами, поскольку их объединенные силы атаковали Лиутпранда по его выходе из Фанума (совр. Фано, располагается между Римини и Анконой) и весьма серьезно их потрепали. Наконец, в 739 г. Лиутпранд, рассорившись с римским папой Григорием III (690—741 гг., на кафедре с 731 г.), повел войска на Рим, и папа – впервые! – обратился к франкам за помощью, каковой они ему, правда, не оказали, но в этом первом действии спектакля проглядывают и последующие, приведшие к крушению королевства лангобардов и коронованию Карла Великого римским императором. Новый папа Захарий (679—752 гг., на кафедре с 741 г.) заключил с Лиутпрандом мирный договор на 20 лет, причем впервые действуя не от имени византийского василевса, а как самостоятельный полновластный сюзерен, и получил от варвара несколько земель и крепостей, включая Анкону и Ауксим; при этом в жизнеописании этого папы указывается, что Лиутпранд «…вернул пленных из различных римских провинций, и особенно консулов Льва, Сергия, Виктора и Агнелла из Равенны». Потом, в 742—743 г., неугомонный король обращается против экзархата и захватывает Имолу и Чезену; экзарх просит папу вмешаться, и Захария исполняет его просьбу и лично едет в Павию; визит папы заставил короля пообещать не трогать Равенну и даже сдать византийцам Чезену.

В жизнеописании папы об этом повествуется так: «В… 11-м индикте провинция Равенна была под серьезной угрозой короля Лиутпранда. Когда стало известно, что он намерен осадить Равенну, патриций и экзарх Евтихий, архиепископ Иоанн и весь народ города, а также Пентаполя и Эмилии обратились к папе и умоляли его, чтобы он им помог и спас. Святой отец направил епископа Бенедикта и главного нотария Амброзия с подарками к королю и призвал его прекратить военный поход и вернуть равеннцам крепость Гезину (так в тексте. – Е.С.). Когда посольство оказалось безуспешным и он узнал, как упрям король, он передал правление в городе Риме патрицию и герцогу Стефану, а сам выступил не как наемник, а как добрый пастырь, чтобы вернуть потерянных овец. Прибыв в Равенну, папа послал монаха Стефана и главного нотария Амброзия к королю, чтобы сообщить ему о своем приходе. Затем он сам выступил и 28 июня (743 г. – Е.С.) достиг Пада, где его по поручению своего короля встретили вельможи лангобардов. А затем в их сопровождении он отправился в Тицин (так автор архаично именует Павию. – Е.С.), где находился король Лиутпранд. На другой день в праздник рождения святого Петра папа по желанию короля отслужил мессу в церкви “Золотое небо”, находящейся перед стенами города. На третий день король через своих вельмож пригласил его прийти во дворец. И когда они встретились, он убеждал короля спасительными словами, заклинал его не вторгаться в область Равенны и вернуть захваченные равеннские города и крепость Гезину. После долгих колебаний король наконец согласился восстановить область города Равенны в ее прежнем размере. Две трети области, относящейся к крепости Гезине, он отдал, а третью часть захотел сохранить до тех пор, пока не придут его послы из Константинополя». Год спустя Лиутпранд умер – молитвами своего друга папы: «Вернувшись со своей свитой (из Павии) в Рим, папа возблагодарил Бога и отметил праздник святых апостолов Петра и Павла. Затем он умолил всемогущего Бога о милосердии, чтобы Он защитил народ Рима и Равенны от насильника и гонителя Лиутпранда. И Бог по своей милости не пренебрег его молитвой. В июне следующего года Бог забрал короля из этого мира и положил конец преследованиям». Вот и дружи после этого с духовенством… Ему наследует племянник Гильдебранд (правил и умер в 744 г.), но вскоре он был свергнут фриульским герцогом Ратхисом (правил в 744—749 и 756—757 гг., ум. после 757 г.). Новый король в 748—749 гг. методично прибрал к рукам оставшиеся крепости византийцев в обоих Пентаполях и осадил Перузий, от которого, правда, отступился по ходатайству папы Захария. В 749 г. Ратхис (якобы под большим влиянием папы, но скорее всего под давлением лангобардской знати, недовольной его отказом от завоевания Перузия) постригся в монахи, и трон занял его брат Айстульф (правил в 749—756 гг.), которому было суждено пресечь длительную агонию Равеннского экзархата. Первым делом он задушил остатки экзархата экономически, ограничив его торговлю с лангобардами; затем он захватил крупный торговый центр Коммакьо, и уже оттуда через Феррару двинулся на Равенну. 4 июля 751 г. он подписал первый документ во дворце равеннского экзарха – следовательно, к этому времени Равенна пала; в 751—752 гг. Айстульф подчинил Форли, Форлимпополи, Чезену, Римини, Конки, Пезаро, Фано и Сенигаллию. Экзархат ушел в историю. Жизнеописание папы Стефана (715—757 гг., на кафедре с 752 г.) повествует, что он неоднократно требовал от короля вернуть Равенну и тем самым восстановить экзархат, но ничего подобного не добился, и в 754 г. лично прибыл к франкам, побуждая их «…прийти со всей силой и способствовать возвращению Равеннского экзархата и других областей, принадлежащих Риму» (интересная, однако, формулировка – жалко, нельзя знать наверняка, в чью пользу тогда хлопотал папа, но нельзя исключить, что уже в свою, как и зафиксировано в тексте). Понимая, что ничего на этом свете даром не происходит, папа освятил узурпацию бывшего мажордома франкского королевства Пипина Короткого (714—768 гг., правил уже с 751 г.), помазав его королем франков. Войско Пипина вместе с папой пришло в Италию, Айстульф был разбит и осажден в Павии; выдав заложников, лангобардский король «…вместе со всеми своими судьями поклялся страшной и сильной клятвой и подтвердил это письменным документом, что он сразу вернет Равенну и другие города… (Франки ушли, и король Айстульф) впал в прежнее вероломство и не исполнил своего обещания», более того, пошел на Рим и три месяца осаждал его. Папа опять позвал франков; при этом прибыли послы из Константинополя; осознав, что, если франки получат Равенну и иные города, вряд ли они отойдут василевсу, они прибыли к Пипину под Павию «…с многочисленными подарками; просьбами и обещаниями пытались добиться, чтобы король вернул Равенну и прочие города и крепости экзархата пол императорскую власть, но они не смогли смягчить сердце франкского короля. Наоборот, он заявил, что эти города должны быть отняты у римского (т.е. византийского. – Е.С.) престола и что ничто не отвратит его от этого решения». Погрязшая в войнах с арабами и иконоборческих дрязгах Византия оказалась бессильна вернуть экзархат; даже не попробовала. Загнанный в полный угол Айстульф в 756 г. передал города экзархата папе римскому, что положило начало существованию так называемого Папского государства (или Папской области, 756—1870 гг.). В том же 756 г. Айстульф погиб на охоте, ему наследовал герцог Сполето Дезидерий (ок. 710 – ок. 786 гг., правил в 756—774 гг.); правда, Ратхис вышел из монастыря, чтоб воспрепятствовать ему, и провозгласил себя королем, но был разбит и вернулся в монастырь. Византия сохранила в Италии под своей властью лишь некоторые владения на юге и на Сицилии, южные герцогства лангобардов подчинились папе, а Дезидерий (на чьем счету тоже была осада Равенны, теперь уже папской) удостоился сомнительной чести стать последним лангобардским королем – государственность лангобардов была разрушена Карлом Великим (740-е – 814 гг., правил с 768 г.), а сами они бесследно растворились в нарождающейся итальянской нации, оставив по себе лишь историческую память да название одного из итальянских регионов – Ломбардии.

Сам экзархат оставил по себе в Равенне тоже весьма немногое (если не считать вышеописанных храмов периодов Готской войны или установления византийской власти); Д. Маускопф-Дельяннис приводит список из труда Агнелла, свидетельствующий о некотором церковном строительстве в VII—VIII вв. – но это просто список из 11 объектов, не более, ибо ничего не осталось. Выглядит он так: 1) ораторий Св. Полиевкта (в Цезарее, до 620 г.); 2) монастырь Св. Марии Влахернский (в Цезарее, у ворот Св. Лаврентия, между 630-ми и 680-ми гг.; здесь служил сам аббат Агнелл); 3) монастырь Св. Варфоломея (до 642 г.); 4) церковь Св. Аполинария в Векло (у монетного двора, северо-западная часть Равенны, до 671 г.); 5) церковь Св. апостола Павла (бывшая синагога в Цезарее, между 679 и 687 гг.); 6) монастырь Св. Феодора диакона (около базилики Св. Аполлинария Нового, между 679 и 687 гг.); 7) монастырь Св. апостола Андрея (у готской церкви, северо-восточная часть Равенны, до 691 г.); 8) монастырь Св. Иоанна у Навикула (до 700 г.); 9) монастырь Св. апостола Андрея Иерихонского (до 709 г.); 10) монастырь Св. Доната в Монтерионе (в Цезарее, у ворот Св. Лаврентия, до 790-х гг.); 11) церковь Св. Евфимии в Святом Каллинике (в Цезарее, у ворот Св. Лаврентия, до 790-х гг.). А что же можно видеть сейчас? Печальную руину канцелярии (и то предположительно), выдаваемую за дворец Теодориха, и не так давно (май 1993 г.) раскопанную на месте строительства гаража у храма Св. Евфимии Domus жилище византийского сановника VI в., богато украшенное мозаикой. Раскопки «домуса» позволили практически полностью реконструировать его внешний и внутренний вид. Это был 14-комнатный двухэтажный небольшой дворец из двух корпусов с тремя садами (и огородами по совместительству) и двумя бассейнами – открытым (с мраморной пирамидой посредине, увенчанной шаром – никак сия византийская персона была предтечей любителей абстрактного искусства!) и внутренним; вход во двор был украшен мраморной аркой наподобие триумфальной. Также во дворе находилась палестра (потому что так полагалось в особняке, почитающем себя приличным), рядом с которой располагались конюшни и туалеты для посетителей. По кирпичным стенам местами вился веселый плющ с сине-фиолетовыми цветами… Внутри имелась кухня, наверняка некогда издававшая пленительные ароматы; к кухне примыкала объемная кладовая с всевозможными запасами в корзинах и амфорах. Внизу располагались две большие длинные приемные – более старая, северная, украшенная мозаикой с изображением Христа как Доброго Пастыря (осталась от предшествующего здания IV—V вв.), и поновее (о ней чуть позже). Старая приемная была связана с триклинием – местом парадного приема пищи, чьи стены в черно-сиреневых тонах своими узорами напомнили бы современному человеку, пожалуй, доску для нард, только огромную – те же длинные суживающиеся «языки», меж которыми были большие черные круги. Посетитель «домуса» шествовал бы по канареечно-желтым с красными вертикалями коридорам, соединявшими различные помещения дворца, входы в которые были оформлены малыми полукруглыми беломраморными арками и либо оснащены дверями из ценных пород дерева, либо полуприкрыты белыми с узорами занавесями. Наверх, в жилые помещения и атриум, вели боковые деревянные лестницы со сплошными перилами. Далее же понизу шли домашняя столовая, детская, библиотека (тоже бывшая вопросом престижа особняка и его владельца, как и палестра); затем – роскошный внутренний бассейн с тремя фонтанами, извергающими воду из одной из стен вниз по мраморным горкам – нечто вроде «Шахматной» или «Золотой» гор в Петергофе, только, естественно, гораздо меньше. Там, где не хватало естественного света, его давали висевшие на больших ободах (типа церковных паникадил) масляные светильники. Новая большая приемная была выстроена с апсидой в конце, где был оборудован престол небольшой часовенки. Излишне говорить, что все полы во дворце были украшены мозаикой, которая, конечно же, после церковного великолепия, казалась неинтересной – бесконечные геометрические линии, хитросплетенные узоры – в общем, настоящие каменные ковры – однако только в этом помещении посредине пола разноцветными камешками (предположительно, работа столичных, константинопольских, мастеров) была выложена неожиданная веселая сцена с философским оттенком: водили хоровод четыре времени года под звуки флейты-сиринги, на которой играло само Время… На севере, лицом к зрителю, тяжело отплясывала большеглазая Зима – в сапогах и теплом болотного цвета плаще с колпаком, увенчанная тростниковыми стеблями. Правой рукой Зима держала за руку Весну в венке из роз и зеленых листьев, левой – Лето в венке из колосьев (эта фигура сохранилась менее чем наполовину), а они уже держали за руки Осень в скромном венке, повернувшуюся спиной. Прочие времена года, кроме Зимы, а также Время (довольно молодое, что для него в общем-то нехарактерно) были облачены в легкие туники (у всех белые, лишь Весна в красной) и сандалии. (В Равенне доступен для осмотра фрагмент еще одного – античного – «домуса Водяного Духа» в структуре галереи ТАМО, получившего свое название от соответствующей мозаики.) Наверное, читатель сильнее оценит подвижнический труд ученых и археологов, столь тщательно «воскресивших» для нас византийский «домус», если получит представление о тех слоях, в которых залегали его руины. Первый слой – остатки фундаментов домов XVII—XVIII вв.; второй – сточные канавы и водоотводы эпохи Возрождения, заполненные битой керамикой и остатками пищи; третий – руины средневекового дома X—XI вв. в северном секторе раскопок, покрывающие часть византийского здания и улицы; четвертый – некрополь VII—IX вв.; пятый – византийский дворец VI в., описанный выше; шестой – мощенная булыжником улица, проходящая под атриумом «домуса» и делящая раскопки на два сектора, северный и южный. Соответственно, далее седьмой северный слой – руины здания IV—V вв. с мозаиками, седьмой южный – руины одного или двух позднеримских «домусов» с мозаичными полами; восьмой северный – руины римских терм III в. с мозаиками и мраморными бассейнами, восьмой южный – «домус» времен Августа с входом в нижерасположенные помещения, вероятно, лавки; девятый северный – «домус» II в. с черно-белыми мозаичными полами, девятый южный – структуры времен республики, входящие в «домус» Августа»; десятый северный – строения II—I вв. до н.э. Впрочем, наше исследование тоже отчасти походит на подобного рода работу; пора заняться менее древними слоями, хотя теперь это не будет столь тщательно и подробно. Первоначально автор планировал здесь и остановиться, но не рассказать о Данте в связи с Равенной, конечно же, нельзя, а значит, надо и о прочем составить хотя бы небольшой «бревиариум».

Глава 11

От Карла Великого до великого Данте

Если лангобардский король Айстульф, отчаянно удерживая Равенну, планировал сделать ее второй столицей своего королевства, то Карл Великий ее в таком статусе уже не рассматривал. Более того – с согласия папы он начал планомерное расхищение ее богатств и архитектурного наследия, о чем писал еще Агнелл (Карл бывал в Равенне в 787 г., потом еще провел там семь дней в 799 г., по пути в Рим, на свою императорскую коронацию, и снова посетил город в мае 801 г., возвращаясь из Рима). Сохранилось и письмо Карлу самого папы Адриана (700—795 гг., на кафедре с 772 г.) (пер. с англ. – Е.С.): «Мы получили твои ясные и милые сердцу послания через герцога Арвина. В них ты выражаешь свое желание, чтобы мы даровали тебе мозаики и мрамор дворца города Равенна, равно как и иные части, вмонтированные в пол или стены. Мы охотно исполняем твою просьбу, потому что благодаря твоей королевской борьбе Церковь твоего покровителя, святого Петра, каждодневно наслаждается многими благами, за которые тебе будет великая награда на небесах». Так что король увез дворцовые мозаики Теодориха, его конную статую, отдельные элементы и даже части зданий, а у себя, в Ахене, повелел возвести восьмиугольную капеллу, в точности повторяющую базилику Св. Виталия. Равеннские архиепископы Сергий (на кафедре в 748—769 гг.) и особенно его преемник Лев I (на кафедре в 770—777 гг.) еще пытались фрондировать перед Римом и восстановить автокефалию (Сергий перенес за эти попытки заключение в Риме, а Лев даже ездил на переговоры к франкам), но у них, естественно, ничего не получилось. Позже равеннские прелаты для упрочения своего положения предпочитали «дружить» и с папами, и с Каролингами – так спокойнее жилось: исключение составил разве что Георгий (на кафедре в 834—846 гг.), интриговавший против папы с Каролингами и кончивший тем, что потерял большую часть сокровищ и архива в битве при Фонтенуа 841 г., в которой передрались сыновья императора Людовика I Благочестивого (778—840 гг., правил как король франков с 813 г., как император Запада – с 814 г.). Нередки случаи, когда папы служат мессы в базилике Св. Аполлинария. Герцоги Римини начинают все активнее включаться в общественно-церковную жизнь Равенны. Однако непоправимое медленно, но верно совершалось: ей уже не будет места в имперском будущем. Ее гавань давно обратилась в сушу, каналы наполовину пересохли, дельта По изменила свое течение, все больше лишая город воды и торговых путей. Уже восходила звезда Венеции. По образному выражению Э. Хаттона, Равенна представляла из себя завернутое в золотые одежды тело, из которого уже ушла душа, но которое при всем этом еще видит сны о власти и империи. Если это и было верно, то отчасти: Равенна была еще жива и боролась за былое влияние в Италии. По крайней мере известно, что в недолгий период относительной независимости Итальянского королевства (888—962 гг.) в Равенне папами созывались, скажем так, «гражданские» соборы (ассамблеи) по разным значительным поводам, в основном – выборам нового короля или императора, коронации, обсуждению взаимоотношений императоров с папством. Можно вспомнить, например, собор 877 г., когда папа Иоанн VIII (ок. 814—882 гг., на кафедре с 872 г.) хотел провозгласить императором герцога Бозона (конец 820-х – 887 г.) после смерти Карла Лысого (823—877 гг., король франков с 843 г., император Запада с 875 г., король Италии с 876 г.). Гораздо интереснее в этом отношении ассамблея апреля-мая 892 г., на которой папа Формоз (816—896 гг., на кафедре с 891 г.) короновал короля Ламберта императором Запада (ок. 880—898 гг., король Италии с 891 г., император Запада с 892 г. – в соправлении с отцом – до 894 г.).

Джина Фазоли в работе «Короли Италии» рассуждает о ней следующим образом: «Эта коронация, проведенная в Равенне, а не в Риме, входит в тот самый длинный список вопросов, на которые нет ответа… О переговорах, которые проходили до и во время коронации Ламберта, ничего не известно, но факт ее проведения не в Риме, а в Равенне – а это была единственная императорская коронация за весь период Средневековья, состоявшаяся за пределами Рима, – требует небольшого комментария. Похоже, что Формоз был убежденным сторонником союза Восточной и Западной империй в борьбе с сарацинами, и высказывалось мнение о том, что решение о коронации Ламберта в Равенне было продиктовано желанием умерить непреклонность византийцев в вопросе о титуле римского императора, который, как полагал западный император, по праву полагался именно ему. Византийцы много раз меняли свое мнение по этому вопросу, начиная со времен Карла Великого, но в конце концов оспорили право Людовика II именоваться римским императором, намереваясь позволить ему носить в лучшем случае титул императора франков. Следовательно, Формоз якобы решился на проведение коронации Ламберта в Равенне, а не в Риме, потому что собирался облечь его титулом императора франков; однако подобный титул не имел в то время никакого значения. Император становился императором на деле, а не на словах, лишь когда его власть распространялась на Рим, на римский народ и защищала Церковь. Было бы абсурдно предполагать, что Гвидо (ум. в 894 г., король Италии с 889 г., император Запада с 891 г., отец Ламберта. – Е.С.), коронованный как император в Риме, согласился бы на присвоение своему сыну титула, не имеющего никакой ценности, в то время как он стремился обеспечить своим наследникам титул, положение и влияние, идентичные собственным. Подобное объяснение совершенно неправдоподобно, но нужно признать, что найти лучшее не представляется возможным. Равенна, старинный оплот империи, в каком-то смысле вновь обретала свои прежние функции: она превращалась в постоянное место проведения крупных имперских ассамблей, где обсуждались вопросы взаимоотношений между папством и империей и где, помимо папы, присутствовали также представители высшего клира из чужеземных стран. Напротив, ассамблеи, посвященные решению вопросов, касающихся только королевства, собирали, как и раньше, или в Павии, или – гораздо реже – в других городах, что было продиктовано текущей необходимостью. Коронация Ламберта произошла, несомненно, в присутствии членов ассамблеи. Но приглашали ли ее участников в Равенну специально для проведения там коронации, создавая по весьма сложным политическим замыслам новую традицию, которая, впрочем, очень скоро была забыта? И какими могли быть эти причины? Возможно, они были связаны с имперскими амбициями сполетцев, которые, возводя Равенну в ранг имперского города, хотели отодвинуть Рим и папу на второй план? Или же эта коронация была проведена по просьбе – или требованию – папы, о чем он заявил в ходе собрания? Какие вопросы могло добавить в повестку дня это собрание, не упомянутое ни в одном источнике, но явившееся прямым следствием инспекционной поездки, которую Гвидо совершил осенью предыдущего года? Все эти вопросы так и остаются без ответа». Так что, хоть ответов и нет, одни поставленные вопросы свидетельствуют о величии Равенны в те времена. Возможно, что папа Формоз перевел из Рима в Равенну школу права.

Ламберт созвал в Равенне в мае 898 г. императорскую ассамблею, на которой по просьбе папы Иоанна IX (840—900 гг., на кафедре с 898 г.) подтвердил папские привилегии и пообещал помочь папе финансово, а также наладить порядок в его владениях, потрясаемых постоянными грабежами, насилием, мятежами и сговором римлян, лангобардов и франков с чужеземными властителями; в ответ на все это понтифик подтвердил законность императорской коронации Ламберта и незаконность таковой по отношению к его противнику Арнульфу Каринтийскому (ок. 850—899 гг., король франков с 887 г., император Запада с 896 г.). Кроме того, есть основания полагать, что некоторые заседания папского собора, проходившего в Риме практически одновременно с равеннской ассамблеей, проходили и в Равенне. Вместе с тем Ламберт на равеннской ассамблее принял меры предосторожности, чтоб алчные епископы, приобретая государственное имущество, не наносили сильного ущерба королевскому фиску. Трагическая гибель молодого и талантливого императора на охоте повергла итальянское общество в шок; равеннская ассамблея, разрешившая много кризисных вопросов, связанных с папством (чего стоил один «Трупный синод» 897 г., на котором судили эксгумированный труп папы Формоза, умершего за девять месяцев до этого, ответы суду за него давал диакон, после чего осужденному трупу отсекли руку и с позором швырнули в Тибр; сменявшие друг друга папы были то противниками этого позорного судилища, то сторонниками), приравнивала Ламберта в глазах современника к императору Константину.

В начале X в. в Риме произошли довольно скандальные события, связанные со знатным равеннским родом Феофилактов (Теофилактов), судя по греческому имени – явно византийского происхождения. В истории папства эпоха, начавшаяся этими событиями, известна как порнократия. Поскольку изложение историка папства С.Г. Лозинского сжато и емко, нет смысла сжимать его еще более, просто процитируем, перемежая его текст записками младшего современника описываемых им самим событий – Лиутпранда Кремонского (ок. 920 – ок. 972 гг.): «В начале X в. в Риме играла особенно большую роль знатная семья Теофилактов. Глава этой семьи занимал пост командующего военными силами государства, а также верховного комиссара Равенны. Он считался консулом и сенатором, принимал самое активное участие в выборах папы и, наконец, возвел своего близкого друга на папский престол под именем Сергия III (904—911). Сергий начал свою папскую деятельность тем, что распорядился задушить своих предшественников Льва V и Христофора, насильственно свергнутых с папского престола и брошенных на пожизненное заключение в тюрьму. Официально убийство было совершено “из жалости к обоим бывшим папам”, ибо “моментальная смерть менее страшна, чем долгое, пожизненное заключение в темнице”. Сам Сергий открыто жил с дочерью Теофилакта, Марозией, которая родила от него сына, ставшего впоследствии папой под именем Иоанна XI. О сожительстве Сергия с Марозией говорит не только летописец Лиутпранд, но и официальное жизнеописание пап «Liber pontificalis». Вскоре после Сергия III престол достался Иоанну X (914—928, бывшему в 905—910 гг. архиепископом Равенны. [С его правлением там связана история о том, как в 906—907 гг. граф Дидон захватил у Болоньи часть имущества равеннской Церкви; также Иоанн Равеннский был известен как хитрый политик и интриган, связанный с королем Италии Беренгаром I (ок. 850—924 гг., король Италии с 888 г., последний император Запада с 916 г.); кстати, его императорская коронация была осуществлена, когда друг Беренгара стал папой, – за это он получил дорогие дары и новую порцию привилегий; кроме того, Иоанн X лично сражался во главе своих воинов с сарацинами при Гарильяно; став императором, Беренгарий торжественно въехал в Равенну 22 июня 915 г. и, судя по всему, организовал ассамблею. – Е.С.)], известному и тем, что он утвердил архиепископом Реймса пятилетнего мальчика, сына могущественного графа Гуго Вермандуа (о правлении этого папы Маркс пишет: «Иоанн X (архиепископ Равеннский) стал папой [благодаря Феодоре и ее двум дочерям – Марозии и Феодоре младшей трем девкам…]» – примеч. С.Г. Лозинского)».

Прервем ненадолго историка папства, чтобы привести подлинную цитату из «Воздаяния» Лиутпранда Кремонского, где он приводит кое-какие подробности, несомненно «оживляющие» академический рассказ С. Лозинского: «В это время верховным понтификом достопочтенного римского престола был Иоанн Равеннский. Эту высшую духовную должность получил он, нечестиво поправ и человеческие, и божеские законы, следующим образом. Городом Римом тогда управляла как мужчина – стыдно и сказать – бесстыдная блудница Теодора, бабка того Альберика, что недавно умер. Она имела двух дочерей – Мароцию (такая форма имени в тексте. – Е.С.) и Теодору, не только подобных ей во всем, но и еще более склонных к разврату. Из них Мароция родила преступным образом от папы Сергия, о котором мы упоминали выше, Иоанна, после смерти Иоанна Равеннского получившего должность в римской Церкви, а от маркграфа Альберика – Альберика, позже, уже в наше время, захватившего верховную власть над городом Римом. В это же время равеннский престол – архиепископ Равенны считался вторым по значению после Римского архиерея – занимал первосвященник Петр. По долгу службы он весьма часто посылал в Рим к апостольскому владыке названного папу Иоанна, бывшего тогда служителем его церкви; Теодора, бесстыднейшая, как я говорил, блудница, пылая любовной страстью, прельстилась красотой его лица и не просто желала вступить с ним в связь, а и принудила его позже к этому. Пока совершались эти бесстыдства, умер епископ болонской Церкви, и Иоанн был избран на его место. Чуть позже, перед самым днем его рукоположения умер названный архиепископ Равенны; тогда по наущению Теодоры этот Иоанн, разжигаемый честолюбием, оставил прежнюю болонскую Церковь и вопреки установлениям Святых Отцов захватил его место. Придя в Рим, он тотчас же был рукоположен в епископы равеннской Церкви. А по прошествии малого времени, будучи призван Богом, умер тот папа, который рукоположил его вопреки праву. Тогда-то извращенный ум Теодоры, подобный уму Глицерии, не имея сил терпеть, что ее любовник из-за расстояния в 200 миль, отделяющего Равенну от Рима, очень редко теперь владеет ею, заставил [Иоанна] оставить архиепископство в Равенне и – о ужас! – овладеть верховным понтификатом в Риме. Итак, когда он был таким образом поставлен наместником святых апостолов, пуны, как я уже говорил, достойным жалости образом опустошили Беневент и римские города».

С.Г. Лозинский продолжает: «Новый папа вызвал гнев Марозии тем, что открыто жил с ее матерью Теодорой Теофилакт. Марозии, владевшей огромными землями и распоряжавшейся многими мелкими феодалами и вассалами, удалось организовать в Риме бунт, и папа Иоанн X был задушен в тюрьме после того, как на ее глазах был убит его родной брат, префект Рима». Лиутпранд объясняет дело несколько иначе: «Видо, маркграф провинции Тосканы, вместе со своей женой Мароцией начал обдумывать план низложения папы Иоанна; к этому их побуждала ненависть, которую они питали к Петру (маркграфу Сполето. – Е.С.), брату папы, ибо папа любил его, как и следовало любить родного брата. Случилось, что во время пребывания Петра в Риме Видо тайно собрал у себя большое количество воинов. И вот однажды, когда папа вместе с братом и малочисленной свитой находился в Латеранском дворце, воины Видо и Мароции, напав на них, Петра убили на глазах у брата, а самого папу, схватив, бросили под стражу, где он вскорости умер. Говорят, что лицо его накрыли подушкой и таким гнусным образом задушили. После его смерти папой поставили Иоанна, сына той самой Мароции, которого эта блудница родила от папы Сергия. Видо же в скором времени умер, и его место занял Ламберт, его брат».

Лозинский пишет: «Так за короткое время были задушены трое пап. Убийство Иоанна X, сопровождавшееся шумными проявлениями “народного” возмущения по адресу убитого папы и столь же “народного” восторга по адресу смелой герцогини, еще более укрепили ее могущество в Риме и его окрестностях, и вскоре Марозия, наследница богатейшего Теофилакта и супруга сначала сполетского герцога, а затем тосканского, стала самым влиятельным лицом в курии и фактически избирала папой такого кандидата, который ей казался наиболее удобным. Именно в эти годы монах горы Соракте на ломаном латинском языке заносил на страницы своей летописи: “Власть в Риме в эту пору оказалась в женских руках, согласно пророчеству: женщины будут править Иерусалимом”. И действительно, эта женщина возводила на папский престол жалких скоморохов, своих любовников, которые были на папском престоле под именами Анастасия III (911—913) и Ландона (913—914). Оба они, по существу, были лишь “временными” папами: Марозия с нетерпением ждала совершеннолетия своего сына, чтобы возвести его на папский престол. Как только она свергла в 928 г. папу Иоанна X, отправив его в тюрьму, где он вскоре умер, и быстро ликвидировав Льва VI и Стефана VIII, она осуществила свой давний замысел. Папой стал ее сын под именем Иоанна XI (931—935), имевший от роду 25 лет (добавим, что при этом она еще проводила в жизнь замысел пристроить свою дочь в византийскую императорскую семью; кстати, Дж. Фазоли, как женщина, во многом оправдывает Марозию, считая его жертвой оговоров, клеветы и ханжей-историков, любящих посмаковать чужие плотские грехи. – Е.С.). Однако другой сын Марозии, Альберих, поднял в Риме бунт против матери, праздновавшей свою свадьбу с третьим мужем, итальянским королем Гуго (ок. 880—947 гг., король Италии в 926—945 гг. – Е.С.)».

Лиутпранд повествует: «Мароция, эта бесстыжая блудница, отправила после смерти своего мужа Видо послов к королю Гуго, приглашая его прийти и овладеть славнейшим городом Римом. Но это, утверждала она, возможно только в том случае, если король Гуго женится на ней. (Далее хронист приводит стихи:) “Что безумствуешь ты, Мароция, страстью любовной пылая? // Ищешь ты поцелуев брата покойного мужа, // Хочешь быть братьев обоих женою, Иродиада, // Неужто забыла, слепая, запрет Иоанна, // Брату брать в жены вдову брата родного. // Не разрешит тебе это и песнь Моисея-пророка, // Кто повелел, чтобы брата вдова выходила за брата, // Если первому сына родить не сумела. // Но все мы знаем, что ты родила уже мужу [потомка]. // Ты мне ответишь: “Я знаю; но нет забот у прелестницы пьяной”. // Вот король Гуго идет, твой желанный, как бык, ведомый на жертву, // Страстью к Риму скорее сюда привлеченный. // Но для чего ты, преступница, губишь столь славного мужа? // Стать королевой угодно тебе преступленьем, // Но потеряешь ты Рим по воле Господней”. То, что это произошло справедливо, ясно не только людям рассудительным, но и глупцам. При входе в город Рим стоит некое восхитительной работы и удивительной твердости укрепление; перед его воротами построен великолепный мост через Тибр, по которому люди входят в Рим и выходят из города; помимо же этого моста нет иного пути через реку. Но и по мосту можно пройти не иначе как с согласия защитников укрепления. Ведь само это укрепление, – о прочем я умолчу, – такой высоты, что церковь, сооруженная на его вершине в честь князя всевышнего и небесного воинства архангела Михаила, получила название “Церковь Св. Ангела до небес”. Король, полагаясь на это укрепление и оставив войско в отдалении, прибыл в Рим с небольшой свитой (в середине июля 932 г. – Е.С.). Хорошо принятый римлянами, он вошел в названное укрепление, в спальню блудницы Мароции. Вступив с ней в кровосмесительный брак, он, чувствуя себя в полной безопасности, свысока стал смотреть на римлян (но при этом, как пишет Дж. Фазоли, «Мароция и Гуго переоценили свои силы: вступление в брак не помогло им добиться того, что они пообещали друг другу. Римские аристократы позволили им сыграть свадьбу, но в последний момент воспротивились тому, чтобы Иоанн XI надел на новобрачных императорские короны, как бы он сам этого ни желал». – Е.С.). У Мароции же был сын по имени Альберик, которого она родила от маркграфа Альберика. Когда, следуя убеждению матери, он лил воду мывшему руки королю Гуго, то есть своему отчиму, тот ударил его по лицу в наказание за то, что он лил воду неумеренно и без [должной] скромности (Фазоли вполне справедливо объясняет этот случай не самодурством Гуго, а сознательной провокацией пасынка на конфликт с последующим его устранением, но король недооценил противника!. – Е.С.). Желая отомстить за нанесенное ему оскорбление, [Альберик] собрал римлян и обратился к ним с такой речью: “Достоинство города Рима настолько уже оскудело, что повинуется даже распоряжениям блудниц. Что может быть более гнусным и отвратительным, чем допустить гибель города Рима из-за нечестивого брака одной женщины и позволить бывшим рабам римлян, то есть бургундам, повелевать римлянами? Если меня, своего пасынка, он ударил по лицу, будучи еще только новым и чужим для нас человеком, как, вы думаете, будет он обращаться с вами, когда укрепится здесь? Разве не знаете вы ненасытности и высокомерия бургундов?” …Услышав это, все [римляне] тотчас же оставили короля Гуго и избрали своим господином Альберика, а чтобы король Гуго не имел времени вызвать своих воинов, немедленно осадили укрепление. Ясно, что таков был приговор Божьего правосудия, дабы король Гуго ни в коем случае не мог удержать то, что приобрел путем столь гнусного преступления. Подгоняемый сильным страхом, он по веревке спустился с той стороны, где укрепление примыкает к городской стене, и, бросив [Рим], бежал к своим. Итак, король Гуго вместе с названной Мароцией был изгнан, Альберик получил власть над городом Римом, в то время как брат его Иоанн занимал высший и вселенский престол».

Лозинский не так благостно пишет о судьбе папы: «Гуго бежал из Рима, а Марозия вместе со своим сыном – папой Иоанном XI – была заключена в тюрьму по распоряжению Альберика, фактически ставшего диктатором Рима (она вскоре скончалась при родах девочки от короля Гуго, Иоанн XI умер в заточении в январе 936 г. – Е.С.). Так в тюрьме или в ссылке погибли за несколько лет четверо пап. Эти позорные страницы из истории папства способствовали появлению легенды о женщине-папе, о папессе Иоанне, будто правившей Римом около половины IX в.».

Пожалуй, изрядная часть читателей хотя бы понаслышке знакомы с баснословной историей папы-женщины, однако гораздо менее известно, что эта история «папессы Иоанны» имеет «равеннские корни». Впрочем, права в своем выводе и Дж. Фазоли: «Мароция (такая форма имени в тексте. – Е.С.) была умна, хитра и не мучилась угрызениями совести. Неизвестно, соответствовало ли ее сенаторскому титулу кресло в сенате, но, будучи хозяйкой замка Св. Ангела, она правила Римом и городом Льва. Впрочем, тот, кто пытается докопаться до сути, поймет, что на первый взгляд безраздельная власть Мароции на деле таковой не являлась. Мароция правила, пока это было на руку ее сторонникам. День, когда она захотела бы извлечь из этой ситуации личную выгоду, стал бы днем ее краха».

Но на этом порнократия не завершилась; С.Г. Лозинский пишет далее, что сын Альбериха, Октавиан «…стал “властителем и сенатором всех римлян”, а через полгода сделался папой Иоанном XII (955—964). Внук развратной Марозии был столь же порочен, как и его бабка. Летописцы подробно рассказывают, как Октавиан (или Иоанн XII) превратил Латеранский дворец в публичный дом, как прятались от него добродетельные женщины, сколько он имел замужних любовниц, какие он устраивал оргии, как он пил за здоровье Сатаны, во славу Венеры, как он в конюшне рукоположил своего любимца в епископский сан, сколько им было продано священнических должностей и т.д.». В итоге папа был свергнут, но сумел ненадолго вернуться, чтобы казнить своих врагов и быть убитым в объятиях любовницы.

На этом равеннско-ватиканская порнократия закончилась, а мы возвращаемся в Равенну. Известно, что ее посетил последний итальянский король до включения Италии в Священную Римскую Империю германской нации, Беренгарий II (ок. 900—966 гг., правил в 950—964 гг.). Его победитель, Оттон I (912—973 гг., король Германии с 936 г., первый император Священной Римской империи с 962 г.), продвигаясь осаждать Беренгария в последнем оплоте его сопротивления, горной крепости Сан-Лео, приплыл в Равенну на барке из Павии и уже оттуда направился к Сан-Лео (10 мая 962 г.). С пленением Беренгария закончилась непродолжительная история самостоятельного Итальянского королевства, примечательная лишь постоянными конфликтами, в результате которых очень часто в Италии оказывалось по два короля одновременно, что, возможно, заметил читатель, обращая внимание на даты правления упоминаемых итальянских королей.

Возможно, совершенно неожиданно для своего имперского прошлого, Равенна стала первым итальянским городом, в котором образовалась коммуна, то есть самоуправление под руководством избираемых консулов и вместе с тем под эгидой императора или римского папы – а может, как раз это и неудивительно, учитывая уроки восстаний эпохи экзархата, особенно же самоорганизацию 710—711 гг. Согласно К.М. Филлимор, в XII в. правительство Равенны состояло из подесты (т.е. градоначальника, сочетавшего в своих руках исполнительную и судебную власть, зачастую являвшегося представителем какого-либо герцога; в Римини, например, под одной из арок дворца подесты в знак его власти находилась виселичная петля) и двух консулов, правивших посменно по 15 дней (к сожалению, не указано, в какой промежуток времени; в нынешней крошечной республике Сан-Марино (рядом с Римини) доныне сохраняется правление двух консулов, и их избирают дважды в год; аналогия с современным государственным управлением в Сан-Марино абсолютно уместна, поскольку Сан-Марино – древнейшее из ныне существующих государств, сохраняющих народоправление, то есть республик. Документально засвидетельствовано, что Сан-Маринская республика существовала уже в 885 г.). В истории в связи с Равенной известен француз папа Сильвестр II (ок. 946—1003 гг., на кафедре с 999 г.) – бывший архиепископ Равенны Герберт (в 998—999 гг.), математик и астроном, изобретатель астролябии, искоренявший пороки духовенства: когда восставшие римляне в 1001 г. изгнали его и императора Оттона III (980—1002 гг., король Германии и Италии с 983 г., император Священной Римской империи с 996 г.) из Рима, они оба укрылись в Равенне; потом папа вернулся на кафедру Св. Петра. Равенну прославили святые Ромуальд Равеннский (ок. 951—1027 гг., из рода Онести), основатель Ордена камальдулов, его духовный ученик, кардинал Петр Дамиани (1007—1072 гг.) и блаженный Пьетро дельи Онести, о котором мы рассказывали ранее в связи с обретением образа Греческой Мадонны в 1100 г. Свидетельством относительного преуспеяния города в IX—XI вв. являются массивные, в основном цилиндрические, церковные колокольни, некоторые стоят и доныне. Интересным образцом гражданской архитектуры того же времени является 39-метровая Башня Коммуны (Torre Communale), также еще стоящая сегодня (недалеко от Народной площади, на перекрестке улиц 13 июня и П. Коста). Правда, в прежние годы она была выше, но начала падать, как в Пизе и Болонье, и тогда ее укоротили, по примеру болонской башни Гаризенды, а низ опоясали железной стяжкой. Поясним коротко назначение подобного рода сооружений: грубо говоря, это два средневековых «небоскреба» – стоящие рядом башни Гаризенда и Азинелли, обе XII в., первая высотой 48 м (она не сохранила первоначальную высоту), зато вторая – 97,2 м! Они обе тоже «падают», только не столь знамениты, как пизанская, а тем паче равеннская. Примечательно, что «падать» Гаризенда начала еще при жизни Данте, отметившего ее в «Аде». Трудно представить, что в Средние века таких башен в Болонье было порядка сотни (в каждой жила та или иная феодальная семья с челядью, порой находилось и какое-нибудь кустарное производство; остатки некоторых из них еще можно идентифицировать). В Равенне их тоже было приличное количество, но уцелела лишь одна; есть информация, что ранее она называлась башней Мясников, чьи ряды находились поблизости. Памятником XI в. была базилика Св. Марии в Порту Фуори, связанная с блаженным Петром дельи Онести (предположительно он ее и основал неподалеку от бывшего римского порта; не будем путать ее с другой равеннской базиликой Св. Марии в Порту, у музея и так называемого дворца Теодориха – она ее «наследница»), но она была совершенно уничтожена бомбардировкой англо-американских варваров… Поэтому описание, сделанное Э. Хаттоном, представляет теперь, к сожалению, чисто антикварный интерес и может вызвать разве что очередную порцию ярости по отношению к американцам – этой раковой опухоли на теле планеты, без корней и культуры, способной только к разрушению наследия человечества, прямо или косвенно, как поддерживаемые ими талибы расстреляли уникальные скальные статуи Будды, а игиловцы (члены запрещенной в РФ террористической организации) уничтожили памятники Пальмиры, как уничтожено и расхищено античное и древнеисламское наследие Сирии и Ливии. Им-то что? Был бы гамбургер помногослойнее… Итак, кратко перескажем Хаттона, считавшего эту базилику «…несомненно величайшим средневековым монументом Равенны, так что ничего близкого по сравнению не найти во всем самом городе», после чего пойдем дальше. От времени блаженного Петра оставались сама трехнефная базилика, в то время как колокольня датировалась XII в. (хотя было мнение, что она могла быть воздвигнута на основании древнего римского маяка), а пресбитерий, апсида и часовни – XIII в. Фрески обычно приписывались Джотто, хотя Хаттон считает, что они – кисти Пьетро из Римини. Также храм расписывали Мазо из Фаэнцы, Растелло из Форли, Джованни из Равенны. Эти росписи XIII—XIV вв. считались одним из лучших образцов так называемой Романьольской школы. Слева в нефе была Мадонна с Младенцем и четырьмя святыми, а также св. Юлиан. На алтарной арке в центре был изображен Спаситель, потом с одной стороны – Антихрист и мученичество святых, а с другой – поражение Антихриста и его обезглавливание ангелами. Ниже – сцены Рая и Ада. На потолке хоров – евангелисты с их символами и четыре Учителя Церкви. Справа – Успение и коронование Богоматери, избиение младенцев, Тайная вечеря, святые Франциск и Клара (Кьяра); слева – Рождество Богоматери и Ее Введение во храм; две фигуры рядом предположительно изображали самого Джотто и его заказчика, Гвидо Нового Полента (о нем – позже, в связи с Данте). В часовне слева был изображен папа Иоанн перед Теодорихом, затем – он же в заключении и его мученическая смерть. Там же были святые Аполлинарий и Антоний Падуанский. В часовне справа – некий св. Иоанн, крестящий короля, он же проповедующий, а также блаженный грешный Петр, исцеляющий слепых и больных. Там же – сцены из жизни св. Матфея. Еще известно о фреске уверения Фомы. В XVII в. монахи перебрались в Равенну, где и выстроили стоящую доныне базилику Св. Марии в Порту из стройматериала снесенной базилики Св. Лаврентия в Классисе.

Еще по равеннскому искусству XII в. есть следующее сообщение Джорджо Вазари (1511—1574 гг.): «Начали появляться мастера, исполненные духом более возвышенным, кои если и не нашли, то хотя бы пытались найти нечто хорошее. Первым был Буоно, ни родина, ни прозвище коего мне неизвестны, ибо, упоминая о себе в некоторых своих творениях, он не оставил там ничего другого, кроме простого имени. Будучи скульптором и архитектором, он раньше всего построил в Равенне многочисленные дворцы и церкви, а также исполнил некоторые скульптуры в 1152 году после Рождества Спасителя нашего».

В ходе бурных и драматических событий X в. Италия оказалась присоединенной к Священной Римской империи германской нации. Ясно, что права папы начали тем или иным способом ущемляться, и назревало многовековое столкновение. Поначалу в назревавшем конфликте германских императоров с римскими папами равеннские архиепископы, словно в память о потерянной «свободе», поддерживали императоров; потом, с XII в., когда противостояние приняло массовый характер и итальянское общество раскололось на гвельфов (сторонников пап) и гибеллинов (сторонников императоров), Равенна оказалась буквально в эпицентре этого грандиозного разлома. До 1218 г. в Равенне главенствовали гибеллины Убертини и Майнарди; в том году некто Пьетро Траверсари помог вторым свергнуть первых, но и сам при этом стал подестой (впрочем, для этого рода это не был первый прецедент – его отец, тоже Пьетро, был подестой Равенны в 1177 и прославился тем, что вырвал своего отца из рук папского легата, сопровождал императора Фридриха I Барбароссу (1122—1190 гг., король Германии с 1152 г., император Священной Римской империи с 1155 г.) на его знаменитое свидание с папой Александром III (1105—1181 гг., на кафедре с 1159 г.), когда папа прилюдно унизил разбитого императора, заставив пасть перед собой на колени в соборе Св. Марка в Венеции 24 июля 1177 г.; на обратном пути Траверсари задал императору пир в своем равеннском дворце). В 1225 г. ему на этой должности наследовал сын Паоло, ставший гвельфом (отметим, что представители многих знатных родов весьма часто меняли стороны конфликта, фигурально выражаясь, ложились спать гвельфами, а просыпались гибеллинами, и наоборот (как писал Данте о Магинардо Пагани да Сузиана: «В твердынях над Ламоне и Сантерпо // Владычит львенок белого герба, // Друзей меняя дважды в год примерно»); были, конечно, и «идейные», но большая часть постоянно служили не папе или императору, но собственной выгоде). Император Фридрих II Гогенштауфен (1194—1250 гг., король Германии с 1212 г., император Священной Римской империи с 1220 г.) в 1240 г. изгнал Траверсари из Равенны, а в 1248 г. победивший папа их вернул; к 1278 г. папа вообще крепко утвердился на этих землях, заставив присягнуть себе самых значимых феодалов – риминийских Малатеста, Монтефельтро из Сан-Лео и равеннских Полента, о которых мы поговорим чуть позже. Пока отметим, что в это время (1255 г.) в Равенне строится монастырь Св. Клары (Кьяры) – не без участия тетки Гвидо Нового да Полента Клары. В отличие от монастыря, его фрески (ок. 1320 г.) хотя бы частично были сохранены и ныне размещены в Национальном музее Равенны (у базилики Св. Виталия). Предположительно одними из их авторов являются Джотто и Пьетро из Римини. Сохранилось распятие Христово – ангелы собирают в чаши кровь, льющуюся из пронзенных рук и бока Спасителя; ниже слева Богоматерь падает в обморок у подножия креста, ее поддерживают другие женщины, а справа стоят апостол Иоанн Богослов и римский центурион, указывающий воинам на Сына Божия. Другие циклы – Благовещение, Рождество Христово, поклонение волхвов, Крещение, молитва в Гефсиманском саду. Мы видим Древо жизни, апокалиптического Агнца, евангелистов, апостолов Петра и Павла и Учителей Церкви, святых Франциска и Клару, мученичество св. Стефана, св. Антония Падуанского, проповедь св. Сигизмунда, св. тулузского архиепископа Людовика. Доминиканцы в 1269 г. выстроили на основании византийской церкви храм Св. Доминика, перестраивавшийся в 1374 г. и особенно в начале XVIII в., но он стоит доныне; ранее мы указывали, что, вероятно, на его месте находился еще античный Капитолий. Очевидно, этот храм занимал важное место в жизни Равенны, поскольку Вазари пишет, что позже многие художники занимались его украшением – например, Лоренцо Коста из Феррары (1460—1535 гг.) «в Равенне в церкви Сан Доменико для капеллы Св. Себастьяна… написал маслом на дереве алтарный образ, а фреской – несколько историй, получивших большое одобрение», а венецианец Джованни Беллини (ок. 1430—1516 гг.) «в церкви Сан-Доменико в Равенне… написал на дереве алтарный образ, а в соборе другой, который в этой манере считается очень хорошим. Но все остальные его работы превзошла та, которую он написал для церкви Сан-Джованни Баттиста в том же городе, в обители братьев кармелитов, и на которой помимо Богоматери он изобразил великолепную голову св. Альберта, тамошнего монаха, да и вся фигура заслуживает большого одобрения». Также равеннец Никколо Рондинелло (ок. 1468 – ок. 1520 гг.), много работавший в родном городе, «написал … на дереве два образа и в Сан-Доменико: один из них с Богоматерью и многими фигурами по левую руку от главного алтаря, другой очень красивый – на одной из стен церкви». Совершив это небольшое отступление, возвращаемся собственно к истории Равенны.

К 1275 г. на сцене появляется новый значимый персонаж – Гвидо да Полента, по прозвищу Старый. Род Полента был известен еще с 1167 г., когда его представители служили викариями равеннских архиепископов. Теперь Гвидо стал подестой, а Траверсари вновь были изгнаны, уже навсегда (следовательно, восьмая новелла пятого дня «Декамерона» Боккаччо относится к событиям до 1275 г. – в ней рассказывается мистическая история, благодаря которой Настаджо дельи Онести женился на дочери Паоло Траверсари). Старый солдат, он присоединил к равеннской коммуне Червию и постепенно стал на путь фактического диктатора, служа бессменным капитаном до своей смерти в 1310 г. Для усиления своих позиций он примирился с родом Малатеста, владевшим Римини, и решил закрепить союз династическим браком, выдав свою дочь Франческу за старшего из сыновей правителя Римини Малатесты-да-Веруккьо (ок. 1212 – ок. 1312 гг.; он же Столетний; Данте называл его Старым мастифом) Джованни (Джанчотто), служившего подестой в городе Пезаро. Если мы сообщим, что младшего брата Джованни звали Паоло, читатель, пожалуй, угадает, что случилось далее – сюжет весьма известный благодаря «Божественной комедии» великого Данте. Поскольку большую часть времени «постылый супруг», хромой и некрасивый, проводил на службе в Пезаро, его жена вступила в преступную связь с его собственным братом Паоло, и однажды (в 1283—1284 гг.) обманутый супруг, вернувшись домой (то ли в Римини, то ли в Сантарканджело под Римини, то ли, что более вероятно, в расположенную неподалеку Градару), застукал прелюбодеев… в буквальном смысле. Что характерно, во времена Данте и позже поступок супруга рассматривался если не с одобрением, то по крайней мере с пониманием того, что он поступил, как и следовало. Только в эпоху романтизма (XIX в.) эти прелюбодеи стали символизировать несчастную любовь, чуть ли не протест против тирании нелюбимого мужа и брака «не по любви», ну и так далее, на тему «Франчески да Римини» творили Чайковский, Рахманинов, Блок, Роден и многие иные. Так что великий Данте пал жертвой переоценки ценностей… Ведь подумайте: он «встретил» эту пару не в раю, и даже не в чистилище, а где? Вот именно, в аду. Джанчотто тоже плохо кончил – в 1304 г. он был убит в горной крепости Торриане, недалеко от Римини. Считается, что портрет Франчески был представлен среди росписей погибшей базилики Св. Марии в Порту Фуори.

Старого Гвидо в 1310 г. сменил его сын Ламберто, упразднивший в Равенне коммуну и власть двух консулов, объединив в своем лице исполняющего должности подесты и консула; ему в 1316 г. наследовал племянник, Гвидо Новый, консул Чезены, присоединивший ее, таким образом, к Равенне. Именно этот деятель новой формации, один из многих «просвещенных тиранов» Италии, привлек в Равенну таких титанов начала Возрождения, как Джотто и Данте.

Первым в 1316 или 1317 г. прибыл Данте, который, как известно, был изгнан из родной Флоренции в 1302 г. как принадлежавший к партии белых гвельфов (белые допускали сотрудничество с гибеллинами, в то время как черные стояли на крайне радикальной непримиримой позиции; пострадав от черных гвельфов, в изгнании Данте стал ярым гибеллином); по специальному декрету ему грозило сожжение заживо, попадись он флорентийцам. Маршрут его скитаний, согласно «Жизни Данте» Джованни Боккаччо (1313—1375 гг.), был такой: Верона, Казентино, Луниджане; потом он жил близ Урбино, в Болонье, Падуе, снова в Вероне, потом переехал в Париж, где занимался философией и богословием. Узнав, что император Генрих VII (ок. 1275—1313 гг., король Германии с 1308 г., император Священной Римской империи с 1312 г.) пошел войной на Италию, Данте надеялся вернуться во Флоренцию, но смерть Генриха разрушила все его надежды, а во Флоренции было объявлено, что если Данте или его дети попадут в руки флорентийцев, они будут казнены. Боккаччо пишет: «Больше не пытаясь вернуться на родину, он перешел через Апеннины и поселился в Романье, где прожил до самой смерти, положившей конец всем его невзгодам. В те времена правителем Равенны, прославленного и древнего города в Романье, был благородный рыцарь по имени Гвидо Новель (такая форма имени в тексте. – Е.С.) да Полента, знаток свободных искусств и почитатель людей, одаренных талантами, особливо же видных ученых. Когда до него дошла весть, что тот самый Данте, о дарованиях которого он давно уже был наслышан, нежданно-негаданно прибыл в Романью и погружен в безысходную скорбь, Гвидо да Полента захотел пригласить поэта к себе и принять с высоким почетом. Не дожидаясь, чтобы Данте воззвал к его гостеприимству, и понимая, как мучительно человеку таких достоинств унижаться до просьб, он великодушно решил опередить поэта и, как об особой милости, сам попросил о том, о чем paнo или поздно вынужден был бы просить Данте: о согласии поселиться у него в Равенне. И так как желания приглашавшего и приглашаемого совпали, к тому же Данте пришлось по сердцу гостеприимство благородного рыцаря, да и нужда не оставляла ему другого выхода, он, не дожидаясь повторного приглашения, сразу отправился в Равенну, был с честью принят правителем города и, обласканный им, воспрянувший духом среди изобилия и довольства, не терпя ни в чем недостатка, прожил там до конца своей жизни. Ни пылкая любовь, ни горючие слезы, ни семейственные заботы, ни искусительная слава видных должностей, ни прискорбное изгнание, ни мучительная нищета – ничто не могло отвлечь нашего Данте от благих трудов – его главной жизненной цели, ибо… он и в годы жесточайших испытаний продолжал творить. Но если, невзирая на описанные выше бесчисленные и почти неодолимые препятствия, Данте силой своего гения и настойчивостью стяжал нынешнюю свою славу, каких бы ее высот он достиг, будь у него, как у многих других, толпы приверженцев или по крайней мере не имей он врагов – во всяком случае, столь многочисленных? Разумеется, я ничего не могу утверждать, но осмелюсь все же предположить, что на земле он уподобился бы небожителю. Расставшись если не с желанием, то с надеждой возвратиться во Флоренцию, Данте несколько лет прожил в Равенне под защитой милостивого своего покровителя и за это время своим примером многих приохотил к сочинению стихов, особенно на народном итальянском языке, который, по моему разумению, он прославил и облагородил в глазах своих соотечественников не меньше, чем Гомер – свой язык в глазах греков, а Вергилий – у латинян… Нo, как для всякого смертного, пришел час и для Данте; почти на половине пятьдесят шестого года жизни он заболел и с благочестивым смирением причастился Святых тайн, как повелевает нам наша христианская вера, и, покаявшись во всем, чем по слабости человеческой мог прогневить Всевышнего, испросил у Него прощения и в середине сентября месяца года от Рождества Христова 1321, в тот самый день, когда Церковь празднует Воздвижение Честного Креста, наш поэт, к великой скорби вышеназванного Гвидо и всех равеннских жителей, отдал Господу утомленную душу, которую, несомненно, приняла в свои объятия его благороднейшая Беатриче, и теперь перед ликом Того, Кто есть нетленное благо, отряхнув скорби бренного существования, он вместе с ней вкушает счастье, коему нет конца и предела. Великодушный рыцарь повелел украсить гроб Данте эмблемами, какие подобают поэту, самые именитые горожане на плечах отнесли этот гроб на кладбище при церкви Святого Франциска, и там Данте были возданы достойные почести, и Гвидо, с трудом подавляя рыдания, приказал поместить гроб в каменную усыпальницу, хранящую его доныне. После похорон Гвидо направился в дом, где прежде жил Данте, и, по равеннскому обычаю, произнес длинное и красноречивое хвалебное слово в прославление великой учености и добродетелей усопшего и в утешение его друзьям, покинутым им в сей юдоли скорби, и обещал, ежели ему и впредь будет дарована жизнь и власть, почтить Данте таким надгробием, которое сохранило бы память о нем в веках, даже если бы он сам не увековечил себя своими творениями. Вскоре достохвальное намерение Гвидо стало известно всем лучшим стихотворцам в Романье, и они, стремясь выказать свое дарование, равно как и воздать должное памяти усопшего поэта, а также завоевать расположение и милость властителя, изъявившего это желание, сочинили по стихотворной эпитафии для будущего надгробия, дабы из этих хвалебных строк потомки узнали, чей прах покоится тут, и послали свои творения великодушному рыцарю, но тот, сделавшись вскорости жертвой превратностей судьбы, лишился своих владений и окончил жизнь и Болонье, так что намерение его воздвигнуть надгробие, украшенное эпитафией, осталось втуне».

Далее, обращаясь с обидными словами к Флоренции, Боккаччо пишет о Равенне: «Я ведь не верю тому, что, будь мертвецы способны на какие-либо чувства, Данте пожелал бы покинуть свою нынешнюю могилу и возвратиться к тебе. Он покоится рядом с такими достойными соседями, равных которым ты не можешь ему предложить. Он покоится в Равенне, превосходящей тебя своей древностью, и пусть время исказило ее черты, в цветущие свои годы она была более прекрасна, нежели ты теперь. Равенна ныне – как бы огромная усыпальница тех, чья память священна для нас, и, куда ни кинешь взгляд, любая пядь ее земли хранит почитаемый нами прах. Так кто же пожелает вернуться к тебе и лежать среди твоих граждан, которые, быть может, и в могиле все еще исполнены злобы и ненависти и, не забыв былой вражды, так же рвутся прочь друг от друга, как языки пламени погребального костра, зажженного над двумя фиванцами (Боккаччо отсылает читателя к мифологическому сюжету, когда сыновья Эдипа, убившие друг друга в междоусобной войне, были положены на один погребальный костер, но ненависть их друг к другу была столь велика, что даже огонь погребального костра разделился, не смешивая своих языков. – Е.С.)? Равенна, омытая бесценной кровью многих мучеников, благоговейно хранящая их прах, равно как и прах стольких могучих императоров, стольких людей, прославленных как своими предками, так и добродетельными делами, тем не менее не перестает радоваться, что Господь в милосердии своем дозволил ей стать бессменной хранительницей, среди других достояний, и этого сокровища – останков человека, чьи творения восхищают весь мир, человека, до которого ты так и не возвысилась… Косней же в своей неблагодарной злобе и предоставь Равенне гордиться перед будущими поколениями твоим славным поэтом».

Посмотрим теперь, чем мы можем дополнить приводимые Боккаччо сведения о жизни Данте в Равенне; может, это несколько нарушит плавность изложения, но не имелось желания прерывать столь великолепную цитату. Отметим попутно, что Боккаччо, рисуя портрет Данте, вводит в него черту, не отображенную на общепринятых портретах: по его словам, великий поэт носил бороду: «(Его) густые черные волосы курчавились, равно как и борода». Неожиданно, не правда ли? Данте с бородой… И это не единичный эпизод: «Вид (его) был неизменно задумчивый и печальный. Это, надо полагать, и послужило причиной следующего случая. Когда творения Данте уже повсюду славились, особенно та часть его “Комедии”, которую он озаглавил “Ад”, и поэта знали по облику многие мужчины и женщины, он шел однажды по улице Вероны мимо дверей, перед которыми сидели несколько женщин, и одна из них, завидя его, сказала, понизив голос, но не настолько, чтобы слова ее не достигли слуха Данте и его спутников: “Посмотрите, вон идет человек, который спускается в ад и возвращается оттуда, когда ему вздумается, и приносит вести о тех, кто там томится”, – на что другая бесхитростно ответила: “Ты говоришь истинную правду – взгляни, как у него курчавится борода и потемнело лицо от адского пламени и дыма”. Услышав эти речи, произнесенные за его спиной, и понимая, что подсказаны они простосердечной верой, Данте улыбнулся, довольный таким мнением о себе, и прошел дальше».

В 1315 г. Флоренция, вероятно, впервые предложила Данте вернуться (в 1317 г., по предположению К.М. Филлимор, считавшей, что в 1315 г. предложение о помиловании было сделано только старшему сыну Данте, Джакопо; Паоло, не участвовавший в политических делах, в подобном предложении не нуждался); однако это предложение распространялось и на убийц, воров и т.п., несколько из которых в день св. Иоанна – патрона города – обряжались в грубые холщовые рубашки и бумажные митры с указанием на них совершенного рода преступлений, проводились из тюрьмы через весь город со свечами в руках к алтарю церкви Св. Иоанна, и после публичного покаяния смертный приговор заменялся штрафом. Данте, как горячо он ни любил свой родной город, не был бы самим собой, если бы согласился на такое унижение. Сохранился его пространный ответ некоему флорентийскому другу из духовных (скорее всего, его шурину, монаху Манетто Донати), в котором сказано: «Внимательно изучив ваши письма, встреченные мною и с подобающим почтением и с чувством признательности, я с благодарностью душевной понял, как заботитесь вы и печетесь о моем возвращении на родину. И я почувствовал себя обязанным вам настолько, насколько редко случается изгнанникам найти друзей. Однако, если ответ мой на ваши письма окажется не таким, каким его желало бы видеть малодушие некоторых людей, любезно прошу вас тщательно его обдумать и внимательно изучить, прежде чем составить о нем окончательное суждение. Благодаря письмам вашего и моего племянника и многих друзей вот что дошло до меня в связи с недавно вышедшим во Флоренции декретом о прощении изгнанников: я мог бы быть прощен и хоть сейчас вернуться на родину, если бы пожелал уплатить некоторую сумму денег и согласился подвергнуться позорной церемонии. По правде говоря, отче, и то и другое смехотворно и недостаточно продумано; я хочу сказать, недостаточно продумано теми, кто сообщил мне об этом, тогда как ваши письма, составленные более осторожно и осмотрительно, не содержали ничего подобного. Таковы, выходит, милостивые условия, на которых Данте Алигьери приглашают вернуться на родину, после того как он почти добрых три пятилетия промаялся в изгнании? Выходит, этого заслужил тот, чья невиновность очевидна всему миру? Это ли награда за усердие и непрерывные усилия, приложенные им к наукам? Да не испытает сердце человека, породнившегося с философией, столь противного разуму унижения, чтобы, по примеру Чоло и других гнусных злодеев, пойти на искупление позором, как будто он какой-нибудь преступник! Да не будет того, чтобы человек, ратующий за справедливость, испытав на себе зло, платил дань, как людям достойным, тем, кто свершил над ним беззаконие! Нет, отче, это не путь к возвращению на родину. Но если сначала вы, а потом другие найдете иной путь, приемлемый для славы и чести Данте, я поспешу ступить на него. И если не один из таких путей не ведет во Флоренцию, значит во Флоренцию я не войду никогда! Что делать? Разве не смогу я в любом другом месте наслаждаться созерцанием солнца и звезд? Разве я не смогу под любым небом размышлять над сладчайшими истинами, если сначала не вернусь во Флоренцию, униженный, более того – обесчещенный в глазах моих сограждан? И, конечно, я не останусь без куска хлеба!»

Так великий человек предпочел вечное изгнание незаслуженному позору. (Возвращаясь к вопросу о датировке: все же не совсем понятно, почему в советском издании работ Данте написание этого письма датируется 1315 г. – англичанка права, потому что Данте четко пишет о том, что пребывает в изгнании 15 лет: следовательно, 1302 + 15 = 1317.)

Конечно, первым делом в Равенне Данте дописывал свою бессмертную «Божественную комедию» («Ад» и «Чистилище» были к тому времени уже готовы и активно обсуждались в Болонском университете) – и, видимо, успел-таки закончить это главное дело своей жизни. Почему «видимо»? Поведаем кратко: после смерти Данте 13 последних песен поэмы найдены не были; есть легенда о том, что его сыновья, также не лишенные поэтического дара, хотели уже сами завершить дело отца, но он явился одному из них во сне и указал, в каком неизвестном им месте хранится рукопись; автор не сторонник разного рода псевдоисторических спекуляций, но в данном случае не очень легко отделаться от мысли, что дописали поэму все же Дантовы дети, но, естественно, из уважения к отцу, его таланту и памяти, скрыли свое авторство за такой вот легендой. Но сочинением стихов деятельность Данте в Равенне отнюдь не ограничилась. Основываясь на словах Боккаччо о том, что Данте имел много учеников, которых обучал искусству поэзии на родном языке, Э. Хаттон полагает, что Данте не просто жил у Гвидо «из милости за печкой», но зарабатывал на хлеб преподаванием (его авторству принадлежит трактат «Volgare Eloquio», в котором он на латыни доказывает, однако же, всю прелесть живого итальянского языка по сравнению с латынью; в планах Данте было написать четыре части, но остались лишь две – возможно, смерть помешала ему закончить работу; глубокий сравнительный лингвистический анализ как романских языков, так и итальянских диалектов, данный Данте, просто потрясает, равно как и его рассуждения о стилистике с примерами); вероятно, он даже занимал пост городского профессора риторики (К.М. Филлимор даже уверена в этом, основываясь на красном одеянии Данте на портретах) и еще преподавал гражданское право. Предполагается, что Данте мог занимать и какую-либо официальную должность в правительстве Гвидо, поскольку доподлинно известно, что умер Данте, заболев при возвращении в Равенну из Венеции, где он выполнял миссию посла. Дело заключалось в соляных залежах Червии, которыми теперь владела Равенна, а венецианцы хотели быть монополистами в соляной отрасли, и в конфликте по этому поводу равеннцами в Червии был убит венецианский капитан. Положение Равенны быстро стало критическим: венецианцы послали семейству Орделаффи, правившему Форли, 3000 золотых флоринов для снаряжения войска против Равенны, обещая еще бесплатно зерна и соли на все время военных действий, – те обещали мобилизовать всю пехоту, 200 всадников в первый месяц и еще 300 – во второй; венецианцы «уговорили» Малатесту из Римини (под угрозой оказаться врагом Венеции) разорвать союз с Равенной и пропустить любые войска, двигающиеся на Равенну; те же «инструкции» получили Чезена, Имола и Фаэнца.

Выбор Данте для роли главного посла был не случаен: в свое время он отважился отправиться главным флорентийским послом к папе Бонифацию VIII (ок. 1235—1303 гг., на кафедре с 1294 г.), в котором видел врага Флоренции и ее вольности, ибо папа привлек к конфликту во Флоренции Карла Валуа – брата французского короля, а на саму Флоренцию наложил интердикт, то есть отлучение с запретом богослужений и треб, включая крещение, венчание и, самое страшное для средневекового человека, отпевание (за что потом Данте и поместил папу в восьмой круг своего «Ада»); по свидетельству Боккаччо, он отлично осознавал весь риск, но твердо сказал: «Если я останусь, кто поедет? Если я поеду, кто останется?» (в смысле: тогда к папе поедут и остальные трепещущие флорентийские посланцы, Мазо Минербетти и Корацца). Кроме того, Данте был политическим единомышленником Орделаффи, а у одного из них, Скарпетты, он в 1307—1308 гг. служил секретарем. Первые переговоры состоялись в августе 1321 г.; сохранились документы о посольстве венецианцев к Чекко дельи Орделаффи и обратно.

С пребыванием Данте у венецианского дожа связан такой рассказ, переданный Э. Хаттоном (пер. с англ. – Е.С.): «Старый дож, согласно легенде, которую, как я сейчас обязан указать, теперь рассматривают как басню, принял его холодно и, как гласит история, пригласил к обеду в постный день. Послов других принцев, более могущественных, чем Полентани из Равенны, обслужили раньше, чем Данте, и подали более крупных рыб, в то время как ему – самых мелких. Эта разница в приеме уязвила Данте, и он взял одну из маленьких рыб и поднес к уху, словно ожидая, что она ему что-то скажет. Дож, наблюдая все это, спросил, что означает его странное поведение. На это Данте ответил: “Насколько я знаю, отец этой рыбы принял смерть в этих водах, вот я и спрашивал новости об ее отце”. Дож спросил: “И что она сказала?” Данте ответил: “Она сказала, что она и ее сотоварищи очень малы, чтоб что-то помнить об этом, однако я могу узнать то, о чем интересуюсь, от более взрослой рыбы, способной сообщить мне требуемые новости”. Тогда дож сразу распорядился подать Данте большую прекрасную рыбину».

Документ от 20 октября 1321 г. свидетельствует, что первое посольство, в состав которого входил Данте, не имело полномочий подписать договор и посему отправлялось обратно для консультаций и отвозило предложения дожа. Обратную дорогу Данте выбрал по суше, среди болот, либо опасаясь бурного сентябрьского моря, которое могло и отплытие задержать, и посольство погубить, а дело не терпело промедления – либо, что тоже вероятно, избегая нападения венецианских кораблей. По суше же можно было добраться до Равенны за 3—4 дня. Однако сырость и непогода сделали свое черное дело – Данте заболел (возможно, малярией) и вскоре скончался (в ночь с 13 на 14 сентября), но фактически пожертвовал он собой не напрасно: вторые переговоры привели к миру.

Известно, что в Равенне рядом с Данте – в отличие от его жены Джеммы – находились его дети: юрист Пьетро, каноник Джакопо и дочь – разные источники называют ее по-разному, Антония или Беатриче (она закончила свою жизнь монахиней в равеннском монастыре Св. Стефана У оливы; в 1350 г. Боккаччо общался с ней; еще двое детей Данте – Алигьеро и Элизео – умерли в младенчестве, а старшая дочь Империя была замужем за Тано ди Бенчивенни Панталеони). У него были верные друзья – кроме Гвидо, это были архиепископ Равенны блаженный Ринальдо да Конкореццо (или Конкорреджо; ок. 1250—1321 гг., на кафедре с 1303 г.), Дино Перини, нотариус Пьетро ди Джардино – оба дожившие до визита в Равенну в 1346 г. Боккаччо и наверняка сообщившие ему много сведений о своем великом друге; также нотариус, но притом еще и посредственный поэт Менгино Меццани, медик Фидуччо деи Милотти – Данте часто гулял с ним по окрестностям Равенны, и не исключено, что он находился рядом с умирающим поэтом в его последние часы; Никколо Карневали, Ахилле Маттарелли, Бернардо Каначчо, впоследствии сочинивший ему эпитафию, и, наконец, Джованни дель Вирджилио – друг по переписке из Болоньи: они обменивались с Данте пасторальными латинскими посланиями в стихах (эклогами) в духе буколик Вергилия. И, конечно, великий Джотто, отец Возрождения.

Джорджо Вазари пишет в его биографии, что он нарисовал портрет Данте: «Джотто… изобразил между прочим, как это можно видеть и ныне в капелле палаццо дель Подеста во Флоренции, Данте Алигиери, своего ровесника и ближайшего друга и поэта не менее знаменитого, чем был в те времена знаменит Джотто». Далее он повествует: «Между тем до ушей флорентийского поэта Данте дошло, что Джотто находится в Ферраре, и ему удалось привлечь его в Равенну, где он находился в изгнании, и заказать ему в Сан Франческо для синьоров Полента кругом всей церкви несколько историй фреской, которые были выполнены очень удачно» (но, к сожалению, не сохранились). Есть предположение, что сюжеты этих росписей Джотто подсказывал его ученый друг, тем более что Вазари утверждает это касательно иных циклов работы Джотто: «(В Неаполе Джотто) написал в нескольких капеллах названного монастыря (женского Санта-Кьяра. – Е.С.) много историй из Ветхого и Нового Завета. Истории же из Апокалипсиса, выполненные им в одной из названных капелл, были, говорят, выдуманы Данте, как, возможно, и столь прославленные в Ассизи, о которых достаточно говорилось выше, и хотя Данте к этому времени уже умер, они могли обсудить это и раньше, что среди друзей часто бывает». Позже, после работы в Римини, около 1326 г. «…он возвратился в Равенну и в Сан-Джованни Эванджелиста расписал фреской капеллу, получившую большое одобрение» (о печальной судьбе этих росписей в нашей книге рассказано ранее).

Есть сведения, что поэтом Данте интересовался – естественно, с чисто профессиональной точки зрения – равеннский инквизитор, вопросивший его во время богослужения в храме: «Ты ли тот Данте, который утверждает, что прошел ад, чистилище и рай?» Вопрос, надо сказать, провокационный, и Данте ответил, как и подобает мудрому человеку, не желавшему снова страдать из-за людской тупости: «Я – Данте Алигьери из Флоренции». Тогда инквизитор обвинил его в сочинении чепухи и потребовал исповедания веры, что и было им сделано в письменной форме. И если в целом достоверность этого рассказа под вопросом, то «Вероисповедание» Данте регулярно печатается в собрании его сочинений.

Отпет Данте был в базилике Св. Франциска (бывшей равеннской Петриане) и временно захоронен близ нее в древнем саркофаге – Гвидо не успел возвести обещанный мавзолей, так как 1 апреля 1322 г. был выбран капитаном Болоньи (временная должность), а намереваясь возвращаться в Равенну, он узнал, что она в руках врага, а архиепископ, его брат Ринальдо да Полента (на кафедре в 1321—1322 гг.) убит. Поэтому он туда никогда и не вернулся. Дальнейшая судьба останков великого поэта напоминает если не детектив, то по крайней мере лихо закрученный приключенческий роман. Начнем, впрочем, с того, что останки Данте едва не были сожжены всего через восемь лет после его смерти: дело в том, что его книга «О монархии» в связи с очередным конфликтом папы Иоанна XXII (1240-е – 1334 гг., на кафедре 1316 г.) с императором Людовиком IV Баварским (ок. 1281—1347 гг., король Германии с 1314 г., император Священной Римской империи с 1314 г.) и выдвинутым им антипапой Николаем V (1275—1333 гг., антипапа в 1328—1330 гг.) была объявлена понтификом еретической и подлежала сожжению, и такой же участи по закону подлежали и кости автора. Но все обошлось. Зато Флоренция, как и предвидел Боккаччо, наконец-то раскаялась в том, как обошлась со своим великим сыном, и 22 декабря 1396 г. потребовала у Равенны выдать прах Данте для захоронения в церкви Санта-Мария дель Фьори, но получила отказ. Второй раз требование было выдвинуто 1 февраля 1429 г. – с тем же результатом. Когда Равенна попала под власть венецианцев (об этом – позже), флорентийцы 17 апреля 1476 г. обратились по этому вопросу напрямую в Венецию; венецианцы переправили запрос на рассмотрение в Равенну, там, разумеется, отказали. Когда Равенной завладели папы (1509 г.), а четыре года спустя на престоле св. Петра воссел Лев X Медичи (1475—1521 гг., на кафедре с 1513 г.), естественно, флорентийцы мобилизовали своего выбившегося в такие люди земляка, и по петиции флорентийской Академии Медичи от 20 октября 1519 г. он дал добро на перенесение останков Данте во Флоренцию. При этом сам великий Микеланджело (1475—1564 гг.) сделал приписку на этой петиции (пер. с англ. – Е.С.): «Я, Микеланджело, скульптор, прошу о том же Ваше Святейшество, предлагая свои услуги, чтобы создать достойную гробницу божественному поэту в почетном месте этого же города». Дело как бы упрощалось тем, что магистрат и консул Равенны были заточены папой в Чезене за отказ уплатить 150 золотых на содержание швейцарской папской гвардии. В 1520 г. торжествующие флорентийцы прибыли в Равенну, однако вскрытое тайно ночью захоронение оказалось пустым – в нем остались лишь несколько маленьких косточек и листья от лаврового венка; а что еще могли сделать равеннцы против папы? Так что, может, отсутствие в городе руководства даже оказалось к лучшему, дав простор спасительной для останков Данте самодеятельности – только в XIX в. выяснится, что «исчезновение» поэта из гробницы было делом рук францисканцев: духовенство всегда умеет надежно прятать концы в воду! Весьма забавное донесение было послано Льву (пер. с англ. – Е.С.): «Таким образом, перенесение костей Данте осуществить было невозможно, потому что посланцы Академии, посетив гробницу, не обнаружили Данте ни в духе, ни в теле; а так как верят, что еще во время своей жизни он точно так же в теле, как и в духе, свершил свое путешествие через ад, чистилище и рай, так, надобно признать, и в смерти он так же в теле, как и в духе, в той или иной из этих обителей принят и упокоен». Данте сделали памятный кенотаф, время от времени реставрировавшийся; в 1760 г. при очередном ремонте захоронение даже проверили еще раз – но кости, разумеется, не появились. Несмотря на это, еще 7 мая 1864 г. Флоренция вновь потребовала выдать останки Данте. Выдавать их, разумеется, никто не намеревался (флорентийцам ехидно ответили, что их запрос потерял актуальность ввиду того, что оба города теперь – в едином Итальянском государстве, отчего Равенна уже не может рассматриваться как место продолжающейся ссылки поэта), просто еще раз отремонтировали мавзолей и заодно проверили саркофаг – снова пусто; однако в 1865 г., чиня стену капеллы, обнаружили нишу, в ней – рассыпавшийся от времени деревянный ящик и внутри – скелет и надпись, сообщающая, что это кости Данте, которые положил туда брат Антонио Санти 18 октября 1677 г. Начались экспертизы, сравнения черепа с портретами и, главное, посмертной маской и т.д. Сохранившиеся частицы костей, оставленные в гробнице перед прибытием флорентийцев в 1520 г., восполняли как раз недостаток в найденных останках. В задней стенке мраморного саркофага, примыкавшей к монастырским строениям, обнаружилась тщательно заделанная дыра, через которую монахами и были вытащены кости: небольшие осколки мрамора были обнаружены в ящике вместе со скелетом. Сомнений практически не оставалось (хотя 14 апреля 1890 г., совсем уж для верности, обследовали стену часовни и нашли в ее стене, как раз напротив саркофага, находящегося с другой стороны стены, также заделанное отверстие, через которое кости уже не столько вытаскивали из саркофага, но втаскивали в монастырь, хотя разделить этот процесс смехотворно). 26 июня 1865 г. прах Данте, казалось, навсегда упокоился в неоклассическом мавзолее 1780 г. постройки, прежде пустом; интересны находящиеся внутри мраморный барельеф Данте работы Пьетро Ломбарди 1483 г. и бронзово-серебряный венок от победоносной итальянской армии, участвовавшей в Первой мировой войне. Но во Вторую мировую войну в связи с бомбардировками равеннцы приняли решение обезопасить кости великого поэта от уничтожения и зарыли их неподалеку. Зеленый холм до сих пор сохраняется как память об этом событии, и на нем – табличка (пер. с ит. – Е.С.): «Под этим холмом кости Данте лежали для сохранения с 23 марта 1944 г. по 19 декабря 1945 г.». Затем останки поэта были снова помещены в мавзолей. Хочется надеяться, что это их последнее перемещение. Имя же великого поэта, богослова и философа ныне носит равеннский театр. Любопытно было встретить в одном из магазинчиков Равенны и антикварное фото (в стилизованной под спасательный круг рамке) дредноута «Данте Алигьери» – первого в мире линкора с трехорудийными башнями (заложен в 1909 г., спущен на воду в 1910 г., вошел в строй в 1913 г., флагман Итальянского флота в Первой мировой войне, сдан на слом в 1928 г.). Этот корабль далеко не чужд истории нашего флота – именно его линейное расположение четырех трехорудийных башен стало образцом для русских балтийских линкоров типа «Севастополь» – воевавших еще в Великую Отечественную войну знаменитых «Октябрьской революции» (бывшего «Гангута»), «Марата» (бывшего «Петропавловска») и «Парижской коммуны», в 1943 г. вернувшей себе прежнее славное имя – «Севастополь») и черноморских линкоров типа несчастной «Императрицы Марии». Наконец, великого Данте, полагаю, испугала б сильнее всей чертовщины его ада современная мозаика из Музея ТАМО, где «изображены» (не могу не взять в кавычки) Данте весь в красном, у ног расхристанной Беатриче, с сиськами, как у козы, а с другого бока на нее смотрит Вергилий. Пусть автор прослывет ретроградом, ничего не понимающим в современном искусстве, но лучше будет так, нежели сказать доброе слово об этом двойном кощунственном надругательстве и над Данте, и над мозаичным искусством предков, которое в Равенне всегда налицо молчаливым укором. Не можешь лучше, чем они, или хотя бы как они – тогда и не делай, чем так позориться. Лучше вернуться в свое любимое «темное» Средневековье из такого вот «светлого» сегодня; что-то еще будет завтра?..

Глава 12

Равенна на исходе Средневековья

Теперь мы должны снова вернуться в 1322 г. и посмотреть, что же такое случилось в Равенне, что помешало Гвидо да Поленте вернуться туда из Болоньи. Власть там захватил Остазио, родич Гвидо, который при этом убил, как уже упоминалось в предыдущей главе, архиепископа Ринальдо, брата Гвидо. Он узаконил свою узурпацию, выхлопотав себе чин викария одновременно у императора Людовика IV Баварского и папы Бенедикта XII (ок. 1285—1342 гг., на кафедре с 1334 г.). Правил жестоко; в 1345 г. ему наследовал не менее жестокий сын Бернардино. Семейка была, видимо, та еще: родные братья, Пандольфо и Ламберто, скинули Бернардино и заточили в Червии, однако он умудрился выправить ситуацию и посадил братьев в тот самый донжон, в котором сидел по их милости сам, и правил до 1359 г. Его преемник Гвидо Лучио был хорошим, честным человеком, оттого на месте правителя в итоге не удержался – старика в 1389 г. низложили и заточили собственные сыновья; из тюрьмы он уже не вышел. Следующими правителями Равенны были его сыновья – Остазио (ум. в 1396 г.), Бернардино (ум. в 1400 г.), Обиццо (ум. в 1401 г.), Пьетро (ум. в 1404 г.) Альдобрандино (ум. в 1406 г.), поразительно быстро сменившие друг друга у кормила власти, – наверняка неспроста. Сын Обиццо Остазио посреди раздиравших Романью распрей в 1438 г. сначала поддерживал Венецию, потом счел за благо присоединиться к миланскому герцогу Филиппо Марии Висконти (1392—1447 гг.), постоянно воевавшему с Венецией, потом вернулся к прежним союзникам, но веры ему уже не было. Действительно, Макиавелли, описывая войну герцога с венецианцами, так иллюстрирует поведение Остазио, акцентируя, что он, находясь на стороне Венеции, мог быть в сговоре с полководцем герцога Никколо Пиччинино: «Ни герцог, ни Венеция не успокоились, военные действия возобновились, и местом их снова стали Ломбардия и Тоскана. Гордая душа герцога не могла снести того, что венецианцы владели Бергамо и Брешей, – тем более что их вооруженные отряды все время проникали в его владения и бесчинствовали там. Он считал вполне для себя возможным не только обуздать их, но и вернуть себе свои земли, если бы ему удалось добиться, чтобы папа, Флоренция и граф Сфорца отступились от Венеции. Тут он и задумал отобрать у главы церкви Романью, считая, что, раз он ею завладеет, папа будет ему уже не страшен, а флорентийцы, видя, что пожар разгорелся совсем близко от них, либо не вмешаются из страха, либо, вмешавшись, не смогут действовать против него легко и успешно. Знал герцог и о недовольстве флорентийцев Венецией из-за Лукки, а потому считал, что они не очень-то поторопятся браться за оружие в ее защиту. Что касается графа Франческо, то герцог рассчитывал, что возобновления их дружбы и надежды графа породниться с ним будет достаточно, чтобы он не сдвинулся с места. Чтобы избежать упреков и дать возможным противникам поменьше оснований для вмешательства, а также не желая нарушать только что заключенные договоры своим нападением на Романью, он велел Никколо Пиччинино начать военные действия, как бы по личному своему побуждению, ради своих личных честолюбивых замыслов. Когда герцог пришел к соглашению со Сфорца, Никколо находился в Романье и по сговору с герцогом сделал вид, что крайне возмущен дружбой между ним и графом, своим извечным врагом. Со своими войсками он расположился в Камурате, между Форли и Равенной, и закрепился там, словно намереваясь дожидаться, пока ему не будет сделано какое-нибудь новое предложение. Когда слух об этом его возмущении распространился по всей Италии, Никколо постарался изобразить папе, как велики были его заслуги перед герцогом и какой черной неблагодарностью тот отплатил ему и как похвалялся, что теперь, когда ему служат два самых прославленных итальянских капитана, почти все вооруженные силы Италии в его распоряжении и он сможет завладеть всей страной. Однако, если его святейшеству угодно будет, из двух военачальников, которых он считал своими слугами, один превратится во врага, а другой окажется совершенно бесполезным, ибо если папа снабдит его, Никколо, деньгами и возьмет на содержание его войска, он нападет на те церковные владения, которые оттягал граф Сфорца, и тот, будучи вынужден заниматься своими личными делами, не сможет служить честолюбивым вожделениям Филиппо. Папа, считая эти речи весьма рассудительными, поверил им, послал Никколо пять тысяч дукатов, присовокупив к ним самые щедрые обещания и предложив ему и его потомкам земли в полное владение. И хотя многие предупреждали папу, что все это обман, он не верил и не желал слушать никого, кто пытался открыть ему глаза. Равенной управлял тогда от имени папы Остазио да Полента. Никколо счел, что наступает самый удобный момент для проведения в жизнь его замыслов, тем более что сын его Франческо уже нанес папе поношение, разграбив Сполето. Он поэтому решил напасть на Равенну, то ли полагая, что это будет нетрудным делом, то ли втайне сговорившись с Остазио. И действительно, после нескольких дней осады Равенна капитулировала. После этого он занял также Болонью, Имолу и Форли. Самое же удивительное то, что из двадцати крепостей, принадлежавших Церковному государству в этой местности, ни одна не устояла против Никколо. Но ему уже мало было нанести главе церкви одну эту обиду: к делам он решил добавить слова и написал папе, что по заслугам отнял у него эти владения, ибо папа не устыдился попытки разрушить такую дружбу, какая связывала его, Никколо, с герцогом, и распространения по всей Италии посланий, в которых ложно утверждалось, будто он, Пиччинино, изменил герцогу и перешел на сторону венецианцев. Завладев Романьей, он поручил своему сыну Франческо удерживать ее, а сам с большей частью своего войска перебрался в Ломбардию. Там, соединившись с остатками герцогских войск, он совершил нападение на контадо Бреши и занял его, после чего осадил самый город. Герцог, стремившийся к тому, чтобы Венеция стала его добычей, всячески оправдывался перед папой, флорентийцами и графом Сфорца, уверяя их, что все нарушение мирного договора, учиненное Никколо в Романье, содеяно им против его герцогской воли. А тайные его посланцы давали понять, что, как только наступит подходящее для того время, он уж сумеет воздать Никколо по заслугам за его ослушание. Флоренция и граф нисколько ему, впрочем, не верили, а считали – и это была правда, – что военные действия в Романье велись лишь для того, чтобы они не шевелились и дали ему время справиться с венецианцами, каковые в надменности своей полагали, что одни могут успешно сопротивляться всем вооруженным силам герцога, и, не снисходя до того, чтобы просить помощи у своих союзников, поручили ведение войны состоявшему у них на службе капитану Гаттамелате».

Венеция припомнила равеннцам соляные залежи в Червии, в феврале 1441 г. вызвала Онести в Венецию, где тот, к своему удивлению, узнал, что его владения аннексированы Серениссимой, сиречь Венецией, после чего был упрятан во францисканский монастырь, где и убит в 1447 г. при невыясненных обстоятельствах. Макиавелли пишет так: «Дело уже шло к зиме, и все войска стали на зимние квартиры. Граф удалился в Верону, герцог – в Кремону, флорентийцы возвратились в Тоскану, папские войска – в Романью. Войска эти, одержавшие победу при Ангиари, напали на Форли и Равенну, чтобы вырвать их из рук Франческо Пиччинино, который командовал там от имени отца, однако захватить эти города им не удалось, ибо Франческо оборонялся весьма доблестно. Тем не менее от появления этих войск жители Равенны так испугались возможности снова оказаться во власти папства, что с согласия своего синьора Остазио да Полента добровольно признали над собой власть венецианцев. Те в благодарность за такое приобретение, чтобы воспрепятствовать Остазио когда-либо силой вернуть себе то, чем он так неосмотрительно поступился, отправили его с одним из сыновей на остров Кандия (Крит, находившийся в то время под властью Венеции. – Е.С.), где он и скончался». Отметим, что единой устоявшейся даты аннексии Венецией Равенны нет: приводят 1441, 1444 и даже 1449 гг.; мы остановились на первой, основанной на «Истории Флоренции» Макиавелли; ясно одно, что это произошло в 1440-е гг.

Венецианское правление, осуществляемое посредством подест и надзиравших за ними гражданских проведиторов, дало Равенне пару интересных архитектурных памятников, но многих и лишило – в частности, при строительстве крепости Бранкалеоне были снесены древние церкви – анонимная церковь готов и готская же церковь Св. апостола Андрея, а также дворец Полентани. Возможно, при строительстве венецианского дворца на нынешней Народной площади именно из церкви Св. Андрея были использованы восемь Теодориховых капителей с монограммами остготского короля, хотя есть мнение, что они – из церкви Св. Агнессы либо базилики Геркулеса, что тоже заставляет подозревать венецианцев в уничтожении этих памятников. Они же снесли две цилиндрические башни, охранявшие Золотые ворота Клавдия. Крепость Бранкалеоне и ныне стоит у железнодорожного полотна, практически напротив мавзолея Теодориха, ничего особого собой не представляя – типичная венецианская крепость, похожа на аналогичные сооружения в кипрской Фамагусте, например – круглые башни, четырехбашенный замок – «сердце» крепости, окруженный дополнительной оборонительной стеной, над воротами – венецианские крылатые львы Св. Марка и Мадонна с Младенцем (возможно, работы Марино ди Марко Чеприни). Внутри ничего древнего не осталось, теперь это парк, сама крепость сильно руинирована как после хорошего взрыва. Построена она была в 1457 г., и 10 лет спустя перестроена и укреплена мастером Джованни Франческо да Масса. Позднее, утратив свое оборонное значение, она частью сама пошла на стройматериал, благодаря которому некогда появилась, частично же использовалась как тюрьма.

Венецианским правлением датировано варварство герцога Римини Сиджизмондо Пандольфо Малатеста (1417—1468 гг.), о котором мы упоминали: на ста возах его люди вывезли мраморную облицовку базилики Св. Аполлинария из Классиса! Древний мрамор Равенны, равно как и собранный жителями Фано для своей церкви, и даже старинные надгробия монастыря Св. Франциска в Римини – все пустил в ход Волк Романьи, чтобы облицевать изнутри и снаружи знаменитый храм в Римини – так-то он был посвящен Св. Франциску, но более известен благодаря его неугомонному благоукрасителю, как малатестианский храм. Д. Маускопф-Дельяннис пишет, что ограбление Равенны произошло около 1450 г., Э. Хаттон – что в 1449 г. Вообще дело вышло довольно запутанным. Аббат Классиса то ли сначала согласился на определенные подобные действия герцога, но не представлял, видимо, их масштаба, и запротестовал, как и жители Равенны; или он хотел получить (и получил-таки!) от Малатесты еще больше денег; аббат и равеннцы обратились к дожу за справедливостью, но она так путем и не восторжествовала, разве что Малатеста по предложению дожа откупился взяткой в 200 золотых и от аббата, и от представителей Равенны. Несколько иную, но зато более стройно оформленную версию дает А. Венедиктов в работе «Ренессанс в Римини»: «Работы велись и снаружи и изнутри храма… Стала острой проблема строительного материала, каким был по преимуществу мрамор. Решения Сиджизмондо были, как во всех случаях, быстрыми и радикальными. Мрамор понадобился… для скульптурных работ внутри храма. Немедленно было отдано распоряжение использовать все мраморные надгробия на кладбищах Римини, причем не было сделано исключения и для памятников предков Сиджизмондо – членов семейства Малатеста, похороненных при храме Св. Франциска. Когда же решено было одеть в новый футляр всю старую церковь, мрамор понадобился в еще большем количестве. Не задумываясь о последствиях, владетель Римини отправил своих людей на лошадях, запряженных в повозки, в близлежащую Равенну, входившую тогда в состав венецианских владений. Повозки возвращались, нагруженные мрамором, собранным (или, точнее говоря, содранным) в равеннских базиликах; более других пострадала знаменитая своими византийскими мозаиками церковь Сант-Аполлинаре ин Классе. Обеспокоенные граждане Равенны отправили в Венецию с жалобой на грабеж двух своих представителей – известных красноречием ораторов. Дело расследовал подеста и капитан Равенны, занимавший свои должности по назначению Венецианской республики. Но запрошенный им Малатеста представил расписку, полученную им от аббата церкви Сант-Аполлинаре, согласно которой за полученный мрамор был уплачено церкви 200 золотых дукатов, и венецианцы удовлетворились объяснениями (сколько аббат получил лично сверх этой суммы, осталось неизвестным, в городе ходили упорные слухи о взятках, которые щедро раздавал Малатеста). А венецианцы во время расследования сами обратили внимание на другую равеннскую базилику Сан-Северо, откуда и были вывезены в Венецию на строительство церкви Санти-Джованни э Паоло не только мраморная облицовка, но и колонны». Пользуясь случаем, сделаем небольшое отступление, характеризующее этого человека, а равно и риминийский храм, в который «трансплантировали» облицовку равеннских базилик.

Еще Данте упоминал в «Аде» несчастную Романью, которую раздирали на части ее властители: «О дух, сокрытый в этой глубине, // Твоя Романья даже в дни покоя // Без войн в сердцах тиранов не жила; // Но явного сейчас не видно боя. // Равенна – все такая, как была: // Орел Поленты в ней обосновался, // До самой Червьи распластав крыла. // Оплот, который долго защищался // И где французов алый холм полег, // В зеленых лапах ныне оказался. // Барбос Верруккьо и его щенок, // С Монтаньей обошедшиеся скверно, // Сверлят зубами тот же все кусок. // В твердынях над Ламоне и Сантерпо // Владычит львенок белого герба, // Друзей меняя дважды в год примерно; // А та, где льется Савьо, той судьба // Между горой и долом находиться, // Живя меж волей и ярмом раба». Никколо Макиавелли так объясняет возникновение этих агрессивных карликовых микрогосударств при конфликте Бенедикта XII с Людовиком Баварским (хотя не все названные им имена подходят под его хронологическую рамку – как Гвидо да Полента, например – просто, видимо, Макиавелли пишет «в целом»): «Когда папой стал Бенедикт XII, он увидел, что потерял почти все свои земли в Италии. Опасаясь, как бы их не захватил император Людовик, он решил приобрести дружбу всех, кто захватил владения, ранее принадлежавшие империи, дабы они помогли ему в защите Италии от посягательств императора. Вот он и издал указ, по которому все тираны, захватившие в Ломбардии города, объявлялись законными государями, но очень скоро после того умер, и папский престол перешел к Клименту VI. Император, видя, с какой щедростью папа распоряжается имуществом империи, не пожелал уступить ему в тароватости и тотчас же объявил всех узурпаторов церковных земель их законными владельцами, властвующими в своих городах с согласия и разрешения императора. По этой-то причине Галеотто Малатеста с братьями стали государями Римини, Пезаро и Фано, Антонио да Монтефельтро – Марки и Урбино, Джентиле да Варано – Камерино, Гвидо да Полента – Равенны, Синибальдо Орделаффи – Форли и Чезены, Джованни Манфреди – Фаэнцы, Лодовико Алидози – Имолы, и еще многие другие – множества прочих городов, так что во владениях Папского государства почти не осталось земли без государя. Вследствие этого Папское государство оказалось ослабленным вплоть до понтификата Александра VI, который уже в наши дни, после разгрома потомков узурпаторов, восстановил его власть». XV же век особо ознаменовался «войной орла со слоном» – длительным конфликтом Федериго де Монтефельтро, герцога Урбинского (1422—1482 гг., его герб – орел), против синьора Римини Сиджизмондо Малатеста (его герб, соответственно, слон). Яростный Малатеста (вполне оправдывавший свое фамильное прозвище – Больная голова или же Больной на голову), Волк Романьи, в итоге проиграл дальновидному Монтефельтро, потерявшему в бою глаз и часть носа (отчего его знаменитый портрет во флорентийской галерее Уффици выполнен строго в профиль), так как владетель Урбинский обратился за помощью к папе, и тот проклял Малатесту. Конфликт с папой помешал ему довершить строительство риминийского собора, и тот так и остался до конца не достроенным по первоначальному проекту, да и бомбардировки серьезно его повредили – но он все же устоял: Вазари писал в жизнеописании архитектора риминийского собора Леона Баттисты Альберти (1404—1472 гг.), что «он выполнил эту постройку так, что в отношении прочности она является одним из самых знаменитых храмов Италии»; однако и со всеми понесенными утратами он – один из самых если и не богатых, то точно уникальных, особенных храмов Римини. Помощниками Альберти в украшении собора стали Пьеро дела Франческо, Маттео Пасти, Агостино д’Антонио ди Дуччо, Маттео Нути, Луиджи Альвизе и его сын Джованни; возможно, также Лука дела Роббиа, Симоне ди Нанни Феруччи, Бернардо Чуффанья и далматинец Франческо Лаурана. Главный фасад собора явно носит черты близрасположенной арки Августа (надо полагать, Альберти хотел представить эти два шедевра – свой и античный – как единый ансамбль), в чертах бокового фасада прослеживается влияние мавзолея Теодориха в Равенне. Гербом Малатесты, как мы уже отметили выше, был слон (появившийся там в результате завоевания династией Малатеста города Фано, где этот зверь изображен на древнеримской триумфальной арке) – и вот в соборе кругом слоны – и снаружи, и внутри; слоны даже поддерживают гробницы с прахом предков Малатесты. Объясняется это фамильным девизом рода Малатесты: «Индийский слон не боится комаров». В алтаре висит распятие предположительно работы Джотто, а в так называемой капелле планет изображены знаки зодиака и символы известных тогда планет – Рак в виде краба, Стрелец на лошадиных ногах, Венера в колеснице, запряженной лебедями… Это не в последнюю очередь способствовало отлучению Малатесты. Характерно, как о нем отозвался отлучивший его папа Пий II (1405—1464 гг., на кафедре с 1458 г., знаменитый гуманист Энео Пикколомини): «В его глазах брак никогда не был священным. Он сходился с замужними женщинами, детей которых раньше крестил, а мужей их он убивал. В жестокости он превзошел всех варваров. Он теснил бедных, отнимал имущество у богатых, не щадил ни сирот, ни вдов; словом, никто во время его правления не был уверен в своей безопасности. Его подданные признавались виновными за то, что у них есть богатства, жены, красивые дети. Он ненавидел священников, не веровал в будущую жизнь и считал, что души людей погибают вместе с телом. Это не помешало ему построить в Римини прекрасный храм в честь св. Франциска. Но он переполнил его языческими произведениями, так что казалось, будто это не христианский, а языческий храм, посвященный языческим божествам. В нем он соорудил гробницу своей наложнице (Изотте Атти. – Е.С.) – гробницу из великолепного мрамора превосходной работы, на которой, согласно языческому обычаю, приказал высечь надпись: «Святилище божественной Изотты» (здесь неясно, кто больше лукавил, герцог или папа: камнем преткновения стало сокращение D. в начале надписи: папа расшифровывал ее как Божественная (Divina), а Малатеста утверждал, что это всего лишь Госпожа (Domina). – Е.С.). Из двух жен, на которых он был женат до сближения с Изоттой, одну он заколол кинжалом, другую отравил. До этих двух (Джиневры д’Эсте, вероятно, отравленной в 1440 г., и Поликсены Сфорцы, сосланной в монастырь и затем на самом деле задушенной полотенцем в 1449 г. – Е.С.) у него была еще жена, которую он бросил раньше, чем познал ее, завладев, впрочем, ее приданым (дочь венецианского кондотьера Франческо Буссоне, прозванного Корманьолой. – Е.С.)».

Суждение, пожалуй, слишком резкое, особенно если учитывать, что папа (рассуждавший о святости брака, а сам, кстати, писавший в миру фривольные новеллы в стиле Боккаччо и, еще будучи в секретарях, приживший сына от некоей англичанки, имя которой он впоследствии даже не смог вспомнить) стоял на стороне смертельного врага Малатесты Федериго де Монтефельтро, а иные его враги вообще нашептывали папе, что Сиджизмондо намерен, ни много ни мало, призвать в Италию… турецкого султана Мехмеда II (что абсурдно тем более что Сиджизмондо, как талантливый военный инженер, в свое время помогал родосским рыцарям возводить укрепления против ожидавшейся турецкой агрессии). Сам Малатеста презрительно отозвался на свое отлучение, что оно не испортит вкуса еды и вина, которые ему подают, в ответ на что разъяренный папа, не имея возможности сжечь врага лично, повелел сжечь его образ на площади Св. Петра в Риме. Только военное поражение от совместных действий папских и урбинских войск заставило Сиджизмондо смириться. Ему «милостиво» оставили Римини, который у него собрался было отобрать следующий папа, Павел II (1417—1471 гг., на кафедре с 1464 г.). А. Венедиктов так пишет в своей работе «Ренессанс в Римини» о последнем конфликте Малатесты с папой: «По возвращении [из Греции] в родной город Малатеста был извещен, что папа предлагает в обмен на города Фолиньо и Сполето отдать Римини. Сиджизмондо охватил припадок бешенства, последний в его жизни, но самый страшный и продолжительный. Его не могла успокоить даже Изотта, ведь его заставляли покинуть родной город предков с малатестианским храмом. Обдумывая месть, Сиджизмондо день и ночь без отдыха и сна шагал по своим покоям. Когда же план был выработан, он, вскочив на коня, проскакал почти без передышки от Римини до Рима. План был простым: Малатеста решил во время аудиенции собственноручно заколоть папу кинжалом. Но папа перехитрил кондотьера, приняв его в окружении кардиналов, не подпуская к своей особе ближе чем на несколько шагов. Охваченный внезапно раскаянием, Малатеста упал на колени, умоляя папу не отнимать у него Римини. Папа милостиво удовлетворил его просьбу и в знак благосклонности предложил ему почетную должность начальника своей гвардии». (Правда, после отравления в Риме сына Малатесты Роберто и народного восстания против его внука Пандольфаччо папство все равно прибрало Римини к рукам). Что же до псевдоязыческой символики храма, то, как написано в итальянской книге «Храм Малатеста и церкви в провинции города Римини», «их (то есть планет и знаков зодиака) расположение на колоннах с точностью соответствует доминировавшей в Средние века идее расположения небесных светил на небе и символизирует совершенство и гармонию небес». В храме доселе хранятся останки предков Малатесты (как показало исследование, он просто приказал беспорядочно свалить их кости в одну общую гробницу), его самого (сохранились облачение из золотой парчи, рыцарский меч и шпоры и медаль с изображением любимой Изотты), трех его жен (что интересно, отсутствие ценных вещей и положение трупа Изотты показало, что ее гробница была разграблена практически сразу после похорон; судьба ее была печальна: пережив мужа (умер 7 октября 1468 г.), она потеряла сначала сыновей Саллюсто и Валерио – в 1469 г. они были убиты старшим сыном Сиджизмондо Роберто, а в 1674 была им отравлена и она сама); захоронения некоторых приближенных находятся в гробницах, размещенных на южном фасаде; в третьей из них – прах знаменитого византийского философа-платоника и гуманиста Гемиста Плифона (ок. 1360—1452 или 1454), перенесенный из Мореи в Римини его почитателем Малатестой в 1464 г. Вот такой он был, неистовый кондотьер, Волк Романьи, немного «наследивший» и в Равенне.

По свидетельству Франческо Гвиччардини, венецианским капитаном и проведитором Равенны бывал Христофоро (Кристофоро, Кристобаль) Моро. Сложно сказать наверняка, но по крайней мере годы активной деятельности и имя совпадают, и это дает право предположить, что Равенной правил не кто иной, как… шекспировский Отелло! То есть его прототип, разумеется, который вовсе не был мавром. Его историей автор занимался, работая над книгами «Святыни и древности Кипра» и «Кипр в Античности и Средневековье». Полагая, что не у всех читателей они окажутся под руками, займемся небольшим самоцитированием. Итак: «В 1505—1508 гг. венецианским главнокомандующим на Кипре был Христофоро Моро (то есть Мавр), печально прославившийся своим “разводом по-итальянски”: он задушил свою супругу и сбросил ее тело в море с той самой башни, что ныне стала достопримечательностью Фамагусты под названием “Башня Отелло” (1492 года постройки) – поскольку именно это историческое происшествие легло в основу знаменитой трагедии Уильяма Шекспира (1564—1616 гг.) о ревнивом венецианском мавре. Впрочем, та же история излагается Джиральди Чинтио (1504—1573 гг.) в его новелле “Венецианский мавр” с той лишь разницей, что ревнивый мавр и оклеветавший его жену поручик убили Дездемону мешком с песком (чтоб на теле не осталось следов насилия), после чего инсценировали несчастный случай – обрушение потолочной балки. Детали, в принципе, не важны; все равно, в основе литературных произведений – реальное событие, которому исследователь начала XX века Л. Полонский посвятил чуть ли не целое расследование. Чего стоит, например, такая деталь – платок Отелло, согласно пьесе, был украшен ягодами клубники, но именно три ягоды – правда, тутовника – были в гербе семейства Моро (причем эти ягоды отображали своеобразный каламбур – moro по-итальянски и “мавр”, и “тутовое дерево”)! Этот герб, по крайней мере, еще в XIX веке был виден в “сенях”, в которые ведет лестница Гигантов (надо полагать, во Дворце дожей в Венеции), а выстроил эти “сени” дед и тезка нашего героя, Христофоро Моро-старший (1390—1471 гг., правил с 1462 г.), венецианский дож. Глухое эхо происшествия звучит в хронике Мартино Сануто, который поместил под 27 октября 1508 года следующую запись: “Сегодня был в коллегии (в Венеции) синьор Кристобаль Моро, бывший наместник на Кипре, ныне избранный командующим в Кандии (т.е. на Крите. – Е.С.), с бородою (в знак траура), по случаю смерти его жены”; запись от 5 ноября гласит: “Синьор Кристобаль Моро отказался от нового назначения и вместо него посылается другой командующий”. Согласитесь, это уже не литературная фантазия, а живой, можно сказать, почти протокольный документ, подтверждающий по крайней мере смерть жены Моро на Кипре и его там командование. Почему он отказался от нового назначения? Тут дальше догадок никуда не уйти, но они напрашиваются сами собой: может, из-за судебного процесса? По крайней мере подмечено, что, когда Чинтио описывал фамагустскую драму, он никого (!) из действующих лиц не называет по имени, а лишь по должностям, за исключением Дездемоны – причем это имя можно просто перевести как “несчастная”. Отсюда мораль: Чинтио прекрасно знал Венецию и был секретарем феррарского герцога, и, поскольку это скандальное происшествие было истинным, он просто не мог назвать ни одного правдивого имени, чтоб не обратить на свою голову гнев власть имущих. Назвав главного героя мавром, он и так сделал прекрасный намек для знающих ситуацию людей. Прошли века; про внука дожа все и думать позабыли, зато шекспировский ревнивый мавр стал ныне на Кипре весьма раскрученным “брендом” – есть много ресторанов и таверн с его именем, и даже марка неплохого красного сухого вина тоже называется “Отелло”.

Если немного отвлечься от войн, можно вспомнить, что в венецианскую эпоху (и чуть позднее) в Равенне творят такие мастера кисти, как упоминавшиеся выше, в связи с церковью Св. Доминика, Лоренцо Коста, венецианец Джованни Беллини и ученик последнего, уроженец Равенны Никколо Рондинелло. Вазари пишет о его работах в Равенне, как и об ученике его, Франческо Цаганелли из Котиньуолы (ум. в 1532 г.): «В равеннском соборе для алтаря Св. Марии Магдалины он (Рондинелло) написал маслом образ с одной лишь фигурой названной святой, а внизу в приделе он изобразил весьма изящно три мелкофигурные истории: Христа, являющегося Марии Магдалине под видом садовника, а на другой – как Петр, выйдя с корабля, направляется по водам к Христу, а между той и другой – Крещение Иисуса Христа; они очень красивы. В Сан-Джованни Эванджелиста, в том же городе, он написал на дереве два образа: на одном – освящающий церковь Св. Иоанн, на другом – прекраснейшие фигуры трех мучеников: св. Канция, св. Канциана и св. Канцианиллу. В Сант-Аполлинаре, в том же городе, весьма одобряются две его картины с двумя фигурами: св. Иоанна Крестителя и св. Себастьяна. В церкви Спирито Санто находится его же образ с Богоматерью посредине, со св. Екатериной мученицей и девой и со св. Иеронимом по бокам. Равным образом написал он на дереве два образа и в Сан-Франческо: на одном он написал св. Екатерину и св. Франциска, а на другом – Богоматерь со многими фигурами, а также св. апостола Иакова и св. Франциска. Подобным же образом написал он на дереве два образа и в Сан-Доменико: один из них с Богоматерью и многими фигурами – по левую руку от главного алтаря, другой очень красивый – на одной из стен церкви. В церкви Сан-Никколо монастыря Св. Августина он написал на дереве еще один образ со св. Лаврентием и св. Франциском. Так он прославился этими работами, что высоко ценился не только в Равенне, но и по всей Романье. Прожил Рондинелло до шестидесятилетнего возраста и погребен в Равенне в Сан-Франческо. Оставил он после себя Франческо из Котиньуолы, живописца, которого в том городе также почитали. Этот выполнил много работ, и в частности в церкви аббатства Класси, что в городе Равенне, весьма большой образ на дереве для главного алтаря с многофигурным Воскрешением Лазаря. Напротив него в 1548 году Джорджо Вазари (это автор о себе, в 3-м лице. – Е.С.) написал по заказу дона Ромуальдо Веронского, тамошнего аббата, другой многофигурный образ на дереве со Снятием Христа со креста («…и покоящегося на коленях Богоматери», а Джулиано Баччо сделал для этого образа “красивую раму”, как сообщает Вазари в паре других мест, возвращаясь к созданному им образу. – Е.С.). В Сан-Никколо Франческо выполнил еще один образ с Рождеством Христовым, на доске очень больших размеров, и равным образом – два образа с разнообразными фигурами в Сан-Себастьяно. В больнице Св. Екатерины он написал на дереве образ с Богоматерью, св. Екатериной и со многими другими фигурами, а в Санта-Агата написал получивший одобрение образ с распятым Христом, стоящей Богоматерью и многими другими фигурами. В Сант-Аполлинаре, в том же городе, он написал на дереве три образа: на одном из них, на том, что для главного алтаря, – Богоматерь со св. Иоанном Крестителем и св. Аполлинарий со св. Иеронимом и другими святыми, на другом – также Мадонна со св. Петром и св. Екатериной, на третьем и последнем, который помешала ему закончить смерть, – Христос, несущий крест. Колоритом он обладал прекрасным, но в рисунке уступал Рондинелло; тем не менее равеннцы ценили его высоко. Он пожелал, чтобы после смерти его похоронили в Санто-Аполлинаре, где он создал столько фигур, ибо ему хотелось, чтобы кости его покоились после смерти там, где он трудился и жил».

Комментарии А.И. Венедиктова к сочинению Вазари гласят: «В равеннских церквах не осталось ни одной из перечисленных Вазари работ (Рондинелло). В других местах из них сохранились следующие: обе работы из церкви Сан-Джованни Эванджелиста – теперь в миланской галерее Брера (вторая изображает Явление св. Иоанна Галле Плакидии); Мадонна со святыми из церкви Санто Спирито – в Равеннской пинакотеке; Мадонны со святыми из церкви Сан-Доменико – в Равеннской пинакотеке и миланской галерее Брера… Из перечисленных Вазари работ (Франческо) сохранились следующие: «Воскрешение Лазаря» (в ризнице равеннской церкви Санта-Мариа ин Классе); «Рождество Христово» в Равеннской пинакотеке); «Богоматерь со св. Екатериной» в равеннской церкви Сан-Джироламо); «Распятый Христос с Богоматерью» в Равеннской пинакотеке)».

Однако пора вернуться к истории военно-политической, где нас вновь ждут обиды и кровопролития – по меткому слову М.Е. Салтыкова-Щедрина, история «потому только и признается поучительною, что она сплошь из одних обид состоит». Он же рассуждает: «Злодейства крупные и серьезные нередко именуются блестящими и, в качестве таковых, заносятся на скрижали Истории. Злодейства же малые и шуточные именуются срамными, и не только Историю в заблуждение не вводят, но и от современников не получают похвалы… История только отменнейшие кровопролития ценит, а о малых упоминает с оплеванием». К чему такое странное отступление? Навеялось оно образом римского папы Юлия II (1443—1513 гг., на кафедре с 1503 г.), отобравшего у венецианцев Равенну и всю Романью – наверное, одного из самых ярких понтификов эпохи Возрождения, папы, менее всего заботившегося о какой-то там простоквашенной духовности, но при этом и не скрывавшего этого; в нем притягивает именно то, что он не лицемерил, не пытался хотя бы показать себя тем, кем он не являлся на самом деле. Имел дочурку, предоставил в Риме поле деятельности таким титанам Возрождения, как Браманте, Рафаэль и Микеланджело, сотворил из аморфной Папской области настоящее централизованное государство, для чего не только инициировал войны и водил армию в походы, но порой и лично принимал участие в военных действиях (не то чтобы водил солдат на бой с мечом в руке, но все же, инспектируя войска при осаде Мирандолы, например, он едва не был убит ядром). С.Г. Лозинский приводит такое свидетельство: «Современники говорили, что Юлий, опоясав себя мечом и шпагой, бросил в Тибр первосвященнические ключи от неба и гневно воскликнул: “Пусть меч нас защитит, раз ключи св. Петра оказываются бессильными!” Всемирно ныне известная швейцарская ватиканская гвардия – его детище (основана 22 января 1506 г.; набрав 6000 воинов, Юлий платил Швейцарии за каждого солдата 6 франков, а за каждого офицера – 12). Традиция считает, что желто-синяя полосатая форма швейцарских гвардейцев папы создана Микеланджело.

Есть смысл привести рассказ Вазари о папе и Микеланджело, потому что, во-первых, он очень рельефно показывает характер как того, так и другого, а во-вторых, практически связан с нашим повествованием, ибо повествует о взятии Болоньи. Итак, в 1506 г. Микеланджело изваял статую папы Юлия II, только что завоевавшего Болонью и пожелавшего оставить свой образ в грозное назидание побежденным – оттого и век ее оказался недолог: в декабре 1511 г. она была уничтожена восставшими болонцами. Созданию статуи предшествовала ссора скульптора с папой, побег Микеланджело из Рима и практически принудительная его отправка флорентийским правительством в Болонью, к победителю-папе. Вазари пишет: «Итак, прибыл он в Болонью и не успел переобуться, как был папскими придворными вызван к Его Святейшеству, пребывавшему во Дворце Шестнадцати. Его сопровождал один из епископов кардинала Содерини, ибо сам кардинал был болен и пойти туда не мог. Когда они предстали перед папой, Микеланджело пал на колени, Его же Святейшество взглянул на него искоса, будто гневно, и сказал ему: “Вместо того чтобы тебе к нам прийти, ты ждал, когда мы придем к тебе?” – желая сказать этим, что Болонья ближе к Флоренции, чем Рим. Воздев руки, Микеланджело громким голосом смиренно попросил у него прощения за то, что поступил он так, вспылив, не будучи в состоянии перенести, что его попросту выгнали вон, и, признавая свою вину, он еще раз попросил прощения. Епископ, представивший Микеланджело папе, в его оправдание говорил Его Святейшеству, что люди подобного рода невежественны и помимо своего искусства ни в чем другом ничего не смыслят, и чтобы поэтому он соблаговолил его простить. Папа рассердился и дубинкой, которую он держал, ударил епископа с такими словами: “Это ты невежда, что говоришь о нем гнусности, каких мы ему не говорим”. После чего привратники вытолкали епископа вон, папа же, излив на него свой гнев, благословил Микеланджело, которого дарами и посулами задержали в Болонье, пока Его Святейшество не заказал ему бронзовую статую в обличье папы Юлия, высотой в пять локтей, и тот проявил прекраснейшее свое искусство в торжественной и величественной позе, в богатом и пышном облачении и в смелом, сильном, живом и грозном выражении лица. Статуя эта была поставлена в нишу над дверьми Сан-Петронио… Эту статую Микеланджело вылепил из глины еще до того, как папа уехал из Болоньи в Рим; когда же Его Святейшество пришел взглянуть на нее, он еще не знал, что вложить ей в левую руку; а так как правая была гордо поднята, папа спросил, что же он делает: благословляет или проклинает? Микеланджело ответил, что он увещевает болонский народ вести себя благоразумно. Когда же он спросил, как полагает Его Святейшество, не вложить ли ему в левую руку книгу, тот ответил: “Дай мне в руку меч – я человек неученый”. Папа оставил в банке мессера Антонмариа да Линьяно тысячу скудо на завершение статуи, и по прошествии шестнадцати месяцев, которые Микеланджело над ней промучился, она была помещена во фронтоне переднего фасада церкви Сан-Петронио, как об этом уже говорилось. Статую эту Бентиволье (болонский род, лишенный власти Юлием II, но затем возвративший ее себе всего на год – в 1511—1512 гг. – Е.С.) расплавили, а бронзу продали герцогу Альфонсо Феррарскому, который вылил из нее пушку и назвал ее Юлией; сохранилась только голова, которая находится в гардеробной герцога» (данные на 1568 г., позднее пропала и голова). С другой стороны, известно, что Микеланджело, ненавидевший, когда посторонние наблюдали за его работой в Сикстинской капелле, однажды сознательно запустил из-под потолка доской в пришедшего поглядеть на росписи папу Юлия, ехидно оправдавшись потом, что не знал, в кого метит.

Теперь, представив сего боевого папу во всем его блеске, начинаем рассказ о его борьбе с венецианцами за Романью. Воссев на престол Св. Петра, он сразу поставил перед венецианцами вопрос о возвращении Романьи; те предложили ему номинальный суверенитет с выплатой кое-каких денег. Они еще не знали папу Юлия! Он тут же заявил венецианскому послу в 1504 г.: «Венецианцы надеются использовать нас, будто своего капеллана, но им это не удастся». К осени того года коварный папа (недаром его мать была византийкой) объединил против Венеции Францию и Священную Римскую империю – правда, новые союзники папы тут же перессорились между собой, однако венецианцы почувствовали клюв «жареного петуха» и предложили папе своеобразные «отступные» – Римини, Фаэнцу и Червию. Юлий почуял слабость льва Св. Марка и на примирение не пошел, занял Перуджу и Болонью (1506 г.). Затем начал действовать император Максимилиан I (1459—1519 гг., король Германии с 1486 г., император Священной Римской империи с 1508 г.): Венеция отказалась пропустить его в Рим на коронацию с войском, тот открыл военные действия, но был разбит и вынужден подписать мир на три года. Яростный Юлий решил разобраться с Венецией, говоря: «Пусть даже это будет стоить мне тиары». Суля разделить венецианские владения, папа разослал послов во Францию, Испанию, Милан, Венгрию и Нидерланды. Так 10 декабря 1508 г. образовалась так называемая Камбрейская лига – как писал папа: «…чтобы положить конец тем оскорблениям и том урону, что венецианцы наносят не только Святому престолу, но и Священной Римской империи, Австрийскому дому, герцогам Миланским, королям Неаполитанским и множеству других государей, покушаясь на их собственность и присваивая ее, занимая их города и замки, будто сговорившись чинить вред всем вокруг.. Таким образом, мы находим не только желанным и достойным, но необходимым созвать всех, чтобы силой унять ненасытную алчность венецианцев, что бушует, подобно великому пожару».

Началась война; венецианцы предложили папе забрать Римини и Фаэнцу, но его эти уступки уже не интересовали: «Пусть синьория распоряжается своими землями, как ей заблагорассудится», – холодно ответил он. Далее историк Д. Норвич пишет: «27 апреля папа Юлий II выпустил буллу… Он громогласно возвещал, что венецианцы настолько раздулись от гордости, что оскорбляют соседей и вторгаются на их земли, не делая исключения даже для Святого престола. Они замышляют против наместника Христова на земле, они презрели законы Церкви и его собственные наказы в отношении епископов и священников, заключая их в темницу и отправляя в изгнание. Наконец, в то время, когда он, папа, собирал всех христиан против неверных, они использовали его усилия в своих интересах. По этим причинам он торжественно объявлял об отлучении Венеции и наложении на нее интердикта. Если в течение двадцати четырех часов не последует полной реституции, любому человеку или государству дозволялось нападать на нее, грабить ее или ее подданных, препятствовать перемещению их на суше и на море и причинять любой мыслимый урон».

Венецианцы попытались интриговать в Риме против папы и дважды подкупить императора Максимилиана – и то и другое безуспешно. Корабль с золотом, отправленный в Равенну, затонул. И хотя венецианцы – подеста Марчелло и Дзено отбили предводительствуемые герцогом Урбино папские войска от Равенны, на общем ходе войны это сказалось мало. Французы разбили венецианцев при Аньяделло, города один за другим сдавались Максимилиану; свое получали король неаполитанский, герцог Феррары, маркиз Мантуи; 28 февраля 1509 г. папский легат получил Равенну, Римини, Фаэнцу и Червию. Тем временем Венеция оправилась от шока первых поражений и постепенно начала выправлять положение. Максимилиан отступил за Альпы, потерпела поражение Феррара, маркиз Мануи попал в плен.

Вновь цитируем Д. Норвича: «Папа Юлий… пришел в ярость… Говорят, папа швырнул тиару на пол и разразился проклятиями, негодуя на Святого Петра. Реституция папских земель его ни на йоту не успокоила. Его ненависть к Венеции осталась такой же неутоленной, хотя он и получил от дожа письмо, в котором тот нижайше умолял принять в Риме венецианское посольство из шести человек. Папа согласился, но скоро стало понятно, что сделал он это только для того, чтобы снова унизить республику. В начале июля, когда послы прибыли, им, как отлученным, запретили входить в город до темноты, селиться в одном доме и даже видеться между собой по служебным делам. Никакие привилегии или даже просто правила приличия, действующие в отношении иноземных послов, их не касались. Только один из них удостоился аудиенции – некий Джироламо Дона, которого папа знал прежде. Но и эта аудиенция быстро превратилась в обличительную речь разгневанного Юлия II. Неужели венецианцы действительно решили, что церковными запретами можно пренебречь только потому, что они вернули себе несколько городов, на которые к тому же не имели права? Он не даст им прощения, до тех пор пока не будут выполнены условия Камбрейской лиги и венецианцы с веревками на шеях не падут перед ним на колени. Напоследок он протянул Дона документ, в котором были изложены его требования. Впоследствии Сануто описал его как “дьявольский и позорный”. Когда этот документ доставили в сенат, к нему там отказались прикасаться. “Скорее мы пошлем пятьдесят послов к туркам, чем примем такие условия”, – выкрикнул в гневе сын дожа, Лоренцо Лоредано».

Венецианцы и вправду послали послов и к туркам, и к английскому королю Генриху VIII (1491—1547 гг., правил с 1509 г.), но помощи не получили. Гибель речного венецианского флота привела к капитуляции перед папой (29 декабря 1509 г.), сопровождавшейся невиданным унижением перед собором Св. Петра в Ватикане 24 февраля 1510 г. Папа сделал наставление венецианским посланникам: «Напоминаем, что с понтификами надлежит обращаться хорошо… дабы и вам это добром обернулось и дабы никоим добрым делом не пренебрегать».

Однако это дело дало непредвиденные ростки: венецианцы постановили, что их уступки были вырваны папой «силой, страхом и угрозами», следовательно, их не следовало и соблюдать, зато папские союзники, расстроенные этаким сепаратным миром, весьма расстроились – французы утверждали, что он этим всадил кинжал в сердце Франции. Ее послы, равно как и Максимилиана, проигнорировали церемонию венецианского унижения. Что же папа? Получив свое, он фактически тут же пошел на союз с Венецией против Франции, заявив: «Эти французы лишили меня аппетита… По Божьей воле Италия должна быть освобождена от их власти». При этом, как сейчас принято говорить, папа элементарно «кинул» французов, раздавив с их помощью Венецию и не дав ничего из обещанного за эту помощь. Герцог Феррарский Альфонсо д’Эсте переметнулся к французам, начавшим форменные зверства в Италии, и папа тут же нашел предлог, чтоб анафематствовать своего бывшего союзника и аннексировать его владения, тем более что герцогская солеварня в Коммакьо создавала конкуренцию не раз упоминаемой ранее солеварне в Червии, перешедшей к папе. Венеция неожиданно получила в лице папы защитника, стоявшего за нее буквально горой, и начала потихоньку возвращать свои владения. Французы подкупили папских швейцарцев, большая часть которых ушла на родину, заявив, что они нанимались охранять папу, а не воевать с французами. Папа прибыл в Болонью, где заболел лихорадкой и чуть было не попал в плен к французам, нанесшим удар по городу, однако Юлия спасли вовремя присланные венецианцами греческие пехотинцы-стратиоты и неаполитанские войска. Из Болоньи папа перебрался в Равенну. Болонья пала под натиском феррарцев, оборонявший ее кардинал Алидози фактически бросил свой пост, даже не предупредив союзника, герцога Урбинского, стоявшего с папскими войсками под Болоньей. Оба разбитых военачальника порознь явились в Равенну, где кардинал опорочил герцога, свалив на него сдачу Болоньи, за что тот на глазах папы в ярости стащил кардинала с мула и зарубил, после чего ускакал в Урбино. Папа перебрался в Римини, где, к своему негодованию, увидел прибитое на воротах малатестианского храма воззвание императора Максимилиана и французского короля Людовика XII (1462—1514 гг., правил с 1498 г.), подписанное девятью кардиналами, о созыве собора в Пизе для расследования злоупотреблений папы. Юлий немедленно отбыл в Рим и начал составлять новую коалицию из себя, любимого, Венеции, Испании и Англии. Антипапский собор, перенесенный в Милан под покровительство французов, с треском провалился.

Однако падение Болоньи открыло французам путь в Романью; попытка папы отбить Болонью не удалась, взятие французами Брешии обернулось кровавой резней, погибло от 8000 до 15 000 жителей, и в феврале 1512 г. племянник короля Гастон де Фуа (1489—1512 гг., захватчик Болоньи и Брешии) во главе 25-тысячной армии начал брать город за городом, и так в конце марта добрался до Равенны (ее оборонял Маркантонио Колонна, штурм французов кончился неудачей), когда получил известие о том, что английский король при подстрекательстве папы готовит вторжение во Францию. С итальянским походом пора было заканчивать, полководец решился на генеральное сражение. К Равенне со стороны Форли подошли испанские и папские войска. Французы насчитывали порядка 23 000—25 000 человек (среди них 3500 гасконских арбалетчиков, пикардийцы, итальянцы и от 5000 до 9500 наемных немецких ландскнехтов) при 54 орудиях, их противники – от 16 000 до 22 000 человек (включая конных и папских аркебузиров) при 30 орудиях. Французов поддерживала тяжелая конница герцога Феррарского.

Описание сражения дошло в сочинениях нескольких авторов, мы приведем то, которое дано в работе Ф. Гвиччардини (1483—1540 гг.) «История Италии»: «На рассвете одиннадцатого апреля, в праздничный день Пресвятого Воскресения по мосту (через реку Ронко, наведенному накануне. – Е.С.) двинулись немецкие пехотинцы, но почти весь авангард и основные силы войска перешли реку вброд. Арьергард во главе с Ивом дʼАлегром, насчитывавший четыреста копий, остался на берегу со стороны Равенны; он должен был при необходимости прийти на помощь армии и оказать противодействие солдатам или жителям Равенны, если они выйдут из города. На охране моста, возведенного ранее на Монтоне, оставили Париса Скотти с отрядом из тысячи пехотинцев. Боевой порядок французов был следующим. Авангард с артиллерией впереди во главе с герцогом Феррарским и включающий /главноуправляющего финансами/ Нормандии с семьюстами копьями и немецкими пехотинцами находился на берегу реки, протекавшей справа от него, причем пехотинцы находились слева от кавалерии. Рядом с авангардом, также с фланга, стояла пехота главных сил, восемь тысяч человек, частично гасконцы, частично пикардийцы, а за ними, на еще большем удалении от реки, располагался последний отряд итальянских пехотинцев, возглавляемый Федерико да Боццоло и… Скотти. Всего их было не более пяти тысяч, ибо, хотя де Фуа, проходя мимо Болоньи, забрал оттуда гарнизон, многие сбежали из-за невыплаты жалованья; рядом с этим отрядом помещались все лучники и легкая кавалерия числом более трех тысяч. За всеми этими силами, которые были выстроены не в прямую линию, а изгибом, в форме полумесяца, на берегу находились семьсот копий главных сил под командой Ла Палиса и соборного легата кардинала Сан-Северино, огромного ростом и отважного духом, который был одет с ног до головы в сверкающие доспехи и выступал скорее в роли военачальника, чем кардинала или легата. Себе де Фуа не отводил определенного места или роли; он избрал из всего войска тридцать самых отважных дворян, чтобы вместе с ними следить и оказывать помощь повсюду. От других его отличали блеск и роскошь его оружия и плаща, а также радость, написанная на его лице и искрящаяся в бодром взгляде. Когда войско было построено, он поднялся на вал плотины и обратился к войску с зажигательной речью, превосходящей обычные военные напутствия (ее мы пропустим. – Е.С.)… После этих слов под звуки труб и барабанов и под радостные крики всего войска французы начали двигаться к позиции противника, удаленной от места их переправы через реку менее чем на две мили. Неприятель, находившийся на берегу реки, прикрывавшей его левый фланг, и защитившийся рвом, настолько глубоким, насколько можно было выкопать за это время, и опоясывавшим, начиная справа, весь лагерь, оставил для прохода и кавалерийских вылазок пространство в двадцать локтей. При известии, что французы форсируют реку, союзники построились в боевой порядок: авангард составляли восемьсот конных латников во главе с Фабрицио Колонной; они растянулись вдоль берега, соседствуя справа с отрядом из шести тысяч пехотинцев; за авангардом, также вдоль реки, расположились основные силы в виде шестисот копий и отряда в четыре тысячи пехотинцев под командованием вице-короля и с ним маркиза делла Падула; здесь же пребывал и кардинал Медичи, которого природа в значительной мере лишила зрения; кроткий нравом и в гражданском платье, он являл и внешне и на деле полную противоположность кардиналу Сан-Северино. За главными силами, также на берегу реки, размещался арьергард численностью четыреста конных латников под командой испанского капитана Карвахаля и отряд пехоты в четыре тысячи человек. Справа за плечами пехоты с целью оказывать помощь тем частям войска, которые дрогнут, находилась легкая кавалерия под командованием маркиза Пескары Фернандо дʼАвалоса, совсем еще юноши, подававшего большие надежды; артиллерия была расставлена перед тяжелой конницей, а Педро Наварро, с пятьюстами отборными пехотинцами не имевший определенного места, перед фронтом пехоты на рву поместил тридцать повозок, напоминающих боевые колесницы древних с серпами – на них был установлены небольшие пушки, а наверху – длинные рогатины, чтобы облегчить сопротивление натиску французов. В таком порядке союзная армия оставалось неподвижной под защитой рва в ожидании атаки неприятеля; такое поведение, как выяснилось в конце концов, было неразумным, но и в начале оно принесло немалый вред. Фабрицио Колонна советовал напасть на врагов, когда они начали переправу через реку, ибо выгоднее было сражаться с частью противника, чем рассчитывать на защиту в виде неглубокого рва, но Педро Наварро, с которым вице-король считался как с оракулом, возражал, поэтому было принято опрометчивое решение дать французам переправиться. Итак, когда французы приблизились ко рву на двести локтей и убедились, что неприятель остается неподвижным и не собирается покидать свои позиции, они также остановились, чтобы не давать ему преимущества, на которое тот рассчитывал. Оба войска простояли друг против друга более двух часов, а тем временем с обеих сторон велся артиллерийский огонь, наносивший французской пехоте немалый урон, ибо Наварро удачно расположил свои пушки. Однако герцог Феррарский, оставивший часть орудий позади армии, очень быстро перевез их на самый край боевого порядка, где находились лучники. Так как строй имел форму дуги, эта батарея оказалась почти за спиной противника и открыла по нему сильный огонь с фланга, причиняя большой ущерб особенно кавалерии, ибо испанские пехотинцы, отведенные Наварро в низину рядом с речной плотиной и по его команде залегшие на землю, были вне досягаемости. Фабрицио громко восклицал и часто посылал к вице-королю вестовых, чтобы, не дожидаясь, пока орудийный огонь истребит половину войска, оно вступило в битву; однако Наварро противился этому из своего непомерного честолюбия, ибо он рассчитывал одержать победу благодаря доблести испанской пехоты, даже если все остальные погибнут, и потому чем больше будет потерь, тем выше будет его заслуга. Но ущерб, нанесенный бомбардировкой тяжелой и легкой кавалерии, был уже столь велик, что стал нестерпимым; плачевное зрелище сопровождалось ужасными криками, и повсеместно можно было видеть, как на землю падают солдаты и кони и в воздух взлетают оторванные головы и руки. Тогда Фабрицио с возгласами: “Неужели все мы должны с позором погибнуть из-за упрямства и злобы одного марана (испанского еврея-выкреста или его потомка. – Е.С.)? Войско будет разбито, не поразив ни одного из врагов? А как же все наши победы над французами? Честь Испании и Италии будет замарана одним Наварро?” – двинул вперед из-за рва свою тяжелую конницу, не дожидаясь команды или позволения вице-короля; за ним последовала вся кавалерия, а затем и Педро Наварро был вынужден дать приказ своей пехоте, которая яростно схлестнулась с уже приблизившимися немецкими пехотинцами. Все ряды смешались, и началась жестокая битва, без сомнения одна из величайших за многие годы в Италии… Здесь завязалось всеобщее побоище на ровном месте, не имеющем водных преград или насыпей, и два войска сошлись не на жизнь, а на смерть, воспламененные не только риском, надеждой и жаждой славы, но и ненавистью одной нации к другой. Примечательное зрелище являл собой поединок, сопровождавший схватку немецкой и испанской пехоты, когда перед строем сошлись как бы по вызову два славных капитана, немец Якоб Эмпсер и испанец Самудио; испанец убил противника и вышел победителем. Кавалерия союзников, как правило, уступала французской, а в этот день она была расстроена и ослаблена артиллерийским огнем, поэтому, выдержав на протяжении некоторого времени скорее благодаря мужеству, чем силе, натиск противника, она прекратила сопротивление и обратилась в бегство, когда с фланга на нее обрушился с арьергардом и тысячью пехотинцев с берегов Монтоне Ив дʼАлегр, призванный Ла Палисом, и солдатами герцога Феррарского был схвачен Фабрицио Колонна, который доблестно сражался. Пример показали капитаны, так как вице-король и Карвахаль, не пытаясь поставить на карту все силы, пустились бежать, увлекая с собой почти весь третий отряд; с ними отступал и Антонио де Лейва, в то время никому не известный, но впоследствии прошедший через все ступени службы и ставший знаменитым полководцем. Вся легкая конница была разбита, а ее командир, маркиз Пескары, весь в крови и израненный, попал в плен; также был захвачен маркиз делла Падула, который через поле, покрытое ямами и зарослями, в большом беспорядке привел второй полк на место битвы. Оно было усеяно трупами людей и лошадей, тем не менее испанская пехота, лишившаяся поддержки кавалерии, сражалась с невероятным ожесточением, и хотя при первом столкновении с немцами она была отброшена, наткнувшись на толщу пик, но затем, подойдя на расстояние длины меча, многие испанцы, прикрываясь щитами и орудуя кинжалами, пробили себе путь почти до середины вражеского отряда. Рядом гасконские пехотинцы, преградив дорогу между рекой и плотиной, напали на итальянцев, которые сильно пострадали от артиллерийского обстрела, но тем не менее достойно сопротивлялись, пока со своей конницей на них не напал Ив д'Алегр. Впрочем, его доблесть не была равна удаче, ибо почти сразу у него на глазах погиб его сын, сеньор Виверос, и он, не желая пережить эту утрату, спешился и бросился в толпу врагов, где сражался, как подобает бравому капитану, и перебил многих из них, пока сам не был убит. Итальянская пехота стала гнуться под натиском превосходящего противника, но часть испанцев пришли им на помощь, и они выстояли. Немецкая пехота под давлением другой части испанцев едва могла сопротивляться, но вся кавалерия союзников уже бежала, и на их пехоту обрушился де Фуа со множеством всадников, поэтому испанцы, сохраняя порядок и не поддаваясь панике, в сомкнутом строю стали медленно отступать по дороге, проходящей между рекой и плотиной; они удалялись, давая французам отпор. В это время Наварро, который предпочитал погибнуть, а не спастись, и не покинул поле боя, попал в плен. Де Фуа не мог стерпеть, что испанская пехота уходит, как будто она одержала победу, в боевом порядке, и, полагая, что победа будет неполной, если все силы противника не будут разбиты, яростно набросился на испанцев с горсткой всадников, поражая тех, что шли последними. Он был окружен ими и сброшен с лошади, а некоторые говорят, что под ним пал конь, пока он сражался, и, раненный в бок копьем, он погиб. Если, как считается, хорошо умереть на вершине успеха, то его смерть была счастливой, ибо при этом он одержал столь славную победу. Он был очень молод и уже знаменит на весь мир, став полководцем чуть ли не раньше, чем солдатом, и с невероятной быстротой и отвагой стяжав менее чем за три месяца столько побед. Рядом с ним на земле распростерся получивший двадцать ранений Лотрек, не подавая признаков жизни, но впоследствии, когда его доставили в Феррару, усилиями врачей он был спасен. Вследствие гибели де Фуа отступающей испанской пехоте не было причинено никакого вреда; остальная часть войска была уже рассеяна и обращена в бегство, ее обоз, знамена и орудия захвачены, в плену оказался папский легат, который сначала попал в руки страдиотов, затем к Федерико да Боццоло и от него к соборному легату. Также в плену оказались Фабрицио Колонна, Педро Наварро, маркизы делла Падула, Битонто, Пескары и многие другие синьоры и бароны, как и знатные дворяне из Испании и Неаполитанского королевства.

Нет ничего более сомнительного, чем число погибших в той или иной битве; тем не менее, согласно наиболее распространенному из всех мнений, цифра общих потерь погибшими из обеих армий достигала не менее десяти тысяч человек, из них треть составляли французы и две трети – их противники; некоторые утверждают, что павших было много больше, причем почти все – из самых отборных и храбрых; в том числе, в церковном войске, Рафаэлло де Пацци, знаменитый кондотьер; среди них было также множество раненых. Но в этом отношении без сомнения больший урон потерпели победители вследствие кончины де Фуа, Ива дʼАлегра и многих французских дворян; погибли капитан Якоб и другие доблестные командиры немецкой пехоты, которые своей кровью заплатили за победу, ставшую в немалой степени их заслугой; Моллар и прочие капитаны гасконцев и пикардийцев: в этот день упомянутые нации лишились своего ореола в глазах французов. Но из всех потерь самой тяжелой стала гибель де Фуа, лишившая армию всей ее энергии и отваги. Большая часть спасшихся из побежденного войска бежала в сторону Чезены, а оттуда – еще дальше. Вице-король остановился только в Анконе, куда его сопровождали всего несколько всадников. В ходе отступления многие были убиты и ограблены, ибо крестьяне нападали на них по дороге, а герцог Урбинский, который отправил задолго до этого к французскому королю Бальдассаре Кастильоне и держал при де Фуа своих людей, как полагали, втайне вступил в заговор против дяди, и не только натравил на беглецов местных жителей, но и послал против них своих солдат на территорию Пезаро. Лишь те, кто спасался в флорентийских владениях, по распоряжению чиновников, а затем и республиканских властей, получили свободный проход. Войско победителей вернулось в свой лагерь, и равеннцы тотчас же послали к ним парламентеров с предложением о сдаче, но то ли в ходе переговоров, то ли после того как соглашение было уже достигнуто и горожане собирали провизию, чтобы доставить ее в лагерь, в то время как охрана города была снята, немецкие и гасконские пехотинцы ворвались в город через брешь в стене и безжалостно его разграбили. Кроме природной ненависти к итальянцам, их жестокость подогревалась злобой из-за потерь, которые они понесли в сражении. На четвертый день после этого укрывшийся в цитадели Маркантонио Колонна сдал ее на условиях сохранения жизни и имущества защитников, но ему и другим капитанам пришлось обещать, что они не поднимут оружия против короля Франции и Пизанского собора до праздника Святой Марии Магдалины. Через несколько дней на тех же условиях сдался и запертый в замке епископ Вителли с гарнизоном в сто пятьдесят человек. На сторону победителей перешли города Имола, Форли, Чезена и Римини, а также все замки Романьи, кроме крепостей Форли и Имолы; все эти города принял легат от имени Пизанского собора. Однако французское войско, после гибели де Фуа и понесенных потерь пребывавшее в прострации, праздно проводило время в четырех милях от Равенны; легат и Ла Палис (который командовал армией, так как Альфонс дʼЭсте уже вернулся в Феррару), не зная, какова будет воля короля, ожидали его приказаний; к тому же они не пользовались таким уважением среди солдат, чтобы двинуть армию в новый поход, в то время как она была занята дележом и переправкой в надежные места награбленной добычи. Кроме того, войско было столь ослаблено душой и телом после одержанной такой кровавой ценой победы, что скорее напоминало побежденных, чем победителей, и все солдаты со слезами на глазах вспоминали де Фуа, за которым без раздумий последовали бы, не боясь никаких угроз и препятствий».

К этому исчерпывающему рассказу остается добавить немногое – что в этой битве участвовал легендарный французский рыцарь «без страха и упрека» Пьер де Баярд (1473—1524 гг.) и что французы и их союзники устроили в Равенне такую резню, перед которой померкло число жертв в Брешии (напомним, что это 8000—15 000 человек). При этом есть сведения (и мы их приводили в своем месте) о разграблении французами базилики Урсианы и базилики Св. Аполлинария в Классисе (с убийством аббата, пытавшегося воспрепятствовать грабежу) – надо полагать, и остальные храмы города не избежали подобной участи. Считается, что Лудовико Ариосто (1474—1533 гг.) был очевидцем и, вероятно, участником этой битвы (на стороне французов, как подданный феррарского герцога), и вот строки в его «Неистовом Роланде», навеянные его воспоминаниями о ней: «Таково кровавы были победы, // Что и не в отраду. // И ежели, о неодолимый Альфонс (д’Эсте, герцог Феррары. – Е.С.), // Мне позволится равнять древнее и новое, – // То припомню я // Ту победу, тот венец твоих подвигов, // От которой навеки полон слез // Взор Равенны, // Где дрогнули пикардийцы и моринцы, // Подались аквитанцы и нормандцы, – // Но ты ринул свои знамена // Вперехват побеждающей Кастилии, // А с тобой – ретивое юношество, // Доблестью снискавшее в этот день // Твой знатный дар —Золотые рукояти и шпоры. // Жарким вашим духом // На волос от великой беды // Вы стрясли Золотые Желуди (дуб с золотыми желудями – герб рода де Ровере, к которому принадлежал папа Юлий. – Е.С.), // Вы сломили Желтый и Красный Жезл: (цвета испанского герба. – Е.С.) // Это ваша слава, // Что не сорвана, не попрана Лилия (французский королевский герб. – Е.С.); // А другая слава на ваших кудрях – // Что спасли вы для Рима Фабриция. // Тот Фабриций, Колонна Рима, // Что у вас в плену и от вас на воле, // Больше стяжал вам чести, // Чем бранная гордыня, сокрушенная в прах, // Тех, кто лег утучнять поля Равенны, // И кто рушился вспять, роняя стяги // Арагона, Кастилии, Наварры, // И не в помощь были ни колеса, ни серпы. // Но стала та победа // В корысть, а не в радость, // Ибо тягостью легла на торжество // Гибель вождя французского похода // И сраженные бранною грозою // Столько славных, // К обороне своего и союзного // К нам нисшедших от холодных Альп. // Спасенье наше и жизнь – // В той победе, // Отвратившей грозу и стужу // Грозного над нами Юпитера; // Но ни радости нам, ни торжества, // Ибо стоны тоски и боли // Черных вдов со слезами на ланитах // Ударяют в наш слух из целой Франции. // Пусть поставит король Людовик новых // Воевод над воинством, // Чтобы к вящей славе франкских Лилий // Пресекли грабеж и разбой // Рук, что мучат белых, серых, черных // Братьев и сестер, не щадят ни дев, ни жен, // Топчут оземь Христа в святых дарах, // Чтобы вырвать из божьей сени золото! // Бедственная Равенна, // Для чего было противиться победному, // Для чего не пример тебе Брешия, // А ты не пример Фаэнце и Римини? // Прикажи Людовик: пусть добрый Тривульций // На таких твоих наложит узду // И внушит им, сколько такою кривдою // Множится по Италии смертей!»

Место битвы доныне украшает так называемая Колонна французов из истрийского мрамора, воздвигнутая в 1557 г. кардиналом Пьетро-Донато Чези. Когда в Италию в 1796 г. вернулись французы, равеннцы, боясь, что они устроят резню за гибель пращуров, зарыли его. Какое-то время о монументе не вспоминали, потом выкопали и вернули на прежнее место.

Юлий, прослышав о равеннском разгроме, хотел даже бежать из Рима, но его верный легат Медичи, томившийся во французском плену, умудрился ему сообщить о плачевном состоянии вражеской армии; венецианцы уверили Юлия, что не собираются, вопреки слухам, заключать сепаратный мир с французами; папа воспрял духом, анафематствовал еретический Миланский собор, а тут еще и Максимилиан присоединился к папе и двинул войска; заодно император повелел швейцарцам вернуться к Юлию, а своим подданным запретил помогать французам под страхом смерти. Естественно, уцелевшие при Равенне немецкие наемники потянулись прочь из французской армии. Города, включая Болонью, сдавались папе; герцог Урбино обрел симпатии папы, герцог Феррары пал к его ногам, моля о прощении.

Нехорошо получилось, что папские союзники вошли меж собой в конфликт: Венеция хотела, чтоб Максимилиан вернул ей некоторые захваченные им города, чего он, разумеется, делать не собирался. Она хотела добиться справедливости у папы, но тот отказал в грубой форме, пригрозив, что, если Венеция не будет довольствоваться тем, что имеет, «мы все вновь объединимся против вас». Что оставалось делать венецианцам? Естественно, объединиться с французами (1513 г.)!

В разгар этих переговоров папа Юлий умер, ему наследовал кардинал Медичи, Лев X. Потрясенный равеннской резней, он сильно хлопотал о мире и даже начал переговоры с Венецией, но они ни к чему не привели, так как Венеция стала склонять нового папу к союзу с собой и французами, но Лев предпочел Максимилиана, справедливо полагая, что французы, оставаясь в Италии, только продолжат свою захватническую деятельность, в то время как с императором можно было вернее сговориться. Французы прислали в Италию новую армию, однако поражение франко-венецианского войска, нанесенное миланцами и швейцарскими наемниками при Новаре 6 июня 1513 г., заставило французов уйти из Италии, а венецианцев разбили при Скио 7 октября того же года. При Франциске I (1494—1547 гг., правил с 1515 г.) французы, ведомые самим королем, вернулись и в союзе с венецианцами и немецкими наемниками разбили швейцарско-миланские войска при Мариньяно 13—14 сентября 1515 г. В итоге они обосновались в Милане, все помирились на время, как смогли. Потом последовал конфликт Франциска и Карла V (1500—1558 гг., король Испании с 1516 по 1556 гг., Германии в 1519—1556 гг., император Священной Римской империи в 1519—1556 гг.), ареной для которого стала в том числе и Италия. В 1527 г. Венеция, хотя и поддерживала папу Клемента VII (1478—1534 гг., на кафедре с 1523 г.), не постеснялась захватить Равенну с Романьей (папу, неумело лавировавшего между Карлом и Франциском, уже и в грош не ставили, особенно после разграбления имперскими войсками Рима в 1527 г.: пока папа отсиживался в замке Св. Ангела, венецианцы и провернули это дело), хотя по миру в Камбре (1529 г.) ей их пришлось папе вернуть.

Тогда только для Равенны настали дни спокойствия. Она управлялась специальным папским легатом, в городе шло строительство публичных зданий и новых храмов – к сожалению, иногда за счет сносимых старых. Ценное свидетельство Вазари говорит об укреплении Равенны в XVI в. талантом живописца Тибальди Пеллегрино (1527—1596 гг.), который, как сын каменщика, знал толк и в архитектуре. Работая в Анконе между 1558 и 1561 гг., он обнаружил, что, «так как в этих краях нет ни архитекторов, ни инженеров, с которыми можно было бы считаться и которые были бы более знающими, чем он, Пеллегрино взял на себя заботы об архитектуре и крепостном строительстве этой провинции. И вот, убедившись, что живопись – занятие более трудное и менее прибыльное, чем архитектура, и потому несколько отложив ее, он осуществил много всяких работ по укреплению Анконы и других городов, в особенности Равенны». О работе самого Вазари в Равенне говорилось ранее. Вот его записи о современных ему художниках, работавших в Равенне: «Действительно, помимо Якопоне из Фаэнцы, расписавшего… апсиду церкви Сан-Витале в Равенне, после него работали, да и сейчас работают, многие отличные мастера. Так, мастер Лука де Лонги (1507—1580 гг., работал в стиле маньеризма. – Е.С.), равеннец, человек по природе добрый, тихий и прилежный, написал в своей родной Равенне и за ее пределами много образов маслом и много прекраснейших натурных портретов, в том числе две очаровательнейшие дощечки, которые для церкви монахов ин Классе ему недавно заказал досточтимый дон Антонио из Пизы, который в то время был еще настоятелем этой обители, не говоря о бесчисленном множестве других произведений, созданных этим живописцем. Да и, говоря по правде, если бы мастеру Луке удалось выбраться из Равенны, где он всегда жил и живет вместе со своей семьей, из него, как из художника упорного, очень старательного и рассудительного, несомненно получился бы редкостнейший мастер, ибо создавал он и создает свои произведения с терпением и с увлечением, что могу засвидетельствовать и я, наблюдавший, насколько он за те два месяца, что я пробыл в Равенне, преуспел в практике и теории своего искусства. Не умолчу я и о том, что одна да его дочерей, молоденькая девочка по имени Барбара, очень хорошо рисует и уже начала кое-что писать с весьма большой грацией и в хорошей манере. Было время, когда соперником Луки был Ливио Агрести из Форли (1508—1580 гг., тоже маньерист. – Е.С.), который, написав для аббата де Грасси в церкви Санто Спирито несколько историй фреской, а также несколько других произведений, покинул Равенну и отправился в Рим, где, с величайшим рвением занявшись рисунком, приобрел отличные навыки». Доныне в городе много храмов времен Ренессанса, хранящих хорошие образцы живописи и скульптуры, равно как и городская художественная галерея в бывшем монастыре при базилике Св. Марии в Порту. Но все это – уже история иного времени, потом будут нашествие Наполеона, оккупация австрийцев, голосование 1860 г. о вхождении в состав Итальянского королевства, варварские бомбардировки Второй мировой войны… По сравнению со славными временами и именами Августа, Галлы Плацидии, Теодориха, Велизария, Данте – все это уже тщета для провинциального городка с имперским прошлым. И очень верно подметил это Александр Блок в своем стихотворении о Равенне 1912 года:

Все, что минутно, все, что бренно,

Похоронила ты в веках.

Ты, как младенец, спишь, Равенна,

У сонной вечности в руках.

Рабы сквозь римские ворота

Уже не ввозят мозаик.

И догорает позолота

В стенах прохладных базилик.

От медленных лобзаний влаги

Нежнее грубый свод гробниц,

Где зеленеют саркофаги

Святых монахов и цариц.

Безмолвны гробовые залы,

Тенист и хладен их порог,

Чтоб черный взор блаженной Галлы,

Проснувшись, камня не прожег.

Военной брани и обиды

Забыт и стерт кровавый след,

Чтобы воскресший глас Плакиды

Не пел страстей протекших лет.

Далеко отступило море,

И розы оцепили вал,

Чтоб спящий в гробе Теодорих

О буре жизни не мечтал.

А виноградные пустыни,

Дома и люди – все гроба.

Лишь медь торжественной латыни

Поет на плитах, как труба.

Лишь в пристальном и тихом взоре

Равеннских девушек, порой,

Печаль о невозвратном море

Проходит робкой чередой.

Лишь по ночам, склонясь к долинам,

Ведя векам грядущим счет,

Тень Данта с профилем орлиным

О Новой Жизни мне поет.

Когда-то, в начале 1990-х гг., мы изучали это стихотворение в школе. Не могу сказать, что для меня оно было совершенно пустым звуком – я всегда увлекался историей, и про Теодориха уже знал, и про бывший столичный статус Равенны; однако за душу как-то, понятно, не трогало. И только попав туда в 2014 г., изучив историю Равенны, автор смог «живьем» прочувствовать весь смысл этого стихотворения. Надеюсь, оно так же ожило теперь для читателя после ознакомления с этой книгой. А равеннские гении времен года уже 15 столетий продолжают свой хоровод под звуки флейты Времени. Насколько их еще хватит?.. Никто не знает…

Евгений Викторович Старшов, эксперт богословия.

Орехово-Зуево, 2021 г.

Приложения

Византийские правители Равенны и Равеннского экзархата с присвоенными им званиями

По Деборе Маускопф-Дельяннис:

Нарсес (патриций, препозит священной палаты) – 551—566/8?

Лонгин (префект претория) – ок. 767—572.

Захария (патриций) – 565 или 570.

Бадуарий (патриций, куропалат) – 575—577.

Деций (патриций, экзарх) – 584.

Смарагд (патриций и экзарх) – ок. 585—589.

Юлиан (экзарх) – 589?

Роман (патриций и экзарх Италии) – 590—596.

Григорий (префект претория) – 595.

Иоанн (префект претория Италии) – 598, 600.

Каллиник (патриций и экзарх) – ок. 596—599 или 602.

Смарагд (патриций и экзарх) – ок. 602—608 или 613.

Иоанн (экзарх) – 608 или 613—616.

Элефтерий (патриций и кувикуларий) – 616—619.

Григорий (римский патриций) – 619—625.

Исаакий (патриций и экзарх Италии) – 625—643.

Феодор Каллиопа (патриций, экзарх) – 643-ок.645.

Платон (патриций) – 645—649?

Олимпий (кувикуларий и экзарх) – 649—652.

Феодор Каллиопа (патриций и экзарх) – 653—666.

Григорий (экзарх) – 666-до 678.

Феодор (патриций и экзарх) – ок.678—687.

Иоанн Платин (экзарх) – 687—692 или до 701.

Неизвестно? – 692—701.

Феофилакт (кувикуларий, патриций и экзарх Италии) – 701—705.

Неизвестно? – 705—710.

Иоанн Ризокоп (патриций и экзарх) – 710.

Евтихий (патриций и экзарх) – 710—713.

Схоластиций (кувикуларий, патриций и экзарх Италии) – ок. 713—ок. 723?

Павел (патриций и экзарх) – ок. 723—726.

Евтихий (патриций и экзарх) – 727—751.

Экзархи Равенны по О.Р. Бородину:

Смарагд – 584—589.

Роман – 589—597.

Каллиник – 597—603.

Смарагд (вновь) – 603—610.

Иоанн I Лемигий – 610—616.

Элефтерий – 616—619.

Григорий I – 619—625.

Исаакий – 625—643.

Феодор I Каллиопа – 643—645?

Платон – 645?—648?

Олимпий – 649—653.

Феодор I Каллиопа (вновь) – 653—?

Григорий II – 660-е—678?

Феодор II – 678?—686.

Иоанн II Платин – 687—?

Феофилакт – 701—705.

Иоанн III Ризокоп – 705—710.

Евтихий – 710—713.

Схоластиций – 713—?

Павел – 723?—727.

Евтихий (вновь) – 728—751.

Примечание О.Р. Бородина: «Сохранились печати экзархов, время правления которых неизвестно: Стефана (Schtamberger G. Sigillographie de lʼEmpire Byzantine. P., 1884. P. 211), Анастасия (Ibidem. P. 514). Разные ученые включали в число экзархов иных лиц: Бадуария (576 г., Ш. Диль), Деция (584 г., Л.М. Гартманн), Юлиана (589 г., А. Симонини) и др. Однако принадлежность этим людям титула “экзарх” точно не установлена. Я. Ферлуга считает, что Феодор I Каллиопа и Феодор II – одно и то же лицо. (Storia di Ravenna… Т.И. Parte 1. P. 366). Однако предположение о том, что один человек трижды правил экзархатом на протяжении 43 лет, представляется маловероятным».

Список предстоятелей равеннской Церкви (по 1001 г.) (официальный, существование предшественников Севера (284—348 гг.) документально не подтверждено)

Аполлинарий, святой – 46—74.

Адерит – 74—100.

Элевкадий, местночтимый святой – 101—112.

Марциан – 112—127.

Калогер – 127—132.

Прокул – 132—141.

Проб I, местночтимый святой – 141—174.

Дат, святой – 174—184.

Либерий I – 185—206.

Агапит – 206—232.

Марцеллин – 233—283.

Север, святой – 284—348.

Либерий II – 348—351.

Проб II – 351—361.

Флоренций – 361—374.

Либерий III – 374—378.

Урс, святой – 379—396.

Петр I Испанец – 396—425.

Экзуперанций – 425—430.

Иоанн I – 430—432.

Петр II Хрисолог, святой – 432—449.

Неон, местночтимый святой – 450—452.

Иоанн II – 452—477.

Иоанн III Ангелопт – 477—494.

Петр III – 494—519.

Аврелиан – 519—521.

Экклесий – 521—534.

Урсицин, святой – 534—538.

Виктор – 538—546.

Максимиан – 546—556.

Агнелл – 556—569.

Петр IV Старший – 569—574.

Иоанн IV – 574—595.

Мариниан – 595—606.

Иоанн V – 607—613.

Иоанн VI – 613—630.

Бон – 631—648.

Мавр – 648—671.

Репарат – 671—677.

Феодор – 677—688.

Дамиан – 688—705.

Феликс, святой – 705—723.

Иоанн VII – 723—748.

Сергий, местночтимый святой – 748—769.

Лев I – 770—777.

Иоанн VIII – 777—784.

Грациоз – 784—788.

Иоанн IX – 788—806.

Валерий, святой – 806—810.

Мартин – 810—816.

Петронакс – 817—834.

Георгий – 834—846.

Деусдедит – 846—850.

Иоанн X – 850—878.

Роман – 878—888.

Доминик – 889—898.

Иоанн XI – 898—906.

Петр V (одновременно с предыдущим) – 904—905.

Иоанн XII (в 914 г. был избран папой под именем Иоанна X) – 906—914.

Теобальд (низложен) – 906—907.

Константин (единолично) – 914—920.

Константин (вместе с Хонестом I) – 920—924.

Хонест I – 920—927.

Петр VI (отрекся) – 928—971.

Хонест II – 971—983.

Иоанн XIII, святой – 983—997.

Герберт (в 999 г. избран папой под именем Сильвестра II) – 998—999.

Лев II (отрекся) – 999—1001.

Библиография

Агафий Миринейский. О царствовании Юстиниана. М.—Л., 1953.

Алигьери Данте. Божественная комедия. М., 1992.

Алигьери Данте. Малые произведения. М., 1968.

Алигьери Данте. Пир (сборник любовной и философской лирики). М.—СПб., 2011.

Андреев Ю.В. От Евразии к Европе. Крит и Эгейский мир в эпоху бронзы и раннего железа (III – начало I тысячелетия до н.э.). СПб., 2002.

Аппиан Александрийский. Римская история. М., 1998.

Арган Дж.К. История итальянского искусства. В 2 т. М., 1990.

Ариосто Л. Неистовый Роланд. В 2 т. М., 1993.

Асмус В., протоиерей. История Церкви. М., 1999.

Банников А.В., Морозов М.А. История военного флота Рима и Византии. СПб., 2014.

Бовини Дж. Равенна – искусство и история. Равенна, 2013.

Богомолов А.С. Античная философия. М., 1985.

Боккаччо Дж. Жизнь Данте // Малые произведения. Л., 1975.

Боккаччо Дж. Декамерон. М., 2011.

Бородин О.Р. Византийская Италия в VI—VIII веках (Равеннский экзархат и Пентаполь). Барнаул, 1991.

Бородин О.Р. Равеннский экзархат. Византийцы в Италии. СПб., 2001.

Бородин О.Р. Эволюция войска в Византийской Италии в VI—VIII веках (военно-организационный аспект) // Византийский временник, № 46, 1986.

Боэций Аниций Манлий Северин Торкват. Утешение философией. М., 2017.

Вазари Дж. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. В 5 т. М., 1956—1971.

Вегнер В. Рим. М., 2019.

Венедиктов А.И. Ренессанс в Римини. М., 1970.

Византийские историки. Дексипп, Эвнапий, Олимпиодор, Малх, Петр Патриций, Менандр, Кандид, Ноннос и Феофан Византиец. СПб., 1860.

Византийские легенды. М., 1994.

Витрувий. Десять книг об архитектуре. СПб., 2017.

Военное искусство Античности. М.—СПб., 2003.

Гвиччардини Ф. История Италии. В 2 т. 2019.

Геродиан. История императорской власти после Марка. СПб., 1995.

Геродот. История. СПб., 2018.

Грегоровиус Ф. История города Рима в Средние века (от V до XVI столетия). М., 2008.

Григорий Турский. История франков. М., 1987.

Дашков С.Б. Императоры Византии. М., 1997.

Деяния Вселенских Соборов, изданные в русском переводе при Казанской духовной академии. Т. 3 – Собор Халкидонский, Вселенский Четвертый. Казань, 1908.

Джаннини Р. Малатеста и Монтефельтро: путешествие по холмистым просторам Римини. Римини, б/г.

Диль Ш. Император Юстиниан и византийская цивилизация в VI веке. Минск, 2010.

Зосим. Новая история. Белгород, 2010.

Иаков Ворагинский. Золотая легенда. Святые жены. СПб., 2017.

Иоанн Дамаскин, св. Три защитительных слова против отвергающих святые иконы. // Полное собрание творений св. Иоанна Дамаскина. Т. 1; приложение к журналам «Церковный вестник» и «Христианское чтение». СПб., 1913.

Иоанн (Митропольский), епископ. История Вселенских Соборов. Киев, 2008.

Иордан. О происхождении и деяниях гетов. СПб., 2001.

Иосиф Флавий. Иудейская война. М.—Иерусалим, 2011.

Капитолин Юлий. Двое Максиминов // Вестник древней истории, № 4, 1958.

Капитолин Юлий. Максим и Бальбин // Вестник древней истории, № 1, 1959.

Кассий Дион Коккейан. Римская история. Кн. 51—63. СПб., 2014.

Кассий Дион Коккейан. Римская история. Кн. 64—80. СПб., 2011.

Книга Правил святых апостол, святых Соборов Вселенских и поместных и святых отец. М., 2004.

Ковалев С.И. Эллинизм. Рим. Л., 1936.

Корсунский А.Р., Гюнтер Р. Упадок и гибель Западной Римской империи и возникновение германских королевств. М., 1984.

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 2. СПб., 1996.

Лазарев В.Н. Равеннские мозаики // Византийская живопись. М., 1971.

Лебедев А.П. Вселенские соборы IV и V веков. СПб., 2013.

Лебедев А.П. Вселенские соборы VI, VII и VIII веков. СПб., 2013.

Левченко М.В. История Византии. М.—Л., 1940.

Лесси В. Крепости и замки провинции города Римини. От Средневековья до эпохи Возрождения. Римини, 2011.

Ливий Тит. История Рима от основания города. М., 2017.

Лиутпранд Кремонский. Антаподосис. Книга об Оттоне. Отчет о посольстве в Константинополь. М., 2006.

Лозинский С.Г. История папства. М., 1986.

Макиавелли Н. История Флоренции. СПб., 2017.

Маяк И.Л. Рим первых царей. М., 1983.

Мелиоранский Б.М. Философская сторона иконоборчества (Доклад, читанный в заседании С.-Петербургского философского общества 11 октября 1901 г.). М., 1907.

Норвич Дж. История Византии. История Венецианской республики. М., 2011.

Павел Диакон. История лангобардов (анонимный перевод Thietmar’а – с использованием фрагментов перевода Т.И. Кузнецовой, размещенный на сайте «Восточная литература»); для сверки использовано издание: М., 2008.

Пазини П.Дж. Храм Малатеста и церкви в провинции города Римини. Римини, 2011.

Памятники средневековой латинской литературы VIII—IX вв. М., 2006.

Плутарх. Избранные жизнеописания. В 2 т. М., 1987.

Полибий. Всеобщая история. В 2 т. М., 2020.

Поллион Требеллий. Божественный Клавдий // Вестник древней истории. 1959. № 4.

Поллион Требеллий. Два Галлиена // Вестник древней истории. 1959. № 2.

Прокопий из Кесарии. Война с готами. М., 1950.

Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история. СПб., 2001.

Пруденций Клемент Аврелий. Сочинения. М., 2012.

Пфайльшифтер Г. Теодорих Великий. СПб., 2004.

Равенна – город искусства. Равенна, б\г.

Редин Е.К. Мозаики равеннских церквей. СПб., 1896.

Редин Е.К. Половая мозаика церкви Св. Евангелиста Иоанна в Равенне // Византийский временник. 1895. № 2.

Редин Е.К. Триклиний базилики Урса в Равенне // Византийский временник. 1895. № 2.

Римские историки IV века (Евтропий, Секст Аврелий Виктор, Евнапий). М., 1997.

Смирнов Я.И. Христианские мозаики Кипра // Византийский временник. 1897. № 4.

Сократ Схоластик. Церковная история. М., 1996.

Спартиан Элий. Антонин Каракалл // Вестник древней истории. 1958. № 2.

Спартиан Элий. Дидий Юлиан // Вестник древней истории. 1957. № 4.

Спартиан Элий. Север // Вестник древней истории. 1958. № 1.

Старр Ч. Флот Римской империи. Роль военно-морских сил в поддержании обороноспособности и сохранении античного государства со времен Октавиана Августа и до Константина Великого. М., 2015.

Старшов Е.В. История Корфу: от Одиссея до адмирала Ушакова (рукопись).

Старшов Е.В. Кипр в Античности и Средневековье. М., 2021.

Старшов Е.В. Остров Родос – властелин морей. М., 2020.

Старшов Е.В. От Равенны до Анконы: святыни и памятники искусства Византийской Италии (рукопись).

Старшов Е.В. Равеннская повесть. Орехово-Зуево, 2018.

Старшов Е.В. Святыни и древности Турции. М., 2020.

Тацит Публий Корнелий. Анналы. История. М., 2012.

Тацит Публий Корнелий. О происхождении германцев и месторасположении Германии. М., 2011.

Транквилл Гай Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. М., 1990.

Удальцова З.В. Италия и Византия в VI веке. М., 1959.

Утченко С.Л. Юлий Цезарь. М., 1976.

Фазоли Дж. Короли Италии (888—962 гг.). СПб., 2007.

Федорова Е.В. Люди императорского Рима. М., 1990.

Фукидид. История. СПб., 2018.

Харботл Т. Битвы мировой истории. М., 1993.

Хлевов А.А. Морские войны Рима. СПб., 2005.

Цезарь Гай Юлий. Записки о Галльской войне. М., 2016.

Эолова арфа: Антология баллады. М., 1989.

Этруски: италийское жизнелюбие. М., 1998.

Branzi Maltony R., Cardascia M., Corbara F., Zingaretti S. Domus of Stone Carpets (Бранци Мальтони Р., Кардаша М., Корбара Ф., Дзингаретти С. Дом с каменными коврами. Ravenna, б/г.

Bustacchini G. Ravenna – Capital of Mosaic (Бустаккини Дж. Равенна – столица мозаики). Ravenna, б/г.

Bustacchini G. Ravenna – The Capital of Mosaic (Бустаккини Дж. Равенна – столица мозаики). Ravenna, 2014.

Fabbri A. Museo d’Arte della Citta di Ravenna (Фаббри А. Музей Искусства города Равенна). Ravenna, 2011.

Gardini G., Novara P. Le collezioni del Museo Arcivescovile di Ravenna (Гардини Дж., Новара П. Коллекции архиепископского музея Равенны). Ravenna, 2011.

Gradara. Medieval town. (Градара. Средневековый город). Urbino, 2006.

Hutton E. Ravenna (Хаттон Э. Равенна). London, Toronto, New York, 1913.

Il volto di Cristo nei mosaici di Ravenna (Лик Христа в равеннских мозаиках). Ravenna, 2011.

Maria S. De. La Porta Aurea e il rilievo di Augusto: evergetismo e celebrazione imperiale a Ravenna // Ranaldi A. Museo Nazionale di Ravenna. Porta Aurea, Palladio e il monastero benedettino di San Vitale (Мария С. Де. Золотые ворота и рельеф Августа: эвергетизм и имперское торжество в Равенне // Ранальди А. Национальный музей Равенны. Золотые ворота, Палладио и монастырь бенедиктинцев у Св. Виталия). Milano, 2015.

Mauskopf Deliyannis D. Ravenna in Late Antiquity (Маускопф-Дельяннис Д. Равенна в поздней Античности). Cambridge, 2010.

Muntz E. The lost mosaics of Ravenna // American Journal of Archaeology, 01.04.1885 (Мюнц Ю. Утраченные мозаики Равенны // Американский журнал археологии. 01.04.1885).

Pasini P.G., Simoncini A. Museo di Stato della Reppublica di San Marino. (Пазини П. Дж., Симончини А. Государственный музей республики Сан-Марино). San Marino, 2004.

Phillimore C.M. Dante in Ravenna (Филлимор К.М. Данте в Равенне). London, 1898.

Sidonius. Poems and letters in 2 volumes (Сидоний. Стихи и письма в двух томах). Vol. 1. Cambridge – London, 1963.

The Basilica of St. Apollinare in Classe (Базилика Св. Аполлинария в Классе). Ravenna, б/г.

The letters of Sidonius in 2 volumes (Письма Сидония в двух томах). Vol. 1. Oxford, 1915.

Zosimus. Новая история Зосима, греческий и латинский тексты. Bonnae, 1837.

Иллюстрации

Апофеоз Августа (датируется временем правления Клавдия – между 41 и 54 гг. н.э.). Национальный музей, Равенна.

Фото Е.В. Старшова

Погребальные урны равеннского некрополя и медные монеты разного времени, которые клали с останками умерших в уплату Харону – перевозчику душ в Аид. Национальный музей, Равенна.

Фото Е.В. Старшова

Базилика святого апостола и Евангелиста Иоанна Богослова (V в.).

Фото Е.В. Старшова

Взятие Константинополя крестоносцами (мозаика XIII в. из базилики Св. Иоанна Богослова).

Фото Е.В. Старшова

Собор, выстроенный на месте базилики Урсианы (XVIII в.), и баптистерий Неона, он же баптистерий православных (IV—V вв.).

Фото Е.В. Старшова

Мозаика купола баптистерия Неона (V в.).

Фото Е.В. Старшова

Мавзолей Галлы Плацидии (V в.).

Фото Е.В. Старшова

Саркофаг св. Барбациана, исповедника Галлы Плацидии (V в.), ныне находится в соборе.

Фото Е.В. Старшова

Базилика Св. Франциска (V-XI вв.), бывшая базилика Апостолов, она же Петриана.

Фото Е.В. Старшова

Базилика Св. Агаты (V в.).

Фото Е.В. Старшова

Базилика Св. Аполлинария Нового, ранее – дворцовая церковь Теодориха (VI в.).

Фото Е.В. Старшова

Три волхва (фрагмент мозаики базилики Св. Аполлинария Нового (VI в.).

Фото Е.В. Старшова

Баптистерий ариан (VI в.).

Фото Е.В. Старшова

Апостол с готской формой бороды (фрагмент мозаики купола баптистерия ариан (VI в.).

Фото Е.В. Старшова

Мозаика купола баптистерия ариан (VI в.).

Фото Е.В. Старшова

Мавзолей Теодориха (VI в.).

Фото Е.В. Старшова

Реконструкция внешнего вида мавзолея Теодориха.

Пересъемка Е.В. Старшова со стенда около мавзолея

Монолитный купол мавзолея Теодориха (VI в.).

Фото Е.В. Старшова

Королева Розамунда в базилике Св. Виталия.

Рисунок Е.В. Старшова

Саркофаг византийского экзарха Исаакия в базилике Св. Виталия.

Фото Е.В. Старшова

Базилика Св. Аполлинария в Классе (VI в.).

Фото Е.В. Старшова

Золотая монета с изображением императора Константа II (630—668 гг., правил с 641 г.), даровавшего автокефалию равеннской Церкви (VII в.). Исторический и этнографический музей Крита, Ираклион.

Фото Е.В. Старшова

Средневековое ударное оружие. Национальный музей, Равенна.

Фото Е.В. Старшова

Гробница Данте.

Фото Е.В. Старшова

Итальянский дредноут «Данте Алигьери» – первый линкор в мире с трехорудийными башнями (заложен в 1909 г., спущен на воду в 1910 г., вошел в строй в 1913 г., флагман Итальянского флота в Первой мировой войне, сдан на слом в 1928 г.).

Пересъемка Е.В. Старшова в одном из магазинчиков Равенны

Муза на фасаде театра имени Данте в Равенне.

Фото Е.В. Старшова

Современная мозаика, изображающая, если это можно так назвать, Данте, Беатриче и Вергилия. Музей ТАМО, Равенна.

Фото Е.В. Старшова

Башня коммуны, XII в.

Фото Е.В. Старшова

Венецианская крепость Бранкалеоне, XV в.

Фото Е.В. Старшова

Надгробие рыцаря Гвидарелло Гвидарелли, скульптор Туллио Ломбардо, 1525 г. Музей искусства, Равенна.

Фото Е.В. Старшова

Фаянс эпохи Возрождения. Музей искусства, Равенна.

Фото Е.В. Старшова

Базилика св. Марии в Порту, XVI—XVIII вв.

Фото Е.В. Старшова

Памятник всем погибшим воинам Италии недалеко от базилики св. Иоанна Богослова.

Фото Е.В. Старшова

Content

Евгений Старшов
Равенна: забытая столица эпохи «темных веков»

Предисловие

Глава 1 Начало истории Равенны: от варварского городка на болоте до римской твердыни

Глава 2 Равеннский флот и его база

Глава 3 От базы флота при Августе до столицы Западной Римской империи при Гонории

Глава 4 Равенна при Гонории

Глава 5 Галла Плацидия и ее эпоха в Равенне

Глава 6 Готское владычество: Теодорих

Глава 7 Готское владычество: Амаласунта и крах готской государственности

Глава 8 Установление византийской власти

Глава 9 Равеннский экзархат: от королевы Розамунды до церковной автокефалии

Глава 10 Закат Равеннского экзархата: от потери автокефалии до взятия Равенны лангобардами

Глава 11 От Карла Великого до великого Данте

Глава 12 Равенна на исходе Средневековья

Приложения

Библиография

Иллюстрации